Сад идеологии

Глава 1

---

Вооружившись стильным зонтом, Нат обследовал остановку поезда. Назвать ее станцией было бы невозможно. Здесь не было даже платформы для входа и выхода, а прямо под дверью вагона была установлена передвижная деревянная лестница. Здесь стояло здание с покатой крышей, покрытой кедровой черепицей, видавшей лучшие времена. Судя по вывеске над дверью, это было почтовое отделение поселка Вдовий Лес.

Нат достал из кармана жилета латунные карманные часы, щелчком магии открыл их и взглянул на время. Пока часы были открыты, его взгляд остановился на черно-белой фотографии отца и матери, Балба и Клов. Это была забавная и смешная фотография, потому что воротничок отца в тот день не был как следует накрахмален, и он обвис в тот момент, когда сработала вспышка. У отца было несчастное выражение лица, а у матери, судя по ушам, — весьма недовольное.

На помощь пришла строгая бровь, поднятая в угрожающей манере, — та самая бровь, которой Нат боялся, будучи жеребенком. Не то чтобы его мать была злой кобылой, отнюдь нет, но у нее были свои стандарты. Стандарты нужно было соблюдать, иначе приходилось страдать от отсутствия стандартов, а этого никто не хотел.

— Чемодан, — хмыкнул разносчик багажа, опуская чемодан на пожухлую траву, местами изрытую множеством копыт.

— Ах, спасибо, добрый сэр.

— Пха, пони из Кантерлота. — Багажный служащий, ворчливый парень, скрылся внутри поезда и исчез.

— Не без этого. — Нат с тихим щелчком закрыл карманные часы, заправил их в твидовый жилет и стал рассматривать свой чемодан, видавший лучшие времена.

Это была старая, потрепанная, уставшая вещь, когда-то принадлежавшая его матери. В молодости он много путешествовал, как и Нат. Его мать имела докторскую степень по чесноковедению, а еще она была одним из ведущих экспертов Эквестрии по паразитологии вампиров. В молодости этот чемодан успел побывать в деле, но теперь он был старым и уставшим. Дерево было потёрто и поцарапано, но латунные петли были хорошо отполированы. У чемодана Ната был характер.

— Мистер Нат? Это вы?

— Просто Нат, если можно, — ответил он к обратившейся к нему кобыле. — Мистер Нат звучит так глупо, вы не находите? Могу я поинтересоваться, кто вы? Кажется, я в затруднительном положении. Вы знаете мое имя, но я не знаю вашего.

Кобыла, о которой шла речь, была крупной грузной пони, скорее синевато-фиолетового цвета, с проницательными глазами и властным взглядом. Она некоторое время присматривалась к Нату, прежде чем ответить:

— Я Блау Виола Соланум, из рода Соланум, потомков всемогущей Селестии. Я мэр Вдовьего Леса, почтмейстер, единственная в городе школьная учительница, библиотекарь и начальник железнодорожного вокзала. Как мэр, я обратилась за помощью в университет. Так вы пришли на помощь, профессор?

— О, я не профессор. — Нат нахмурился. — Я студент. Эволюционной биологии.

— Эволюции не существует, — рявкнула грузная кобыла. — В самом начале Всемогущая Селестия создала небо, моря и небосвод. Она сотворила всех животных и создала пони по своему образу и подобию. Эволюция говорит о том, что Всемогущая Селестия не властна над всем, а она властна над всем. Над всем. Наша создательница не позволила бы своим творениям разгуляться.

Нат растерялся.

— У меня садовые вредители, — сказала Блау Виола. — Какой-то неизвестный ранее вид. По приказу Всемогущей Селестии мне запрещено их уничтожать. Я обращалась в несколько университетов, но по какой-то причине никто из них не захотел мне помочь. К счастью, Всемогущая связалась с университетом в Ванхувере и потребовала оказать ей услугу. Ее воля будет исполнена.

Потребовала? Нат отчетливо помнил телеграмму, доставленную на биологический факультет. Никакого требования там не было. Рейвен вполне вежливо попросила, чтобы квалифицированный биолог отправился в Вдовий Лес и провел расследование. Конечно, Рейвен была немного резковата, но она была занятой кобылой. Нат знал ее. Она была близким другом семьи и подругой его матери по жеребячьим играм.

— Нат, да? Что за мать назвала своего жеребенка — Нат?^[1]

Вырвавшись из молчания, Нат ответил сразу:

— Мне было… кажется, восемь или девять лет? Интерес всей моей жизни еще не проявился, и у меня не было метки. До этого момента меня не называли по имени, хотя прозвища у меня были. Я вызвал небольшой переполох, потому что бегал и кричал по нашей библиотеке. Не помню, о чем я говорил, наверное, о каких-то жеребячьих глупостях. Мама сказала, что я вел себя как псих, и назвала меня Нат, и, насколько я помню, с тех пор я не повышал голос и не бегал по домам. Страшно подумать, как еще она могла бы меня назвать.

Большая голубоватая кобыла недоверчиво прищурилась на Ната.

— Ну, если честно, я вел себя как маленький Нат. Иногда я перевозбуждался от уроков фехтования и вел себя просто ужасно, уверяю вас. Я это заслужил.

— Ты странный, Нат. Ты знаешь об этом?

— Я из Дома Эксцентрика, одного из старейших и благороднейших домов Эквестрии. Это мое право по рождению — быть странным. Он на мгновение поправил лацканы и разгладил несколько складок на твидовом жилете. — Как и вы, дорогая мадам, я происхожу из древнего рода.

— Никогда не слышала о Доме Эксцентрика. Кто основал этот дом?

— Смарт Куки…

— Она земная пони, — заметила Блау.

— Да, да, она земная. — Он немного обиделся, что его прервали. — Она произвела на свет единорогов, и с тех пор мы все единороги. Но мы никогда не забывали, что наша основательница была земной пони.

— Что ж, это хорошо с вашей стороны, я полагаю. — Большая кобыла, казалось, почему-то успокоилась, и ее суровое выражение лица смягчилось. — Нат, у меня, кажется, плотоядные овощи.

— Так я слышал.

— Они заселили небольшой участок, но, похоже, распространяются. Некоторые из моих работников пострадали. Укусы. Мне сказали, что они довольно агрессивны, и никто никогда не видела ничего подобного. Когда я впервые услышала о том, что на одного из моих фермеров напал плотоядный картофель, я подумала, что он опять напился на работе. Ну что, Нат, ты можешь за себя постоять?

— О, уверяю вас, мадам, я сталкивался с вещами гораздо хуже плотоядного картофеля. Я уничтожал нашествия василисков и изучал мимиков. Несколько зубастых овощей не станут моим концом.

— Отлично. — Блау, казалось, был искренне впечатлена. — Следуй за мной, Нат. Нам предстоит долгая прогулка. Я покажу тебе свой город. Мы выращиваем здесь картофель. Картофель, славный картофель, насколько хватает глаз. Мне не нужно было получать модное образование в колледже, чтобы знать о картофеле, он у меня в крови. Меня назвали в честь одного из видов картофеля, самого благородного, самого славного из всех овощей.

— Я люблю картофель, — сказал Нат кобыле самым дружелюбным тоном.

— Приятно слышать, Нат. Картофель — это дар Всемогущей. Священный овощ Селестии и самый совершенный продукт питания…

---

Разбив полевой лагерь, Нат заслуженно присел на свой переносной складной табурет. Здесь был колодец, навес для сельскохозяйственного инвентаря, небольшая водонапорная башня над колодцем и овощи, насколько хватало глаз. Картофель, но не только картофель. Морковь, капуста, кабачки, иногда бобы — все, что нужно для поддержания баланса почвы.

У него было прохладное тенистое место, откуда он мог вести наблюдения, место для сна, и ему сказали, что еду будут приносить. Нат ожидал, что за время его пребывания здесь будет приготовлено множество блюд из картофеля. Водонапорная башня была прекрасным местом для наблюдения, и, если принять во внимание все остальное, это было не такое уж и страшное место.

Меньше чем в полуметре от него стоял чемодан, в котором было все его снаряжение. Дневники, книги, несколько фотоаппаратов, запасная одежда, сигнальный пистолет, художественные принадлежности и большая цветная фотография родителей в рамке. Когда была сделана эта фотография, у матери оторвалась пуговица от воротника-чокера, что вызвало немалый переполох. Глаза отца были устремлены не на лицо матери, где они должны быть, а на ее шею, где их быть не должно.

Вопреки желанию матери, молодой Нат спас фотографию от верной гибели.

Усевшись на табурет, Нат развернул телескопический штатив — тонкую, легкую, веретенообразную штуковину, которую отец никогда бы не одобрил. Вещи должны быть сделаны из дерева, стали, латуни и других тяжелых материалов — не зря же носильщиков нанимают. Но Нат решил жить по собственным средствам, не имея значительного семейного богатства, и постарался сделать так, чтобы все его полевое снаряжение можно было уместить в чемодане.

В воздухе витал теплый запах сада: прогретая солнцем земля, аромат листвы с нотками сладости, присущей зеленым растущим растениям. На слегка заржавевших стальных опорах водонапорной башни сидели птицы. Там, где капала вода, виднелись пышные пятна яркой изумрудной зелени. В этом месте была какая-то пасторальная красота, и Нат залюбовался ею.

— Держись рядом, Сьюзен. — Бросив боковой взгляд на свой зонтик, он улыбнулся улыбкой, свойственной благовоспитанным и обеспеченным особам. — Мне сказали, что в саду есть хулиганы, Сьюзен. Я не любитель прятаться за спину дамы, но вы — мой телохранитель.

Разложив штатив, Нат поставил его на землю.

— Не уверен, что это можно считать садом, — сказал он себе. — Я словно дрейфую в море капусты.

Сьюзен ничего не ответила, и это было хорошо, поскольку зонтики были идеальными молчаливыми спутниками.

Когда мимо пролетела пчела, Нат соскочил с табурета, чтобы проследить за ней. Он держался на почтительном расстоянии, следя за пчелой, пока она жужжала, но отказался от погони, когда пчела улетела. Пчелы были занятыми существами, достойными восхищения, и Нату они нравились, даже если они не были главным предметом его изучения.

Вернувшись к своему оборудованию, Нат установил камеру на штатив, а затем принялся за работу, прикрепляя телескопический объектив. Дорогое оборудование, купленное и оплаченное из собственного кармана, но очень необходимое для полевого биолога. Желудок слегка заурчал, протестуя против нынешнего состояния пустоты, и Нат понадеялся, что хозяйка сдержит свое слово. С чемоданом, полным снаряжения, места для припасов оставалось не так уж много, а переходить на сундук было бы сущей головной болью.

Возможно, сундук и нужен, но Нат не был готов признать, что его отец прав.

— Господин Нат?

Повернувшись, Нат вздрогнул, отчего у него чуть не выскочил монокль, но он быстро пришел в себя. Там были две кобылки, одна постарше, другая помладше. Старшая держала за ручку корзину для пикника, а младшая смотрела на него с любопытством, свойственным жеребятам.

— Просто Нат, если можно.

— Я Колетт, а это моя сестра Татер Блоссом. Нам велели принести вам обед, хотя сейчас не время обеда. Скоро будет ужин, но мама сказала, что ждать придется долго, а ты слишком худой и хилый.

— Худой?

— Да, мистер, ты худой. Я выдергивала сорняки потолще тебя.

Высоко подняв голову, Нат успокоился, но теперь забеспокоился, не следует ли ему лучше питаться. Колетт была маленькой, желтоватой и довольно жизнерадостной. Ее сестра, Татер Блоссом, была рыжевато-румяной, цвета картофеля, только что освобожденного от земли. У обеих сестер были яркие оранжевые глаза и гривы цвета свежего сена — зеленовато-желтого, который не был ни зеленым, ни желтым.

Татер Блоссом поставила корзину для пикника и тут же сунула голову в чемодан Ната. Увидев фотографию, она улыбнулась, а затем рассмеялась мелодичным смехом. Немного осмотревшись, она подняла голову, посмотрела на Ната, а затем жестом указала на корзину для пикника.

Протянув копыто, она сказала:

— Кушайте, мистер.

— Что ж, спасибо. Если не возражаете, я так и сделаю.

— Ты странно говоришь, — сказала Колетт, подбежав поближе к старшей сестре.

— Наверное, мой диалект звучит для вас странно, — ответил Нат, усаживаясь на свой складной переносной табурет.

— У тебя есть зонтик и кьютимарка с зонтиком. — Колетт слегка нахмурилась и одной передней ногой прижалась к сестре. — Мама говорит, что зонтики — это грешно.

И снова монокль Нат оказался под угрозой выпадения.

— Скажите на милость, чем грешны зонтики? — Он надеялся, что Сьюзен не обидится на это. Она была хорошим зонтиком, и то, что ее назвали греховной, могло расстроить ее чувства. Он поднял корзину для пикника и открыл ее с одной стороны.

— Ну, — начала Татер Блоссом, — Всемогущая Селестия устраивает дождь и для праведников, и для нечестивцев, и если ты промокнешь, то только по воле Селестии. Нарушать ее волю — грешное дело. Богохульство.

На слух Нат воспринимал это так, словно Тетер Блоссом читала урок, а не то, во что она на самом деле верила. Копаясь в корзине, он изучал ее и отмечал острый ум в ее глазах. Да, да, юная мисс цитировала религиозные бредни, но, похоже, она не совсем верила в эту идею.

— За мной гналась капуста, — промурлыкала Колетт, — и она пыталась укусить меня за попу. Я должна есть капусту, а капуста не может есть меня. Мама говорит, что это неестественно, и говорит, что это дело рук Темной.

— Темной? — Нат почувствовал, как напряглись мышцы его живота, когда из корзины поплыли восхитительные запахи. — Грогар?

— Нет, глупый… Темная. Луна. Та, кого коснулся грех. Лицо Колетт исказилось. — Мы не должны произносить ее имя, оно скрывается. Не доноси на меня.

— О. — Монокль Нат, возможно, огорченный этим откровением, самоубийственно нырнул в неведомые глубины корзины. — О, не беспокойся.

— Ты поклялся, — сказала Колетт, не обращая внимания.

— Значит, поклялся. — Нат без монокля прищурился, внезапно ослепнув от близости предметов. — Прошу прощения, юная мисс. Но я был застигнут врасплох. Видите ли, я знаю Селестию. И Луну. Я провел лето, работая пажом в замке, прежде чем уехать в университет. Селестия будет… расстроена, услышав это. Она и ее сестра Луна — они… ну, они одна пони в двух телах. Она даже говорила об этом в интервью, и это интервью показывали в кинотеатрах по всей стране.

— Кино — это грешно. — Колетт была торжественна, а ее глаза напоминали две грозовые тучи, готовящие бурю.

— Ты знаешь Селестию? Татер Блоссом была скорее любопытна, чем торжественна. — Какая она? Ты стоял в ее свете? Ты не сгорал от порочности, когда был рядом с ней?

— Простите, мне нужна минутка. — Нат вытащил монокль и приложил все усилия, чтобы привести себя в порядок. Потрясенный, он пытался осмыслить происходящее. Ничто в его жизни не готовило его к этому, и все мысли о позднем обеде были забыты. — Селестия и Луна часто стоят вместе, и Луна не — сгорает от порочности, когда находится рядом. Что это за глупости?

— Пути Всемогущей Селестии — это не глупости. — Грозовой взгляд Колетт немного усилился, а ее нижняя губа выпятилась.

— Принцесса Селестия была бы глубоко обижена и оскорблена, если бы услышала эти разговоры о своей сестре. — Поставив корзину перед собой, Нат нахмурился. — Я знаю Селестию всю свою жизнь. И Селестия, и Луна присутствовали на моей кьютсеаньере… Я же был поздним цветком. Я происхожу из семьи Основателей, и члены королевской семьи поддерживают с нами тесные связи по социальным обязательствам. — Покачивая головой из стороны в сторону, он пытался подобрать слова. — Селестия настаивает, что она пони, такая же, как ты или я.

— Колетт, возвращайся в дом.

— Но я…

— Колетт, иди и делай, что я говорю.

— Но я не хочу…

— Пошла! — Татер Блоссом оттолкнула сестру. — Иди, тебе не нужно слушать эти греховные вещи. А теперь пошевелись!

Отчитав сестру, Колетт зашагала прочь, и Нат с грустью наблюдал за ее уходом.

---

— Мистер, я очень сожалею о том, что сказала.

— Ты уже говорила об этом. — Ложка Ната зависла над деревянной миской с ледяным картофельным салатом, а его взгляд остановился на сидящей на траве кобылке.

— Да, но мне не по себе. Я должна была как-то отослать ее, и я вроде как солгала. По крайней мере, это похоже на ложь. Теперь я боюсь, что у меня будут из-за этого неприятности. — Расстроенная, Татер Блоссом била копытом по траве, отчего оно окрасилось в зеленый цвет.

Задумчивый Нат осторожно съел частичку картофельного салата, но беспокоился, что разговор продолжится. Хотя некоторые пони могли есть и разговаривать, в том числе и принцесса Селестия, сама мысль о том, чтобы говорить с набитым ртом, заставляла его падать в обморок. Это было хуже, чем бегать и кричать в библиотеке.

— Мама — школьная учительница, и это то, что мы изучаем в школе. — Татер Блоссом выглядела обеспокоенной, и на мгновение показалось, что она может сказать больше. Ее рот был открыт, голова качалась из стороны в сторону, а ноздри широко раздувались. Но через несколько секунд видимых усилий она сдалась и замолчала.

Проглотив еду, Нат сказал:

— Мне нужна ассистентка. Помощница. — Уже созревал план, довольно гнусный план, такой, который мог бы заставить его мать нахмуриться, и она бы одобрила его действия. Его мать, Клов, не терпела подобного невежества. Она была жесткой, его мать, дергала за уши и поднимала брови.

Нат очень любил ее и делал все возможное, чтобы ее развеселить.

Так что в том, что он заразил кобылку научными добродетелями, была виновата его мать, если подумать. Да, это была вина его матери, а не его самого. Его мать не потерпела бы этого; она бы вцепилась в воротничок и дергала за панталоны. Она бы разразилась таким воплем, какого еще никогда не слышали.

Что касается отца, то он носился бы кругами, преследуя Клов и пытаясь унять ее гнев. Из них двоих Балб был заботливым и милым, он был гораздо терпимее к невежеству, хотя и не настолько. У его отца был четко определенный переломный момент, достигнув которого, они с Клов менялись ролями, как это обычно делают супружеские пары. Разгневавшись, Балб становился громогласным, энергичным, а о его нраве ходили легенды в Кантерлоте. Никогда не зли пони с тюльпановой кьютимаркой, говорили на Королевском Ряду.

— Мама говорит, что ты какой-то биолог-эволюционист, — сказала Татер Блоссом почти писклявым голосом. — Она прямо-таки разозлилась, когда сказала это, и топталась по кухне. Что это, собственно, такое?

— Ну, что это такое, еще не до конца определено. Эволюционная биология — это новая область исследований. Настолько новая, что в ней до сих пор разбираются. Я в некотором роде первопроходец. То, что я делаю сейчас, определит, какой будет эта область в будущем. Я закладываю фундамент для всех тех, кто придет после меня. — Нат почти забавлялся, подозревая, что кобылка хочет узнать больше о мире, и теперь не чувствовал себя виноватым в том, что делает. — Однажды я отправлюсь на Галлопагосские острова и изменю весь мир. Я потихоньку коплю деньги на экспедицию, поэтому и берусь за такую работу, как эта. Моя интуиция подсказывает мне, что именно здесь я и моя судьба встретимся.

С грустью в глазах Татер Блоссом вздохнула и отвернулась:

— Я никогда не покидала город. Мне не разрешают покидать город. Мама говорит, что мир полон злых пони, и что я никогда не должна покидать его. Я родилась здесь, я буду здесь жить, и в конце концов меня здесь похоронят, как еще одну картофелину в баке.

— Ты хочешь, чтобы все было именно так? — спросил он.

Ее ответ был неожиданным:

— Это большой зонт. Я никогда не видела ничего подобного.

— Это Сьюзан. — Нат ткнул ложкой в картофельный салат, но не откусил ни кусочка. — В тот день, когда я встретил ее, я получил свою метку. Это была любовь с первого взгляда.

— Странно так говорить.

— Я странный парень.

— Она выше меня ростом.

— О, Сьюзан была создана не для пони. Она сотворена минотаврами. Совершенно особенная.

— Мама говорит, что все минотавры злые, и только пони добрые, потому что мы созданы по образу и подобию Селестии.

— Ты в это веришь?

— Честно говоря, я не знаю, во что я верю, и иногда это заставляет меня прятаться. Единственный способ прекратить это — сказать, что я верю. Но я жду продолжения порки, потому что мама уже должна знать, что я вру. У меня есть сомнения, а сомнения грешны.

Хотя Нат мог бы многое сказать, он сохранил задумчивое молчание и откусил кусочек.

— Так что же означает кьютимарка с зонтиком? Почему ты любишь зонтик? И почему, черт возьми, ее зовут Сьюзен, ведь это странное имя, и я никогда его раньше не слышала. Вы что, целуетесь, что ли?

Хорошо, что у Татер Блоссом были вопросы. Ее любопытная натура и пытливость еще не выветрились из нее, и благодаря этому Нат возлагал на нее большие надежды. Может быть, ему удастся развить в ней желание учиться и сохранить его. Прожевав, он взглянул на Сьюзен, которая стояла наготове.

Сглотнув, он ответил:

— Сьюзен — не просто зонтик. Она — оружие… боевой зонт минотавров. Она защитит не только от дождя. Драконье пламя, когти, острые предметы — из нее получается очень функциональный щит, а еще в ней есть скрытый клинок. Для ее хранения требуется разрешение, которое у меня есть, и это разрешение отмечает меня как функционального, уважаемого члена общества. Мне доверяют носить оружие, а не слоняться с ним без дела, подвергая опасности других. Как только мы с ней встретились, я понял, что она — та самая, которая мне нужна. Появилась моя метка, и родители без колебаний сразу же купили Сьюзен, хотя она стоит столько же, сколько респектабельный дом.

— Знаешь, я почти уверена, что мама даже не знает, что такие вещи существуют. — Татер Блоссом слегка скривилась, на ее мордочке появились морщинки, и она продолжала стучать по земле одним копытом. — Но я уверена, что она подумает, что это плохо. Камеры — это плохо.

Нат клюнул на предложенную наживку:

— Почему камеры плохие?

— Ну, потому что, видите ли, они задерживают свет и мешают ему, а все, что является светом, принадлежит Всемогущей Селестии. И мы не имеем права вмешиваться в это. Вот почему кино тоже грешно. Мы должны уважать свет, а не портить его.

— А у твоей мамы есть зеркала? — спросил он.

— Да, есть.

— Ну, — начал он, разглядывая кусочек огурца в картофельном салате, — зеркала работают, отражая свет. В сущности, они не так уж сильно отличаются от фотографии. Это все манипуляции со светом.

— Хм… Татер Блоссом подняла голову и потерла подбородок. — Только не говори это маме, а то у нее начнутся приступы безумия.

— И все зеркала будут разбиты. — Это было бы забавно, если бы не было так трагично, и Нату было трудно смириться с тем, что в мире существуют такие взгляды.

— Скорее всего.

— Я научу тебя пользоваться камерой, — предложил он.

— Правда?

— Конечно. Почему бы и нет?

— Когда?

— Как только я закончу есть.

— Это будет потрясающе!

---

Как только Тейтер Блоссом преодолела свою первоначальную застенчивость, она оказалась прилежной ученицей. Вопросы были обо всем, и Нат, помня о ее хрупкой натуре, проявлял терпение. На каждый вопрос он отвечал в меру своих возможностей, и он обнаружил, что ему нравится преподавать. Что, на самом деле, было не так уж странно. Его семья специализировалась на знаниях, особенных знаниях, специфических знаниях, и многие из них в какой-то момент своей жизни стали учителями. Таково было наследие Смарт Куки.

Тени удлинились, и по мере того, как день клонился к вечеру, полуденный зной сменился прохладным, благоухающим ветерком. Ветерок навевал сон, но Нат не осмеливался вздремнуть. Работы было слишком много, чтобы ее выполнить… к тому же, нужно было учить студента. Татер Блоссом была умна, почти пугающе. Ему почти не пришлось повторяться. Достаточно было дать ей простые инструкции, и она была готова к работе. Ее способность запоминать знания была настолько впечатляющей, что Нат понял: ее таланты пропадут даром, если она останется в Вдовьем Лесе.

Почему это место называется Вдовий лес?

Он не спрашивал.

Здесь даже деревьев было не так уж много.

Все было расчищено для посева.

— Как работает копытная педаль для камеры? — Спросила Татер Блоссом.

— При нажатии на педаль возникает пьезоэлектрический эффект. Механическое воздействие на пьезоэлектрический привод создает электрическую искру, которая передается по проводам, и приводит в действие камеру. Таким образом, при нажатии на педаль делается снимок.

— Чудесно!

— Как твоя мама относится к электричеству? — он поймал себя на том, что спрашивает.

— Это зло, — ответила его помощница.

Раздраженный, Нат медленно вздохнул.

— Овощи, жующе-грызущие круп, в основном появляются ночью. В это время они очень активны. Но они нападут на вас, если вы побеспокоите их днем. Но я думаю, что днем они спят. Только не подходи к ним, пока они спят, потому что они сварливые. Они просыпаются голодными.

— Они сварливые, — пробормотал Нат.

— Это здорово, что твой чемодан превращается в стол. Стойку? Я не знаю, что это такое, но это здорово, что у него есть ножки.

— Как натуралист, я провожу много времени, рисуя и зарисовывая то, что вижу. Мне нужно место для работы. Помогает наличие переносной стойки.

— Они тоже выглядят по-другому. — Татер Блоссом указала копытом на поле и мотнула головой в сторону опасности. — Я подобралась достаточно близко, чтобы рассмотреть получше. Те, что поменьше, похожи на другие растения, но это не так. Они какие-то другие, просто не знаю, как это описать. Но я знаю другие растения, а это не другие растения. Это овощи, похожие на козявку-монстра жующе-грызущие круп.

— О боже, козявка-монстр? — Посмотрев в ту сторону, куда указывал его спутник, Нат попытался прояснить используемый язык. — Ты имела в виду буги-монстра?

— Нет. — Она уперлась всеми четырьмя копытами в землю и встала, полная решимости. — Козявка-монстр. Они такие же сопливые, как и остальное. Слизь. Козявки. Один из моих братьев был весь в этой гадости, а моей старшей сестры оно попало на гриву. Отмываться пришлось целую вечность.

— Очаровательно.

— Не совсем. Просто отвратительно.

— Итак, вы говорите, чрезвычайно липкая слизь?

— Разве я это говорила? Не помню, чтобы я это говорила. Наверное, я могла бы. Они плюются, вот что они делают. Или чихают. Это может быть чиханье. И, ого-го, они умеют целиться. Мой брат говорил, что от этого щиплет в глазах, и ему было трудно дышать, потому что это забивает нос. Оно очень липкое.

У Татер Блоссом не было подходящего словарного запаса для занятий наукой, но она прекрасно владела своим родным диалектом. Отец учил его не судить о пони по тому, как они говорят, и не делать предположений об их интеллекте. Татер Блоссом рассказала ему довольно много, у нее были знания, которые можно было почерпнуть, но она говорила на своем диалекте, а не на его.

Эти существа, кем бы они ни были, использовали слизь как оружие для охоты. Слизь затуманивала зрение, что наводило на мысль о потенциальных химических раздражителях. Казалось, что они могли целиться, если закрытые дыхательные пути давали какое-либо представление. Если бы они могли прицеливаться, это означало бы стереоскопическое зрение, а глаза смотрели бы вперед, что могло бы свидетельствовать об увеличении массы мозга, если бы у них были мозги. Что, по-видимому, было так.

Хуже помощников и желать нельзя.

— Не могли бы вы указать мне на одного из них? — спросил он. — Мы со Сьюзен позаботимся о твоей безопасности.

— О, конечно. Идите за мной. Только не заляпай соплями очки, их трудно отмыть.

---

Татер Блоссом остановилась так внезапно, что Нат чуть не столкнулся с ней. Она была быстрым существом, быстро двигалась, быстро останавливалась и быстро соображала, если судить по тому, что он о ней знал. Умная кобылка, она не принадлежала этому месту. В Кантерлоте ее бы определили в одну из многочисленных специальных школ для земных пони с впечатляющими когнитивными способностями, он был в этом уверен. А если нет, то слова его родителей или кого-нибудь из его семьи наверняка бы помогли, потому что в Доме Эксцентрика не принято обсуждать подобные просьбы.

Вдруг окажется, что их школе не хватает средств.

Или, что еще хуже, придется искать новую работу.

— Вон там, — сказала она, указывая. — Видишь, это растение — не растение.

Нат немного растерялся, потому что все картофельные растения выглядели одинаково. Он прищурился, разглядывая их через монокль, и подумал, не работает ли против него дальнозоркость, но, как ни старался, не смог заметить никаких различий. Подойдя ближе к Татер Блоссом, он наклонился к ней почти вплотную и попытался заглянуть под ее переднюю ногу, чтобы понять, куда она указывает.

