Весеннее обострение

Глава 28

Вздохнув, Баттермилк позволила лейке кухонного душа скользнуть обратно в держатель, установленный на задней стенке раковины. Мытье посуды успокоило ее, и теперь, наведя порядок на кухне, она могла спокойно заняться другими делами. Шлепнув копытом, она выключила воду, и ее уши насторожились при звуке скрипа рычага крана. Пока она стояла и радовалась хорошо выполненной работе, в голове у нее возник любопытный вопрос: как земные пони и пегасы мыли посуду до изобретения кухонного смесителя, установленного в раковине?

Задумавшись о том, что в рот попало мыло, она высунула язык и с отвращением прижала уши.

Сомнение затаилось, как далекая гроза, и, опасаясь его возвращения, Баттермилк бросила взгляд в сторону Копперквика. Эсмеральда шлепала его морковкой, которую держала в обеих ногах, и ворковала с ним, пока он корчил смешные рожицы. Маленькую кобылку нужно было укладывать спать, а Копперквик, похоже, позволял ей выматывать себя. Баттермилк хотела верить, что ее мать ошибается, но боялась, что она может оказаться права.

В груди Баттермилк вспыхнуло непокорное пламя, и она подумала, не манипулируют ли ею снова. Каким-то образом мать заставила ее ходить в школу и держаться за нее: может быть, с Копперквиком происходит то же самое? Может быть, мать с помощью какой-то гнусной эмоциональной эксплуатации сводит ее с Копперквиком?

Нет, решила Баттермилк, потому что эта проблема возникла задолго до появления Копперквика. Это были "традиционные семейные ценности", на которых она воспитывалась, с основой недоверия, настороженности и подозрительности. Кобыла должна была вести себя определенным образом, чтобы жеребец не заглядывался налево. Баттермилк поняла, что не хочет жить таким образом, и ей хотелось верить в кажущуюся доброту Копперквика.

Но сомнения оставались. Рипл Рашер как-то зарабатывала на жизнь. Она находила клиентов. А тут еще крохотный табун жеребят, оставшихся без отцов, служил доказательством нерадивости жеребцов, которым не было никакого дела до улик, оставленных их похождениями. Копперквик и сам был неосторожен, но он признал свою ошибку наилучшим образом, и в этом была разница; напомнив себе об этом, Баттермилк почувствовала себя лучше.

В голове Баттермилк возникла идея, и ее посетило не столько отчаяние, сколько радостное возбуждение.

При звуке голоса Баттермилк уши Копперквика насторожились, потому что ее настроение снова изменилось:

— Мистер Оранж, я не хочу отвлекать вас от проекта, но у меня есть идея, как закончить эту работу. Было поднято много негатива… Я подумала, может быть, мы закончим на более позитивной ноте.

— Буду рад это услышать, — ответил Севилья с сельским мэйнхэттенским акцентом, который стал еще более отчетливым из-за явной усталости. — У меня есть много хорошего материала для работы… возможно, очень хорошего материала для работы благодаря вашим родителям. Но я не знаю, как они к этому отнесутся. — Солнечный желто-оранжевый земной пони пожал плечами и облокотился на стол.

Морковка Эсмеральды была немного сыровата, но Копперквик это не слишком беспокоило. Скоро она устанет, выдохнется и погрузится в мирную дремоту невинных, измученных жеребят — так он надеялся. Она уже проявляла признаки усталости, и это был лишь вопрос времени. Эсмеральда и раньше уставала, но потом, немного поспав, обретала второе дыхание. Чтобы еще больше утомить дочь, он прижался губами к ее шее и энергично дунул на нее, что привело ее в восторг.

За столом Баттермилк вооружилась чернильницей.

Маленькая хихикающая Эсмеральда металась и брыкалась — зрелище было просто умопомрачительное, а Копперквик изображал из себя пегаса: он бешено хлопал ушами, по крайней мере, до тех пор, пока страшная судорога не заставила его остановиться. За столом Баттермилк и Севилья засмеялись, и Копперквику стало немного легче от того, что у него свело глаза. Ух, как больно! К удивлению Копперквика, Эсмеральда тоже хлопала ушами, но делала это медленно и неуклюже; впрочем, со временем она станет такой же умелой, как он, и Копперквик был рад, что его дочь унаследовала от него кое-что.

