Тёмный город

Пролог

Время близилось к полуночи. Город, гигантский мегаполис, с огромным количеством жителей, несмотря на столь поздний час, не спал. Вдоль его темных улиц, вдоль его переулков, между покрытых, словно темной пеленой зданий, разливался гул не засыпающего города. Тысячи автоповозок ехали по автострадам, по проспектам, по тем самым улочкам. А по тротуарам шли пони. Много пони. Словно никто и не замечал, что сейчас, на главных часах города ударит колокол, возвещая о том, что начинаются новые сутки. Будто бы часы и не собирались бить полночь, а всего лишь готовились отметить полдень. Однако тьма говорила об обратном.

Город не спал. Он жил одинаково, как и в полдень, так и в полночь. Всё время под этим тёмным, всегда закрытым пеленой облаков и смогом от тысяч автоповозок небом, среди серых в свете неярких фонарей зданий, крыши которых терялись где-то вверху. Всё в той же тьме.

Жеребец находился на небольшой платформе, с которой прекрасно было видна автострада. Он был невысок ростом. Длинный серый плащ скрывал его фигуру, делая его плотнее, чем он есть. Черная шляпа на голове немного спадала на глаза, и если бы не очки в тонкой медной оправе, то она закрыла бы собой и их. Рядом с жеребцом стоял саквояж, старый, потрескавшийся, когда-то бывший толи темно-серым, толи коричневым.

Словно почувствовав приближение какого-то момента, жеребец взял саквояж, аккуратно вешая его на небольшой крючок на спине. Время было идти. Он не желал этого, но у него не было выбора. Это была его работа. Он сделал несколько шагов от перил, заметно хромая на заднюю ногу. Еще раз осмотревшись, будто решая, в какую сторону ему идти, жеребец достал из кармана часы. Круглые, блестевшие латунью карманные часы. Слегка сдвинув едва заметный рычажок, он открыл крышку и посмотрел, как секундная стрелка неминуемо приближалась к заветному нулю. Еще несколько секунд и всё. Полночь.

Ноль.

Полночь.

Жеребец вздохнул, глядя на внезапно прервавшую свой бег секундную стрелку, словно решившую передохнуть от своего постоянного движения. Как и её две сестры – часовая и минутная. Все три замерли вместе, остановившись на отметке Двенадцать.

Закрыв крышку и спрятав часы, жеребец неумолимо начал двигаться в одну ему известную сторону, будто собой продолжая тот бесконечный бег секундной стрелки. Ему предстояла работа, хотел он её выполнять, или нет. Хромая, он шел во тьму, иногда посматривая на свой саквояж.