— Вот здесь, — сказала она. — Видите, листья ворсистые. И не такие, как у обычные листья. Это толстые вены, как у меня на ногах и на теле. Смотри, присмотрись.

— Хорошо, я посмотрю. — Конечно, при ближайшем рассмотрении он заметил прожилки на листьях. Это были не тонкие паутинки из тонких линий, а округлые жилки, наполненные жидкостью. Если бы не Татер Блоссом, он мог бы долго не замечать этого. Конечно, в конце концов он бы это сделал, но она сэкономила ему несколько часов усилий.

Да, решил он. Татер Блоссом была умной земной пони, когнитивной разновидностью.

В Эквестрии были всевозможные растения-монстры, но лишь некоторые из них обладали кровеносной системой. Хотя он не решался делать поспешных выводов, это определенно сужало длинный список того, с чем он мог иметь дело. Нат, будучи еще студентом, только начинающим свой путь, имел дело со всеми видами мегафауны и мегафлоры Эквестрии. Он мог вспомнить лишь несколько растений, которые обладали развитой кровеносной системой, мозгом, глазами и способностью охотиться.

Ни одно из них не было дружелюбным.

В общем, растениям не нужны были развитые тела. Они были растениями. Простые существа. Но некоторые растения развивались с учетом других потребностей, и некоторые из них были весьма хищными. Некоторые, например игольчатые-кактусы, были бездумными существами, действовавшими исключительно на инстинктах. Почувствовав движение или вибрацию, они выпускали иглы с мощным парализующим средством, и кактус получал то, что ему было нужно для пропитания: труп, который вскоре разлагался. Некоторые хищные растения должны потреблять магию, чтобы поддерживать свою магичность. Без концентрированных количеств магии эти растения сморщивались и умирали. Такие концентрации магии можно было найти, хищнически питаясь магическими существами.

Некоторые растения выработали мощные средства для поглощения магических существ, чтобы поддерживать свою магию. Это не имело смысла, да и не нужно было. Магия не имела смысла. Даже Твайлайт Спаркл не понимала магию, которая сопротивлялась всем попыткам изучить ее секреты. Магия по какой-то причине не желала обнародовать свои методы, и при изучении магических существ приходилось иметь дело с этой неизменной неизвестностью.

— Вон та морковка — никакая не морковка. Такие же листья. А вон там, за кабачками, капуста — не капуста. Это что-то другое. Осторожно, капуста очень злая.

Все, на что она указывала, имело схожие характеристики: толстые, покрытые прожилками листья.

По крайней мере, он знал, что искать.

— В университете мне никто не поверит, — пробормотал он про себя.

— А почему бы и нет? Ты же умный.

— Татер, — обратился он к кобылке, сидевшей рядом с ним, — … быть умным — это не свидетельство. Это не доказывает. В каком-то смысле это помогает, но иногда даже очень умные пони ошибаются или приходят к неверным выводам. Я считаю, что мы имеем дело с троллями. На самом деле, я готов поставить на кон свою репутацию, но это совершенно невозможно. По крайней мере, из того, что мы знаем о троллях. Это интуиция, предчувствие. Но тролли — это гиганты. Деревья-мутанты, своего рода. А тролли… ну, тролли. Но это…

— Как тролли троллят?

— Ну… — Он сделал паузу, потому что казалось, что урок уже начался. — Тролли троллят. Они выглядят привлекательно, если это возможно, и заманивают существ. Некоторые из них маскируются под яблони, например. И когда существо заходит туда, чтобы сорвать яблоко, тролль нападает, поднимается с земли и пожирает свою ничего не подозревающую жертву.

— Вот это да, интересно, что бы мама на это сказала.

Подняв Сьюзен, Нат подкрался ближе, зная, что тролли чувствительны к вибрациям. Он уже изучал троллей и даже сражался с несколькими. Хотя он не считал себя ни волшебником, ни даже воином — он был ученым до мозга костей, — он не был слабаком и не был легкой добычей. Насколько свирепыми были эти овощи-тролли, еще предстояло выяснить.

— Я сейчас веселюсь от души, — сказала Татер Блоссом Нату. — Мне есть с кем учиться, и на меня не кричат, что я умная.

Держа перед собой Сьюзен, Нат вздохнул. Что вообще мир имеет против умных кобыл и кобылок? Его мать и отец прекрасно ладили друг с другом. Но, опять же, они были кузенами и росли вместе. Их брак был решен в раннем возрасте, и никто из них не возражал против него. Они были лучшими друзьями, товарищами по играм, а в Доме Эксцентрика мозги — единственное, что имело значение.

Впервые Нат задумался о том, что его семья может быть странной.

Совершенно неожиданно и без предупреждения из черной земли, словно пробка, выскочило картофельное растение. Так же быстро, словно по инстинкту, Нат развернул Сьюзен, которая распахнулась. Ее внутренняя защита из цепной сетки сверкнула, и раздался металлический звон, когда что-то твердое и тяжелое отскочило с другой стороны. Затем все стихло.

Осторожно заглянув за край Сьюзен, он ничего не увидел.

Картофельный тролль, если это действительно был тролль, снова оказался в земле, но в другом месте. На прежнем месте была дыра в земле, и в ней Нат заметил обломки, кусочки костей и шерсти, недоеденные останки добычи. Сад или огромная ферма в данном случае были бы идеальным местом для маленького хищника, сидящего в засаде. Кролики, мыши, полевки, кроты, паразиты, жуки, даже птицы — все съедобно. А если прикинуться картофельным растением, то эти огородные вредители подберутся прямо к нему, чтобы полакомиться.

Нат закрыл Сьюзен, но оставался наготове.

— Мисс Блоссом, давайте пока отойдем в сторонку и подумаем, как лучше поступить.

Глава 2

---

Гикори Вейнрайт был не тем пони, которого Нат ожидал увидеть в этом месте, хотя, если честно, он и сам не знал, какого пони он ожидал увидеть. Это наводило на мысль о предвзятости с его стороны, а Нат не очень-то заботился о предвзятости. С Гикори он познакомился во время ужина, и жеребец, обладавший глубоким голосом, перед тем как приступить к трапезе, тихо помолился Всемогущей Селестии.

Ужин, в общем-то, был довольно приятным.

Но сейчас Гикори находился всего в метре от него, а его дочь, Татер Блоссом, стояла чуть позади. Он не был большим и сильным, отнюдь, он был худым и жилистым. Его глаза, довольно маленькие, таили в себе скрытный, огненный ум, и Нат подозревал, что Татер Блоссом пошла в своего отца.

Во время ужина Татер Блоссом спросила, может ли она быть сегодня помощницей Нату.

Итак, Гикори Вейнрайт был здесь, и Нат обнаружил, что его тщательно изучают. Что, в общем-то, было неплохо. Хотя инцидент и вызвал некоторое расстройство, Нат надеялся, что все еще можно уладить. Ему очень нравилось общество Татер Блоссом, и вовсе не по каким-то гнусным, недобрым причинам. Она была смышленой кобылкой с быстрым и ловким умом.

— Итак, скажите мне, — начал Гикори, его поведение было суровым, но не злым и не властным. — Как вы думаете, моя дочь умна?

Какой неожиданный вопрос. Нат не сразу ответил, отвлекшись на Татер Блоссом, выглядывающую из-за спины отца. Они были очень похожи друг на друга. Оба были румяного рыжего цвета, нестандартного для земных пони телосложения, и у обоих было много общих черт. Правда, Гикори не показался Нат любопытным, скорее, осторожным. А вот Татер Блоссом была любопытной, что, по опыту Нат, случалось с пони довольно редко. Большинство считало эту черту нежелательной и вытравляло ее теми или иными способами.

— Вообще-то, да. — Нат постарался сохранить расслабленное положение тела и нейтральный тон.

— Это расстраивает жену, — заметил Гикори.

— О? Неужели? Я ужасно сожалею об этом…

— Хватит, — прервал его Гикори. — Не извиняйся за прямоту. Это меня расстраивает.

Нат чуть было не извинился, но придержал язык.

— Как я понимаю, вы считаете, что моя дочь достаточно умна, чтобы помочь вам?

— Да, — сразу же ответил Нат.

Гикори почувствовала облегчение:

— Ты, наверное, достаточно умен, чтобы понять, что я — заботливый отец. Моя дочь примерно этого возраста. И моя дочь, глупая кобылка, спросила, можно ли ей провести ночь в поле с незнакомцем, только что приехавшим в город. Естественно, это очень расстроило ее мать. Мы оба знаем, почему.

Нат решил, что сейчас самое время промолчать.

— Однако я не спешу судить. Пони называют меня медлительным, но, думаю, вы знаете, что это не так. Я просто мало говорю. Я не терплю дураков и не выношу их. Я из тех, кто работает с самого рассвета и весь день, пока не закончит работу. А моя работа на данный момент не закончена. Я пришел сюда, чтобы выяснить ваши намерения относительно моей дочери. Если я правильно понял, вы из знатного рода.

— Так и есть, — поспешил сказать Нат.

— Дай мне слово благородного дворянина, что моя дочь будет в безопасности под твоей опекой и встретит рассвет нетронутой. Незапятнанной.

— Сэр, я должен сказать, что большинство дворян ужасно…

— Мне нет до них дела, — ответил Гикори, его жилистые мышцы напряглись. — Только ты. Тебя, как я понимаю, волнуют такие вещи. Или я ошибаюсь?

— Ну, определенная доля заботы есть, да.

— Тогда, лорд Нат, ваше слово.

— Ну, как может кто-то из пони воспринимать меня всерьез, если я — лорд Нат? Достаточно просто Нат.

Гикори заурчал, как взволнованный медведь, только что вышедший из спячки.

— Уверяю вас, у меня нет никаких дурных намерений в отношении вашей дочери, добрый сэр. Даю вам слово благородного дворянина.

— Так я и думал. — Гикори почти улыбнулся, но его лицо было слишком суровым, чтобы он мог полностью это сделать. — Я пони, который живет по своему чутью. По профессии я мастер по изготовлению колес, я делаю самые совершенные, самые безупречные колеса для повозок. И все, что я делаю, я делаю на глаз и по чутью. Я сказал жене, что мое чутье говорит, что с тобой все в порядке. Что ты хороший парень. Не доказывай, что я ошибаюсь.

Сглотнув, Нат кивнул.

— Татер…

— Да, Па?

— Поступай правильно с джентльпони, Татер, и он будет поступать правильно с тобой.

— Верно, Па.

— Да благословит тебя Всемогущая Селестия, лорд Нат. Если вас укусят или загрызут, посылайте Татер. Она самая быстрая четвероногая тварь в этих краях, и я не без греха горжусь этим. Быстрее, чем жирный гусиный помет, вылетающий из гусиной норы. Оставайтесь в безопасности и приятной ночи.

— Спасибо, сэр.

— Спасибо, папочка.

— Ты зовешь меня папой только тогда, когда тебе что-то нужно, Блоссом, а ты уже получила то, что хотела. Я собираюсь вернуться в дом. Используй эту ночь по максимуму, Татер. Я за тебя заступился. Твоя мама будет бросать на меня долгие взгляды всю следующую неделю.

— Спокойной ночи, Па.

— Спокойной ночи, малышка Татер Блоссом.

Поцеловав дочь, Гикори Вейнрайт ушел, а Нат остался наедине с Татер Блоссом.

---

Взошла луна, великолепная и полная, и ее свет будет как нельзя кстати. Нат уже оборудовал место для наблюдения на вершине водонапорной башни, и все было готово. У него даже появилась помощница, в которой он никогда раньше не нуждался, но эта идея показалась ему привлекательной. Мисс Блоссом была смышленой, любопытной и нетерпеливой.

В данный момент она, откинув голову назад, смотрела на звезды, и что-то подсказывало ему, что ей не часто удается это делать. Лунный свет с мягкими серебристыми оттенками освещал ее совсем по-другому. Она была прекрасна так, как прекрасны все вещи, залитые лунным светом. Он обнаружил, что заинтригован ею — но не в постыдном смысле.

— Я говорила маме, как я могу выйти замуж за пони, если ты не разрешаешь мне ни с кем знакомиться и ходить на свидания, — сказала она Нату, глядя в великолепное ночное небо.

Услышав это, Нат почувствовал, как у него заныло в животе.

— Не то чтобы я хотела выйти замуж, — продолжала она, — и в этом моя проблема. Все мои старшие сестры вышли замуж к моему возрасту. А я странная. Ни кьютимарки, ни парня, ни перспектив, ничего. Моя мама от этого просто в бешенстве. Брак меня пугает. Я видела, что это делает с моими сестрами, которые постоянно беременеют. Видела, что это делает с моей мамой. Она говорила мне, что я найду красоту и смысл во всех этих страданиях, что это будет чудесно и величественно, потому что такова воля Селестии. Но это сильно пугает меня. Поэтому моя мама очень обрадовалась, когда я проявила к тебе интерес, и вот почему она сдалась, когда папа с ней поговорил.

Нат растерялся и не знал, что сказать.

— Разве плохо надеяться на что-то большее в жизни? — спросила она. — Иногда я молюсь Селестии, чтобы по ее воле в жизни появилось что-то лучшее. Мама говорит, что мои молитвы глупы. Лучшее, что я могу иметь, уже здесь, прямо передо мной.

— Мы всегда должны стремиться стать лучше, — сказал Нат своей спутнице. — Селестия хочет, чтобы мы были самыми лучшими пони, какими только можем быть. Я знаю ее, и я знаю, что это правда. — Он хотел сказать больше, хотел сказать Татер Блоссом, что ее мама не права, но не стал. Говорить, что она не права, было бессмысленно; показать Татер Блоссом, что ее мать не права, — вот правильный путь…

Но как?

— Все это так красиво. Стоя на трех ногах, она указала четвертой вверх. — Мама называет ночь злыми часами, поэтому мне нельзя часто выходить на улицу. В последнее время я выхожу тайком, чтобы посмотреть. Если звезды и луна злые, как говорит мама, то почему Селестия поддерживала их в порядке, пока Луны не было? Я сказала об этом маме, правда, и получила нагоняй за умничанье. Я неделю не могла сидеть.

Не зная, что сказать, Нат остановился на том, что знал. Жестом указав на водонапорную башню, он сказал:

— Я оборудовал место для наблюдения, чтобы мы могли наблюдать за ними и изучать их поведение, не мешая им. Видите ли, в этом-то и весь фокус. Натуралист старается наблюдать, не вмешиваясь. Даже если это означает причинение страданий. Мисс Блоссом, этой ночью вы можете увидеть, как умирает кролик. Постарайтесь быть храброй, ладно?

— Ты не сможешь помешать этому случиться? — спросила она.

— Если бы я это делал, я был бы плохим натуралистом, — ответил он. — Иногда мне приходится просто наблюдать. Как бы мне ни хотелось спасти добрых существ от зла, я не могу. Это нарушит баланс. Я не могу вмешиваться. Иногда мне приходится допускать, чтобы плохое происходило, ради понимания. Такова цена, которую платит натуралист.

— Так каков план на вечер? — спросила она.

— Мы будем наблюдать, — ответил он. — Там, на вершине водонапорной башни. Нам все будет видно с высоты птичьего полета. Я дальнозоркий, а это очень полезно в моей работе.

— Я не пегас, мистер Нат. Как же мне туда забраться?

— Просто Нат, если можно. — Он улыбнулся, надеясь успокоить ее еще до ответа. — С помощью магии, конечно. Я ведь, в конце концов, единорог.

— Мама говорит, что любая магия грешна и порочна. Она говорит, что доверять ее можно только всемогущей Селестии, а все остальные пони, как и ее сестра, поддадутся искушению. Она разрешает нашим единорогам пользоваться магией, потому что это полезно, но она всегда говорит об опасности. Думаю, иногда она им надоедает. Не многие остаются.

Нат вздохнул. Ему хотелось опровергнуть это, но правда заключалась в том, что магия действительно многих сбивает с пути. К тому же, если просто сказать, что это не так, это еще не значит, что это так. Нет, каким-то образом он должен был показать Татер Блоссом магию, которая была бы совершенно безвредной, безобидной, каким-то средством доказательства. Теперь она смотрела на него, а не на звезды над головой. Луна сверкала в ее глазах, а рот был широко раскрыт в безудержной улыбке.

У него появилась идея.

У Ната была ужасная, замечательная, удивительная, страшная идея.

— Хотите конфетку, мисс?

— Папа говорит, что я не должна брать конфеты у незнакомцев, — ответила она, почти дразнясь.

— Мисс, уверяю вас, я не злодей с закрученными усами. У меня даже нет усов. Я не умею их отращивать. А жаль, правда. Когда я был жеребенком, я хотел отрастить себе огромные усы, чтобы моя мама была в восторге. Но, боюсь, я получился довольно простым и скучным на вид.

— Вы бы выглядели глупо с усами, мистер Нат.

Он обрушил на нее всю тяжесть своего свинцового, бесстрастного лица, но безрезультатно.

Она залилась смехом — чудесный звук, и Нат достал свой ранец. Из него он достал маленькую конфету, завернутую в вощеную бумагу, — подарок дорогой тети Спраут, сестры его матери. Можно сказать, что Спраут была веселой, а Клов — серьезной сестрой. Спраут получила докторскую степень по вспомогательным магическим приложениям и постоянно превращала обыденные предметы в фантастические приспособления.

Конфеты были как раз одним из таких предметов.

— Малиновые ириски, мисс?

— О, я люблю малину. Не знаю, стоит ли мне…

— А почему бы и нет? — спросил Нат. — Как уже было сказано, я не злодей с усами. Твой отец доверил мне твою безопасность.

— Мистер Нат, у меня от сахара крыша едет.

Решив доказать свою правоту, он развернул конфету и поднес ее в нескольких сантиметрах от ее носа. Она чуть не зажмурилась, пытаясь рассмотреть конфету, а он размахивал ею взад-вперед, из стороны в сторону, и Нат задумался, что же это такое он делает, пытаясь соблазнить кобылку конфетами.

Может, и к лучшему, что у него не растут усы.

Быстрым, внезапным движением ее рот открылся, язык обхватил конфету, и она с чавканьем исчезла. Нат ждал, думая о твиде, карманных часах и тонком белье со свежевыглаженными складками, ведь это были хорошие, полезные вещи, которыми можно было занять свои мысли. Никогда не мусоря, он спрятал обертку из вощеной бумаги обратно в свой ранец.

Как и ожидалось, там была малина^[1]. И не просто малина, а совершенно нелепая малина, мокрая, хлюпающая, с грубым, невоспитанным, вульгарным звуком. Когда он был жеребенком, эти малиновые ириски доставляли ему бесконечное удовольствие и вызывали ссоры его матери с сестрой. Обвинения в развращении молодежи раздавались волей-неволей, и все это время невозможно было не заметить, как запах малины разносился по всему семейному дому..

Это были приятные воспоминания о давно минувших днях.

Когда Татер Блоссом снова укусила ириску, раздался очередной взрыв трескотни. Жевать ириску было очень похоже на жевание подушки-пердушки. Каждое жевание, каждый укус сопровождались фантастически вульгарным результатом, грубым шумом, сопровождавшим усилия. Выражение лица Нат оставалось восхитительно бесстрастным, и он стоял строго, как будто его тщательно накрахмалили.

— А теперь скажите мне, мисс, какое зло скрывается в этих конфетах? Может, это и не вершина магического мастерства единорога, но это очень весело, не так ли?

В ответ она со всей своей силой земного пони укусила конфету, и раздался потрясающий неприличный треск, разнесшийся по темной священной ночи. Нат стоял и ждал, наслаждаясь собой и этим моментом. И хотя ему было весело, он надеялся и хотел, чтобы она чему-то научилась, чтобы она запомнила это, чтобы она увидела, что такое применение магии. Он почти жалел, что не изучил больше магических искусств, чтобы стать лучшим учителем в этот момент.

Он был молод, у него еще было время совершенствоваться.

— Мы не должны бояться того, чего не понимаем, — сказал Нат кобылке, которая была в его компании. — Нас должно интриговать неизвестное, и лучшие из нас спешат его понять. Мы должны быть любопытны и интересоваться всем, что таинственно. Лучшие из нас отправляются исследовать мир. Есть целый, широкий мир, полный бесконечных чудес, и если мы будем считать, что все вокруг — зло, вредно и нечисто, мы станем тупицами.

— Ваша мать говорит, что вы не должны покидать город, как будто это убежище, но остановитесь и задумайтесь на мгновение, мисс. Когда-то этого города не существовало. Кто-то покинул дом, отправился в мир, искал какое-то время и поселился здесь, в этом месте. Почему? Кто знает. Что-то в этом месте его заинтриговало.

Послышался звук, будто пони топает по хлюпающей грязи, и кобылка хихикнула.

— Кобыла, которая сделала эти конфеты, которые ты ешь, — моя тетя. Она самая благонамеренная, живая и воспитанная волшебница, какую только можно встретить. Моя тетя Спраут делает книги, которые сами читают себя слепым. Она делает грифельные доски, на которых пишутся слова, чтобы глухие могли прочитать то, что им сказали. Моя тетя посвятила всю свою жизнь помощи тем, кто не может помочь себе сам, и я осмелюсь предположить, что она была бы весьма оскорблена утверждениями вашей матери о том, что магия — это зло или что-то нечистое. Применение магии нейтрально, а намерение — это тот случай, когда добро и зло становятся значимыми.

Он указал жестом на водонапорную башню, улыбнулся и сказал:

— Я собираюсь заколдовать ваши копыта, юная госпожа. Возможно, вы почувствуете легкую щекотку, и за это я прошу прощения. Это заклинание позволит вам пройтись прямо по стене сооружения, и, уверяю вас, вы не упадете. Вы будете в полной безопасности. Я даю вам слово. А теперь, есть ли у меня разрешение наложить на вас заклинание?

---

Нат, сидя на вершине водонапорной башни, наблюдал за полями внизу. Рядом с ним на покатой крыше сидела Татер Блоссом, тихая, задумчивая и с улыбкой, растянутой от уха до уха. Она не обращала особого внимания на поля, нет, скорее, ее внимание было сосредоточено на том, что представляло интерес в тот или иной момент. Мотыльки, мерцающие звезды, ухающие совы, белки, пролетающие летучие мыши и прочие священные чудеса ночи, которых было немало.

Нат нашел ее весьма примечательной. Бесстрашная, она без малейших колебаний вскарабкалась прямо на скрипучую, немного ржавую металлическую раму, поддерживающую водонапорную башню. Ее не нужно было уговаривать, подначивать, она жаждала испытать и попробовать что-то новое. Ее любовь к жизни была заразительна, и Нат все больше и больше ценил ее общество.

— Знаешь, Луна, — заметил он довольно легкомысленно, — … за всем было бы гораздо легче наблюдать, если бы ты сочла нужным заставить свою луну светить чуть-чуть ярче. Ну, знаешь, чуть-чуть увеличить свет. Как натуралист может работать в темноте?

К его изумлению, луна действительно засияла чуть ярче. Несколько ошеломленный, он счел это совпадением, но совпадением мощным, радующим чувства. Серебристый свет лился вниз, освещая поля и окрашивая все в тускло-белый металлический оттенок. Пока он сидел, изумляясь удивительному стечению обстоятельств, Татер Блоссом схватилась за ногу.

— Неужели… неужели это только что произошло? Неужели Луна только что ответила на молитву?

— Ну, — ответил он неуверенно, — … что-то произошло, но что именно — неизвестно. Возможно, это совпадение. Я вполне мог сказать что-то в подходящий момент, и феномен, который мы оба наблюдаем, мог совпасть по счастливой случайности.

— Луна только что ответила на молитву, — сказала Татер Блоссом.

— Давайте не будем делать поспешных выводов.

— Но вы что-то сказали, а потом это случилось.

— Действительно, похоже на то, но если торопиться с выводами, то можно все испортить. Именно так и возникают религии. Случайности эксплуатируются, счастливым случайностям придается значение, и если вдруг это повторится, то это воспринимается как знак, как доказательство, а если совпадений будет достаточно, то это придаст правдоподобия воображаемым представлениям, которые покажутся истинными. Если я скажу вам, что Луна вызывает появление паутины, а паутина действительно появляется из-за небрежного отношения к дому, это не сделает Луну Хозяйкой Паутины. Это значит, что с горничной нужно поговорить за чаем и печеньем. Вежливо. Но твердо.

— Луна слушала. Я знала это. Моя мать ошибалась.

Вздохнув, Нат устремил свой пристальный взгляд на поля внизу. Теперь было гораздо легче видеть, и он заметил ночных тварей, рыскающих между рядами. Какое удивительное совпадение произошло. Конечно, это ничего не значило. Он уже бесчисленное количество раз делал невразумительные замечания, но на этот раз Луна ответила. Неужели он хотел что-то доказать Татер Блоссом? Сама идея была нелепой, и он обнаружил, что рискует поверить в то, что высмеивает. Это была атака на его рациональность.

Пока что никаких признаков активности внизу не наблюдалось, но ночь еще только начиналась. Луна еще не поднялась над горизонтом, и до ее восхода было еще далеко. Прижимая к себе Татер Блоссом, Нат думал о троллях. Удивительные существа — тролли. Могут спать сутками напролет, получая энергию от фотосинтеза, пока дремлют. Пассивное получение энергии во время дремоты давало им преимущество, и немалое.

Растения менялись, приспосабливались и эволюционировали довольно быстро, что делало их отличными образцами для изучения. В местах, богатых магией, растения развивали всевозможные адаптации, новые способы существования и размножения. Но у магии были приливы и отливы. Она менялась. Область с высоким уровнем магии могла со временем угаснуть, и растения, которые развивались в этой нише, либо менялись, либо приспосабливались, либо вымирали, когда магия угасала.

Тролли вполне могли приспособиться к условиям высокой магии, а когда магия угасла, тролли, чтобы выжить, стали питаться магическими существами. Это была одна из многих возможностей. Но эти тролли, если это действительно были тролли, жили в саду. Они не были высшими хищниками, поедающими пони и магическую фауну, богатую тауматургической энергией.

Но они жили в земле и впитывали солнечный свет.

С такими маленькими телами им не нужно было бы много магии, чтобы поддерживать себя, — только то, что можно было получить от солнца и почвы. Конечно, все это было лишь предположениями, догадками. Но именно этим он и занимался, а Нат умел неплохо разбираться в таких вещах. Его догадки, его предчувствия чаще всего оказывались верными. Совпадение? Везение? Какие-то средства, какое-то магическое воздействие, питающее его догадки?

Может быть, он просто умный; он не мог сбрасывать со счетов такую возможность.

— Смотрите, мистер Нат. Вон там!

Прежде чем он успел ответить, Татер Блоссом повернула к нему голову, и он обнаружил, что смотрит на участок капусты, залитый ярким лунным светом. Только вот один из кочанов был на ногах. Под лиственной головкой виднелось корневище. Были видны маленькие ножки и ручки. Его зоркие глаза позволяли ему видеть детали, которые иначе не были бы заметны на таком расстоянии, и он никогда не считал, что дальнозоркость ему мешает.

Странное капустное существо кралось между рядами бобов, возможно, подкрадываясь к чему-то. Нат напряг зрение, его глаза искали, за чем может охотиться плотоядная капуста. В конце концов он заметил кролика, глаза которого отражали лунный свет. Но капуста не набросилась. Она была близко, совсем близко, и Нат сидел и ждал, что вот-вот что-то произойдет…

Липкие ленты жидкости сверкнули в лунном свете, и раздался громкий всплеск, который был слышен даже на вершине водонапорной башни. Кролик внезапно оказался покрыт блестящим комком слизи, похожим на сопли. Ослепленный, возможно, неспособный дышать, покрытый слизью, кролик стал легкой добычей… и капуста двинулась на него, чтобы убить.

— Нет… прошептала Татер Блоссом. — Бедняжка.

После нескольких писков и ударов все было кончено. Капуста уселась и утащила пропитанную слизью тушку кролика под землю. Нат поднял свой блокнот и начал записывать то, чему только что был свидетелем. Он также мысленно отметил место, чтобы утром пойти и посмотреть получше.

— Что ж, — глаза Татер Блоссом расширились, а голос стал тихим, — это было нечто. Я думала, что буду расстроена больше, чем сейчас, но это не так. Я же не плачу, когда кролик ест капусту, так почему я должна расстраиваться, когда капуста ест кролика? Это вроде как противно, но вроде как и нет.

— Вы в порядке, мисс?

— Я в порядке, мистер Нат. Даже лучше, чем я думала. Так вот что вы изучаете?

— Да. — Протянув копыто, он жестом указал на посевы внизу. — Это мой заработок.

— Вам за это платят?

— Немного. — Он пожал плечами. — Иногда. Дело не в оплате, а в улучшениях. Я делаю это, потому что это необходимо. Мир существует для того, чтобы его понимали.