— Все началось с того, что Копперквик совершил небольшую ошибку, и от этого нельзя легко отмахнуться, — сказала Баттермилк, нацарапав свои слова на бумаге, лежащей перед ней. — Но несправедливо, что общество использует эти ошибки, эти неосторожности и придает им какое-то жестокое свойство постоянства. Если мы будем воспринимать Копперквика как жеребца, совершившего ошибку, и ничего не предпримем, чтобы заглянуть дальше, мы упустим очень многое. То же самое можно сказать о многих.

С того места, где она лежала на полу, Эсмеральда пыталась дунуть, но ее усилия привели в основном к обильному слюнотечению, и она попыталась вытереть мордочку о морковку, которая уже была влажной. Когда все получилось не совсем так, как планировалось, она начала суетиться, и Копперквик, опасаясь шквала, старался ее успокоить.

— Кто-то может посмотреть на Копперквика, увидеть в нем отца-одиночку и в связи с этим вынести любое суждение, которое придет ему в голову. То же самое можно сказать и о матерях-одиночках, потому что в нашем обществе очень много стигматизации. Поступать так недальновидно. Если не обращать внимания на то, что многие могут воспринять как ошибку, то Копперу будет гораздо легче. С тех пор как я взялась за его дело, а затем и за его защиту, я оказалась по другую сторону от поспешных суждений общества. Я тоже испытала на себе все самое худшее.

Севилья, уставший и, возможно, немного сонный, кивнул, в то время как перо Баттермилк продолжало царапать.

— Помимо того, что он отец-одиночка, Коппер терпелив, иногда даже больше, чем я, а я, будучи кобылой, должна быть той, к кому общество относится с предубеждением. Я теряю самообладание и спокойствие гораздо чаще, чем он. Он не кусается и не пинается, я никогда не видела, чтобы он вел себя агрессивно, и уж точно не стала бы терпеть, если бы он это сделал… А вот мать Эсмеральды была абьюзером и нанесла неизгладимый вред собственной дочери. Мать Эсмеральды отказалась от нее в трудную минуту, а Коппер, оказавшись в еще более тяжелых обстоятельствах, решил стать отцом… папой. Я не думаю, что у него хватит сил бросить…

Баттермилк сделала резкую паузу, от которой у Копперквика заложило уши, пока его дочь пиналась и суетилась.

— Как потенциальная подруга, я думаю …. думаю, что должна воспринимать это как доказательство, как свидетельство того, что если он так предан своей дочери и остается сильным в трудные времена, то я считаю, что должна воспринимать это как некую гарантию того, что он будет делать то же самое для меня. Вместо того чтобы опасаться Коппера из-за совершенных им ошибок, я должна быть успокоена тем, что он так усердно работает над их исправлением.

— Это хороший способ противостоять всему тому мусору, который вбила тебе в голову твоя мать, — заметил Севилья, произнося слова нерешительно, осторожно и медленно. — Иногда доказательства того, что мы видим, лучше того, что, как нам кажется, мы знаем, или что-то в этом роде. Я слишком устал, чтобы заниматься выдумками и иллюзиями. — Теперь Севилья еще больше походил на деревенского провинциала, чем раньше.

— Неосторожность Копперквика дала ему возможность показать себя с лучшей стороны. Он действительно хороший пони, и благодаря Эсмеральде у него есть возможность демонстрировать это каждый день. Всё началось с того, что он обратился за помощью, и каким-то образом это стало для него шансом помочь другим. Он там, в окопах, борется за добро и пытается противостоять всем этим вредным стереотипам… некоторые из которых я сама вбила себе в голову.

Баттермилк снова сделала паузу, но на этот раз ее перо перестало царапать, и Копперквик был поражен тем, как она смотрела на него в данный момент. Во рту у него пересохло от жажды, и его охватило любопытное чувство желания, которое было не совсем физическим. Пауза не затянулась, и перо начало двигаться через несколько секунд, прежде чем она продолжила говорить.

