Поколение Хе. Про Зебрику. Часть третья

Глава 17

Городской дом Денкейн пустовал почти постоянно, и она думала его даже продать, но поскольку это был подарок отца, то молодая магесса решила посоветоваться. Фессон уладил эту проблему, приказав пока что принять дом на баланс министерства двора.

Сегодня она встречалась с отцом именно здесь. Король бывал у дочери, но давно, когда Денкейн только заселилась. За два дня до сегодняшнего визита в доме совершилась по этому поводу генеральная уборка. Даже на втором этаже, куда Фессон чисто физически не смог бы забраться.

Говорили на первом этаже в гостиной, в которую из дворца специально притащили особое кресло. Денкейн изложила, что собиралась, и добавила:

— Я советовалась с Кодарином. Это отец Сирила. Он предложил выдумать десяток новых поборов, опутать население сетью долгов и резко сократить школьную программу. Чтоб у зебр не было времени поднять голову от тяжёлого труда. Но это не совсем то, чего мы хотели. Верьян говорит, что не знает. Приказала ему придумать, а то лишу водочного довольствия… И я вот решила посоветоваться ещё с тобой. Я не очень понимаю, что теперь делать.

Фессон хмыкнул:

— Меня водочного довольствия не лишишь? Спасибо. — Он пожевал губами, — страшное тебе скажу, но ты уже большая девочка… Я не знаю. Для того и понадобился ваш посёлок, чтобы пробовать по всякому. А то, что ты сейчас в растерянности — ну, добро пожаловать в мир взрослых решений. Я вот уже семьсот лет так живу. Назначаю хорошего, толкового жеребца номархом — он пару лет трудится, а потом начинает оглядываться, мол, а не дурак ли я? Надо найти кого-то, кто будет работать за меня. И получается, что реально номом правит какой нибудь «носитель опахала».

— Кто? — удивилась Денкейн.

— Так раньше назывались придворные должности. Носитель опахала, чашник, смотритель гарема… Гм. Ты этого не слышала. Конечно, носитель царского меча носил этот самый меч только по праздникам, а на самом деле занимался серьёзными вопросами.

— Глупость какая-то, — пробормотала кобылка.

— Так уж было заведено в ту пору ещё, когда язык был сильно проще… Я пытался поначалу бороться с этой тенденцией — что правит не тот, кого я назначил. Но скоро бросил. Меня, в конце концов, волновал только исход дела. Единственное, я по неофициальным каналам довёл до наместников: «берите на аудиенции своих толковых замов. Чтобы мне по два раза не повторять»… А по поводу хитросделанности некоторых крестьян — я тебя прошу. Сколько раз ты слушала ругательные тирады Алое про казнокрадов? И это она ещё сдерживалась при детях. А ведь казалось бы — все они получают очень приличное содержание из казны. В старое время, да, бывало и я не платил жалование чиновникам, или платил порченой монетой. Теперь такого нет. Думаешь, воруют меньше? Нет. Даже больше. Во первых, возможностей прибавилось, во вторых, законы не так суровы. А вот например, указ о вольных городах помнишь? Конечно, помнишь… И наверно, даже злишься, что мы его у тебя сплагиатили…

— Да нет, не злюсь.

— Ну и хорошо. Так вот, пяти лет не прошло, принесли мне купцы прошение — чтобы запретить фабричным менять место работы без согласия хозяина. Резон прямой — рабочий, став мастером, потребует больше денег или уйдёт к конкуренту. Вот они и хотели это пресечь. Пришлось рявкнуть…

— Но я не думала… — Начала Денкейн.

Фессон махнул копытом:

— Это совершенно нормально. Например, дворянство один-два раза в поколение подаёт мне петицию, чтоб вернуть им судебные полномочия. Была такая практика в седой древности. И помнят же. Нет бы хорошее что-нибудь запомнить… А однажды даже набрались наглости потребовать организовать какую-то палату, чтоб обсуждать мои решения.