— Хм… — Татер Блоссом отстранилась, наклонилась вперед и заглянула вниз через край крыши водонапорной башни. — Мама не очень-то понимает, да и папа тоже. А вот я всегда задаю вопросы. Я хочу учиться в школе. По-настоящему. А не рассказывать о Путях Всемогущей Селестии. Мама говорит, что мне нужно поднапрячься и начать изучать работу по дому, работу по хозяйству, фермерство и работу няньки, потому что это все то, чего от меня ждут… но это не то, чего я хочу.

— Ну, скажи это своей маме.

— Я уже сказала. — Ее глаза прищурились, почти закрылись. — Когда я это делаю, мне приходится прятаться. Я научилась молчать об этом и не говорить ничего. Я не могу сказать родителям, что они не правы, или что я не хочу того, чего хотят они, или что у меня есть надежды и мечты о том, чего я хочу для себя. Если я поднимаю шум, они просто вышибают это из меня. Говорят, что это для моего же блага. Они говорят мне, что чем скорее я выброшу эти глупые мысли из головы, тем счастливее буду. Я уже начала сомневаться, правы ли они… а теперь ты здесь, а я сижу на этой крыше, и у меня есть все эти идеи, от которых я не хочу отказываться.

— Тогда не надо, — сказал он, не зная, что еще сказать. — Держись за эти идеи.

— Но это приведет к тому, что меня просто высекут. Я устала от этого. Проще просто смириться с происходящим.

Иногда мир казался ему не очень справедливым, и это беспокоило Ната больше, чем он мог себе представить. Может, поэтому он избегал пони? Почему он уходил в учебу? Ему было трудно смириться с тем, что есть пони, которые наказывают других за мысли. Когда он был жеребенком, у него была обратная проблема — его наказывали за интеллектуальную лень и отсутствие мыслей. Этого ждали, этого требовали. Если он проявлял хоть малейшие признаки умственной или интеллектуальной лени, его жизнь превращалась в жалкий Тартар, из которого не было выхода.

Но он был волен идти своим путем, найти себе занятие по душе. Ему не указывали, что и как думать, — только то, что он должен думать. Если он хотел изучить какую-то новую сферу интересов, ему нужно было только спросить. Родители даже потакали ему в изучении предметов, которые их не интересовали или интересовали мало. Разочарованный, он не знал, как помочь Татер Блоссом; ее родители были полны решимости заставить ее подчиниться.

— Смотри, — сказала она тихим, кротким голосом, — морковки собрались на охоту.

Повернувшись, чтобы посмотреть туда, куда указывала его помощница, он увидел вышеупомянутую охотничью группу. Морковь, передвигающаяся на крошечных морковных ножках и работающая сообща. Это было… тревожно. Тролли не сотрудничают. А вот эти морковки, похоже, сотрудничали. Кооперативная плотоядная морковь. О, это было очень тревожно.

Через мгновение он поднялся на копыта и сел за фотоаппарат. Он вглядывался в видоискатель, не зная, достаточно ли у него света, но, возможно, луна сочтет нужным помочь. Не зная, как они получатся, он сделал несколько снимков. Почему бы и нет? Фотоаппарат был притащен сюда, на башню. Освещение было вполне подходящим. Возможно, ему будет с чем работать. Но пленка была ограничена, и он хотел приберечь ее для дневного времени, когда удастся запечатлеть несколько образцов.

— Это самая удивительная ночь на свете, и я не хочу, чтобы она заканчивалась.

Никогда в жизни Нат не слышал от пони такой грусти и надежды одновременно. Это причиняло ему боль. Не отрывая глаз от видоискателя, он наблюдал за тем, как морковки нестройной шеренгой маршируют в поисках добычи. Многозадачный, он начал делать пометки в своем блокноте, тщательно отмечая тактику, которую применяли морковки.

— Вы не можете что-нибудь сделать? — спросил он.

— Что-нибудь? Например?

— Бороться. Сопротивляться. Противостоять.

— И чтобы моя шкура задубела? Мне нравится сидеть. Как бы то ни было, мне приходится выбирать свои битвы. И в последнее время, похоже, я выбираю их все реже и реже. Я устала и измучилась от борьбы. Что еще я могу сделать?

К своему разочарованию, Нат не нашел подходящего ответа. Он был разочарован собой или жизнью в целом? Он мог справиться с уличными хулиганами и всякой опасной живностью, но это… он понятия не имел, что делать с этим. Его воспитывали в духе благородства, благородных поступков, благородных мыслей, добра и добродетели в каждом своем действии, слове и поступке. Но ни в школе, ни дома его этому не учили.

Морковки, работая вместе, совершили убийство. Второй кролик умер этой ночью, и Нат едва заметил это. Вооружившись липкой слизью и хитростью, морковки уложили лагоморфа^[2] на землю. Не успело тело еще подергаться, как морковки похоронили себя и свою добычу, чтобы пировать. Нат делал заметки, но сердце его не лежало к этому.

— Пинки Пай — мой любимый Элемент, — сказала Татер Блоссом. — У меня есть книга о ней. Папа мне ее подарил, и это единственная книга, из тех, что у меня есть, которая не о всемогущей Селестии и ее Путях. Возможно, это самая лучшая книга на свете, и я зачитала ее до дыр. Скажите, мистер Нат, есть ли у вас Элемент, который вы предпочитаете?

Оторвав взгляд от видоискателя камеры, он некоторое время обдумывал вопрос, прежде чем сказать:

— Ну, я не задумывался над этим. Пинки Пай, говоришь?

— Элемент смеха. Эта книга делает меня счастливой. Мне просто нравится читать что-то, что не связано с Путями Всемогущей Селестии. В городской библиотеке полно таких книг, и в школе тоже, и я думаю, что моя книга о Пинки может быть единственной подобной в городе.

Он подумал о Твайлайт Спаркл, Элементе Магии, но не был уверен, что отдает ей предпочтение. Размышляя о Твайлайт, он задался вопросом, что мать Татер Блоссом думает о Принцессе Дружбы, но спрашивать не стал, подозревая, что ответ его разочарует.

— В книге Пинки очень любит своих сестер, и я тоже. И моих братьев тоже, я полагаю. Даже если я их не понимаю и не лажу с ними. Но я понимаю, как они важны, поэтому могу понять, что чувствует Пинки.

Рэрити. Он знал Рэрити. Он не раз бывал у нее в гостях. У Рэрити были самые экзотические и роскошные твиды во всем Кантерлоте. Он не чувствовал особой связи с Рэрити и не считал ее образцом для подражания. Почему он не подумал об этом раньше? Неужели у него не было Элемента, которому он отдавал бы предпочтение?

Похоже, так оно и было.

Нат обнаружил, что ему трудно вспомнить все Элементы. После Твайлайт и Рэрити, а также вышеупомянутой Пинки Пай он вообще никого не помнил. По его мнению, список был довольно скудным. Рейвен должна быть Элементом, Элементом Организации. Кто же не любит составление расписаний? Можно было бы даже выделить время для спонтанных действий, если бы пони чувствовал себя особенно непокорным. Но карандашом, а не чернилами, так что следы необдуманного поведения можно будет стереть, если она одумается, прежде чем совершить необдуманный поступок.

Необдуманное поведение могло привести к странному прозвищу, а этого никто не хотел.

Да и нужно ли?

Нужен был Элемент — “За что?” Для этого нужно было быть щедрым пони, потому что — За что? нужно было отдавать, причем безвозмездно. Забавно, что чем больше — “За что?” отдавал пони, тем больше ему приходилось отдавать. В нем очень нуждались уличные хулиганы, да и другие пони тоже. Нат, глядя прямо на Татер Блоссом, подумал о нескольких достойных получателях, остро нуждающихся в “За что?” и, возможно, даже о “Пип-Пип, Что Же Все Это значит?” из которого тоже получился бы фантастический Элемент.

— Так что, я полагаю, ты отправляешься навстречу приключениям? Как Пинки и ее друзья?

— Да, точно.

— И тебе грозит опасность? Без друзей? Совсем одному?

— Мисс, я крепкий Нат^[3].

— Ммм… Татер Блоссом прикусила нижнюю губу и протянула копыто. Затем, выплюнув губу с влажным хлопком, она сказала: — Нет. Это ужасно. Пожалуйста, не делай этого.

Подумав о приятных мыслях, Нат изобразил нежную полуулыбку, которая была слишком вежливой, чтобы быть ухмылкой.

— Кто спасет тебя, если ты попадешь в беду?

— Сьюзан, — быстро ответил Нат.

— А у тебя есть друзья, кроме Сьюзен?

— Конечно, — ответил он. — Но они остаются в городе, как разумные пони. А я — Нат. Я бываю в опасных местах, а иногда и в маленьких фермерских поселениях. Когда я врываюсь в комнату и объявляю, что ищу единомышленников, которые помогут мне изучить особенности размножения обыкновенной эквестрийской гидры, то обнаруживаю, что пони просто исчезают, как по волшебству. Они поют, знаете ли.

— Кто поет? Пони, убегающие от вас?

— Гидры. Они не просто поют. Они гармонируют сами с собой. Иметь все эти головы и длинные глотки — желанное преимущество. Самец поет, чтобы завоевать самку, он поет зажигательную песню, чтобы признаться в любви и желании, и после того, как он поет своей потенциальной подруге, наступает время ужина и свидания.

— Ужин и свидание?

— Да. Самка гидры, будучи крупнее и сильнее, отрывает голову или две и пожирает их. Не волнуйтесь, она всегда оставляет самцу хотя бы одну голову. После восхитительного ужина они вместе отправляются делать еще больше маленьких гидр. Чтобы продолжить род. Это действительно очень романтично, хотя я не уверен, что сам хотел бы участвовать в такой прелюдии. Я довольно привязан к своей голове, а она у меня всего одна.

— Это… это уже что-то, мистер Нат.

— Вполне возможно, что гидры эволюционировали с регенерирующими головами и шеями специально для целей размножения. Самцы должны были найти способ выжить. В природе есть много примеров, когда самцы съедали самок в качестве успешной стратегии размножения. Это спорная теория, но я нахожу себя довольно увлеченным ею. Один из моих профессоров стал первопроходцем в этой теории. Пони считают его сумасшедшим.

— А пони считают тебя сумасшедшим?

Он пожал плечами:

— Если бы они так не считали, то я старался меньше, чем следовало, и мой отец — нет, вся моя семья — стыдилась бы меня. У нас давняя традиция быть необычными. Странными. Чудаками. Мисс Блоссом, это нормально — быть не таким, как все. Мне жаль, что обстоятельства не позволяют вам быть такой. Конформизм — это неприятное состояние дел.

---

Вытащив из кармана жилета часы, Нат увидел, что время близится к четверти первого ночи. Татер Блоссом терпела еще довольно долго, но примерно во втором десятом часу, когда луна была уже высоко и ночь стала темной, он понял по ее зевкам, что с ней покончено. Но она продержалась гораздо дольше, чем он думал.

Она лежала, положив голову на сложенные передние ноги, погрузившись в мирные сны, по крайней мере, он надеялся, что она погрузилась в мирные сны. Ночь была теплой, немного влажной, с юга дул легкий ветерок. Он посмотрел на карманные часы, на своих родителей, словно ища у них одобрения. Его родители… Его родители не говорили ему, что мир неправилен и полон греха. Нет, родители говорили ему, что мир опасен и полон тайн. Тайны того, этого и другого, и, о-боже-посмотри-ка-на-это-прямо-там! Родители говорили ему, что дворяне немного оступились, что их доброе имя слегка запятнано, и что он должен работать изо всех сил, чтобы компенсировать недостатки тех, кто вообще не работает. Конечно, это было несправедливо, но так уж сложились обстоятельства.

Захлопнув карманные часы со щелчком тонкой латуни, Нат слегка усмехнулся. Он планировал оставить юную мисс Блоссом здесь, на вершине водонапорной башни. Утром, когда она проснется, будет забавный момент, и он сможет сыграть роль ее спасителя. Это будет мягкая, разумная, безобидная забава.

К своему удивлению, он и сам зевнул. Однако работа еще не была закончена. Ему предстояло еще немного поработать на земле. Кроме того, нужно было раздобыть живой экземпляр. Не для того, чтобы оставить себе или разрезать, он не был большим любителем вивисекции, но ему хотелось сделать хороший набросок одного из них. Хотя, какой именно? Они были нескольких видов. Целая куча садовых троллей, если это действительно были они. Сегодняшняя ночь выявила несколько поразительных новых моделей поведения, вызывающих беспокойство, поскольку никто из знакомых Ната не хотел, чтобы тролли развивали кооперативные преимущества.

— Ты здесь. — Это было безумием, и все же он сделал это, даже будучи весьма расстроенным действиями других. — Да, ты. Это была отличная вещь, которую ты проделала с луной. Вряд ли ты слушаешь меня, ведь я всего лишь один пони, который совершенно недостоин твоего внимания. Ночи, несомненно, заняты, и у тебя наверняка много дел. Но тем не менее спасибо тебе за тот маленький момент с твоей луной. Это было по-боксерски умно — привлечь внимание Татер Блоссом таким образом.

Казалось, что многое осталось недосказанным. Неужели его так поразило то, что было простым совпадением?

— Я разговаривал с тобой довольно долго, что, в общем-то, глупо. Я имею в виду, я знаю тебя как пони. Ты присутствовала на моей кьютсеаньере. Когда я работал пажом, ты отводила меня в сторону и помогала разобраться, когда я был в затруднительном положении. Когда пони упоминают тебя как Темную или подобную ерунду, меня это немного раздражает. Я имею в виду, что сейчас разговариваю с тобой, и это само определение заблуждения. Мне кажется, что я должен понимать лучше. Почему я занимаюсь этим легкомысленным делом? И почему я жду ответа? Я надеялся, что смогу заразить мышление юной мисс Блоссом толикой рациональности, но вот он я, разговариваю с луной. Что же со мной делать?

Покачав головой, он перешагнул через край водонапорной башни и рухнул на землю. Его падение длилось всего несколько секунд, пока он не затормозил и не пролетел остаток пути вниз, словно перышко или осенний лист. Это был простой трюк, но какой же он был восхитительный, и, боже мой, как он его спасал.

— Составишь мне компанию, Луна? Мне еще многое предстоит сделать. Мне бы не помешало немного больше света.

Глава 3

---

— Мистер Нат! О, мистер Нат! Вы должны спустить меня отсюда! Пожалуйста? Пожалуйста?

Ухмыляясь от уха до уха, Нат слушал стук копыт о жестяную крышу водонапорной башни и наслаждался тихим удовлетворением. Он спустит оттуда Татер Блоссом… когда-нибудь. Но сейчас это было довольно забавно, и он не торопился, чтобы это закончилось. Она была храброй, раз подошла к самому краю и заглянула вниз. Конечно, если она поскользнется или упадет, он ее спасет.

— Это уже не смешно, — воскликнула она. — Как мне отсюда спуститься? А как же завтрак? И другие… вещи… которые я не могу упомянуть. Нат, как мне спуститься? Мистер Нат?

Немного волшебства — и твидовый жилет Ната стал свежим и чистым. Правда, он еще нуждался в чистке, но это подождет до возвращения в цивилизацию. Он расчесал гриву, привел себя в приличный вид и задумался, чем бы позавтракать. Никаких указаний приходить в дом к завтраку не было, и он не был до конца уверен, что его принесут для него и мисс Блоссом.

— О, мистер Нат, пожалуйста!

— Такое зрелище не каждый день увидишь.

Голос Гикори заставил Ната резко обернуться, и он поспешил избавиться от своей ухмылки, которая, впрочем, так и осталась у него. Гикори смотрел на свою дочь, прищурившись, и качала головой из стороны в сторону. Нат увидел на земле корзину для пикника, ему не терпелось узнать, что будет на завтрак, но он боялся, что ему придется объяснять свою шутку.

— Па, помоги!

— Татер, как ты туда забралась? — спросил Гикори, прищурившись от любопытства.

— Давайте, мисс Блоссом, расскажите отцу, как вы туда забрались. — Успокоенный спокойным любопытным расспросом Гикори, Нат позволил себе добрый, рассудительный смешок.

Выражение лица Татер Блоссом омрачилось, и она сердито уставилась вниз:

— А мне оно надо?

— Хотелось бы знать, как ты туда забралась, — обратился Гикори к дочери.

— Я шла ногами.

— Ты шла ногами?

— Да, я шла, па. Я сама поднялась сюда, но не могу спуститься обратно.

— Она шла туда? — Гикори, теперь уже довольно повеселевший, повернулся лицом к Нату. — Вообще-то, это хорошее место для моей маленькой Татер. Она не заперта в башне, но застрять на вершине башни — не хуже.

— Папочка, это не смешно!

— Думаю, мне нравится такое положение…

— Папа!

— Не надо беспокоиться о жеребятах…

— Папа!

— Не нужно беспокоиться о том, что ты будешь тайком уходить из дома…

— Папочка, прекрати! Это не смешно! Ты не смешной! В этом нет ничего смешного!

— Вы с мамой не будете так часто ссориться…

— Папочка, пожалуйста!

Гикори жестом подозвал дочь к себе:

— Лорд Нат, я должен вас сердечно и искренне поблагодарить. Каждый отец хочет, чтобы его дочь была в безопасности. Вы исполнили мое желание.

— Просто Нат.

С вершины башни Татер Блоссом фыркала и скулила, запрокидывая голову. Подняв шум, она сказала:

— Так приятно видеть вас всех друзьями, которых свела вместе моя ловушка. А теперь спустите меня!

— У меня есть еще дочери, молодые. Как думаешь, ты поможешь мне спрятать их на вершине других башен в этих краях?

— Папочка, помоги мне, спусти меня вниз!

— Все возможно, за определенную цену, — ответил Нат.

Гикори, его глаза были яркими и веселыми, усмехнулся:

— Видишь ли, у меня было хорошее предчувствие насчет тебя, Нат. Я пришел к тебе перед рассветом, чтобы проверить, как ты там. Ты спал, но Татер не было видно, и я решил, что она вернулась в дом. Ее мама сказала, что она наверняка захочет спать в своей постели. Так скажи мне, Нат, она была хорошей помощницей? Она действительно помогала?

— Я все еще здесь. Это завтрак? Я очень голодна!

— О, она очень помогла, — ответил Нат, как всегда, честно. — У нее острый глаз.

— Да, это у нее от меня, я думаю. — Гикори навострил уши и излучал отцовскую гордость, игнорируя беду дочери. Жилистый земной пони отошел в сторону, потом назад и, бросив боковой взгляд на дневники Ната, бегло просмотрел рисунки в них. Затем, повернувшись, он рассмотрел их гораздо лучше и наклонился, чтобы изучить подробные наброски.

— Я не могу в это поверить, папа!

— Это ты нарисовал? — спросил Гикори.

— Я, — ответил Нат.

— Но… у тебя нет метки художника. Как? Это же невероятно.

Нат откинул уши назад, приняв несколько покорную позу:

— Тяжелая работа, мистер Вейнрайт. Много-много практики. У меня тоже нет способностей к биологии, но это мое призвание.

— Но… как? — Гикори моргнул, его маленькие глаза заискрились от любопытства, и он на мгновение пожевал губу, покачав головой. Когда губа выскользнула из-под ровных широких зубов, он спросил: — Но как? Пони — это его метка. Это все, чем мы являемся, и все, чем мы когда-либо будем. Я делаю колеса для повозок и повозки. Если возникнет необходимость, я могу немного поработать плотником и водопроводчиком, но кроме этого, я бесполезен. Я делаю колеса для повозок, мой отец делает колеса для повозок, его отец делал колеса для повозок, все мои сыновья получили метку колеса для повозок, и несколько моих дочерей тоже.

— Попробуйте потренироваться делать что-то другое, кроме колес для повозок, — почтительно предложил Нат. — Начинать трудно, но именно для этого ты и тренируешься. Уделите достаточно времени, и вы сможете добиться успеха в чем угодно.

Уши жилистого жеребца раздвинулись в стороны:

— Я хотел, чтобы Татер получила метку колеса повозки. Она умна, и это проблема.

— Это проблема? — спросил Нат, сохраняя нейтральный тон.

— Да. — Гикори кивнул. — Теперь тупой, как пень, пони может целыми днями работать в поле и быть счастливым. Они не скучают, а скука — это плохо. От скуки случаются несчастные случаи на фермах, на фермах отрубают ноги или выкалывают глаза. Скука — это плохо. Вы хотите избежать скуки. Умный пони скучает в поле, работая целый день, а я не хочу иметь трехногую дочь, у которой нет глаза. Ни один отец не хочет этого. Мне это снится в кошмарах.

— Папа?

Пока что Нат ничего не сказал.

— Так вот, делать колеса — это тяжелая работа, но это умственная работа. Это умственная математика. Все должно быть именно так. Это умная работа, для умных пони. Но сколько бы раз я ни заманивал Татер в столярную мастерскую, она уходит оттуда без метки. Я начинаю волноваться и бояться. Это неестественно для кобылки ее возраста — не иметь никакой метки. Ни готовить, ни заниматься сельским хозяйством, ни работать с деревом, ни делать колеса, ни вообще ничего. Должен признаться, я пришел сюда в надежде, что сегодня утром, после ночи, проведенной в попытках попробовать что-то новое, у моей дочери будет своя метка. И, насколько я могу судить, этого не произошло, потому что она лежит там, умоляя, чтобы ее спустили, и не рассказывает мне о своей новой отметке. Так что я немного разочарован.

— Мои извинения…

— Не извиняйся, ты запер мою девочку в башне, и я этому рад.

— Папа, ты хуже всех! Вы оба! Спустите меня!

— Татер, милая, ты даже не представляешь, как тебе хорошо. Твоя мама не может до тебя добраться.

— О, папа, она найдет способ. На вершине башни Татер Блоссом топала копытами по жестяной крыше, раскачиваясь из стороны в сторону. — Пожалуйста, спустите меня вниз, пока не случилось чего-нибудь постыдного! У меня зубы сводит!

Нат поднял копыто и сделал извиняющийся жест:

— Простите, но я считаю, что мне лучше спустить юную леди…

---

На завтрак была овсяная каша, обычная, с остатками вчерашнего ужина. Пока Нат обслуживал себя и Татер Блоссом, Гикори зарылся носом в наброски Ната. Овсянка была разложена по двум деревянным мискам, а остатки еды — по деревянным тарелкам. Там же стоял термос, который при встряхивании зашипел, и, открыв его, Нат почувствовал запах чая — какой-то крепкой смеси для завтрака.

К его ужасу, чайных чашек не было. Впрочем, это было нормально. Вместо того чтобы что-то говорить или жаловаться, он просто нальет чай в свою миску с овсянкой, как только та опустеет, и все будет в порядке. Гикори хмыкнул, и Нат захотел узнать, о чем он думает. В самом низу корзины, завернутые в чистую белую ткань, лежали полдюжины еще теплых бисквитов.

Вытащив один, он откусил кусочек и порадовался его простому вкусу.

— Детали, — сказал Гикори вслух.

Проглотив печенье, Нат кивнул и ответил:

— Прошлой ночью я провел много часов в наблюдении. Я видел лишь краткие проблески и неясные вспышки этих диковинных существ, но мне удалось собрать все детали в точные изображения. Осталось только собрать все кусочки воедино, как пазл. Возможно, я найду живой экземпляр для более детального рисунка.

— Это как фотографии, — пробормотал Гикори.

— Они не идеальны. — Нат увидел приближающуюся Татер. — Как я уже сказал, я взял все, что мог увидеть в данный момент, и соединил части вместе. Я сделал это, чтобы получить представление о пропорциях и массе. Я также нарисовал растения и окружающую среду, стараясь соблюдать масштаб.

— А что это за значки внизу страницы? — спросил Гикори, когда его дочь села рядом с ним.

— Кролики, — быстро ответил Нат. — Прошлой ночью, когда я наблюдал, девятнадцать кроликов были пойманы и съедены. И это только те, которых я видел. Я уверен, что еще больше кроликов встретили свой конец.

Когда Гикори поднял морду от блокнота, выражение его лица было задумчивым. Даже расчетливым:

— Двадцать кроликов за ночь или больше только на одном участке. Это много несъеденного урожая. Мы делаем все, кроме раскладывания яда. Жена называет это — кроличьим налогом. Я даже подумывал нанять грифонов для уничтожения, но жена не в восторге от этой идеи. Она, видите ли, ненавидит грифонов. Потому что они едят мясо.

С помощью телекинеза Нат подал Татер Блоссом ее завтрак.

— Мама говорит, что все, что ест мясо, будет есть и пони…

— А это зло, — сказал Гикори, закончив фразу дочери. Он вздохнул, его маленькие глаза сузились, и лицо исчезло в блокноте Нат. — Твоя мать не спала полночи, твердя о зле Ната, и, похоже, решила, что к утру нам нужно будет устроить свадьбу, потому что он непременно воспользуется тобой. Часть меня думает, что твоя мама хотела, чтобы это случилось. Она впадает в отчаяние.

Нат, нахмурившись, вгрызся в бисквит и тщательно прожевал его.

— Па, Нат был идеальным джентельпони…

— Я знаю.

— … пока не оставил меня без присмотра на этой башне.

Гикори фыркнул и слегка хихикнул:

— Это было забавно.

— Не совсем. — Татер Блоссом подняла свою деревянную миску, зажав ее между двумя передними копытами. — Значит, мама хотела, чтобы мной воспользовались?

— Татер, сколько течек у тебя уже прошло?

— Папа! — Она чуть не уронила миску, и глаза ее расширились, а лицо потемнело от смущения. — Заткни свой рот! Это личное!

— Татер, все твои сестры вышли замуж после первой беременности. А у тебя прошло уже сколько, три? Четыре? Пять? Я даже не знаю.

— Папочка, клянусь самой Селестией, если ты скажешь еще хоть одно неловкое слово, я опрокину эту миску с помоями прямо тебе на голову.

— Я бы тебе позволил, — ответил Гикори, его слова заглушил альбом для эскизов.

Нат проглотил свой хорошо прожеванный кусок бисквита и взял другой.

— Довольно невежливо со стороны твоей ма оставлять завтрак таким незамысловатым. В данный момент я немного зол на свою жену. — Его лицо помрачнело, и Гикори вздохнул..

— Теперь я слишком зла, чтобы есть. — Опустив миску на траву, Татер Блоссом оскалила зубы. — Мама хочет, чтобы мной воспользовались. Какая мать вообще хочет такого для своей дочери? У меня уже голова кругом идет от желания пойти в дом и отругать ее.

— Татер, пожалуйста, помни, что я люблю тебя, когда говорю это, но ты превратилась в рот, который нужно кормить. Ты прогуливаешь работу, потому что тебе скучно. Когда ты в последний раз делала школьные задания? Ты мало помогаешь по дому, разве что присматриваешь за младшими сестрами, и это если я тебе скажу. Терпение твоей мамы иссякло, Тартер, дорогая. У тебя уже должна быть своя семья, свой дом, и ты должна вносить свой посильный вклад. А ты этого не делаешь.

— Ну, извини меня, если я не хочу провести следующие несколько десятилетий беременной!

— Татер, милая, ферме нужны работники. Чем больше у нас работников, тем больше еды мы производим. Чем больше еды мы производим, тем лучше живёт Эквестрия. Мы земные пони, Татер. Это то, что мы делаем, чтобы внести свою лепту. Я не пытаюсь быть злым, — он поднял лицо от блокнота, чтобы посмотреть на дочь, — … я просто пытаюсь объяснить тебе, почему твоя мама все время так злится. Маме кажется, что она делает тебе одолжение, позволяя оставаться в школе так долго, но с тех пор как ты перестала обращать внимание на уроки, ей кажется, что ты стала неблагодарной. Что ты не ценишь доброту, которой тебя одарили.

— Все, чему учит мама, — это воля Всемогущей Селестии. — Закатив глаза, Татер Блоссом презрительно фыркнула. — Мама даже не пытается сделать школу интересной. Она никого не учит ничему стоящему. Ни меня, ни малышей, никого. Ни чтению, ни письму, ни арифметике. Она уже давно не учит никого даже чтению, письму и арифметике. Она просто выполняет свои обязанности. И я ненавижу ее за это!

— Татер…

— А я ненавижу! Я заслуживаю лучшего!

Закрыв блокнот, Гикори аккуратно положил его на место, вздохнул и сел с озабоченным видом. Татер Блоссом сложила передние ноги на животе, низко пригнула голову и надулась. Нат, хотя его все это очень беспокоило, продолжал поглощать свой бисквит и подумывал о том, чтобы заесть его овсянкой, чтобы было из чего пить.

— Татер, милая… Многие пони заслуживают лучшего, но мы застряли с тем, что имеем. Это нехорошо, нечестно, невесело, но это то, что есть. С этим нужно смириться. Мир таков, каков он есть, и мы вынуждены жить в нем, даже если он нам не нравится. Я хочу для тебя лучшего, — Гикори широким жестом окинул все вокруг, — … но это все, что есть. Это все, что я могу тебе дать. Что ты видишь, то и получишь. Больше ничего не будет. Ты должна повзрослеть, Татер… Ты не можешь вечно оставаться кобылкой. В какой-то момент твоей маме это надоест, и она вышвырнет тебя на улицу, и я ничего не смогу сделать.