— Когда мы имеем дело с пони, который, возможно, совершил какую-то ошибку, мы можем сделать одно из двух. Мы можем отмахнуться от них и ухватиться за свои предубеждения, что не принесет ничего хорошего ни одному пони… — Баттермилк замолчала, но ее перо так и не опустилось. — Или же мы можем посмотреть сквозь призму наших первоначальных предположений и воспользоваться возможностью стать лучшими пони. Мы можем найти доказательства того, что наши родители, возможно, ошибались, что предубеждения и стигмы, которые мы унаследовали и которым научились в тех условиях, в которых мы выросли, оказывают нам плохую услугу. Если мы цепляемся за то, что, как нам кажется, мы знаем, то, возможно, лишаем себя некоторых из величайших моментов нашей жизни, или величайшей любви в нашей жизни, или удерживаем себя от того, чтобы стать действительно великими пони, которыми мы потенциально можем стать. Мы не должны спешить делать предположения, но мы должны спешить предложить помощь.

Вздохнув, Баттермилк положила перо на стол, покачала головой и, сдвинув очки, прошептала последние мысли:

— Жаль, что я не прозрела до встречи с Рипл Рашер. Интересно, могла ли я сделать что-то еще? Была ли я достаточно хорошим другом? Не знаю, смогу ли я ответить на этот вопрос с непоколебимой честностью. Была ли я верна тому, что когда-то было нашей дружбой?

Севилья тоже вздохнул, и это был усталый, измученный звук:

— Возможно, мы никогда не сможем исправить то, что сломано в наших головах, но у нас всегда есть выбор, как поступить. Изучая мир, я обнаружил, что кое-что из того, чему меня учили, когда я был еще жеребенком, было совершенно неверным… за исключением тех случаев, когда все было именно так, как говорили мои родители, и эти моменты ранят сильнее всего. Эти случаи подтверждения — самые худшие, и иногда они действительно обескураживают.

— Севилья, — сказала Баттермилк, повернувшись, чтобы посмотреть на земного пони рядом с ней, — ты говоришь как пони с замечательным образованием. Как?

— Книги. — Севилья пожал плечами. — Если говорить о предвзятости, то у книг она тоже есть. Не раз бывало, что книжный ум подводил меня. Книги — это своя особая башня из слоновой кости, и мы должны верить, что автор преследует наши интересы. Иногда это не так. Путешествуя по миру, я получал образование в реальном мире, и это было нелегко.

— Да, но не сдавайся. — Баттермилк протянула ногу, похлопала Севилью по передней ноге, а затем откинулась в кресле. Взмахнув крылом, она наконец-то поправила очки, а затем устало вздохнула. — Мы закончили на сегодня?

В ответ на этот вопрос Севилья кивнул:

— Думаю, да. У меня достаточно материала для работы. Спасибо… за все. Не знаю, будет ли это когда-нибудь опубликовано, но я благодарен за этот опыт.

— И вам спасибо, — ответила Баттермилк. — Мне жаль, что так получилось с моими родителями. Сейчас все очень странно.

Копперквик, чье лицо было влажным от слюны, поднял голову от своей дочери:

— Думаю, мне пора уложить Эсме спать, а потом я собираюсь еще почитать. Я буду наверху.

— Если тебе что-то понадобится, не стесняйся, спрашивай. — Баттермилк улыбнулась Севилье своей лучшей ободряющей улыбкой. — Я помогу тебе устроиться на диване с одеялами и прочим, и если ты захочешь принять душ или ванну, то сможешь. Как только ты устроишься, я, пожалуй, присоединюсь к Копперквику, чтобы немного успокоиться. Надеюсь, ты не возражаешь?

— Я совсем не возражаю… Вы были прекрасной хозяйкой, мэм. Спасибо вам за вашу удивительную доброту. — Севилья склонил голову, и его пряди упали на глаза. — Давно я так хорошо не спал. Пожалуй, я лягу пораньше.

— Спокойной ночи, Севилья. — Копперквик посмотрел на Эсмеральду, услышав ее зевок, и почувствовал облегчение. — Надеюсь, ты хорошо выспишься. Баттермилк, я буду наверху.

— Я скоро поднимусь, Коппер. Удачи с Эсме.

И с этим пришло время укладывать дочь спать.