Взгляд отца на секунду сделался ледяным, так что Денкейн даже стало не по себе.

— Я сказал, что в тот день, когда кто-то станет переписывать бумаги после моей визы или пытаться диктовать мне свою волю, дворянство в стране закончится… Но это, понятно, был эксцесс. А так, зебры всегда проверяют длину поводка. И даже Моарей каждое новое поколение был вынужден пугать заново. Хотя с каждым разом это становилось легче, надо признать.

— Но что делать? — вновь спросила Днекейн.

— Говорю же — не знаю. Я в юности много читал всяких философов, да и сейчас не бросил. Никто из них не знает. Так что верни Верьяну водочное довольствие. Думай, агитируй, воспитывай, убеждай. Попробуй местечковый патриотизм — это иногда срабатывает. Или увлеки молодёжь каким-то проектом. Ты нестандартно мыслишь, ты не терпишь несправедливости — действуй. Для того и дал тебе полную свободу. На философов не смотри — ни хрена они о прогрессе не знали, раз мы всё ещё такие. Вот испортить зебр — это да. Тут много ума не надо — потакай инстинктам, да и всего делов. Это и я могу, и любой циничный политик. А исправить… Была на моей памяти пара сект строгого устава. Но это несерьёзно. Общество в целом так жить не может, утопия-с… Так что дерзай.

Денкейн только мрачно сопела. На её памяти это был, пожалуй, первый раз, когда отец не мог решить проблему. Именно не не хотел, а не мог, и даже демонстративно подчеркнул это.

— И кстати, ты замуж так и не собралась? — поинтересовался Фессон, — охота, знаешь, увидеть внуков.

— Да, вот именно теперь мне о внуках и думать, — огрызнулась кобылка. — Самое для этого время.

Фессон подумал, что Денкейн в некотором роде повезло — её мать не Алое, которая терпела бы фанаберии дочери минуты две, а потом выдала бы замуж в приказном порядке. Но решил не поднимать эту крайне скользкую тему.

Вместо этого он сказал:

— А у большинства такого выбора нет. Тот же крестьянин, будучи один, нормального хозяйства не заведёт.

Из кустов порт неплохо просматривался.

С утра они втроём заняли господствующую высоту, и могли наблюдать морской порт и все окрестности горы, где ещё вчера накапливались беженцы, а сегодня они резко развернулись назад.

Всё равно это было бессмысленно — торговые корабли из порта не уходили уже неделю. А теперь подошедший военный флот начал высаживать части вторжения. Войска пока только накапливались перед броском на столицу, но было понятно, что страна доживает последние дни.

Вобщем, это не было преградой — просто незначительной помехой. Существовала ещё тысяча мест, куда Клетчатый мог отправить своих подопечных, а некроманты, ведущие войска, возможно, и не уступали ему в силах, но всё равно вряд ли захотели бы связываться.

Но тут заупрямился Гремм. Ему внезапно захотелось лично поглазеть на живых мертвецов, поскольку в Зебрике такого зрелища, конечно, не увидать.

— А что будет с беженцами? — поинтересовался он.

— Да ничего не будет, — пожал плечами Дазо. — Отловят и вернут на место. Крестьяне всем нужны, в том числе и некромантам. На мёртвых можно, скажем, пахать, но ни к каким сложным работам они не способны.

— Интересно, — продолжил Гремм, — от них от каждого такая как бы нитка идет. А что будет, если её оборвать?

— Не знаю, — раздражённо буркнул Дазо, — я никаких «ниток» не вижу… Слушай, пошли уже. Мы тут торчим на этом холме, как мишень для лучников. Мне как-то не улыбается драться с начальством этого войска. Я, как ты помнишь, пять месяцев у них жил, представляю, на что они способны…

— Угу, — кивнул юноша, и сделал движение копытом, как бы разрывая что-то. Над равниной раздался звук, словно лопнула струна на гигантской домбре.

— Ты что сделал? — страшным шёпотом спросил Клетчатый. — Вот теперь нам точно конец!