— Ты… ты… ты такой же плохой, как и она, — выплюнула Татер и прищурилась на отца. — Ты позволяешь ей хлестать меня, а сам ничего не делаешь, и я знаю почему. Ты же не хочешь, чтобы она хлестала тебя по ночам, когда ты ложишься спать. Ты мог бы заступиться за меня, но ты этого не делаешь! Потому что я этого не стою, не так ли? Просто еще один рот, который нужно кормить, не так ли? Все твои сладкие речи о том, что я твоя любимица, ты ничем не подкрепляешь! Волнуешься, что мама подаст тебе холодный ужин?

Прежде чем отец успел ответить, Татер Блоссом поднялась на копыта и, покачивая головой из стороны в сторону, галопом понеслась прочь, развевая за собой гриву и хвост.

Ничего не говоря, Гикори смотрел ей вслед, а Нат молча ел свой завтрак.

---

— Я не хотел жениться, — сказал Гикори, пока Нат ел. — Я хотел вступить в гвардию. Я хотел носить золотые доспехи. Но этого не случилось. У меня не очень хорошие сухожилия, поэтому мои суставы могут быть слишком гибкими. В один прекрасный день отец посадил меня за стол и объяснил, что к чему. Исправить то, что было не так, было невозможно, и я никогда не надену эти золотые доспехи.

— Мне было двенадцать, — продолжал жилистый жеребец. — Раз уж я не мог выполнять свой долг в гвардии, раз уж я не мог носить эти золотые доспехи, я решил внести свой вклад здесь. Я сказал отцу, что готов внести свою лепту, а он напоил меня самогоном, и жеребенок, которым я когда-то был, утонул. На том он и порешил, в добрый путь. На следующий день я женился на Блау. Ей было девять лет, и ей уже не терпелось устроиться. Она и сама этого жаждала. Нам связали копыта, и мы потянули повозку на расстояние, как и полагается. У меня отказали сухожилия, и я сильно вывихнул колено, но это ничуть не замедлило ее. Она несла всю тяжесть повозки, пока я хромал, а когда боль стала невыносимой, она вытерла мои слезы своими ушами.

— Я провел наш медовый месяц на спине, стараясь не закричать каждый раз, когда моя нога подвергалась ударам или толчкам. Все мечты о службе в гвардии умерли, понемногу. Я хотел носить доспехи и делать повозки, пригодные для войны. Но то, что я хотел, и то, что я получил, оказались двумя разными вещами. В том-то и дело, Нат… нужно извлекать максимум из того, что дает тебе жизнь.

В задумчивом молчании Нат слушал и изо всех сил старался казаться внимательным, пока ел.

— Тринадцать дочерей. Чертова дюжина. Пять сыновей. Двадцать с лишним лет брака. Похоронил двух дочерей и одного сына. Один из моих сыновей подхватил какую-то лихорадку, очень, очень сильную, и она лишила его слуха. Но это не мешает ему работать на лесопилке. Никто из моих знакомых не умеет так крутить токарный станок, как он. И он может делать это от рассвета до заката, без промаха и заминки.

Гикори вздохнул.

— Потато Блоссом… она… она родилась другой. Она не пряталась под матерью, как все остальные. Она не была пугливой. Нет, она исчезала, быстро-быстро, и измотала свою мать до предела. Бедняжка Блау, она может идти целый день, тащить тяжелый груз, но она не спринтер, а Татер заставляла ее бежать. Даже когда она была беременная и готовая вот-вот разродиться, Татер заставляла свою мать бегать за ней, и эта маленькая крошка ни за что не сбавляла темпа. Мир был огромен, и маленькая Татер спешила увидеть как можно больше, как можно быстрее. И она никогда не замолкала… она болтала с мамой без умолку. Сводила маму с ума.

Полузакрыв глаза, Гикори покачал головой:

— Я не знаю, что пошло не так.

Нат подумал о своих собственных родителях. На самом деле они не были такими уж разными. Его мать и отец поженились в возрасте десяти и одиннадцати лет, причем мать была на год старше. Брак по расчету, заключенный семейными свахами, которые относились к удачным парам как к науке. Для его родителей брак был еще одним классом, с учителями, репетиторами, уроками и домашними заданиями. За ними присматривали, и при малейших признаках проблем оказывали помощь. Пагубное поведение исправлялось до того, как оно становилось проблемой.

Когда они были хорошо подготовлены и готовы, им предоставлялось пространство, чтобы жить своей жизнью.

Так что различия были, но в то же время не такие уж и разные. Были и сходства. Общие черты. Для Ната была подготовлена пара, от которой он вежливо отказался. Никакого давления. Никаких последствий. Его кузина немного обиделась, но она простила его, и они по-прежнему любили друг друга. Они по-прежнему были семьей, и это не изменилось. Пока он ел овсянку, Нат размышлял о том, что могло бы быть.

Они с Под могли бы вместе поступить в университет и быть партнерами по учебе. Партнерами. Они могли бы вместе путешествовать, вместе веселиться, вместе быть молодыми и, когда придет время, завести жеребенка или двух. Но Под хотела получить семейное состояние, семейные преимущества и все остальное, что сопутствовало тому, кем и чем они были.

А Нат… он хотел совсем другого.

Под изучала репродуктивные науки, и она тоже была биологом.

Она была приятного зеленого оттенка… настолько, что ее иногда называли — Стручок Гороха^[1]. Она была довольно музыкальна и играла на трубе. Какое-то время он был уверен, что ее знак будет связан с музыкой, но ошибся. Однажды, когда она пыталась взять у него кровь, играя в доктора, появились шприц и пробирка. Так началась ее любовь к биологии.

Нат был практически бродягой. Он смотрел на свой стол-чемодан и думал, что же он здесь делает. Почему он борется за то, чтобы жить по средствам и зарабатывать на жизнь собственными силами. Когда он смотрел на Гикори, то видел жеребца, сломленного временем и обстоятельствами. На самом деле это было ужасно, но нельзя же было говорить такие вещи вслух.

Он был худым бродягой, чей твид был скорее ремонтным заклинанием, чем тканью. Он был так занят, пытаясь доказать, что может, что не задумывался, стоит ли. Что дало ему это упрямство? Чего он добился? И чего бы добилась бедная Татер Блоссом, если бы была упрямой и непокорной?

Впервые он почувствовал искреннее сожаление по поводу отказа от совместной помолвки с Под.

— Ты сожалеешь, — сказал Гикори, и это было утверждение, а не вопрос.

— Да, — признался Нат.

— Как и я, — пробормотал Гикори.

— Я сам вершу свою судьбу. Не знаю, как я туда попаду, но я знаю, где мне нужно быть. Не склонный сомневаться в себе, Нат все же подумал, не обманывает ли он себя, и это его задело. — Будь то Тартар или потоп, я осуществлю судьбу, которую выбрал для себя.

— Но как пони выбирают судьбу, которая им не по плечу? — спросил Гикори. — У тебя есть зонтик, ради Всемогущей Селестии. Как ты выходишь за его пределы, что бы это ни было?

— Я иду вперед. — Нат высоко поднял голову, как кантерлотский аристократ до мозга костей. — Вслепую, если нужно. Мне не нужны подталкивания и подсказки судьбы, только мотивация, которую я сам могу себе придать. Мое будущее — за Галлопагоссом. Я не могу сказать, откуда или почему я это знаю, только то, что у меня интуитивное чувство. Это очень освобождает. У меня нет ни ориентира, ни звезды, которая освещала бы мне путь. Только искусная навигация может спасти меня.

Покачав головой, Гикори вздохнул:

— Я не понимаю. Пони — это их метка. Эта метка — все, чем они являются, и все, чем они когда-либо будут. Это как отмеченный путь. Если ты сходишь с тропы, то теряешься. А знаешь, что случается с заблудившимися пони? Их съедают.

Опустив взгляд, Нат уставился в свою недоеденную овсянку.

— У Татер нет никакой метки. Нет будущего. Нет обозначенного пути. Это меня ужасно пугает. Я боюсь, что она собьется с пути и ее съедят. Что я могу сделать? Не мне определять ее будущее… Это делает судьба. Я постоянно говорю супруге, чтобы она набралась терпения и дала судьбе шанс догнать Татер, ведь она бегунья. Я уверен, что судьба уже близко, и, возможно, она немного устала от бега за ней. Но Татер не собирается сбавлять темп, ни ради судьбы, ни ради матери, ни ради чего. Что я могу сделать?

Гикори встал, встряхнулся, и на его морде расплылась слабая, грустная улыбка:

— Я и так отнимаю у тебя слишком много времени, Нат. Когда будет полдень, я принесу обед. Тебе все еще доверяют мою Картофелинку, Нат. Она вернется, как только я уйду. Может, ты поговоришь с ней. Постарайся ее образумить. Может, она тебя послушает. В любом случае мне пора идти. Есть работа, которую нужно сделать.

— До свидания, мистер Вейнрайт.

— До встречи, Нат.

Глава 4

---

Костяной мусор. Нат левитировал обломки костей и прищурился через монокль, чтобы лучше рассмотреть их. Кость была исцарапана мелкими твердыми зубами. У троллей были зубы, причем из дерева, отличавшегося удивительной твердостью и плотностью. Ремесленники делали вещи из зубов троллей, и Нат находил эту практику довольно отвратительной, но не мог отрицать, что самовосстанавливающиеся твердые породы дерева и тому подобное имеют определенную привлекательность.

Некоторые зубы троллей были тверже стали, а их магия позволяла троллям прогрызать камень. Но, судя по всему, эти зубы были не такими уж страшными. Некоторые кости были расколоты, чтобы можно было извлечь костный мозг. Зубы, которые это сделали, были крошечными, совсем крошечными, они могли нанести неприятный укус, но не представляли особой опасности. Только некоторые кости были вскрыты — тонкие, более хрупкие кусочки и участки. Очевидно, это свидетельствовало о слабом укусе.

Осмотрев костный помет, Нат принялся исследовать почву, надеясь найти гранулы тролля, хотя и не знал, что именно искать. Крупные тролли оставляли после себя большие, заметные гранулы, которые делали почву удивительно плодородной. Отходы троллей содержали всевозможные питательные вещества и почвенные удобрения, которые благотворно влияли на любую экосистему, в которую попадали. Логично, что крошечные тролли, если он действительно имел дело с крошечными троллями, тоже будут оказывать благотворное влияние на окружающую среду.

Нат обнаружил, что его весьма беспокоит такое совместное поведение. Тролли размножались с помощью насилия, отрывая друг другу конечности и обмениваясь соком. Из отрубленных кусков троллей, пропитанных соком нескольких троллей, вырастали новые тролли, в которых потенциально могли быть лучшие стороны и черты каждого тролля, участвовавшего в обмене, а их могло быть несколько. Это было очень увлекательно, ведь сок тролля — любопытная жидкость, служащая и кровью, и репродуктивной жидкостью.

Кроме того, сок троллей был экстремально огнеопасен, а значит, имел множество практических применений.

Нат, хмурясь и морщась, переложил костный мусор в небольшой стеклянный контейнер. Его нужно было изучить, детально проанализировать, чтобы извлечь все возможные знания. Нат закрыл стеклянный контейнер и с помощью магии герметично запечатал его, чтобы образцы сохранились.

Повернув голову, Нат с запечатанным стеклянным контейнером переместился к своим вещам и спрятал его под блокнотом. Опустив взгляд вниз, он принялся изучать почву. Неважно, что он находил, лишь бы это было интересно. Немного костного мусора, отпечатки ног, мертвый мотылек с отсутствующим крылом, но ничего похожего на гранулы тролля, которые обычно представляли собой комки липкой черной грязи с вкраплениями.

Его послали сюда, чтобы выяснить, есть ли здесь что-то, заслуживающее дальнейшего изучения; так оно и было. Убедительных доказательств и так было более чем достаточно, и он был почти уверен, что сделанные им фотографии окажутся удачными. Если бы он захотел, то смог бы выдернуть из земли образец и получить множество фотодоказательств. Образцы были хороши, но на самом деле все, что ему было нужно, — это убедительное “да” или окончательное “нет”.

Так почему же он медлил?

А он медлил.

Строго говоря, он мог уйти сегодня и быть довольным хорошо выполненной работой.

Стоило ли здешнее странное явление затрат на команду, чтобы провести исследование?

Да, да, стоило.

Раз уж он получил ответ, то что он здесь делает?

Тролли были очаровательны, и он любил их.

Нет, это было не совсем так.

Это было не настолько правдивое утверждение, как ему хотелось бы.

А как насчет предубеждений? Эта тема не давала ему покоя. Не были ли его догадки предвзятыми предположениями, сдобренными порцией подтверждения предвзятости? Не имея почти никаких данных, он подозревал, что это тролли. Да, здесь была большая доля предвзятости. Блау Виола Соланум, безусловно, подтвердила многие его предубеждения относительно сельских эквестрийцев, а вот ее муж, Гикори, — не очень. На самом деле Гикори не поддавался стереотипам, из которых складываются предубеждения. Или, может, все было наоборот, и предубеждения были составными частями стереотипов, он так и не смог определить.

Это было что-то вроде загадки про курицу или яйцо, но простым ответом здесь должна была быть курица; в конце концов, когда эта идиома была в ходу, когда в последний раз кто-нибудь из пони говорил: “Что появилось первым, яйцо или курица?” Если поменять их местами, то получится нелепость, поэтому самым простым и прямым ответом будет — курица, хотя бы для того, чтобы показаться здравомыслящим, разумным, рациональным существом.

Что само по себе являлось формой предвзятости.

Задумавшись, Нат сделал паузу, чтобы разобраться в своих мыслях.

— Естественный отбор, — сказал он себе, почти бормоча. — Выживает сильнейший. Только самые лучшие предубеждения выживают в первобытных джунглях когнитивной рациональности. Альфа-предубеждения. Высшие предубеждения. Некоторые из них господствовали на протяжении веков. Единороги — снобы. Пегасы — грубияны. Земные пони — тупицы. Эти предубеждения каким-то образом выживают, потому что мы считаем их правдой, они самоочевидны… как знает любой пони, который видел пегаса, демонстрирующего своё оперение в птичьей купальне.

Предвзятость, оставленная без контроля, — это сорняки, которые уничтожают сад идеологии. Прекрасная вера может превратиться в губительную для души религию, если садовники станут небрежными и неаккуратными. В том, что земные пони были самыми лучшими садовниками, была определенная ирония, но в этом поселении земных пони сад был заросшим сорняками.

Мало того, он был потенциально заражен троллями, выдававшими себя за безобидные овощи.

— Естественный отбор, — снова пробормотал он. — Говорят, что Кантерлот — город, основанный на естественном отборе. Лучшие и самые яркие поднялись на вершину. Они занимают свой возвышенный город, и я не уверен, что Кантерлот менее застойный, чем это место. — Опустив голову, он на мгновение пожевал губу: ему совсем не нравились его мысли, но, подобно нежелательным мухам, он не мог от них избавиться.

Разве не для этого он покинул дом? Чтобы жить по собственному разумению? Если бы то, что говорили, было правдой, если бы единороги Кантерлота были самыми лучшими и яркими из всех, кого мог предложить мир, то ему не составило бы труда подняться на вершину. И все же он стоял в каком-то забытом аликорнами сельском захолустье, бедный и рассуждал сам с собой о достоинствах естественного отбора.

Как пресный хлеб, он почти не поднимался.

Он выживал исключительно за счет случайных подработок.

Спустившись с заоблачных высот Кантерлота, он обнаружил мир, который совсем не походил на тот, который он ожидал увидеть, на мир, о котором он узнал в школе. Выбравшись из своей естественной экосистемы, Нат обнаружил, что мир устроен не как он хотел. Шансы на выживание были явно не в его пользу. Жизнь в качестве простолюдина стала для него чем-то вроде открытия, образования. Как это называли крестьяне? Школа тяжелых испытаний?

То, что он вообще выжил, объясняется его благородным воспитанием, которое дало ему все преимущества. Образование, недоступное обычному простолюдину. Обширная оружейная и боевая подготовка в Школе Принцессы Селестии для Несоразмерных Ответчиков. Хорошие Манеры Делают Пони, — гласил старый школьный девиз, выведенный плавными буквами.

Нат был пони, созданным из предубеждений, и, пытаясь избавиться от них, он поставил под угрозу само свое существование. Распутав все нити предубеждений, Нат подозревал, что от них ничего не останется — только пони-образный контейнер, предназначенный для хранения предубеждений. Уход из дома был похож на распутывание тонкого твидового жилета, и теперь, когда все его убранство исчезло, он был обнажен.

И вот теперь, обнаженный, он стоял на далекой сельской ферме, далеко-далеко от цивилизации, и бормотал про себя.

Разве он не был вершиной того, что мог предложить Кантерлот?

— Мистер Нат, вы в порядке?

Он узнал голос Татер Блоссом. Она звучала расстроенной, и он определенно не хотел, чтобы она видела его в таком состоянии. Его манера поведения сразу же изменилась, он вернул себе накрахмаленную осанку и быстро привел себя в порядок. Обернувшись, он увидел ее, и она плакала. Это было так очевидно, что она плакала, что он удивился, почему она ничего не сделала, чтобы скрыть это. Молодые кобылы тщательно следили за своей внешностью; сопливые носы и красные глаза носили наедине, но никогда не появлялись с ними на публике.

— Мисс Блоссом, то же самое можно спросить и у вас.

— Ты так смешно говоришь, — сказала она.

Для слуха Ната это прозвучало так, словно она сказала — “горишь”, что почему-то показалось ему очень милым. Все в ней вызывало умиление. И окрас, и прямая грива, и нахальная, грубоватая манера поведения. Она была вся в траве, ветках и листьях. На спине и боках виднелись яркие зеленые пятна.

— Я оставил тебе завтрак, — сказал он.

— Это очень мило с твоей стороны. — Она почти улыбнулась. — Мистер Нат, не поймите меня неправильно, но, похоже, вы нуждаетесь в завтраке больше, чем я. Я уверена, что мои ноги толще, чем твоя шея.

Не успел он подумать о том, что говорит, как проговорился:

— Я выживаю на крендельках и пинтах пива из паба. После оплаты университета у меня очень мало карманных денег.

— Я никогда не нуждалась в еде, — сказала Татер Блоссом, ее круглое, пухлое лицо стало задумчивым. — Из всех вещей, которые мама мне устраивала, оставить меня голодной — не одна из них. Я думала о том, за что я должна быть благодарна, как Пинки Пай. Это есть в ее книге. Она называет ее — “Подсчет причин для улыбки”.

— Эта книга явно много для тебя значит.

— Без этого я бы уже сошла с ума. У мамы есть ее Пути Всемогущей Селестии, а у меня, как я считаю, есть моя Пинки Пай. Я не могу в этом разобраться, но мне кажется, что в этом есть какой-то смысл.

— Воистину.

— Ну вы и сказанули, мистер Нат.

— Я стремлюсь к красноречию.

Татер Блоссом сделала шаг ближе и вышла из тени колодца. Затем, залитая солнечным светом, она остановилась:

— Я слышала, как мама и две мои сестры говорили о тебе. Мама считает, что тебе должны нравиться другие жеребцы, а может, и жеребята, раз уж мне удалось продержаться всю ночь не тронутой. Мама говорит, что я слишком красива, чтобы оставаться одна, а я не знаю, как к этому относиться. Она назвала тебя фруктом, а моя сестра — ореховым фруктовым кексом. Потом они все трое смеялись.

— Вот как? — Сам того не осознавая, он приподнял бровь и принял довольно драматическую позу. — Она ошибается, знаете ли. Мне нравятся зонтики.

— Вот видишь, я так и думала, что ты это скажешь. — На ее мордочке расплылась широкая зубастая улыбка, а в красные глаза вернулось немного хорошего настроения.

Хотя он и не говорил этого, ему показалось удивительным, что Татер Блоссом смогла так подкрасться к матери и сестрам. Она была хитрой, юная мисс Блоссом, и это было не так уж плохо. Там, где другие видели проблемы, Нат видел потенциал. Он стоял и смотрел, не заботясь об этом, любуясь мисс Блоссом, которая не была ни кобылкой, ни кобылой. Она застряла в этом непонятном пространстве между ними. Слишком взрослая, чтобы быть жеребенком, но слишком юная, чтобы быть взрослой.

Но, тем не менее, ожидалось, что она станет взрослой.

— Пинки Пай пишет в своей книге, что ее жизнь полностью изменилась, когда в Понивилле появилась эта чудная напыщенная единорожка. Она говорила не так, как они, вела себя не так, как они, и не совсем подходила к жителям Понивилля. Она приехала из Кантерлота, и Пинки поняла, что жизнь уже никогда не будет прежней. — Татер Блоссом ударила копытом по земле и немного покачалась на месте. — Ты, ты — единорог, который пришел во Вдовий Лес, и все не может вернуться к прежнему.

Нат почувствовал, что его переполняют эмоции, хотя внешне это никак не проявлялось. Он сглотнул, обрел голос и сказал:

— Спасибо вам, юная мисс. Это, пожалуй, самое лестное, что когда-либо было сказано обо мне.

— Мистер Нат, то, как вы говорите…

— Что такого в том, как я говорю? — спросил он.

— Я хочу говорить, как ты, — без колебаний ответила она. Ее глаза сузились, расширились, сузились еще раз, снова расширились, а затем ее голова наклонилась влево. — Мне надоело говорить как деревенщина. И не надо говорить мне, что я не такая. Я не тупая. Может, я и деревенщина, но не тупая. Я знаю, что пони думают о провинциалах. Я знаю, что моя мама говорит о провинциалах, и о чурбанах, и о мужланах, и обо всех остальных, и эта кобыла настолько тупа, что говорит всю эту чушь, ни разу не подумав о том, что она сама провинциалка. Все плохое, что она говорит о провинциалах, относится и ко мне. К ней. К нам. Все эти разговоры о деревенщинах, женящяхся на своих кузинах.

Нат постарался не дрогнуть лицом. Женитьба на кузине была обычным делом в его семье. Стандартом. Это была устоявшаяся норма. И все же, действительно, существовали некоторые предубеждения и стереотипы относительно браков между кузенами, и он узнал о них только после того, как покинул дом. Всю свою жизнь он был полностью огражден от этих взглядов, и, узнав, что некоторые пони считают брак между двоюродными братьями и сестрами недопустимым, он был шокирован.

Это было нечто такое, что несколько нарушило его мировоззрение.

Представляем вам, леди и джентльмены: благородные деревенщины Кантерлота!

---

Последнее, что было сказано:

— Мама не положила в чай ни сахара, ни сливок, и ее нужно отшлепать по ее глупой голове. — Затем наступила тишина. Татер Блоссом с удовольствием съела свой завтрак, устроилась поудобнее, а затем принялась читать записи Ната. Ему пришло в голову, что она хочет читать, а не завтракать, и он поразился тому, как бережно она относится к книгам.

Это была пони, которая любила книги.

Пока она молча читала, Нат внутренне рассуждал о том, не поймать ли живой экземпляр для изучения. Внимательного изучения. У него были свои выводы, более или менее. Эти существа требовали дальнейшего изучения полноценной полевой группой. Конечно, прибытие такой команды могло бы создать реальные проблемы для пони Вдовьего Леса, или, возможно, Нат вообразил себе проблемы, которых не существует. Может быть, в город прибудет команда ученых, и все будет хорошо. Нормально. А может, его собственная предвзятость заставляла его верить, что может возникнуть напряженность и проявиться проблемы.

Нат знал, что сейчас середина утра, потому что проверил свои часы — часы, которые никогда не нужно было заводить. Диковинная вещь, они работали от кристалла и показывали идеальное время благодаря тому, что этот кристалл с точностью часового механизма испускал всплески тауматургической энергии. Диковинный предмет, служивший обыденной цели. Он проверял их снова и снова, и каждый раз, открывая их, смотрел на родителей, которые ждали его внутри.

— Мистер Нат, что это у вас с Галлопагосскими островами?

Он был совершенно не готов к этому вопросу, его мысли были заняты другим. Не в силах сразу ответить, он сел, встал, снова сел и подумал, не проверить ли часы, потому что ему нужно было заручиться поддержкой родителей. Как он мог объясниться? С чего ему начать? Это был не простой вопрос, но, пожалуй, именно вопрос.

— Никто там не был, — сказал он наконец. — Никто не может туда попасть. Магия слишком сильна. Галлопагосские острова на самом деле находятся не в море, а в небе. Огромные массивы земли парят в воздухе, и никто не знает, почему. Вода течет и вверх, и в стороны, и вниз, и ничто там не имеет смысла. Вы, наверное, спросите: если никто там не был, откуда это известно?

— Я отвечу вам: пони бывали поблизости. Странные явления наблюдались на расстоянии. Магия мутирует и изменяет виды, которые можно встретить в этой местности, и эволюция происходит быстро. Некоторые виды никогда не смогут покинуть эту область, они зависят от высокомагической среды, чтобы выжить, но некоторые виды все же покидают ее. Мы получаем морских чудовищ и летающих существ, и по мере того как они удаляются, они меняются, как меняется фоновое магическое излучение. Там так много всего, что только и ждет, чтобы его изучили.

— Но если ты не можешь туда отправиться, как ты туда отправишься? — спросила она.

— Ядовитая шутка, — ответил он. — Существует чай, заваренный из ядовитой шутки, который может помочь пони перенести опасное магическое излучение. Я уверен, что этот чай можно превратить в лекарство, — он поднял копыто, продолжая, — … лекарство в концентрированном виде. Я уверен, что эквестрийская изобретательность позволит мне посетить острова. Нужно только найти способ. Его губы на мгновение сжались, и он покачал головой. — Возможно, изобретательность зебр. Где-то есть средство. Способ. Но я хочу исследовать те острова, где не ступала нога моего вида. Я хочу изучать существ, как они меняются и эволюционируют. Я хочу увидеть, как жизнь приспособилась к островам, к магии и к совершенно уникальной среде летающих островов, не подчиняющихся гравитации. У них есть секреты, и я хочу их узнать.

Татер Блоссом начала что-то говорить, она глубоко вдохнула, ее рот приоткрылся, чтобы показать оранжевый язык, а в глазах блеснуло понимание. Но слова не шли. Через некоторое время ее рот закрылся, а губы сложились в плотно сжатую тонкую линию задумчивой сосредоточенности.

Когда же она наконец нашла слова, то их смысл оказался весьма глубоким.

— Мистер Нат, если вы пойдете туда, что если вы эволюционируете? Что, если ядовитая шутка не защитит вас? Что если вы… что если вы перестанете быть пони и станете кем-то другим? Если животные меняются в одночасье, то что насчет вас? Что станет с вами? Разве мысль о том, чтобы стать кем-то другим, не беспокоит тебя? Не пугает?

То, что он сказал в ответ, было не менее глубоким.

— Я почти уверен, что одна только подготовка к путешествию изменит меня как пони. Придется приспосабливаться. Возможно, мне придется изменить свою форму с помощью алхимии или других средств. Пони, который отправится на Галлопагосы, не будет тем пони, который сейчас обсуждает с вами эту тему. А что касается пони, который вернется домой… кто сказал, что я вернусь? Я не знаю будущего. Такие радикальные изменения вполне могут сделать невозможным мое возвращение домой. Я знаю, где мне нужно быть, но у меня нет видения будущего, которое наступит после.

— Всемогущая Селестия, ты должен быть смелым, Нат. Моя мама, сколько бы она ни говорила о непоколебимой вере во Всемогущую, никогда не говорила ничего с такой убежденностью, как ты. Мне нужна такая вера. Моя вера кажется пустышкой.

На это Нат не знал, что ответить. Вера? Он не замечал ее. А раз не замечал… нет, он отказывался думать о слепой вере. Это была вовсе не вера, а что-то другое. Что именно? Явно не вера. Во что он вообще верил? Он верил в путешествие. В то, чтобы добраться отсюда до места. Он был пони науки. Возможно, безумной науки, о которой говорят тихим шепотом, но тем не менее науки. Он не был уверен, что вера и наука могут существовать в одном пони. Одна была рациональной, а другая — ну, назвать ее иррациональной было бы грубовато. Холодная рациональность и логика его устраивали, а вера… она не была ни тем, ни другим.

— Как ты это делаешь, Нат?

Прежде чем он успел спросить, что она имеет в виду, она продолжила:

— Как ты планируешь совершить невозможное? Как пони может планировать такие вещи? Ты выглядишь таким уверенным в себе, таким спокойным. Как будто в этом нет ничего страшного. Ты когда-нибудь прислушивался к себе, Нат? Ты говоришь о том, чтобы отправиться в путь и сделать то-то и то-то, говоришь о том, что можешь умереть, и говоришь все это так, будто ничего страшного не происходит. Как ты можешь быть таким? Я сама себе такого желаю.

Нат, нахмурившись, снял монокль и сунул его в карман своего твидового жилета. Нужно было что-то сказать, он чувствовал себя обязанным объясниться, но как? Какие слова помогут ему? Как он мог объяснить, что всю жизнь ему твердили, что все возможно, пони, которой твердили, что каждая ее идея, каждое ее желание, каждая ее мечта ошибочны? Нет, говорить ей об этом было неправильно, это нужно было показать… но у него не было средств.

