Гладь!

Длинный розовый язычок, вольготно развалившийся по подушке, безудержно манил меня своими странными изгибами. До подрагивания пальцев требовал расправить его, разложить более приятным глазу образом. Естественно, долго сопротивляться этому беспричинному желанию я не смог. Осторожно протянув руку, дотронулся подушечкой указательного пальца до слегка влажной, шершавой, но при этом безумно нежной поверхности, и провёл по ней до самого кончика, расправляя будоражащую сознание складку... сделав при этом новую, столь же сильно требующую её расправить.

— Фифьво! — поморщилась хозяйка язычка, не думая, впрочем, убирать потревоженный орган обратно в рот.

— Чего? — уточнил я, ничуть не смущённый недовольной мордашкой, хотя и не желал ответа. Ведь для этого ей придётся отобрать мою игрушку.

Вместо ответа нежно зазвенел её рог, окутываясь насыщенно-синим полем. Где-то за моей спиной, на тумбочке, раздались звуки наливаемой в стакан воды. Я не оглянулся, умилённый этой сосредоточенной мордашкой с закрытыми глазами и вываленным на мою подушку языком. И не оглянулся бы даже если этот стакан был бы предназначен мне, за шиворот. Но нет, выплывший из-за моего плеча стакан воды, окружённый тем же насыщенно-синим полем, проплыл по воздуху к расслабленно лежавшей на подушке рогатой головке... и замер. На мордочке видно было как сменяются мысли, становясь всё более недовольными. В конце концов её ресницы дрогнули, и один глаз слегка приоткрылся, обозревая столь неудобное для данного положения вместилище жидкости. Было очевидно, что для "попить" придётся приподнять голову и втянуть непослушный язык, но это, видимо, было превыше сил моей поньки.

Я с жадностью, не отрываясь наблюдал за сменяющимися выражениями на её мордочке, поэтому сразу увидел мелькнувшее на ней озарение. Её рог внезапно окутался едва заметным вторым слоем насыщенно-синего поля, а вода плавно выплыла из стакана и подплыла к всё ещё вываленному язычку. Вода скользнула по его шероховатой поверхности, вымывая невидимые взглядом, но, видимо, всё ещё ощущаемые понькой следы моего прикосновения, совершенно не впитываясь при этом в ткань подушки, которой периодически касалась.

Закончив омовение осквернённого моим прикосновением органа, понька вернула воду в стакан, а стакан на тумбочку, и только после этого с протяжным влажным "мвфп" втянула язык обратно в ротик.

— Я сказала: кисло, — пожаловалась понька на мою патологическую нечистоплотность в общении с такой несравненной ей, а потом приказала: — Гладь!

Не в силах противостоять приказу я тут же зарылся ранее осквернившей её язык рукой в шелковистую гриву поньки, перебирая волоски разных оттенков синего там, возле самых корней, в самом недоступном для неё самой месте, чутко реагируя подушечками пальцев на малейшие реакции этого волшебного создания.

Сначала вновь начала подёргиваться задняя нога, чуть заметно колотя в мой живот. Потом хвост поньки несколько раз не больно хлестнул меня по бедру, словно обвиваясь, стремясь задержать в своих "объятьях" хоть ещё на чуть-чуть, хоть на маленечко. И только после этого её рот опять слегка приоткрылся выпуская мою прелесть.

Язычок выползал медленно, подрагивая, словно не будучи уверенным, стоит ли вновь отдаваться во власть того, кто уже не единожды покушался на его чистоту и неприкосновенность, но выползал. Не рискуя тревожить его до полного расправления, я всего лишь впитывал эту картину визуально, стараясь даже не моргать. Уже который раз завороженно наблюдаю за этим процессом, но до сих пор не могу относиться к нему хоть сколько-нибудь спокойно. И пусть сегодня её реакция отличалась тем, что моя понька решила помыть свой язычок, но это каждый раз бесценно, каждый раз по-новому, каждый раз будоражаще.

Внезапно отворившаяся дверь комнаты прервала мою сосредоточенность на увлекательном процессе выползания языка.

— Ты всё так и лежишь с ней в обнимку? — улыбнувшись спросила моя жена, чьё незаметное проникновение в квартиру я так и не смог заметить. — Смотри, я так ревновать начну, — добавила она подходя, всё больше укрепляя меня в намерении повесить на входную дверь колокольчик, чтобы больше не возникало таких двусмысленных ситуаций.

— Как дела на работе, — зевнув, спросил я, просто чтобы хоть что-то сказать, не переставая поглаживать свою поньку по шее, где заканчивалась грива.

— И зачем я тебе её купила? — риторически спросила жена, подняв мою поньку на уровень лица. — Хм... Мне опять кажется, что её язык стал ещё длиннее.

Она задумчиво покрутила поньку перед лицом, с разных сторон разглядывая мою прелесть. Пару раз ткнула пальцем в морщащийся от такой бесцеремонности носик, зачем-то заглянула под хвост, дёрнула за небольшой ярлычок с правилами ухода над репицей хвоста. После чего со вздохом поставила поньку на полочку над компьютерным столом, к фотографии с фестиваля, где были запечатлены мы трое: я, жена и моя понька, с едва заметно торчащим изо рта язычком.

— Идём ужинать, — позвала жена, выходя из комнаты, — а то совсем с голода помрёшь со своей игрушкой.

Нехотя я поднялся с кровати, чтобы пойти на кухню, но в дверях на несколько секунд задержался, оглянувшись на косящую на меня глазом поньку.

— Много она понимает... — буркнул я недовольно, но потом улыбнулся своей поньке, не в силах противостоять её очарованию, и чуть заметно качнувшемуся язычку. — Просто она уже забыла, каково это быть настоящей брони.

Жена, в отличие от меня, уже давно крутилась в броникультуре, ездила на все выставки и фестивали, "сборища чудаков", как я их называл, но за много лет она уже существенно подрастеряла это волшебное чувство единения с маленькими разноцветными лошадками. Я же его только недавно обрёл. В тот утомительный день, после единственного раза, когда мы вместе съездили на фестиваль, я завалился на кровать и смотрел на купленную плюшку, как и сейчас стоявшую на полочке, не понимая, что же в ней мне так приглянулось. И только когда моя пони спрыгнула с полочки, а потом, забравшись на кровать, подлезла под руку с неуверенно прозвучавшей командой "гладь", только тогда я обрёл понимание своего и её места в моей жизни.

Подмигнув, чуть улыбнувшейся поньке, чей язычок уже в несколько раз превысил по длине самого себя же на фотографии рядом, я с радостью и спокойствием в душе отправился на кухню, к уже опять рассказывающей о каком-то совершенно неинтересном мне очередном "брониконе" супруге.