Потерпев поражение, он почувствовал, как его сердце опускается в глубины кишок.

Завтра он покинет это место, вернется в Ванхувер и сообщит о своих выводах. Жизнь продолжалась бы. Обучение продолжится. Как только он сможет попасть в приличный, нормальный паб, он сделает все возможное, чтобы забыть это место. Он чувствовал себя глупцом, надеясь заразить наукой мысли юной мисс Блоссом. Своим поступком он нарушал ее жизнь. Внезапно почувствовав неуверенность в себе, он ощутил, как его уверенность в себе, обтянутая твидом, слегка помялась.

Говорят, твидовая уверенность была намного сильнее железной, и чувствовать, как она вдруг помялась, было довольно неприятно. Его юная спутница заслуживала лучшего, но лучшего не было. Многие пони заслуживали лучшего, и он убедился в этом вскоре после того, как покинул Кантерлот. Там, в Кантерлоте, над облаками, он был пони со всеми преимуществами. Здесь, внизу, он был слишком худым бродягой, который избегал состояния крысятничества благодаря сочетанию магии и смекалки.

У нее были веснушки.

Нат заметил их впервые, и это было почти невыносимо.

Легкая пылинка веснушек виднелась на сильных углах ее челюсти, чуть ниже того места, где щеки переходили в приятную пухлость. В мире слишком мало веснушек, решил Нат. Видеть ее улыбку… он оказался в странном месте, где не было ни оптимизма, ни пессимизма. Это… это была именно та причина, по которой он избегал чувств. Этих внезапных приступов иррациональности. Такие моменты, как этот, можно было обойти, если держать свои эмоции под контролем.

— Соберитесь с духом, мисс Блоссом, ведь мы собираемся поймать живой экземпляр.

---

Вооружившись стильным зонтиком по имени Сьюзан, Нат вновь обрел уверенность в себе. Ее тяжесть придавала ему столь необходимую уверенность, и мир становился более разумным, когда он держал ее. От ее красивой ручки из твердого дерева до сверкающей стали и латуни, до изящного платья, сшитого из шелка драконьего мотылька, которое он тщательно смазывал маслом. Полог Сьюзен был шедевром минотавреанской магии стежков, благодаря чему он был самовосстанавливающимся. Полог покрывала тонкая цепная сетка; ему говорили, что вначале это была обычная цепь, которая затем сжалась и превратилась в тонкий панцирь из высокопрочной стали. На эту сетку также были наложены чары — магические швы, выполненные тонкой стальной нитью.

Морковь немного переместилась. Они были армией, морковь, быстро двигались, имея преимущество в численности. Что касается капусты, то она была примерно там же, где он видел ее вчера, хотя и не в виде аккуратных, упорядоченных рядов, которые пони предпочитают сажать. Из всех огородных троллей капуста была самой агрессивной, хотя картофель, пожалуй, самым странным.

Картофель был настоящим картофельным растением, и во время ночных наблюдений Нат видел, как они охотятся. Несколько клубней, соединенных общим двигателем фотосинтеза. Как бы они ни были связаны, для координации их движения требовался определенный уровень сотрудничества. Это было похоже на то, как если бы два пони были связаны по ногам и должны были работать вместе, чтобы бежать вместе наперегонки.

— В этих картофельных цветах есть что-то особенное.

— Забавно, но в цветении картофеля^[1] вообще есть что-то особенное…

— Эй, мистер, это некрасиво!

— Что ты находишь необычным?

— Что-то не так. Пока не знаю, что именно.

Когда до необычной картошки оставалось около метра, Нат приостановился. Прищурившись через монокль, он рассмотрел цветки картофеля. Он мало что знал о картофельных растениях, но, к счастью, рядом с ним был эксперт. Терпеливо ожидая, пока она скажет что-нибудь, что могло бы прояснить, что именно показалось ей странным.

— Итак, цветы картофеля, когда картофель вырастает, они превращаются в маленькие плоды. Зеленые штуки, похожие на помидоры. Эти цветы картофеля выглядят странно. Не знаю, почему я не замечала этого раньше. Не знаю, что это, но у меня такое чувство тревоги, как будто за мной наблюдают.

— Картофельные глазки^[2] устремлены на тебя…

— Мистер Нат, если вы еще хоть раз неудачно пошутите, вы отправитесь в колодец.

— Хищные животные знают, когда за ними наблюдают. Доверяйте своим чувствам, мисс Блоссом.

— Да… за нами наблюдают. Эти цветы картофеля — глаза. Если долго смотреть, можно увидеть, как они моргают. Смотри!

Не шевелясь, Нат ждал. Он умел ждать. Ждать — это то, чем занимаются натуралисты. Много ждать, долгие периоды сильной скуки, перемежающиеся иррационально буйными моментами бега наперегонки. Захватывающе. И тут он увидел это: лепестки как-то странно зашевелились, и цветок картофеля — замигал. Татер Блоссом, кобылка, а не растение, торжествующе цокнула языком.

И снова он увидел — моргание.

Очаровательно.

Надземные глаза, которые следят за тем, что происходит, пока они находятся под землей. Какая адаптация. У этого картофеля действительно были глаза. Общая стая картофеля — не путать с кучей картофеля — следила за общим двигателем фотосинтеза. Его профессорам было бы трудно в это поверить. Как функционировали глаза? Был ли у них центральный мозг? Как обрабатывается визуальная информация?

Оглядевшись по сторонам, он поискал, что можно бросить, и заметил высушенный на солнце стебель чего-то, который он поднял телекинезом. Выставив вперед монокль, он тщательно прицелился и бросил то, что поднял с земли. Глаза картофельного растения сфокусировались на стебле, растение зашевелилось, и несколько зеленых побегов поднялись вверх, чтобы выхватить стебель из воздуха. Пойманный стебель потащили вниз, к основанию растения, где его утащили под землю.

— Мисс Блоссом, — прошептал он своей спутнице, хотя причина его шепота была неизвестна. Они имели дело с картофелем, а не с кукурузой. — Это очень увлекательно. Готов поспорить, что жуков и тому подобных можно хватать прямо из воздуха, а может, и птиц. Острота зрения для такого действия потребует значительных мозговых усилий. Расстояние, движение, способность отслеживать цель в движении. Это действительно очень необычно.

— Я только что наблюдала за тем, как какие-то картофелины что-то хватают. — Она покачала головой, потом еще сильнее. — Это будет сниться мне потом. Картофельные щупальца.

— Итак, морковь охотится стаями, капуста — одиночные хищники, а картофель — хищники, которые прячутся в засаде и наблюдают. Кого из них мы должны выкопать, мисс Блоссом?

— Если мы не причиним им вреда, то мне все равно, кого именно. Может быть, капусту. Все они плюются, так что надо быть начеку.

— Да, хотя у каждого из них есть специализация, у них, похоже, есть несколько общих характеристик, — ответил он.

— Многовато слов для простого “да”.

— Действительно, слов в избытке. Простите мою многословность, я страдаю от периодических приступов логореи.

— Что такое логорея — нет, подождите, не говорите мне, это как диарея рта?

— Вы обладаете острым и весьма примечательным интеллектом, мисс Блоссом.

— Спасибо. Наверное. Мы должны поймать капусту.

---

Выставив вперед зонтик, Нат выкорчевал капусту, а затем сотворил простое заклинание барьера, которое, как он надеялся, выдержит. Заглянув за край Сьюзен, он разглядел шипящее, плюющееся, бьющееся вегетаблоидное существо, которое он только что выдернул из земли. У капусты был длинный корень, который и являлся телом. Нат насчитал три ноги, две руки и ровно один циклопический глаз.

Во рту виднелись твердые деревянные зубы, и вульгарная тварь постоянно плевалась. На конце каждой руки виднелись крошечные придатки, похожие на кисти: на правой руке было два когтя, на левой — три. Земля осыпалась и отваливалась от корнеподобного тела, пока не-капуста билась, пытаясь освободиться.

Если не считать капустной формы, она очень походила на тролля. Деревянные зубы выдавали его, как и несимметричное тело. Лишние конечности были не редкостью. Иногда тролль получал серьезную травму, и при регенерации у него образовывались дополнительные конечности. Возможно, эта капуста потеряла ногу из-за кролика или чего-то еще, и у нее выросли две ноги, чтобы можно было заменить утраченную.

— Она сердится.

— Мисс Блоссом, вы бы тоже разозлились, если бы я вдруг выкорчевал вас.

— Думаю, оно знает, что я люблю капустный салат.

— О, без сомнения. — Он усмехнулся ради усмешки, а затем развернулся, чтобы отправиться обратно в свой лагерь и сделать снимки. — Следите за неприятностями, мисс Блоссом, наши действия могут иметь последствия. Надеюсь, мы их не разозлим.

---

К первому стеклянному контейнеру присоединился второй, и Нат был весьма горд своей коллекцией слизи, блестящей, сверкающей и переливающейся. При наличии единственного циклопического глаза капустный тролль прекрасно целился, хотя и с довольно близкого расстояния. Теперь он держал его наперевес и ждал, пока его ассистентка расположится за камерой. Конечно, ему не нужно было, чтобы она делала снимки: он был единорогом, и это было бы достаточно легко сделать самому, но ему нравилось, что она счастлива.

— Скажи — сыр, — обратился он к капусте-троллю, который неприятно зарычал в ответ.

После того как его помощница сделала снимок, он сказал ей:

— Вы только что сделали первую крупную и, надеюсь, подробную фотографию нового вида. Поздравляю, мисс Блоссом. Это прекрасное достижение.

Татер Блоссом покраснела, а затем встала за камерой, шаркая копытами. Она улыбнулась, смутилась еще больше, покраснела еще сильнее, а потом, ухмыляясь от уха до уха, опустила глаза в землю и сказала:

— Вот жеж блин.

— Еще одну, пожалуйста, на этот раз мы запечатлеем его зад, — сказал он, поворачивая капусту-тролля так, чтобы его зад был обращен к камере.

Все еще смущаясь, с румяным лицом, Татер Блоссом сделала еще одну фотографию.

Глава 5

---

— В науке есть метод, — сказал Нат своей нетерпеливой ученице, держа наперевес извивающуюся и дрожащую не-морковку. — Прикладная методология. — Он сделал задумчивую паузу, отвлекаясь на улыбку Татер Блоссом, которая маячила прямо за камерой. — Сейчас мы занимаемся наблюдением и сбором данных. Прошлая ночь также была периодом наблюдения. Именно через наблюдение мы начинаем учиться. Во время наблюдений мы начинаем закладывать основу для всего последующего.

— Гипотеза. Догадка. Теория. Строгое применение скептицизма, к которому я стремлюсь, но который не всегда получается у меня лучше всего. Я поверил, что эти существа — тролли. Это предубеждение. Когнитивное предположение, которое влияет на то, что я наблюдаю, и потенциально искажает это. Но в данном случае моя обоснованная догадка оказалась верной. Это тролли.

— Поступило сообщение о странных существах. Меня послали понаблюдать. На основе своих наблюдений и индуктивных рассуждений я пришел к выводу, что эти существа на самом деле тролли. Но это только начало понимания, познания. Теперь мы должны спросить, почему. Мы должны спросить себя, как. Должны быть сформированы новые гипотезы, новые теории. А это означает больше наблюдений, больше сбора данных и процесс строгой проработки.

— Я начал этот процесс с нескольких основных выводов, небольшого количества доказательств и некоторых элементарных данных, по которым я составлю отчет, а университет решит, стоит ли проводить дальнейшее изучение квалифицированной командой.

Он положил не-морковку на землю, и как только она коснулась почвы, то тут же унеслась прочь, чтобы присоединиться к своим сородичам. Нат смотрел вслед, задумчивый, на грани растерянности, а когда не-морковка исчезла из виду, зарывшись в землю, он вернул свое внимание к Татер Блоссом. Она выглядела немного смущенной, но явно размышляла. Это было хорошо, и он был впечатлен. Ему нравилось ее задумчивое выражение лица и радость, которую можно было увидеть в ее глазах.

— У тебя нет кьютимарки для того, что ты делаешь, — сказала Татер Блоссом.

Нат вздохнул и пожалел, что, похоже, увяз в этом вопросе.

— Значит, если кто-то сомневается в твоих выводах, потому что у тебя нет метки, разве это не предвзятость? Ты можешь это оспорить? Если ты хорош в своем деле, а другие сомневаются в твоих выводах, это кажется мне предвзятостью. Я не права?

Нат, слишком гордый для слов, позволил себе тепло улыбнуться и ответил:

— Нет, мисс Блоссом. Вы не ошибаетесь. Сомневаться в моих выводах из-за отсутствия знака, который придает мне достоверность, — … это действительно предвзятость.

— Значит, если команда придет сюда, усомнившись в ваших выводах, разве это не испортит их выводы? То, что они видят? Мне кажется, что эти сомнения, эта предвзятость — они как снежный ком. Так много всего, что может изменить то, что мы видим, и то, как мы это видим.

— Вы правы, мисс Блоссом.

— Так как же мы тогда узнаем, что является правдой? Значит ли это, что то, что мы считаем правдой, меняется со временем, по мере того как меняется наше понимание всего? Существует ли истина вообще? Что есть истина?

Не говоря ничего, что могло бы ее обеспокоить, Нат позволил своей ученице высказать свои мысли.

— Если мы сосредоточим все наше внимание на метках, а мы делаем это, мы направим все свое внимание и веру на наши метки, то мне кажется, что наша наука в полном беспорядке, потому что ты не можешь быть один, Нат. Должны быть такие же, как ты. Мыслители, которые занимаются наукой, но не имеют для этого метки. И если все пони придерживаются идеи, что наши метки делают нас теми, кто мы есть, тогда многие из собранных данных должны быть просто отброшены или затерты копытами.

Затем, довольно прямолинейно, она спросила:

— Мы что, отсталые, Нат? Я имею в виду нас, пони. Как мы вообще чего-то добиваемся? Как мы можем заниматься наукой с нашим неправильным мышлением?

Она все еще размышляла, и он подождал, задумчиво глядя на нее.

— Давненько меня не мучили тяжелые мысли, — пробормотала она. — Приятно снова думать. Меня уже мало что занимает.

Пленки для фотоаппарата больше не было, но это не страшно. Были сделаны снимки не-капусты, не-моркови и не-картофеля. Он немного опасался такого прямого, агрессивного наблюдения, но, похоже, его опасения были беспочвенны. Существа оказались не такими уж опасными, как его убеждали, но он подозревал, что его действия вполне могли изменить их поведение. По крайней мере, у них появился здоровый страх перед единорогами, что было вполне разумно.

У него были способы и средства, чтобы пресечь их агрессивное поведение и свести на нет их агрессию.

— Значит, этот научный метод… все, что нам нужно делать, — это наблюдать за чем-то, смотреть, что оно делает, а потом выяснять, как и почему? Неужели это все?

— Более или менее, — ответил он, довольный ее упрощением.

— И как земная пони, я могу это делать, верно? Я имею в виду, я только что занималась этим прошлой ночью и большую часть сегодняшнего дня. Я наблюдала за этими троллями и, насколько я могу судить, мне не нужно быть единорогом, чтобы быть умной. Хотя, мне кажется, меня могли бы укусить, если бы я связалась с ними, как ты. Но я могу это сделать. В том-то и дело. Я могу. Итак, с наблюдением я разобралась, а значит, мне нужно поработать над тем, как и почему. И вот тут-то я и застряла. Мне нужно больше учиться. А здесь этого не будет.

— Но вы можете. Жизнь — это классная комната. — Нат сделал несколько шагов к Татер Блоссом, которая стояла за камерой. — Все очень просто, мисс Блоссом. Начните с вопроса. Задайте вопрос. Любой вопрос. Далее следуют исследования и сбор данных. После этого вы складываете все найденное вместе и пытаетесь выстроить гипотезу. Если вам удалось зайти так далеко, дальше вы пробуете экспериментировать, чтобы определить, выдерживает ли найденное вами проверку. Работает ли это? Верно ли это? Можете ли вы сделать выводы? Можно ли получить больше данных? Делайте подробные записи о своих выводах и, если сможете, поделитесь ими с другими.

— Знаешь, Нат, все было бы гораздо проще, если бы я понимала хотя бы половину того, что ты говоришь. Вот почему мне нужно учиться. Ты как будто говоришь на другом языке. Я стараюсь, Нат, но это трудно.

Удрученный, он не знал, что сказать.

Казалось, от его слов становилось только хуже.

А это его не радовало.

Вздохнув, он достал из кармана часы, открыл их и посмотрел на своих родителей. Они впервые объяснили ему научный метод. Сколько ему было лет? Год? Трудно было вспомнить. Он познакомился с научным методом раньше, чем узнал, откуда берутся жеребята. Дома у него в комнате висели схемы, объясняющие научный метод и различные способы достижения поставленной цели.

У Татер Блоссом не было такого преимущества.

Это было несправедливо.

Он вспомнил свой ужас, когда его мать и отец с энтузиазмом объясняли, откуда берутся жеребята. Откуда он взялся и как его сделали. К этому тоже прилагались блок-схемы и диаграммы. Целый план урока. Все мыслимые подробности, связанные с чудесами биологии и творения, были представлены, показаны ему во всем своем великолепии.

— Мистер Нат?

— Да, мисс Блоссом?

— Я вижу разницу. Мама просто говорит то, что считает правдой. Она берет свои книги и говорит, что эти книги — правда. Раз книга существует, то и слова в ней должны быть правдивыми. И все, что она говорит, и все, что она делает, основано на этих истинах.

Молодая кобылка нахмурилась и, казалось, с трудом подбирала слова.

— Но ничего из того, что она говорит, не соответствует этому методу, насколько я могу судить. Я понимаю, что вера — это просто вера, иногда ты веришь без всяких доказательств, но я… но… вот, я не знаю, куда с этим двигаться. Куда я могу двигаться? Может ли вера вообще существовать в этом мире с таким методом?

Недолго думая, Нат ответил:

— Я верю в науку.

Колени Татер Блоссом подкосились, и она попятилась назад, как будто ее ударили. Она села довольно неожиданно, и на ее лице появилось выражение утиной мордочки. Первой мыслью Ната было броситься вперед, чтобы быть с ней, быть рядом с ней, но он дал ей время, необходимое для того, чтобы разобраться в том, что происходит в ее голове. У нее был момент, и он был рад этому.

Что бы ни произошло потом, что бы ни случилось, это было бы великолепно.

— Но, мистер Нат, истина меняется со временем. Если наука — это истина, а истина меняется, и вы верите в науку, значит, вы верите в то, что истина изменяется.

— Так и есть, — ответил он. Погрузившись в размышления, он взял паузу, чтобы обдумать сказанные мудрые слова. — И я верю.

— Истина эволюционирует, — сказала Татер Блоссом, и ее слова сопровождались тяжелым вздохом. — Так вот почему ты изучаешь эволюцию? Потому что, когда дело доходит до сути, кажется, что эволюция может быть единственной истиной. Она продолжает меняться и доказывать, что это правда.

Не желая влиять на ее мысли в столь ответственный момент развития, Нат придержал язык.

— Но это же теория, — сказала она, моргнув. — Идея. Хорошая идея, но идея. И вот у меня есть эта идея, как мне сделать так, чтобы она стала правдой? Как мне поднести ее к методу, чтобы он хорошенько ее проверил?

— Ах, — сказал он, довольный ее словами, — вот в чем настоящая хитрость, не так ли?

— Я понятия не имею, как начать. Мой мозг горит от идей.

Такая изысканная грусть и радость в равной степени. Для нее такое пробуждение. Но что с этим делать? Что с этим можно сделать? Эти семена упали в плодородную почву, но Нат уже видел сорняки, которые их задушат. Обиженный, подавленный, опечаленный, он не знал, что делать и как ко всему этому относиться. И все же он был рад выводам Татер Блоссом, ее мыслям.

Иногда жизнь кажется несправедливой.

---

Через несколько мгновений после того, как Гикори поставил корзину для пикника, он уткнулся носом в один из эскизов Ната. Прибыв на место, жеребец почти ничего не сказал, лишь отрывисто поздоровался с набитым ртом, что, впрочем, мало о чем говорило. Не было сказано ни слова о содержимом корзины, о том, какой обед их ожидает.

— Па, ты в порядке?

Гикори хмыкнул.

— Па?

— Это трудная штука — делать вещи прямыми или идеально кривыми, — сказал Гикори из-за блокнота, которую он держал в передних копытах. — Действительно, трудная штука. Но я это уважаю. Неважно, как это делается — из дерева, кирпича или карандашом на бумаге. Линия должна быть правильной, иначе это не линия.

— Папа?

— Татер, ешь свой обед. Я отчитал хозяйку и попросил твою сестру приготовить обед.

— О. — Уши Татер Блоссом откинулись назад, глаза сузились, и, сидя в траве, она изучала своего отца. — Бьютт Рассет? Ее самообладание сохранялось лишь несколько драгоценных секунд, а потом она начала хихикать.

— Я говорил жене, чтобы она не называла эту милую крошку Бьютт Рассет^[1], но меня не послушали. Да и что я мог знать? Не дразни свою сестру, Татер. Она была достаточно любезна, чтобы приготовить обед и десерт. — Затем Гикори фыркнул. — Бьютт Рассет. Я пытался рассказать об этом кобыле.

— Очень мило с ее стороны приготовить для нас еду. — Еще одно хихиканье вырвалось наружу, и Татер Блоссом погрустнела. — Моей бедной сестренке впору лопнуть. Она должна не готовить, а отдыхать.

— Если бы кобыла переставала работать каждый раз, когда она жеребится, то никакой работы не было бы вообще.

— Но Па…

— Но это, и еще кое-что, иногда я думаю, что тебя следовало бы назвать Бьютт Рассет.

Нат наблюдал, как уши Татер Блоссом вызывающе поднялись.

Прежде чем прозвучали необдуманные слова, Нат сменил тему:

— Мистер Уэйнрайт, у меня есть информация, которая, как мне кажется, будет вам полезна.

— Правда? — сказал Гикори, сидя за эскизом.

— Тролли — это преимущество. Я рекомендую вам жить с ними вместе, если это возможно. Мисс Блоссом знает, как их обнаружить. Если вы будете ее слушать, она подскажет вам, что искать. Если оставить их в покое и дать им свободу, эти садовые тролли могут оказаться полезными. Риски, какие бы они ни были, можно уменьшить. Они всегда будут опасны, но это небольшая цена за гораздо меньшее количество кроликов.

— Агась. — Гикори закрыл блокнот, положил его обратно на стол-чемодан, а затем устремил свой взгляд на Ната. — У меня были такие же мысли, но я нахожу успокоение в твоих словах. Но они ведь распространятся, правда?

— Обязательно. — Нат кивнул. — Я не знаю, как быстро увеличится их численность, как быстро и как далеко они распространятся. Я даже представить себе не могу, как они появились здесь, в этом месте, и откуда они могли взяться. Я собираюсь рекомендовать университету профинансировать исследование.

— О, это сильно разозлит жену.

— Может быть, маму нужно вывести из себя, — пробормотала Татер Блоссом, чем вызвала строгий взгляд отца, который она проигнорировала.

— Мы имеем дело с совершенно новым видом троллей, который, насколько мне известно, ранее не встречался. Я в некотором роде эксперт по троллям. Не знаю, почему меня признают таковым, но это так. Полагаю, не так много полевых исследователей готовы изучать их вблизи.

— Я чего-то не пойму, — сказал Гикори, возвращая свое внимание к Нату.

— И что же именно?

— Как это такой юнец, как ты, может изучать троллей и не быть съеденным?

Нат ответил не сразу. Вместо этого он немного помялся, не решаясь ответить. Пони часто испытывали неловкость при ответе. Нат стремился быть благовоспитанным, но обсуждение его истинного таланта, того самого, что позволило ему проявить себя, заставляло других чувствовать себя неловко. Это было не то, что обычно обсуждается в вежливой компании.

— Раз уж об этом заговорили, я и сама испытываю сильное любопытство. — Татер Блоссом в данный момент была очень похожа на дочь своего отца и имела такое же выражение лица.

— Биология и научные занятия не являются моим природным талантом. Как и искусство, мои наброски и фотография. Моя утонченность и мои интересы — это все то, чем я занимаюсь, чтобы держать в узде свой истинный талант… так я поддерживаю равновесие. — Пытаясь успокоиться, он подумал о Сьюзен.

— Но что это? — спросил Гикори.

— Боюсь, если я расскажу вам, вы увидите меня в совершенно ином свете, — ответил Нат.

— Это как-то связано с зонтиком. — Гикори оказался не менее задумчивым, чем его дочь, а его маленькие глаза блестели острым умом.

— Наверное, можно сказать, что зонтик — это высшее проявление моего таланта, — сказал Нат, не став уточнять, в чем заключается его талант. — Мой талант также позволяет мне изучать естественный отбор и выживание сильнейших. По крайней мере, мне так говорят. На самом деле у меня есть некоторые сомнения по поводу всего этого, и я скорее думаю, что те, кто мне это рассказал, очень хотели бы меня утешить. Убедить меня, что все в порядке, что меня любят и принимают.

— Внезапно мне стало не по себе, сам не зная почему. — Глаза Гикори сузились, и он наклонился вперед. — Зачем таланту, связанному с зонтиком, такая уверенность? Как получилось, что тебе нужно утешение, и почему ты беспокоишься о том, что тебя любят? Что-то не сходится.

Нат почувствовал, что немного дрожит. В прошлый раз, когда обсуждался его талант, он оказался в некотором роде изгнанником среди сверстников. По правде говоря, у него не было социально приемлемого таланта, но Селестия, во всей своей мудрости, позаботилась о таких пони, как он, и его талант был доработан до чего-то… подходящего. Конечно, это было не то, что стоит обсуждать в вежливой компании. Хуже того, Нат сам себе все испортил, потому что решил не становиться солдатом. А ведь это могло бы облегчить ситуацию.

— Я был возбудимым жеребенком, — начал он. — Не то что сейчас. Поверите ли вы, что я провалил волшебный детский сад? Он нервно усмехнулся. — Это правда. Да. Там было слишком много всего интересного, и я был слишком занят, наблюдая за муравьями и пчелами, чтобы уделять много внимания учителю. Но это не имеет никакого отношения к моему таланту, а связано с моими интересами.

Немного испугавшись, Нат вздохнул и попытался понять, чем все это может закончиться.

— Для многих жеребят происходит нечто волшебное, когда они берут карандаш, или кисточку, или играют на пианино, или еще что-то. Они подают надежды, даже если способности проявляются не сразу. Но вы знаете, что они особенные, и поэтому взращиваете этот талант, культивируете его до тех пор, пока не появится метка. Это случается не всегда, иногда метка бывает неожиданной и не имеет ничего общего с тем, в чем жеребенок, как оказалось, одарен.

— Угу, — в унисон сказали Гикори и Татер Блоссом.

— Однажды, когда я был совсем маленьким, я взял меч, и произошло нечто волшебное. Некоторые жеребята, взяв кисточку, сразу же становятся впечатляющими художниками. Так вот, моей кистью был меч, а моим артистизмом — насилие. Я был не просто хорош в этом, нет. Нет, можно сказать, что я был одарен. Вундеркинд. И не только мечи, но и все, что я брал. Алебарды, копья, бек-де-корбин, топоры, метательные ножи, дротики, цепные плети — мне позволяли пробовать все в надежде, что появится моя метка.

— Из-за моего уникального таланта, из-за чрезвычайной природы моего таланта, я был вундеркиндом, но не со скрипкой, пером или кистью, меня забрали из школы и поместили в специальную школу, чтобы мои способности могли быть усовершенствованы. Школу Принцессы Селестии для Несоразмерных Ответчиков. Утро было заполнено уроками и школьными заданиями, а вторая половина дня уходила на совершенствование моего дара. Прилагались огромные усилия, чтобы раскрыть мой талант, чтобы появился мой знак. Совершенствование было необходимо, понимаете… Я был опасен, и если меня не совершенствовать, то я мог бы стать опасным для общества. Угрозой. Поэтому меня обучили этикету и сделали мечом в ножнах… то есть безопасным до тех пор, пока он не будет извлечен. Много времени было потрачено на то, чтобы научить меня быть мягким, добрым. Мой нрав был усмирен, а эмоции сдержаны.

— И хотя все это было полезно, ничто из этого не изменило того, кем и чем я был. В самом начале я решил, что не хочу быть солдатом. На меня оказывалось сильное давление, чтобы я стал офицером. Но я был против этого, и мои родители тоже. Они очень поддерживали меня, мои родители. Они читали все брошюры, посещали все группы поддержки и делали все то, через что проходят родители, когда у жеребенка проявляются тревожные способности, которые могут привести к беде. Казалось, все пони знали, какой будет моя метка, но не знали, какую форму она примет.

— Это… что-то… — сказала Татер Блоссом, ее голос был немного пронзительным от страха.

— Когда я работал пажом в замке, я также активно участвовал в охране. Оглядываясь назад, я думаю, что время работы пажом было моим выпускным испытанием. Я должен был проявить терпение. Сдержанность. Моя благовоспитанная натура ежедневно подвергалась испытаниям со стороны неосведомленной публики, многие из которой обращались со мной довольно плохо. Принцесса Селестия следила за мной как ястреб, по крайней мере, я в этом уверен. Я никогда не давал ей повода усомниться в том, что я — меч в ножнах.

— Но ведь твоя метка — зонтик, — сказал Гикори.

— Сьюзан — это боевой зонтик, Па. Оружие. Оборонительное оружие, если подумать, что вполне соответствует натуре Ната. Он сказал, что он — меч в ножнах. — Татер Блоссом, как и ее отец, наклонилась вперед. — Я не понимаю, как это поможет тебе изучать животных и эволюцию?

— О, это очень просто, мисс Блоссом. Насилие — это наилучший способ приспособления к выживанию. Возможно, вершина всех адаптаций. — Он на мгновение поправил воротник и задумался о своих любящих родителях. — У разных видов вырастают когти, клыки, бронированные тела — у обычных видов есть всевозможные адаптации. Магические виды имеют еще больше вариаций, некоторые из которых фантастичны и невероятны. Я — небольшое наземное четвероногое, которое считается добычей. При обычных обстоятельствах я мог бы стать закуской для тролля. Но у меня есть уникальная адаптация, которая помогает мне выжить.

— Ну, — Гикори покачал головой, — … не знаю, что сказать. Не уверен, что могу что-то сказать.

— Ты не думаешь обо мне плохо? — спросил Нат, не понимая, в каком положении он находится в данный момент.

— Как я могу? — возразил Гикори. — Пони — это то, чем их делает их метка. Как можно их за это осуждать? Мы такие, какие есть. Ни больше, ни меньше. У нас есть выбор, как поступить. Ты не устраиваешь кровавых разборок, не рубишь головы и не оставляешь за собой след из увечий и тел. Ты довольствовался тем, что тебе дали, и это заслуживает уважения.

Удивленный, Нат не мог поверить в свою удачу:

— Хотелось бы, чтобы больше пони так относились к этому.

— Держу пари, это последнее место, где ты думал найти признание.

Это застало Ната врасплох:

— Мистер Вейнрайт…

— Нет, это правда. Мы провинциалы. Отсталая деревенщина. Это нормально. Мы не самые терпимые, не самые открытые и даже не самые добрые пони. Моя жена отказалась от гостеприимства, а я этого не приемлю. Я слышал, что она считает тебя каким-то фруктом, Нат. По моему собственному опыту, единороги Кантерлота — те немногие, кого я встречал, — были едва ли не самыми снобистскими, самыми невыносимыми, самыми заносчивыми существами на зеленой земле Всемогущей Селестии… но ты не кажешься мне одним из них. Я рад, что познакомился с тобой, Нат… и я надеюсь, что ты чувствуешь то же самое по отношению ко мне и Татер. Я рад, что мы бросили вызов ожиданиям.

Нат молча сидел, пытаясь осмыслить все сказанное.

— Па, я в сильном шоке.

— Ну, так и должно быть, Картофелинка.

По правде говоря, Нат тоже так считал. На самом деле это было облегчением — получить признание за пределами своей семьи. Гикори был не из тех пони, которые умеют говорить неправду, и каждая встреча, предшествовавшая этой, доказывала, что это правда. Нат чувствовал, что уважает отца Татер Блоссом, и надеялся, что это чувство взаимно.

— Воля Всемогущей Селестии — быть гостеприимным. Милосердным. Никому не отказывать в помощи. Во всем, что ты делаешь, будь добр, правдив и истинен.

— Татер Блоссом? — Застигнутый врасплох, Гикори повернул голову, чтобы получше рассмотреть свою дочь.

— Это ведь те слова, да? Я правильно их процитировала, па?

— Думаю, да, Картофелинка. Что на тебя вдруг нашло?

— Гостеприимство — одна из главных заповедей, не так ли?

— Да, Картофелинка… Гостеприимство — из Большой Семерки, потому что оно относится к добродетелям. Доброта и щедрость. — Гикори моргнул. — Малышка, что ты сейчас делаешь?

— Па, какое наказание полагается за нарушение одной из заповедей Всемогущей Селестии?

Выражение лица Гикори (и слова, если уж на то пошло) стало бесстрастным:

— Порка. Через секунду он спросил: — Картофелинка, папа хочет знать, что ты задумала?

— У меня есть гипотеза, которую я собираюсь проверить, па. — Подняв копыто, Татер Блоссом потерла свой урчащий живот. — Я следую методу. Я устраиваю себе шкуродерню.

— Картофелинка, а что такое „шкуродерня“, во имя Всемогущей Селестии?

— Спроси у Ната, он объяснит лучше, чем я. Но я должна проверить, верны ли мои данные. Па, а мама действительно отказалась от гостеприимства?

Нат вдруг обнаружил, что вся его одежда сильно чешется, что привело его в замешательство.

— Я… Картофелинка… это не… ты… — Гикори поник. — Да, Потато Блоссом. Твоя мама отказалась от гостеприимства. Я не собираюсь лгать об этом. Я сам это сказал совсем недавно.

— Значит, она нарушила заповедь.

— Да, Татер. — Выражение лица Гикори погрустнело, и его каменное лицо осунулось. — Она это сделала.

Челюстные мышцы Татер Блоссом напряглись, а ее пухлые щеки округлились. Оба уха прижались — в позе повышенной готовности, а когда глаза сузились, на ее лице впервые проявилось ранее незнакомое выражение. Нату это не понравилось, совсем не понравилось, и он подозревал, что Гикори это тоже не очень нравится.

— Ну, я считаю, что маме надо бы спрятаться, па. И я уже знаю, что ты этого не сделаешь, так что придется мне. Ведь если грех не исправлен, это тоже грех, и его надо наказать. Полагаю, я разберусь с тобой позже, па.

— Так, Потато Блоссом, ты даже не…

— Не делай себе хуже, па. Разве не это ты мне говоришь? Ты согрешил. Пора тебе за это ответить, шкурой или в поте лица. Но с тобой я разберусь позже. А сейчас маме надо прятаться. Разве не этого ты хочешь от меня? Повиноваться и выполнять прихоти всемогущей Селестии? Без вопросов и колебаний? Разве я не должна повиноваться и никогда не повышать голос в знак неповиновения? Ты собираешься помешать мне делать то, что должно быть сделано? Ты отступник, па?

Молчание Гикори говорило о многом.

Не говоря больше ни слова, юная Потато Блоссом зашагала прочь. Нат подумал, не остановить ли ее, но не решился. Разве это его вина? Разве он может нести за это ответственность? Она не пообедала и уходила на голодный желудок. Это было чудовищно и ужасно, и просто не было слов, чтобы передать его ужас от того, что, как он был уверен, должно было произойти.

— Мистер Вейнрайт, я не из тех, кто указывает другим, что делать, но разве вы не должны что-то предпринять?

Земной пони вздохнул, его шея обвисла, и он, казалось, внезапно постарел. Он осторожно покачал головой, вздохнул, а затем сказал:

— Этого давно следовало ожидать. Что будет, то будет. Кто скажет, что это не воля Всемогущей Селестии? В любом случае, думаю, я буду держаться и надеяться на снисхождение.

— Ты собираешься позволить этому случиться, — сказал Нат, его манеры стали суровыми и немного холодными.

— Блауэ много сеяла, и наконец пришло время жатвы. Теперь — жатва. И не мне вмешиваться в естественный порядок вещей.

— Мистер Уэйнрайт…

— Ешь свой обед, Нат. Бьютт Рассет пришлось немало потрудиться. Окажи мне услугу, Нат?

— Что вам нужно, добрый сэр?

— Когда моя дочь вернется сюда, присмотри за ней. Подлатай ее, если потребуется. Я распоряжусь, чтобы принесли припасы. Мне нужно идти, Нат. Мне нужно подумать о своих грехах. Месть Селестии принимает разные формы, Нат. Будь осторожен. Это может быть мягкосердечный единорог из Кантерлота, который приходит, чтобы все перевернуть, или дочь, зашедшая слишком далеко. Все, что мы делаем, возвращается обратно, Нат. Солнце восходит и заходит, движется по кругу и восходит снова. Оно всегда возвращается. Да будет на то воля Всемогущей Селестии.

— Ты ничего не сделаешь?

— Татер Блоссом — это драгоценный плод, оставленный слишком долго на лозе, Нат. То, что когда-то было многообещающим урожаем, теперь немного подгнило.

— Мистер Уэйнрайт… Гикори, вы должны…

— Я не уклоняюсь от своих долгов, Нат. Теперь, Татер Блоссом, эта кобылка заслужила свою месть. А Блау… Блау заслужила то, что ее ждет. — Гикори прочистил горло. — Мне нужно идти, Нат. Поешь. Постарайся не волноваться. Потато Блоссом, она большая кобылка. Все наладится, так или иначе.

— Но мистер Уэйнрайт…

— Доброго дня, Нат. Я распоряжусь, чтобы принесли ужин. Может, и к лучшему, что ты не будешь заходить в дом, Нат. Хотелось бы, чтобы мы были более гостеприимными. Ты хороший малый, Нат. Не вмешивайся. Потато Блоссом пора повзрослеть, так или иначе.

И без лишних слов Гикори ушел, насвистывая про себя грустную, тоскливую мелодию.

Глава 6

---

Ничего не оставалось делать, как ждать, и, столкнувшись с такой задачей, Нат стал ждать. Он всегда был занят, и он сделал свою работу. Пока он ждал, он сделал еще несколько набросков, на этот раз очень точных и подробных, с умозрительными рисунками того, что, по его мнению, должно быть костной структурой — хотя у троллей внутренняя структура больше похожа на твердую древесину, чем на кость, но, в общем, выполняет ту же функцию.

Когда он не делал набросков, то писал, а когда не мог найти слов, чтобы записать их, то возвращался к созданию подробнейших анатомических рисунков, выполненных карандашом и чернилами. День показался ему слишком длинным, и после полудня Нат обнаружил, что находится в довольно скверном расположении духа.

Желание покинуть свой пост и навестить дом Татер Блоссом было непреодолимым. Он мог бы все уладить — но с какой целью и как? С помощью насилия? Что-то подсказывало ему, что ему здесь не рады — каждый инстинкт кричал, предупреждая его, — и он подозревал, что, если он напрямую столкнется с этой проблемой, ситуация изменится к худшему. От одной мысли о том, чтобы причинить боль этим пони, его начинало тошнить. Они по глупости нападут на него, и он будет вынужден защищаться. Эти пони будут совершенно не готовы к такому.

Нет, идти проверять Татер Блоссом был не вариант.

Ничего не оставалось делать, и Нат ждал.

---

Как долго он писал в своем блокноте, сам того не замечая? Не о троллях, нет, не о своих находках на ферме, а обо всем, что произошло. О каждой детали, которая была ему известна, по крайней мере с его собственной точки зрения, о его собственных наблюдениях, и все это было записано на странице. Он долго, медленно моргал и пытался собраться с мыслями. Сколько времени он провел в раздумьях?

Вздохнув, он поднял блокнот, открыл его и увидел Татер Блоссом. Не просто Татер Блоссом, нет, а ее анатомию. Мышцы, кости, внутренние сечения. Он нарисовал ее обнаженной. Точнее, более обнаженной, чем обычно. Глядя на впечатляюще подробное изображение ее черепа, глаз и мозга, Нат задумался, что он делает здесь, в этом ужасном месте. Это… это дело копыт Рейвен. Возможно, с ней придется поговорить позже.

Знала ли Селестия?

Она должна была знать.

Нат подозревал, что Селестия знает, потому что Селестия должна была знать.

Селестия была именно такой кобылой.

Его послали сюда в качестве катализатора?

Был ли он Метатроном Селестии, по крайней мере в данном случае?

Такое предположение было абсурдным, и все же нельзя было отрицать, что Селестия действует неисповедимыми путями. От этого откровения он фыркнул, его бока заныли, и ему очень захотелось выпить пинту пива. Нет, две пинты. Возможно, четыре. Восхитительные пинты Черного  Кленового Эля. Подкопченный Черный Кленовый Эль уютно устроился в кружке. Как это часто бывало, когда он думал о Черном Кленовом Эле, он думал о Блэк Мэйпл, взбалмошной пегаске, которая владела пабом Выжатый Сок.

Ему очень хотелось поговорить с ней, даже если она раздражала его до крайности.

У нее наверняка найдутся ответы. Неважно, что она была пивоваром или что ее знаком была молекула спирта; Блэк Мэйпл знала пони. Она понимала их так, как не понимал он. Когда в ее дверь вваливался какой-нибудь бедолага, раздавленный жизнью и несчастьем, она приветствовала его и говорила:

— Алкоголь — подходящее решение для всех ваших бед.

Он ненавидел эту шутку, это было ужасно.

Она была ужасна.

Но сейчас он нуждался в ее совете.

Нат подумал о своих матери и отце. Он подумал о своей тете, сестре матери, которая была ему очень дорога. А Под… конечно, Под знала бы, что сказать и сделать в этой ситуации. Под была в некотором роде нарушительницей спокойствия. Ее саркастическая жилка была широка, как Жуткое Ущелье. Под… была… болтливой. Но не в смысле грубого простолюдина, нет. Под не была мечом в ножнах. Можно было бы сказать, что она была словарем в красивом переплете, который мог убивать вырезками из бумаги.

Семейные дела не давали ему покоя, возможно, потому, что его собственная семья была такой дружной.

Его альбом для рисования захлопнулся с глухим стуком, и он перевел взгляд на Сьюзен. Его зонтик был единственной вещью, которая имела хоть какой-то смысл. От безупречной конструкции, механической точности, изящной тяжести и баланса до почти метрового лезвия, которое можно было вызвать в одно мгновение.

Не доверяя больше ни ручке, ни карандашу, Нат принялся расхаживать

---

Нат не знал приближающуюся кобылу, которая казалась пугливой и робкой. Он сдержал сильное желание расспросить ее. Что-то в ней было схожее с Татер Блоссом. Рыжевато-красный окрас, оранжевые глаза, но грива у этой кобылы была скорее золотистой, чем зеленовато-желтой.

Нет, она была не просто напугана, она была в ужасе. Из-за него? Теперь все казалось намного хуже. Так много неизвестных, так много вещей, которые нужно было уладить. Ему нужны были ответы, и искушение потребовать их у этой кобылы было почти непреодолимым. Конечно, она должна была что-то знать. Ее можно заставить рассказать. Нат взял себя в копыта, не обращая внимания на свои мысли, которые, как ему казалось, были слишком благородными на его вкус.

Он сохранял спокойное, бесстрастное выражение лица, хотя внутри у него все кипело. Он не улыбался, он не мог улыбаться. Любая эмоция любого рода, любой тип — и она стала бы его гибелью. Плотина даст трещину, дамбы прорвутся, и тогда наступит потоп. Он остановился на месте, больше не вышагивая, а приняв жесткую, воспитанную позу — именно такую, какую ожидали увидеть представители высшего сословия Кантерлота.

В метре от него кобыла остановилась, опустила корзину, которую несла во рту, и стояла, упираясь ногами в землю. Она плакала, и на лице ее было такое выражение, какое бывает на похоронах. Все мысли о допросе покинули голову Ната, и он обнаружил, что ему хочется подойти и утешить это бедное существо, хотя навыков в этом деле у него было, ну, маловато. В прошлом его попытки утешить кобыл, и Под тому яркий пример, ни разу не увенчались успехом.

Нет, утешая ее, он наверняка сделал бы только хуже.

Отвлекаясь, Нат старался не думать о безвременной кончине хомяка Под.

Предложение заняться таксидермией ради увековечивания компаньона оказалось ужасной идеей.

— Мой Па хотел, чтобы это принесли, — сказала молодая кобыла Нату.

— Что… Что случилось…

— Не спрашивай, чужак.

— Но я должен знать, — сказал он, стараясь быть как можно более вежливым.

— Вот причина, по которой чужакам здесь не место, — сказала молодая кобыла, когда часть ее печали перешла в гнев. — Вы приходите сюда и все расстраиваете. Вы не уважаете наш образ жизни и то, как мы все делаем. Такие пони, как вы, приходят сюда и нарушают наш образ мыслей. Вы настраиваете нас друг против друга. Вы приходите сюда, и беззаконие и порочность этого мира приходят вместе с вами. Я не хотела идти сюда, но я послушалась своего Па, как и подобает, и правильно, и верно.

— А что с Татер Блоссом? С ней все в порядке?

— Кого?

Нат вдруг почувствовал себя не в своей тарелке:

— Что значит „кого“? Конечно, ты должна знать свою сестру. Что за игра здесь ведется? Что происходит?

— У меня нет сестры с таким именем. — Тело кобылы вздрогнуло, она попятилась, и в ее горле раздался ужасный всхлип. — Вы ошибаетесь.

— Мисс, не могли бы вы…

— Я сделала то, о чем просил меня Па. — Я пойду. Мне нужно идти.

— Но мисс, уделите мне минутку…

— Нет. — Она испуганно отступила назад. — Я должна идти.

На мгновение Нат засомневался, позволит ли он ей уйти. Ему нужны были ответы. Она уже отступала, двигаясь назад, не сводя с него глаз, словно знала о его недобрых намерениях. Не так уж много нужно было сделать, чтобы использовать ее ужас и заставить ее говорить. Ее можно заставить говорить. Если она не захочет давать ответы, их можно будет получить.

Сглотнув, Нат обнаружил, что испытывает глубокое отвращение к самому себе. Он заставил себя вздохнуть — глубокий вдох, от которого затрещали суставы, а по нервам пробежали электрические мурашки. Сдержав себя, он позволил ей уйти, и, уходя, она ни разу не отвела от него глаз. То, что она так испугалась его, вывело его из себя, выбило из колеи и потрясло. Слишком много простолюдинов подверглись насилию со стороны дворян, и отголоски прошлого теперь звучали в его напряженных ушах.

Она исчезла на узкой, шириной с тележку, дорожке, и Нат снова остался один.

---

Когда тени стали длинными, а сумерки быстро приближались, Нат обнаружил, что находится в беспокойном, испуганном состоянии. Когда он не был в тревоге за друга, то ругал себя за страшные мысли. Ругать было необходимо, потому что эти мысли были нежелательны, неприемлемы. Что бы сказала его мать? А его отец? Поднятые брови и заслуженные упреки поставили бы его на место.

Существовали две Эквестрии, а может, и больше. Да, их было больше. Он понимал, что дело не в делении на городские и сельские районы. Понивилль был сельским, но при этом весьма просвещенным. Ванхувер, его нынешний дом, был урбанизированным, но ему не хватало изысканности. Кантерлот был воплощением городской утонченности и просвещенности. Город, в котором он родился, был маяком на вершине скалы, отбрасывающим неистовый свет на весь мир.

Это место было изолированным карманом, островком невежества в море света. При всех многочисленных проблемах Эквестрии это место, несомненно, должно было быть светлым. Вдовий Лес не был эталоном Эквестрии. Да и не мог быть. Ванхувер был горьким разочарованием, но в нем были свои прелести. В нем была надежда, обещание и потенциал. Это был грязный, мрачный, отвратительный город с грязными улицами, заваленными мусором, и можно было сказать, что солнце скудно светит в небе над головой, назло всем, кто живет внизу, но в Ванхувере можно было найти и хорошее.

И здесь можно было найти хорошее, напомнил себе Нат.

Гикори был неплохим малым, а Потато Блоссом — она была полна бесконечного потенциала.

Усевшись в траву под сенью колодца и водонапорной башни, он подумал о Ванхувере. Тамошний университет принял его, причем сделал это, не зная о его родословной и происхождения. Его приняли исключительно благодаря его собственным достоинствам, хотя кто он и что он, выяснилось довольно скоро. В Ванхувере он боролся так же, как и простолюдины. Он жил без состояния своей семьи. Выживать означало браться за любую работу, за любое задание, за которое можно было получить плату, и как-то выживать в условиях экзистенциального полигона, который был враждебен к любым его потребностям.

Выживали только сильные, и Нат, по крайней мере, доказал, что годен.

Просто жизнь в Ванхувере сама по себе была образованием.

Смена времен года означала смену времени суток, когда шел дождь. Летом могло быть холодно, а зимой — тепло. А дожди… дожди шли постоянно и непрерывно. Пони всегда был мокрым, всегда сырым. Холод был постоянным спутником. Затопленные улицы и скользкие булыжники делали стрелки мокрыми и промозглыми. Копыта размякали от вездесущей влаги, пропитавшей все мыслимые поверхности.

Возможно, он был мазохистом, но Нат полюбил это место.

Теперь он был здесь. В этом месте. Вдовий Лес, место, которое едва можно было найти на карте. Если бы он приехал сюда только что из Кантерлота, все могло бы пойти по-другому. Прошло бы плохо. Жизнь в Ванхувере, попытки доказать, что он способен выжить, изменили его. Правда, как именно, он сказать не мог. Но это позволило ему выжить здесь и пережить бурные события, в которые он теперь оказался втянут.

Что бы ни случилось, он переживет это, хотя и беспокоился за Потато Блоссом.

---

— Я — меч в ножнах. — Губы Ната едва шевелились, когда он шептал эти слова про себя. — Я — сложенный зонтик, который раскрывается под дождем. Какая бы буря ни пришла, я устою. Пока он произносил эти слова, вокруг его головы вращались камни, а также различные предметы, которые удерживались в воздухе с помощью его сфокусированного телекинеза. Все двигалось со своей скоростью, и ему приходилось концентрироваться на каждом предмете, чтобы удержать его на орбите.

— Я — меч в ножнах. — Повторяя эти слова, он направил фокус внутрь и открыл внутренний глаз. — Я — сложенный зонт, который раскрывается под дождем. — Глубокий вдох. — Какая бы буря ни пришла, я устою. С земли был поднят еще один камень, и он присоединился к остальным. Круг за кругом он кружил вокруг его головы вместе с другими предметами.

— Я — меч в ножнах. — Он снова произнес эти слова, и они показались ему правильными, хорошими и верными. — Я — сложенный зонт, который раскрывается под дождем. Еще один камень был поднят с земли и отправлен в движение по широкой, почти эллиптической орбите. — Какая бы буря ни пришла, я устою.

Он глубоко вздохнул.

Глаза закрыты, тело не двигается, только ребра постоянно поднимаются и опускаются, и он сказал:

— Дождя пока нет.

Ванхувер был городом дождя. Хотя тучи угрожали этому месту, ни одна капля не упала. Пока нет. Он должен был сохранять терпение. Хотя он мог бы выступить против этих бедных фермеров и найти ответы на свои вопросы, они не заслуживали такой участи, такого ужаса. Даже с его самым спокойным и уравновешенным видом он мог быть для них только угрозой. Пойти и найти ответы — значит причинить им вред.

— Я — меч в ножнах. — Одно ухо, правое, дернулось, отчего несколько камней на орбите покачнулись. — Я — сложенный зонт, который раскрывается под дождем. — Камни на орбите выровнялись. — Какая бы буря ни пришла, я устою.

---

Синяя аликорна была так же высока, как и мудра, хотя и не так высока, как ее сестра. Жеребенок-единорог стоял, не шевелясь, в ожидании, держа меч наготове. В комнате было прохладно, но ему было тепло, кровь пела, в ушах гудели пчелы, а сердце грозило выскочить из ребер.

Он стремился быть таким же безмятежным, как лицо голубого аликорна.

— Ты беспокоишься.

Он открыл рот, чтобы опровергнуть этот факт, но ей было что сказать.

— Я видела твои сны, малыш. Твои крики боли доносятся до моих ушей.

От стыда и страха его жесткая осанка подвела его. Его меч дрожал. Она видела его насквозь. Конечно, она видела его насквозь. Она была Ночной Леди. Принцесса Ночи. Она была Вечной Луной и источником, из которого рождались все сны. И вот теперь она была здесь, смотрела на него сверху вниз, а ему было слишком стыдно смотреть на ее совершенное, прекрасное, безупречное лицо.

— Скажи мне, малыш. Скажи мне своими словами, что тебя беспокоит, ибо твои сны по-прежнему беспорядочны.

Теперь держать меч было трудно. Дерево почему-то стало скользким, и ему требовалась вся его концентрация, чтобы удержать его в воздухе. Но он держался, ибо меч был частью его самого, точно так же, как и его рог. Он был продолжением его сущности, и это беспокоило его.

— Я слышу шепот, — сказал он, шепча точно так же, как это делали другие, говоря о нем.

— И что же это за шепот? — спросила Ночная Леди.

Почти застыв от ужаса, с замиранием сердца в сжатом горле, жеребенок задрожал:

— Шепчут, что я не должен существовать. Что я опасен. Шепчут, что меня нужно убрать сейчас, пока не случилось самое худшее.

— И ты веришь этим шепоткам? — спросила она.

— Матери оттаскивают от меня своих жеребят, — ответил он, глядя прямо перед собой. — Я чужак в своем городе. Между мной и остальными сохраняется безопасное расстояние. Все мои товарищи по играм покинули меня.

— Что еще? — Голос Ночной Леди был мягким, манящим, почти призывом к дремоте.

— Я еще не имею имени. У меня нет метки. Боюсь, я не служу ни для чего, кроме как быть оружием.

— У мечей есть имена, — сказала Ночная Леди, — … но, полагаю, это слабое утешение. Только самое лучшее оружие получает клеймо своего создателя.

— Разве нет ничего прекраснее? — спросил он. — Иначе зачем нужен такой ужас?

Когда большая синяя аликорна вздохнула, жеребенку очень захотелось распластаться на полу.

— Я думаю, — начала Ночная Леди, — … что ты позволяешь своему страху управлять тобой.

— Что вы можете знать о моем страхе? — Когда его самообладание нарушилось, деревянный тренировочный меч с грохотом упал на пол и отскочил в сторону. — Все пони боятся меня. Мой дар оказался проклятием.

Жеребенок осмелился поднять глаза и тут же пожалел, что сделал это. Ночная Леди, возвышавшаяся над ним, и ее яростные, грозовые глаза были полностью сосредоточены на нем, и он не был уверен, что выдержит ее пристальный взор. В животе у него заурчало, и на несколько секунд он был уверен, что ужас вот-вот вырвется наружу.

Но Ночная Леди не закричала. Ее ярость не поразила его насмерть. Когда она снова заговорила, голос ее был тихим, а слова медленными:

— Ты слишком молод, чтобы понимать и знать. Твое обучение еще не научило тебя, но, уверяю тебя, я знаю и понимаю, что значит, когда другие боятся тебя. Многие боятся самой моей тени. Но это не важно. Я здесь, чтобы помочь тебе справиться со страхом, чтобы он не стал твоей слабостью. Страх — это болезнь, и если его не лечить, то он превратится в болезнь, приводящую к истощению.

— Я болен?

— Да. — Голова Ночной Леди покачивалась вверх-вниз. — Я вижу это в твоих снах.

— Как мне выздороветь? — спросил он.

— Ну, — Ночная Леди вытянула одно крыло, и оно обвилось вокруг шеи жеребенка, — … ты должен контролировать свой страх, чтобы страх не мог управлять тобой. Если ты позволишь ему, страх станет твоей погибелью. Он может и будет уничтожать все, что тебе дорого. Поверь мне, это я знаю, малыш. Готов ли ты начать урок?

С мрачным лицом жеребенок поднял с пола свой меч и держал его наготове.

Сверкнув магией, Ночная Леди наколдовала кучу камешков, которым было позволено упасть на пол. С тем же мрачным выражением лица, что и жеребенок, находящийся на ее попечении, Ночная Леди провела по камешкам серебряным накопытником, прочистила горло, а затем опустила голову, чтобы посмотреть жеребенку в глаза.

— Я научу тебя тому, что нужно говорить, — сказала она ему. — И ты скажешь это. А когда скажешь, поднимешь камешек и заставишь его летать вокруг твоей головы, как луна кружит вокруг планеты, на которой мы стоим. Затем ты произнесешь это слово еще раз, и тогда в движение придет другой камень. Так будет повторяться до тех пор, пока твой страх не будет взят под контроль. Для этого потребуется концентрация. Посмотрим, сколько камней ты сможешь удерживать одновременно. Стремись к власти, к господству над своими эмоциями. Ты должен изгнать страх, чтобы он не управлял тобой. Готов ли ты начать?

Держа деревянный меч наготове, он кивнул.

— Я — меч в ножнах, — успокаивающе прошептала ему на ухо Ночная Леди. — Я — сложенный зонтик, который раскрывается под дождем. Какая бы буря ни пришла, я устою.

Облизав губы, жеребенок неуверенно повторил сказанное:

— Я… я — меч в ножнах. Я… я сложенный зонтик… который… раскрывается под дождем. Какая бы буря ни пришла, я устою.

— Очень хорошо, малыш. — Похвала Ночной Леди была искренней. — А теперь подними камень и приведи его в движение. Конечно, ты можешь это сделать. Вложи свой страх в этот камень. Позволь ему кружить вокруг тебя. Управляй им.

Следуя ее указаниям, жеребенок поднял небольшой гладкий камешек, а затем представил, как вкладывает в него свой страх. Это была визуализация — то же самое, что и при обращении к магии и произнесении заклинаний. Страх был засунут прямо внутрь, и после нескольких попыток маленький округлый камешек пришел в движение вокруг его головы. Он кружил по кругу, наполняясь страхом. Он держал его на расстоянии.

— Теперь, малыш, повтори слова. На этот раз произнеси их со смыслом. Вложи в них всю душу. Это хорошо — проявлять эмоции. Позволь себе чувства. Ты не холодный клинок, малыш, а жеребенок, согретый жизнью. Теперь делай, что тебе велено, и произноси слова.

— Я — меч в ножнах. — Ему стоило большого труда удержать камень в движении, но он справился. — Я — сложенный зонт, который раскрывается под дождем. Какая бы буря ни пришла, я устою.

— Очень хорошо, малыш. Теперь возьми другой камень и повтори эти слова. На этот раз с чувством!

---

— Я — меч в ножнах. — Десятки и десятки маленьких камней, а также несколько блокнотов вращались вокруг головы Ната. Некоторые двигались медленно, некоторые — быстро, но все они находились под тонким контролем. — Я — сложенный зонтик, который раскрывается под дождем. Какая бы буря ни пришла, я устою.

Добавился еще один камень.

В тот момент, когда он набрал скорость, он почувствовал что-то на смутных границах восприятия. За ним наблюдали. Открыв глаза, он чуть не выронил все, увидев Татер Блоссом, которая держала во рту книгу. Затем он заметил ее состояние, и орбиты не выдержали его внезапного расстройства.

Один глаз распух и закрылся. Оба уха были сильно увеличены. Повсюду виднелись шишки и бугорки. В серебристом лунном свете он разглядел все ее ужасные раны в ужасных, ужасающих подробностях. Но уроки давних лет остались в силе, его убеждения были непоколебимы, и первыми его мыслями были не насилие и не возмездие.

Им двигали сострадание и жалость.

Когда он мчался к ней, она хромала к нему, и он настиг ее в считанные секунды. Он вынул книгу у нее изо рта, увидел, что она испачкана и окровавлена, и тут же услышал ее слова:

— Можно мне попить воды?

Ее голос был похожим на прежний, и слышать его было больно.

Держа книгу наперевес, Нат прислушивался к ее тихому, болезненному дыханию. Обе ноздри почти распухли. Ее губы были бугристыми, неправильной формы и покрыты струпьями. Он ожидал, что сейчас почувствует гнев, ярость, но, как ни странно, был спокоен, когда вел ее к колодцу, чтобы она могла попить.

— Я испачкала свою книгу кровью. Можешь исправить? Это все, что у меня сейчас есть.

Он кивнул; как ни старался, слова не шли.

У колодца он повернул вентиль, из которого потекла вода, и отрегулировал ее так, чтобы она текла медленной, но уверенной струйкой. Она подставила всю голову под струю, и он повернул вентиль еще немного, чтобы она могла намочить голову. Ее грива прилипла к лицу, ушам и шее. Она простояла так довольно долго, держа голову под струями воды, и Нат ждал, давая ей время прийти в себя.

Испачканная книга лежала на столе-чемодане.

Некоторые из ее струпьев размягчились от воды, и Нат с беспокойством наблюдал за происходящим. Ему нужно было подлатать ее, но также необходимо было узнать, что произошло. Луна над головой, казалось, немного посветлела, и благодаря этому свету он смог разглядеть раны Татер Блоссом во всех подробностях. Он удивился, что она вообще стоит на ногах, и напомнил себе, что земные пони — удивительно выносливые существа.

Татер Блоссом присела и подставила свою намокшую голову под каскад воды. Тонкие струйки стекали по ее спине, оставляя за собой полоски чистоты, без пыли. Нат практически висел над ней, спокойный, но страдающий, его лицо было мрачной маской долга. У него было много работы. Физические раны Татер Блоссом он мог залатать достаточно легко…

Но его беспокоили раны, которых он не мог видеть.

Глава 7

---

Удалив пятно крови с книги, он сразу же столкнулся с проблемой: это место было слишком чистым, а остальная часть книги — слишком грязной. Книга в твердом переплете была потрепанной, ветхой, с покосившимся переплетом и, несомненно, испачканной от многих часов, проведенных под копытами. Это была любимая книга, это было очевидно. Обложка, которая когда-то была у нее, давно исчезла, но на корешке виднелось название книги.

Пинки Пай: Элемент смеха.

Он открыл ее, чтобы заглянуть внутрь, увидел, что она написана некой Марбл Пай, и, задержав взгляд на мелком готическом шрифте, задумался, нет ли здесь какой-то связи. Над головой светила луна, и Нат был благодарен ей за серебристый свет. Татер вытащила голову из-под крана и теперь позволила себе обсохнуть. Понимая, как сильно Татер любила эту книгу и что теперь она принадлежит только ей, Нат почувствовал необходимость проявить щедрость, доброту, сделать что-то хорошее.

Стиснув зубы и сжав губы в твердую линию, он произнес заклинание ремонта, которое у него неплохо получалось. Результат порадовал его и немного поднял настроение. Сразу же затянулся хлипкий переплет, почти вся грязь исчезла, потертости на твердом переплете исчезли, и прямо на его глазах книга вернулась в почти новое состояние.

Удовлетворенный, он положил книгу обратно на свой стол-чемодан.

Ну что ж, с одним вопросом разобрались.

— Что случилось? — спросил он, преодолевая нерешительность, беспокойство, страх и сомнения в том, что пришло время задавать вопросы.

Татер Блоссом вздрогнула и еще больше съежилась. Он услышал, как она хнычет, но сомневался, что звук был вызван физической болью. Нет, ей было не до этого. Он не сомневался, что физическая боль должна быть мучительной, но в данный момент ее мучило не это. Ее раны — как видимые, так и невидимые — были совсем свежими.

Открыв принесенную ранее корзину, он решил, что сейчас самое подходящее время, чтобы подлатать ее. Предстояло много работы, неприятной работы, но, по крайней мере, он получил ее доверие. Или он на это надеялся. Поднимая контейнер с мазью, он подумал о Блэк Мэйпл. Что бы она сказала по этому поводу? И почему ему было важно, что она скажет? Его захлестнули необычные чувства. Его отношения с Блэк Мэйпл были… запутанными.

Но бывали моменты, как сейчас, когда он задавался вопросом, что она может подумать или что она может почувствовать. Блэк Мэйпл была исключительно обычной пони, с острым умом простолюдина, и она обладала четким, безошибочным пониманием того, как думают и поступают простолюдины. Нат полагался на нее, чтобы не ошибиться, осознал он, и этот неожиданный вывод обеспокоил его, хотя он и не мог сказать почему.

Снабженный всем необходимым, он подошел к ней, сел и начал ее осматривать, чтобы определить, с чего начать. У нее было много порезов и ушибов, а в некоторых местах отек был такой, что кожа либо разошлась, либо грозила разойтись. Он решил, что начнет с ее лица. Легким прикосновением телекинеза он начал осторожно ощупывать его, чтобы иметь представление о том, что нужно сделать.

— Мама получила заслуженную порку, — сказала Татер Блоссом, когда Нат начал осмотр. — Я подкралась к ней незаметно с веником. Я знала, что выбрать, потому что всю жизнь выбирала веники, которые можно было бы припрятать. Можно сказать, у меня талант выбирать веники. Одно время мне снились страшные сны, что я получу знак отличия за то, что выбираю веники.

Нат грозно нахмурился, и в горле у него заурчало.

— Она кричала, конечно, кричала, а потом стала отбиваться. Мы подрались, и оказалось, что, хотя я бью не так сильно, как она, я быстрее, и поэтому я начала побеждать в нашем неряшливом поединке. Но мама — обиженная неудачница, она позвала на помощь, и в следующее мгновение мои сестры и тети по очереди стали выбивать из меня дурь.

Крепко сжав челюсти, Нат начал наносить лекарственный пахучий бальзам на порез чуть ниже глаза Татер Блоссом. Она поморщилась, он сделал паузу и подождал, пока она придет в себя. Когда она наклонилась, у него появилась возможность заглянуть в ее открытый глаз, в его оранжевую глубину. В нем он увидел себя и отражение луны.

— Одна из моих тетушек пришла спасти меня, но она не мамина сестра, а папина. Она взяла охапку дров у печки и набросилась на маму и всех остальных, кто на меня набросился. Потом начались крики, вопли и визг по поводу того, что Виндиго вернутся, и все из-за раздора, который я принесла в дом, и из-за тебя, и из-за всего, что происходило. После этого все пошло кувырком.

Он осторожно приложил еще лекарства к порезу под ее глазом. Виндиго? Насколько он знал, виндиго — вымерший вид. Но он полагал, что для суеверных пони они представляют собой подходящую угрозу, жутковатую мотивацию для сохранения мира. Вести себя тихо. Прекрасное средство, чтобы не поднимать шума.

— Был спор, — объяснила она, пока Нат продолжал свои заботливые манипуляции. — Нас всех туда затащили. У нас был спор, и меня судили, и в конце концов от меня отвернулись. И это нормально, я считаю. Меня отвергли, а маму и папу опозорили, потому что именно это происходит с родителями отвергнутого пони. Ма потеряла все свои должности, и ей больше не разрешается ни проповедовать, ни преподавать, ни быть библиотекарем, ни мэром. Она опозорена, и ей ничего не остается делать, кроме как напоминать себе о том, как плохо она меня воспитала. Папе сделали небольшое снисхождение, потому что он прямо сказал, что мама согрешила, что она сплетничала и отказалась от гостеприимства.

То, что было сказано ранее, когда молодая кобыла принесла корзину, теперь обрело для Ната смысл. О, ему это не нравилось, совсем нет, и он не был согласен с подобными методами, но это был их путь, а не его. С другой стороны, был причинен настоящий вред — реальный, серьезный вред. Он не знал, как к этому относиться, хотя какая-то часть его души хотела, чтобы с этими практиками было покончено. Впрочем, не все, кто занимался подобными практиками, были плохими пони. На языке появился кислый привкус, а в горле разлилась желчь.

Ему нужна была пинта.

— Его сестру тоже опозорили, потому что она оторвала ухо моей маме тем поленом. Все пони ненавидят всех пони. Все пони ненавидят меня. Меня сторонятся. Изгоняют. У меня больше нет ни имени, ни родителей, ни жилья. Меня вычеркнут из записей, и будет казаться, что я никогда не рождалась. Вроде бы я должна переживать из-за этого, но… я просто… чувствую себя… свободной.

Нат вздохнул.

— Я не должна была быть здесь сейчас, — сказала она внезапным шепотом. — Меня выволокли из города и велели идти дальше по дороге. Но я пробралась обратно по этой дороге, как только стемнело.

— Думаю, твой отец ожидал этого. Он попросил одну из твоих сестер принести припасы.

По ее щеке скатилась слеза, и Нат отвернулся, не в силах вынести этого зрелища. Невежество имеет свою цену. Ощутимая цена, и он был тому свидетелем. Он подозревал, что Татер Блоссом храбрится, но на самом деле внутри у нее было гораздо больше  терзаний, чем она позволяла себе. Но он восхищался ее храбростью, мужеством и самообладанием.

— Мистер Нат… возьмите меня с собой.

Он сделал паузу и, повернув голову, перевел взгляд на нее.

— Пожалуйста, мне некуда идти. Мне страшно. Что бы вы ни попросили, я сделаю. Просто будьте добры ко мне, это все, о чем я прошу.

От этих слов он нахмурил брови. Ему это не нравилось, совсем нет, но он понимал отчаяние. Были и те, кто непременно воспользовался бы этой ситуацией, и, по правде говоря, он не стал бы слишком беспокоиться, потворствуя им своим талантом. На его лоб опустилась огромная тяжесть: не невидимая корона, призрак которой, как говорили, преследует королевских особ, а, возможно венец. Отец предупреждал его об этом, что в его жизни будут моменты, когда он обратит на это внимание.

— Я бы предпочла оказаться с тобой, — сказала она, ее нижняя губа дрожала, — … если бы мне пришлось оказаться с кем-то из пони.

— Хватит болтать. — Хотя его слова были строгими, тон был добрым. — Послушай, я не уверен насчет этого. Насчет того, что ты пойдешь со мной.

Подняв копыто, она указала на восстановленную книгу:

— Пинки Пай ушла из дома, когда ей было вдвое меньше, чем мне. Я должна была сделать то же самое. Но мне было страшно. Всю жизнь мне рассказывали истории о том, какой злой этот мир и что со мной сделают чужаки, если поймают. Но Пинки ушла из дома, нашла Кейков, и с ней все было в порядке. А я хотела бы быть храбрее, чтобы найти своих Кейков, но я была трусихой.

— Судя по звукам, ты все еще боишься.

— Ну, да. Я оказалась в ловушке, Нат. И до сих пор боюсь. Мои мысли совсем запутались.

Он снова вздохнул.

— Мой мыслительный аппарат сломан. — Татер Блоссом наклонилась к нему, пока их носы не столкнулись, и издала приглушенное хныканье, прежде чем продолжить: — Я знаю, что мой мыслительный аппарат сломан, потому что Пинки Пай видит мир большим, чудесным, прекрасным местом, и я хочу ей верить, но не могу. Значит, что-то должно быть сломано. Я должна это исправить, чтобы стать нормальной. Пожалуйста, Нат… Я умоляю тебя, возьми меня с собой. Пожалуйста?

Когда она вцепилась в его переднюю ногу и сжала своей мощной хваткой, он остолбенел от неожиданности. Как-никак она была еще совсем кобылкой, но в то же время и молодой кобылой. Его смущало, что она может быть и тем, и другим, и он чувствовал, что его сердце и разум тянутся в двух совершенно разных направлениях.

— Я нищий…

— Тогда я буду работать, Нат.

— Ты должна быть в школе. — Он удивился тому, как строго прозвучал его голос. — Не работать. Занятие тяжелым трудом вредит твоему умственному и психическому развитию.

— Может, попробуешь говорить по-эквестрийски, Нат?

— Именно так. Я говорю на эквестрийском языке, мисс Блоссом.

Она все еще цеплялась за его переднюю ногу, сжимая ее чуть больше, чем нужно.

— Я живу в комнате над каретной мастерской и подрабатываю вместо того, чтобы платить за жилье. Миссис Олеандр предпочитает именно так.

— Значит, ты работаешь, но при этом учишься.

— Наверное, да, — заметил он.

— А что ты делаешь для нее?

— Я чищу фонари от копоти. Латунь обслуживается и полируется. Все повозки обслуживаются, смазываются и содержатся в исправности. О, и я не использую магию для ремонта, потому что мы не можем допустить, чтобы кареты развалились. Это особые кареты. Лимузины. Катафалки. Миссис Олеандр работает с исключительными клиентами, у которых самые строгие стандарты. Если хоть одно пятнышко или расшатанная, дребезжащая дверь — это будет плохо для нее.

— Значит, она привередлива.

— Она должна быть такой, мисс Блоссом. — Он сделал задумчивую паузу, а затем начал втирать немного мази в нос Татер Блоссом. — Если подумать, у нее есть свободная комната. Эти комнаты не отапливаются. Это не настоящие квартиры. В этих комнатах сквозняки, прохладно, а в непогоду они могут быть… несколько неприятными. Я уверен, что миссис Олеандр разрешит тебе остаться, но взамен она потребует от тебя работы. Комната была выставлена довольно давно, но с того дня, как я уехал, желающих не нашлось.

Часть его души недоумевала, что он делает и почему так поступает.

О чем он вообще думал?

Ванхувер был неспокойным местом. Суровым местом. О чем он думал, ведя туда наивную фермерскую кобылку? Такие кобылки, как она, попадали в Ванхувер, и их ждали самые разные неприятные судьбы. Она будет курицей, брошенной среди лисиц. Ему придется следить за ней. Постоянно. Высшие хищники учуют ее как добычу. А раз так, то ему придется ее защищать… “За что?” для этого нужно и придется отдать, причем безвозмездно. Если это не удастся, придется прибегнуть к более суровым мерам. Возможно, придется прибегнуть к помощи. “Пип-Пип, Что Же Все Это Значит?”, если это окажется необходимым.

— Однажды, когда я только начинал учиться в университете, я устроился на работу в городской архив. — Он слегка нахмурил брови, и жесткий край монокля в латунной оправе уперся ему в щеку. — У них было нашествие мимиков. Книжных мимиков. Магические хищники, которые маскируются под книги. В данном случае — под городские книги регистрации. Все пошло не совсем так, как планировалось, но все удалось уладить. Мне неплохо заплатили. Разбираясь с книжными имитаторами, я заработал себе репутацию, а это было как раз то, что мне нужно для самоутверждения. Осмелюсь сказать, что этот опыт способствовал моему образованию.

— Так я могу пойти с тобой? — спросила она.

Он не удивился ее целеустремленности и решимости.

— Сколько тебе лет? — Он посмотрел ей прямо в глаза, не позволяя отвести взгляд.

— Достаточно, чтобы меня сторонились и вышвырнули из города.

— Если ты хочешь пойти со мной, тебе стоит ответить мне. Честно.

Она скривилась, но он не позволил ей отвести взгляд. Так не пойдет. Бывали моменты, когда упрямство мешало, как, например, сейчас. Она должна была знать, что ее ответ может вызвать некоторые трения. Пока длилось состязание воли, он нанес немного лечебного бальзама на порез в уголке ее рта, и она зашипела, несомненно, от жгучей боли.

— Я достаточно взрослая, чтобы выйти замуж.

— Мисс Блоссом…

— У меня больше нет имени. Его у меня отняли. Я никто.

— Не отвлекайтесь, мисс Блоссом. Сколько вам лет?

— Мне тринадцать, ясно? Неловко быть такой взрослой и ничего не уметь.

— О. Я имею в виду. — Помня о своем монокле и о том, как он любит ускользать от него, он тщательно обдумал это число, пока прикладывал еще одно лекарство к другому месту раны. Четырнадцать лет было достаточно, чтобы вступить в гвардию, благодаря Первым Племенам. Большая часть Эквестрии пыталась довести возраст совершеннолетия до более высокой цифры, хотя никто не мог согласиться с тем, какой должна быть эта цифра.

Да и нужно ли вообще это число.

Пони подумали бы о нем ужасные вещи. Посыпались бы обвинения. Это может очень сильно повредить его репутации, его авторитету. Самые прогрессивные голоса могут быть самыми нетерпимыми, по крайней мере иногда. В этом месте, с этими пони, никто и глазом не моргнул бы, если бы они были вместе. Этого следовало ожидать. Но в других местах, с другими пони, все могло быть истолковано неправильно.

Нат знал, что ему придется с этим столкнуться — если он это сделает.

Она все еще держалась за его переднюю ногу, и когда он наложил еще больше лекарства, то почувствовал, как ее сжали. Ему показалось удивительным, насколько она была решительна и храбра. Она совершила глупость, а может, и нет. Кто он такой, чтобы судить? Возможно, существовали факторы, о которых он не знал. Может быть, она, как и он, чувствовала потребность доказать свою правоту.

— Мне нужен мой па, — ныла она. — В конце концов, он поступил правильно, и это дорого обошлось ему.

Уши Ната встали в позу, оттопырившись в стороны от его головы.

— Обними меня, пожалуйста.

Совершенно без предупреждения она обхватила его шею передними ногами, и он едва не упал от ее внезапного объятия. Она была сильной, но в то же время нежной. Медленно, осторожно он поднял одну переднюю ногу и, неуверенный в себе, не желая причинить ей вред, осторожно провел ею по ее шее.

— Я сделала это, потому что думала, что ты возьмешь меня с собой, — сказала она.

Похвалить ли ее за честность или укорить за глупость? Он не знал. Сейчас мало что имело смысл. Она прижалась к нему, а он к ней, и он чувствовал, как она с трудом сдерживает рыдания. И что же ему с ней делать? Он сам едва держался на плаву. Университета и элементарного выживания было почти достаточно, чтобы утянуть его под воду.

— Я теперь кобыла? — спросила она, ее слова были приглушенными и немного невнятными. — Понимаешь, я даже не знаю. Все кажется таким расплывчатым. Так было всегда. Все остальные пони, которых я знала, все остальные вокруг меня, казались такими простыми. День внезапно превратился в ночь. Это было похоже на то, как заканчивается ряд картошки и начинается ряд моркови. Но для себя я, казалось, никогда не знала, где что заканчивается или начинается. Па сказал, что я стану кобылой, когда выйду замуж, но этого еще не случилось. Случилось вот что. Меня сторонятся и прогоняют. Если я вообще не выйду замуж, я навсегда останусь жеребенком? Все кажется таким запутанным.

— Ты хочешь, чтобы в твоей жизни была определенность.

— Так ли это?

— Мне так кажется, но я вполне могу ошибаться.

Она начала отстраняться, но затем, без предупреждения, вновь сжала его в объятиях. Он почувствовал, как она вздрогнула, вздохнула, а затем услышал сдержанный, низкий стон, больше похожий на всхлип, который никак не хотел утихать. Она прижалась к нему, и на мгновение все стало невыносимым. В этот момент было слишком много боли, все было слишком сырым, чтобы с этим можно было справиться.

Затем, издав душераздирающий вопль горя, изгнанная кобылка зарыдала.

---

Казалось, ей стало лучше, но Нат не был экспертом в этих вопросах. Он привык к тому, что кобылы в его семье — рациональные, вдумчивые существа, а эта совершенно не соответствовала его ожиданиям. Она была так полна эмоций и так страдала, что он почти ожидал, что в любой момент она снова разрыдается. Впрочем, это не выглядело столь уж иррациональным — она горевала. Но он не понимал, как обычные пони справляются с горем.

В его семье с горем справлялись совсем по-другому. Можно было внезапно объявить всем слушающим пони, что тебе грустно, и тогда готовился чай или кофе. Завязывался разговор. Подавалась еда. После этого носы снова зарывались в книги, и всё возвращалось на круги своя. Такова была печаль и способ ее преодоления. Если же печаль или состояние печали заявляли о себе во второй раз, искали более сильное средство, например алкоголь, а затем шли слушать симфонию или, возможно, в музей. В какой-то момент завяжется разговор… а потом возвращение к книгам, ибо таков был их путь.

— Можно мне пойти с тобой? — спросила она, проглотив полупережеванную пищу.

Он не ответил, потому что у него не было ответа. Сесть на поезд означало пройти через самое сердце города, поскольку железнодорожная платформа находилась прямо посреди города. Прогулка по городу в компании Татер Блоссом вполне могла означать неприятности. А неприятностей в этом месте и так хватало. Насилие было последним, чего он хотел. Но это было единственное, к чему он был готов.

— Ты говоришь, что было проведено собрание.

— Было. — Она сглотнула и тут же откусила еще кусочек.

— Что-то из демократического прошлого земных пони. — Он сделал паузу, чтобы поразмыслить над своими уроками истории, и после недолгого молчания спросил: — Тебе было предоставлено какое-либо представительство?

Она пожала плечами, прожевав, и на этот раз не стала отвечать с набитым ртом. Проглотив, она сказала:

— Па заступился за меня. Это самое худшее во всем этом. Мне все равно, что будет с моей мамой, но я очень переживаю, что это сделает с моим Па.

— Они сказали, что именно ты сделала не так? — Он наклонился вперед, отодвинул монокль от глаза, вздохнул и задумался, хорошо ли он обработал раны своей спутницы.

— Я была жестока, — просто ответила она. — Я была жестокой и не слушалась своих родителей. Я напала на собственную мать. Не мне наказывать ее за грехи, и мне сказали, что я должна была прийти к старейшинам. Но моя мама — одна из старейшин, и… может быть, я не все продумала. Но я сделала то, что сделала. Теперь все пони знают, что моя мама говорит одно, а делает другое. Ей больше ни слова не позволено сказать о Путях Всемогущей Селестии, и, может быть, я мелочна, но я рада, что у нее это отняли.

Затем, покачав головой, она добавила:

— Это еще не все.

— Не все? — Одна изящная бровь изогнулась дугой.

— Я попала под влияние чужака.

— Ну что ж. Полагаю, меня обвинили? — Нат забеспокоился о том, что может произойти, если сюда пришлют группу для расследования ситуации с троллями. Их не примут, подозревал он, и не захотят. Вопрос гостеприимства может снова стать проблемой. Культуры столкнутся. Снова появятся новые и нежеланные идеи.

Когда последствия этого разворачивались, он чувствовал себя весьма печально.

— Я отказалась от путей отца и матери ради путей чужака, и это было плохо с моей стороны. — Склонив голову, она вздохнула, а затем полусерьезно откусила от еды. С набитым ртом она сказала: — Мне кажется, было много чего, от чего следует отказаться. Но все это не имело смысла. Мы должны быть гостеприимными, потому что это Путь, но в то же время мы осуждаем чужаков просто за то, что они существуют. Мы осуждаем их только потому, что они не такие, как мы. И когда я попыталась что-то сказать по этому поводу, на меня зашикали. А когда я перестала отмалчиваться, меня отшлепали, и это было ужасно больно, потому что ударили меня по тому месту, где мне уже было больно.

— Мне жаль.

— Почему тебе жаль, Нат?

— Просто я такой.

— Я следовала методу, — сказала она. — Я получила необходимые мне доказательства. В моей гипотезе есть определенная истина. Они дали мне все необходимые доказательства. В конце концов я просто не стала молчать и высказала им все, что я думаю о них, о Путях Всемогущей Селестии и об их лукавстве. Я сказала им, куда они могут засунуть это. И когда меня снова стали бить и заставили замолчать, я была полностью удовлетворена открывшейся мне правдой.

— Я никогда не собирался этого делать, — сказал он ей, чувствуя, как чувство вины гложет нежные края его совести. — Я хотел научить тебя рациональности. Я хотел…

— За то, что ты вообще захотел меня учить, я тебе очень благодарна.

Он почувствовал, как слова замирают у него в горле.

— Ты научил меня. — Она моргнула своим не заплывшим, не потемневшим глазом и облизнула бугристые губы. — Ты дал мне доказательство того, что я этого стою. Что я не просто тупая провинциальная кобылка. Ты показал мне, что есть что-то большее, чем просто пенье, страдания и рутина. Ты научил меня многому… тому, что, возможно, мне не нужно было знать, но ты научил меня, и это так много значит для меня. Больше, чем ты когда-либо можешь себе представить..

— А потом тебе пришлось идти и учить себя… — Что бы еще он ни хотел сказать, ничего не выходило, эти слова были сырыми, и ему было больно их произносить.

— Ты будешь моим учителем? — спросила она. — Кажется, я провалила этот урок. Я обещаю стать лучше и не провалить следующий.

— Неудачи случаются, — ответил он, стараясь не обращать внимания на боль в сердце. — Мы должны терпеть неудачи, чтобы стать успешными. Не надо давать подобных обещаний. От того, как мы справляемся с неудачами, зависит, какими пони мы будем.

По какой-то причине он подумал о Блэк Мэйпл; ему предстояло пережить целую череду неудач. Он даже не знал, с чего начать. Возвращение в Ванхувер означало бы возвращение к ней. А это означало, что, если он возьмет с собой Татер Блоссом, они встретятся. Если и был пони, который мог бы помочь юной мисс Блоссом, то это была Блэк Мэйпл. Она была не просто трактирщицей; возможно, это клише, но она действительно умела общаться с пони.

Она умела общаться с ним. Никто не был более раздражающим. Во всем мире не было ничего, что могло бы нажать на его кнопки так, как это делала она. Она заставляла его чувствовать что-то, что-то нежелательное. Когда она была в настроении — а она всегда была в настроении, — она находила способы заставить его реагировать. Он ненавидел ее взрывные провокации, но в то же время ценил их. Благодаря ей он обнаружил, что страстно любит разные вещи, что у него есть свое мнение. Она открыла в нем все самое лучшее и самое худшее…

И, возможно, если ему повезет, она сможет сделать то же самое с Потато Блоссом.

Но это означало бы увезти ее в Ванхувер.

Он наблюдал за ней, пока она ела, и что-то в ее энтузиазме вселяло в него надежду. Она была избита, но не сломлена. Даже после всего того ужасного, что произошло, она, казалось, была сосредоточена на грязном деле жизни. После всего, что произошло, она все еще смела надеяться, мечтать, иметь желания и стремления.

— Что говорит обо мне то, что я считаю, что все, что произошло, было в основном справедливым?

Оторвавшись от своих мыслей, Нат обнаружил, что не согласен. Ничто в этом не казалось ему справедливым. Если бы все было справедливо, ничего бы этого не случилось. Но мир таков, каков он есть. Его озадачило, что Татер Блоссом считала это справедливым. Она была отвергнута, ее родители опозорены, а хрупкие узы общины подверглись серьезному испытанию.

Не все так гладко.

— А может, это было несправедливо. Не знаю. Думаю, я буду ходить туда-сюда. Итак, Нат… что мне делать? Куда мне идти? Как мне покинуть это место? Что мне теперь с собой делать? Меня никогда не готовили к тому, чтобы покинуть это место. Меня не учили о внешнем мире, кроме того, что он плохой. Уход пугает меня.

— Ты будешь не одна, — сказал он, приняв наконец решение.

Послышался долгий, медленный, вздрагивающий выдох, а затем:

— Спасибо, Нат.

Вот и все. Он поставил ее выживание в один ряд со своим собственным, несмотря ни на что. Перспектива пугала его. Что, если он плохой учитель? Что, если он уже был плохим учителем, и его уроки стали причиной этого? Сомнение в себе нависло над ним, как саван, и затуманило зрение. Дальнейший путь уже не казался таким ясным. Неудача грозила ему страшной ценой — ценой, которая не ограничивалась его собственной жизнью. Ошибка означала, что его спутница будет страдать.

— Есть условия, — сказал он, и его манера поведения стала более суровой. — Правила. Тебе придется им подчиняться. Прежде всего, ты должна делать то, что я скажу. Будут моменты, когда я буду пытаться заботиться о твоих интересах. Не препятствуй моим усилиям. Ты будешь ходить в школу. Это обязательное условие. Устроить тебя в школу может быть головной болью, но это будет сделано. И ты будешь стараться, юная леди. Никаких оправданий. Я знаю о твоем потенциале, и если мне покажется, что ты себя недооцениваешь, мы поговорим об этом, уверяю тебя. Ты можешь обнаружить, что я не такой уж добродушный и мягкотелый, как может показаться на первый взгляд.

— Это справедливо, — ответила она.

— Мне приятно слышать, что ты так считаешь, хотя интересно, изменится ли твое мнение со временем.

— После Радужного Удара Пинки Пай покинула дом, чтобы найти свое место в мире, — сказала Татер Блоссом. — Ей пришлось полагаться на доброту незнакомцев, и это… ну, это… Я хочу верить в то, что это правда, но все, что мне рассказывали о незнакомцах, было плохо. Эта книга, — она указала на книгу, лежащую на письменном столе Ната, — … противоречит всему, что мне говорили. Я хотела в нее поверить, но мне было страшно. С самого детства мне говорили, что только у нас есть добродетель, и только если мы придерживаемся Путей. Но теперь… теперь… теперь я вижу, что все гнилые вещи, которые мне говорили о порочных путях внешнего мира… это мы. Все, чего мне велели бояться, — это мы. Все, чему меня учили, что это неправильно, — это мы сами виноваты. Не судите других, это дело Всемогущей Селестии… вот только мы судим чужаков. Мы и они. И теперь я — они. Я перестала быть нами. Эта книга и ты — вот все, что у меня есть. Пожалуйста, Нат, не сбивай меня с пути. Я хочу верить в доброту других, как Пинки Пай.

Что можно сказать в такой момент?

Татер Блоссом превратилась в нечто, напоминающее избитую, помятую, изрядно потрепанную белку, когда она запихнула в рот целое печенье. Ничего не ответив, Нат достал карманные часы, щелкнул ими и взглянул на родителей. Что они могли бы сейчас сказать? Отец посоветовал бы ему быть осторожным, мудрых слов было бы предостаточно. Что касается матери, то, как он подозревал, ей мало что придется сказать ему, а вот Татер Блоссом ей будет что сказать.

Например, о том, что не следует запихивать в рот целые печенья во время еды.

Его мама была полна полезных жизненных советов такого рода.

— Ни один из Элементов Гармонии не появился в этом месте, — сказала она, проглотив печенье, хотя и не все.

— Применение критического разума и логики опасно для дела фанатизма.

— Я не понимаю, что ты только что сказал.

Он закрыл карманные часы, мгновение наслаждался приятным металлическим щелчком и сунул их обратно в карман:

— Вы начинаете открывать глаза, мисс Блоссом. Вы начинаете видеть самоочевидные истины. Ваше утверждение самодостаточно и самоподтверждается. Если бы это место было единственным, где можно найти добродетель, найти добро, то Элементы Гармонии, действительно, возникли бы здесь. Но этого не произошло. Судьба нашла то, что ей было нужно, в другом месте. Вот тебе и доказательство того, что хороших пони можно найти вдали от этого убогого места.

— Все еще много громких слов, но, кажется, я поняла.

— Остерегайтесь тех, кто утверждает, что обладает монополией на добродетель. Или на что-то еще, если уж на то пошло. — Когда заухала сова, он на мгновение прислушался, и подумал про себя, кто же на самом деле. — В городе полно таких пони. Под городом я подразумеваю Ванхувер. Ты услышишь всевозможные прокламации и заявления. Ты подвергнешься рекламе, которая будет использовать твою неуверенность в себе и потребность делать добро, быть хорошей. Чтобы не стать жертвой всего этого социального хищничества, тебе придется научиться отсеивать все это, а это значит — отточить свой ум. Критическое мышление и логика спасут тебя. Думай о критическом мышлении как о микроскопе, а о логике — как о скальпеле. Первое позволит тебе исследовать и проверять, а второе — разрезать вещи на части, чтобы добраться до сути.

— Большие слова. Можешь привести пример… без громких слов?

Вздохнув, он набрался терпения. Она научится… со временем. А пока он будет ее развлекать:

— По всему Ванхуверу ты найдешь вывески. Мы называем их рекламными щитами. Они вездесущи. Такие вывески украшают все мыслимые поверхности — здания, крыши, любые свободные места и так далее, и тому подобное. Довольно популярная из них гласит: “Счастливые пони пьют Березовое Пиво Леди Дровосек“. С этим утверждением связаны всевозможные проблемы.

— Теперь это моя жизнь, не так ли?

Застигнутый врасплох, он одарил мисс Блоссом язвительной улыбкой.

— Во-первых, язык исключений. — Он поднял копыто, и его улыбка стала хмурой. — Ванхувер — многоликий город. Там живут грифоны, очень много грифонов, и Ванхувер — практически их дом вдали от дома. Это такой же их город, как и наш. На вывеске упоминаются только пони и счастье пони. А что же грифоны? Разве они не заслуживают счастья? Разве только пони могут быть счастливы с Березовым Пивом Леди Дровосек? А еще есть тревожный подтекст счастья. Ты можешь быть вполне счастлив и без березового пива, но надписи говорят о том, что березовое пиво как-то необходимо. Другие надписи обещают красоту, если вы воспользуетесь тем или иным продуктом. Эти рекламные объявления используют условные обязательства, чтобы проникнуть в твое сознание и воспользоваться твоей неуверенностью. Для того чтобы произошло Y, необходимо X.

Татер Блоссом тщательно вытерла рот передней ногой.

— Все, что я сказал, относится и к этому месту. Это еще одна формула — X ведет к Y. Чтобы быть добродетельным, чтобы быть хорошим, ты должен быть отсюда. Это место. Вдовий Лес. Но ты обнаружила, что это не так.

— Нет. — Она выглядела грустной, когда говорила это. — И спасибо.

— За что? — спросил он.

— За это. За то, что ты делаешь прямо сейчас. Отвлекаешь меня от моих проблем. Иначе я бы расплакалась. Все это больно. Очень больно. Но приятно, когда тебя заставляют думать о других вещах.

Он сглотнул. Было больно. Когда он снова сглотнул, комок, застрявший в горле, казалось, стал еще больше. Когда он заговорил, слова давались ему с трудом:

— Всегда пожалуйста, мисс Блоссом.

— Это больше не мое имя.

— Это так, если ты хочешь, чтобы так было. На самом деле они не могут отнять его у тебя. Их суждения будут влиять на тебя лишь настолько, насколько ты сама позволишь. — Он почувствовал, как напряглись мышцы спины, как напряглась шея, а уши встали под острым углом. Было ли это утверждение правдой? Отказываться было поздно. Эти слова нельзя было не произнести. Он подозревал, что их осуждение навредит мисс Блоссом так, как он и представить себе не может.

— Я хочу спать.

— Поспи немного. Оставь немного еды на дорогу до дома. Она нам понадобится. Ты бы чувствовала себя в безопасности на водонапорной башне?

Он ожидал сарказма, даже надеялся на него, но когда она наклонила голову, чтобы посмотреть в ту сторону, он понял, что она размышляет об этом. Она посмотрела вверх, потом снова на него. Потом еще раз вверх, возможно, размышляя, и снова смотрела на него. Она ходила туда-сюда, пока наконец не пришла к какому-то решению.

— Я буду спать в колодезном домике. Ты будешь меня охранять.

— Конечно, буду. Отдохните немного, мисс Блоссом. Я собираюсь собрать все вещи. Завтра будет долгий день. Без сомнения, трудный день.

— А ты упакуешь мою книгу, чтобы она была в сохранности?

— Конечно, упакую.

— Спасибо, что снова сделал ее новой. Это было очень любезно с твоей стороны.

— Не за что.

— Это было кое-что.  — Затем, после затянувшейся паузы: — Спокойной ночи, мистер Нат.

— Просто Нат. — К этому он добавил: — Спокойной ночи, мисс Блоссом.

Глава 8

---

— Как выглядит Ванхувер? Я даже представить себе не могу. Ты сказал, что там есть грифоны. Какие они? Обещаю, я буду непредвзято относиться к ним, когда встречусь с ними. Просто подожди и увидишь.

Утро, хотя и раннее, было довольно теплым. Исключительно теплым. Это было самое теплое утро на сегодняшний день, и день обещал быть просто знойным. Татер Блоссом проснулась довольно рано, удивительно, что она вообще спала, и в теплом свете рассвета он обработал некоторые ее раны, которые не успели полностью закрыться за ночь.

— Грифоны Ванхувера совсем другие, мисс Блоссом. У них другие условности и обычаи. Они стремятся быть эквестрицами, с эквестрийскими идеалами. Грифонов из Грифонстоуна зовут Грета, Гарбо и Гвен. Эквестрийские грифоны из Ванхувера носят другие имена, чтобы показать свою солидарность с Эквестрией. Их зовут Юджин, Элеонора, Элизабик и Эммет. Странные имена, конечно, но кто я такой, чтобы судить?

— Это странные имена, — согласилась Татер Блоссом с медленным, немного жестким кивком.

— И уникальные для Ванхувера. Не знаю, как это прижилось. Другие грифоны в Эквестрии не придерживаются этой практики, как, например, грифоны Кантерлота. Но грифоны Ванхувера действительно особенные. К сожалению, их не очень любит в свой род, и между ними существуют большие культурные трения. Они хотят принять новый путь, а их собратья — держаться за старый.

— Я понимаю это… Очень, очень понимаю.

— Да, полагаю, что да, мисс Блоссом.

Его взгляд упал на чемодан, который был упакован. Все уместилось на своих местах, но с добавлением книги все стало еще более тесным, чем ожидалось. На мгновение он задумался о том, что делает, но затем выкинул эти мысли из головы. Лучше было бы не думать об этом, ведь так он наверняка парализует себя. То, что он делал, было безумием. Он был сломлен.

Пока он старался вытеснить из головы ненужные мысли, одна все же проскользнула. Всего одна. Ему пришло в голову, что, возможно, придется просить помощи у родителей. По какой-то причине это было похоже на нежелательный укус неудачи, и он был совершенно не готов с этим смириться. Он взял на себя ответственность за другую жизнь, поэтому его неудача означала ее неудачу, и от этого ему было, мягко говоря, не по себе.

— Значит, кто-то из пони пошел против своей семьи, чтобы попробовать новый путь.

Прищурившись сквозь монокль, он изучал свою собеседницу и пытался понять, что она чувствует:

— Очень может быть, что так, мисс Блоссом.

— Вы думаете, их сторонились?

По какой-то причине он почувствовал себя уставшим. Усталым. Измученным. Как ей ответить?

— У грифонов другие порядки, чем у нас, мисс Блоссом. Хотя я уверен, что это вызвало некоторые разногласия, я не знаю, чем все закончилось и как это могло называться. Кроме того, позвольте напомнить вам, что грифоны — не пони. Говорите вместо этого — некая птичка. Это обеспечит вам хорошую репутацию.

— Некая птичка. Точно. Я могу это сделать. Если вспомню.

Он вздохнул, размышляя, во что именно он ввязался?

— Погодите, — она подняла копыто, — разве грифоны также не являются частью кошки? Почему бы нам не сказать — некая кошечка?

— Если бы мы так сказали, то имели бы в виду Абиссинцев, родом из Абиссинии. Их можно встретить и в Ванхувере. Грифоны делят с ними дары моря. Отвлекшись от мыслей о доме, он добавил: — Жду не дождусь, когда из чашки с моллюсками пойдет пар.

— Чего?

— Утешение в миске, — пояснил он, ничего толком не объяснив.

— Точно. Полагаю, я это выясню.

— Вас ждет новый мир, мисс Блоссом. Будьте взволнованы. Но не будьте иррационально восторженной. Мы не можем этого допустить. Вы можете разбушеваться в библиотеке и получить новое имя. — Когда она не улыбнулась, Нат почувствовал, что его настроение еще немного упало. — Вы увидите океан, мисс Блоссом.

— Океан…

— Он большой. Просто необъятный. Он столь же прекрасен, сколь и опасен. Из-за университета я много времени провожу на воде. — Идея оказаться на корабле прямо сейчас пришлась ему по душе. Он будет мягко раскачиваться из стороны в сторону, и это будет успокаивать. В таких ситуациях ему было трудно бодрствовать. Ему не хватало запаха соли и особых ароматов океана.

— Сколько всего может быть в одном городе? — спросила Татер Блоссом. — Грифоны, и океан, и… и… и всякое такое, что я даже представить себе не могу. Откуда у города все эти вещи? Куда все это девается? Где фермы? Откуда берется еда? Я не могу… я даже не могу представить себе, как все это может выглядеть.

Пока ее настроение казалось приподнятым, он рассказал ей о том, что ее ждет.

— Мисс Блоссом, чтобы добраться до железнодорожной платформы, мы должны пройти через центр города. — Он глубоко вздохнул. — Вы готовы?

— Нет. — Ее ответ прозвучал пискляво, и она показалась ему вдвое моложе.

Он подождал.

— Я думала, что могу идти. Но я не могу попрощаться. Какая-то часть меня не хочет уезжать, но я не могу остаться. Это единственный дом, который я когда-либо знала, и я ухожу с незнакомцем. Но он очень милый незнакомец, и я его нисколько не боюсь. Если мне придется уходить с незнакомцем, я буду надеяться, что это будет именно он. Я имею в виду тебя. Не знаю, что я сейчас пыталась сделать, но мне хотелось показаться умной.

Тем не менее он ждал.

— Если кто-то из пони придет, чтобы прогнать меня, что ты сделаешь?

— Отговорю их. — Его ответ был бесстрастным, холодным и лишенным эмоций.

— Я не хочу, чтобы кто-то пострадал. Ну, может, часть меня и хочет, но мы с ней не в ладах. Я считаю, что мне следует избегать ее, и покончить с этим. — Сделав глубокий вдох, она вздрогнула, и ее хвост ударил по задним ногам достаточно сильно, чтобы заставить ее вздрогнуть.

— В чемодане есть пистолет…

— Это ракетница, — сказал он, прежде чем она успела закончить.

— О. Я никогда раньше не видела таких. Я догадалась, что это такое.

— Я хочу, чтобы ты оставалась рядом со мной, — сказал он ровным монотонным голосом. — Что бы ни случилось, ты должна оставаться рядом. Это касается и того момента, когда мы доберемся до города. Никаких отлучек, чтобы получше рассмотреть что-нибудь. Ты остаешься рядом и делаешь все, что я скажу.

— Да, хорошо. Я могу это сделать.

— Что бы ни случилось, ты должна оставаться рядом. Я не смогу защитить тебя, если мы разделимся. Неизвестно, что может произойти. Ситуация может стать напряженной. Если тебе станет страшно, ты должна справиться с этим. Я не могу допустить, чтобы ты испугалась.

— Я поняла, поняла. Я и так напугана. Уверена, что если бы сейчас услышала треск веток, то убежала бы.

Это его встревожило, но бесстрастное выражение лица оставалось непоколебимым.

— Ты будешь держать голову высоко поднятой и смотреть вперед все время. Приложи все усилия, чтобы сделать вид, что никого нет. Ты будешь ходить с достоинством и сдержанностью. Если я буду твоим учителем, а ты — моей ученицей, то таковы мои требования. Пока что. Позже будет больше.

— Понятно.

— Мы будем работать над этим позже, когда будем в безопасности. А сейчас — глубокий вдох. Подними голову.

Она сделала, как ей было сказано. Голову можно было бы держать чуть выше, но он был вполне удовлетворен. Его ученица, как он только что назвал ее, была ранена и испытывала немалую боль, поэтому пришлось пойти на уступки. Главное, чтобы она выполняла инструкции. Он хотел, чтобы город запомнил ее уход с высоко поднятой головой по своим собственным причинам, и не хотел, чтобы они не получили удовольствие от того, что она уйдет с опущенной головой, зажав хвост между ног.

Так не пойдет.

— Повторяй за мной…

— Повторяй за мной.

Нат почувствовал, как мышцы его левой брови напряглись, и его суровое выражение лица оказалось под угрозой того, что улыбка все испортит. Он вовсе не был расстроен, ни в малейшей степени, но ей не нужно было этого знать. Ее стойкость перед лицом невзгод была достойна восхищения. Даже юмор. Но сейчас нужно было выполнить задание, а легкомысленность должна была прийти позже. Желательно с чашкой похлебки из моллюсков на столе и пинтой пива.

— Мы достойные пони…

— Мы достойные пони.

— Страх не влияет на нас…

— Страх не влияет на нас.

— Быть достойными пони…

— Быть достойными пони.

— Мы встретим опасность с умом и мужеством...

— Мы встретим опасность с умом и мужеством.

Впервые он позволил себе улыбнуться:

— Очень хорошо, мисс Блоссом. — Думаю, мы можем идти.

— Очень хорошо, мисс Блоссом, я думаю, мы можем идти. — Она икнула, возможно, от страха, и, повернув голову, спросила его: — Можно мне выпить воды?

— Конечно, — ответил он, — вам стоит только попросить.

---

— Скажите, мисс Блоссом, почему это место называется Вдовий Лес?

Пока что казалось, что его отвлекающий маневр работает. Его ученица — да, ему нравилось, как это звучит, — была в приподнятом настроении, или так казалось. Несомненно, ей было очень больно, и ему приходилось рысить в два раза медленнее, чем обычно, чтобы она не отставала, но это было не страшно. Главное, что она держала голову высоко поднятой и оставалась совсем рядом.

— Много лет назад, — начала она, — Всемогущая Селестия пришла в этот лес… ну, это был лес когда-то давно… но, так или иначе, она пришла сюда и сразилась с Королевой-Вдовой. Мне говорили, что было много Вдовьих Королев, но та, что жила здесь, осквернила землю некромантией и дурной магией. Но всемогущая Селестия поразила ее, потому что это было необходимо. После этого, когда Королева-Вдова была мертва, а ее армии разбиты, на нас, земных пони, была возложена священная обязанность очистить эту землю и сделать так, чтобы здесь снова могла существовать жизнь. Это была мертвая земля, которую Королева-Вдова сделала злой и нечистой.

— Потрясающе.

— Ты часто так говоришь, Нат.

— Я нахожу многие вещи увлекательными.

— Справедливо.

Они были уже на окраине города. Все было расположено по кругу, от центра отходили дороги и переулки. Это очень напоминало колесо повозки или символ солнца. В центре города находились все крупные и важные здания, а прямо через центр проходили железнодорожные пути — железнодорожная платформа в центре города. Рельсы были просто спицами, идущими с востока на запад. Или, возможно, с запада на восток.

— Я чувствую взгляды…

— Не обращай на них внимания, — сказал он. — Сосредоточься на мне, и только на мне.

Поезд на запад — их поезд — отправлялся рано. Восточный — поезд, на котором он приехал, — отправлялся позже. Опоздать на поезд им не грозило, хотя он чувствовал необходимость поторопиться. Логически он не понимал, к чему может привести спешка. Оказавшись на железнодорожной платформе, они должны были ждать. В центре города. В окружении. Со всех сторон. Земнопонями, которые могут метать камни с силой пушечного ядра.

Конечно, до этого не дойдет.

Выйдя из-за ряда высокой кукурузы, он увидел пони. Они были довольно далеко, и он отмахнулся от них как от угрозы. Покрепче сжав Сьюзен, он продолжил путь, ведь какой у него был выбор? Пони-пегас пролетел над головой, низко спикировал и скрылся за высоким ярко-красным амбаром.

Почему амбары красят в такой яркий красный цвет?

Теперь можно было разглядеть больше пони. Конечно, их было видно. Они жили здесь. Некоторые ушли в дом, а другие собрались и стали наблюдать. Это было нормально. Они могли целыми днями смотреть на него. Но как только они двинутся против него, будут приняты меры. Действия, которых он не хотел предпринимать. Обида на них ничего не даст, а трагедий в городе и без того хватало. Все это позорище и изгнание.

Принца Гослинга то ли стыдили, то ли сторонились, Нат не мог вспомнить.

Судя по тому, что Нат знал о принце, его положение изгоя пошло ему на пользу. Теперь он был реформатором. Не только правительство находилось в переходном состоянии, мало-помалу выбираясь из трясины, но и Первые Племена претерпевали метаморфозы. Впрочем, Нат почти ничего не знал о них, только то, что они поклонялись Селестии первыми, еще до того, как в Эквестрию пришли новые племена.

Возможно, его ученица тоже окажется реформатором; Нату это нравилось.

Это вполне может быть началом, рассуждал он. Возможно, ей придется покинуть дом, чтобы получить должное образование и подготовку — и тогда она сможет когда-нибудь вернуться домой и начать значимые перемены, чтобы это место процветало. Был ли это оптимизм? Это противоречило здравому смыслу, и все же он надеялся, что у его ученицы — да, она росла в его глазах — будет светлое и успешное будущее.

Но сначала — железнодорожная платформа.

---

На пути стояли пони. Довольно большая группа. Неужели они оставят разум? Пока что было расстояние, значительное расстояние, но толпа стояла между ним и железнодорожной платформой. Татер Блоссом хныкала, но держала голову высоко, и он безмерно гордился ею за это.

Слева от Нат к ним подошел какой-то пони. Совершенно неожиданно это оказался Гикори. У жеребца, теперь уже убитого горем отца, были красные, налитые кровью глаза, и было очевидно, что он плакал. Нат был не против, чтобы Гикори подошел, но он не был уверен, как отреагируют горожане. Погибнут ли эти пони за свою глупую веру? Они могут… просто могут.

Еще один пони двинулся, явно чтобы перехватить Гикори. Это был быстрый парень громадного телосложения. Опасаясь за безопасность Гикори, Нат понимал, что придется действовать, но он не хотел начинать драку, если только можно было этого избежать. Но из-за этих пони избежать драки было сложно. Что же ему оставалось делать? Платформа поезда казалась теперь далекой, невозможной, недостижимой дистанцией.

Прорубать путь сквозь толпу, чтобы добраться до нее, оказалось неприятной перспективой.

— Если этому пони будет причинен какой-либо вред, за это придется заплатить головой. — Голос Ната доносился на значительное расстояние, а его дальнозоркость позволила ему увидеть множество прижатых ушей.

— Ты не вооружен, — крикнула какая-то пони с приличного расстояния.

С острым чувством сожаления Нат освободил клинок Сьюзен, который появился с плавным механическим совершенством. Метровой длины, сверкающий, с краями, отточенными до бритвенной остроты. О да, это привлекло их внимание. Это был язык, который они понимали. Страх. Грубая сила. Запугивание. Неудивительно, что эти бедные пони стали врагами разума. Он слегка помахал Сьюзен, и ее клинок чудесно сверкнул в солнечном свете.

— Ты не сделаешь этого!

— Попробуйте, — ответил он, его голос был спокойным, но в то же время громким. — Я дворянин, — это слово почти застряло у него в горле, и он ненавидел себя за то, что произнес его, — … и как таковой, мой долг — защищать беззащитных. Это поручила мне сама принцесса Селестия в день моей кьютсеаньеры. Не заставляйте меня выполнять клятву. Чего стоят ваши жизни? Неужели вы бездумно выбросите их на ветер?

— Па!

На мгновение Нат испугался, что его ученица бросится бежать, но она этого не сделала. Нет, она осталась рядом с ним, и он гордился ею. Гикори, оказавшись в безопасности, поспешил, а пони, который двинулся наперехват, стушевался. Мрачный, напряженный, Нат убрал клинок Сьюзен и опустил зонт. Пока что мир сохранялся, хотя он знал, что все может измениться в одно мгновение.

Он заметил Блау.

Ее голова была перевязана, и он вспомнил, что она потеряла ухо. Затем он заметил ее глаза. Такая ненависть. Страшная, грозная, ужасная, безрассудная ненависть. Как он ни старался, он не мог вспомнить, чтобы видел такую ненависть в глазах своих собратьев, и это его встревожило. Это потрясло его и нарушило веру в мир, которая и без того была не слишком прочной.

Такая ненависть… как она может заразить пони?

— Па, что ты делаешь? Ты уже опозорился… И в конце концов тебя тоже опозорят. Изгонят.

— Мне все равно, Картофелинка.

— Па, не говори так. Пожалуйста. Уходи. Поступай правильно. Прикоснуться ко мне — значит выпить яд. Ты слышал, что было сказано.

— Значит, старейшины отравлены, — ответил он, — тебя коснулись, когда вывели из города. Мне очень жаль, Картофелинка.

— Мистер Вейнрайт. — Нат почтительно кивнул и поднял Сьюзен в знак приветствия. — Приятный день. Ужасные обстоятельства. Прощайтесь, добрый сэр, и не беспокойтесь. Головы покатятся. Потратьте столько времени, сколько вам нужно, но помните, что мы должны успеть на поезд.

Теперь в Гикори можно было увидеть что-то похожее на уверенность.

— Я ошибся в тебе, Картофелинка. Я сам виноват. Я… хотел бы я сделать что-нибудь раньше. Так странно. Сейчас я чувствую себя свободным. Ты тоже так чувствуешь?

Татер Блоссом кивнула.

— Мне все равно, что говорят другие пони. Ты все еще моя дочь. Этого у меня не отнять. Потато Блоссом. Я всегда буду помнить твое имя. Ты сохранишь его… по крайней мере, я надеюсь, что сохранишь. Выходи в мир и расцветай. Блоссом. Живи в соответствии со своим именем. Иди и найди плодородную почву, девочка. Земля здесь прогнила.

— Пойдем с нами, Па.

— Я не могу.

— А почему бы и нет? — спросила она.

— Давным-давно мы дали клятву очистить это место. Мы были привязаны к этой земле. Мы дали слово. Слова — сильная вещь, Картофелинка. Нат знает это лучше многих, я думаю. Эта земля загрязнена, и я должен остаться здесь, чтобы убрать беспорядок, который я помог создать. Я могу быть опозорен, но я все еще могу служить предостережением, пока дыхание не покинет мое тело.

— Па… — Все, что еще могла сказать Татер Блоссом, оборвалось сдавленным всхлипом.

Нат наблюдал за приближением кобылы. Уши у нее были прижаты, голова опущена, и он решил, что она не представляет угрозы. Гикори и Татер Блоссом наблюдали за ней, и хотя Гикори был весьма печален, он жестом попросил кобылу подойти ближе. Отойдя от троицы, Нат присмотрелся к толпе, опасаясь брошенных камней.

— Тетя Бич, вы спасли меня. Спасибо вам. Мне жаль, что тебя опозорили.

— Ты всегда была любимицей моего брата, — прошептала кобыла в ответ. — Ты очень дорога ему, Татер. Я ни о чем не жалею. Мой муж говорит, что я поступила правильно, и мое сердце говорит, что я поступила правильно, и я уверена, что Всемогущая Селестия сказала бы, что я поступила правильно. Конечно, в этом-то и проблема. Мне кажется, что все мы думаем, что Всемогущая Селестия сказала бы, что мы поступили правильно… и никто из нас не может договориться, что такое правильно.

— Я люблю вас обоих, — сказала Татер Блоссом своему отцу и тете.

— И мы тебя любим. Мы всегда будем любить тебя. — Бич чуть приподняла голову, ее уши встали, и, придвинувшись ближе к брату, она обрела уверенность. — Блау в ярости и говорит, что все это пародия. Она грозится писать письма и добиваться восстановления своего доброго имени. Она сказала нам всем, что собирается вызвать гнев Всемогущей Селестии.

— Это смешно, — сказал Нат громким, ясным голосом, который разносился на все расстояния. — Я — гнев Всемогущей Селестии, согласно моей клятве. Значит ли это, что я должен вернуться в это место, чтобы во всем разобраться? Вы призываете на помощь чужаков, после того как осудили их столь вульгарным образом? Что это за свежевыброшенная дымящаяся куча лицемерия?

Он поднял Сьюзен, чтобы все увидели:

— Знайте. Эти двое находятся под моей защитой. Если им будет причинен какой-либо вред, и я узнаю об этом, а поверьте, я узнаю об этом, я вернусь в это место, и виновные будут вынуждены ответить. Когда я вернусь в Кантерлот, а это произойдет очень скоро, принцессе Селестии будет подробно рассказано об этом месте и о том, что здесь произошло. Если у вас есть молитвы, молитесь, чтобы она не приходила сюда, так как я буду с ней, и я буду подчиняться каждому ее приказу, как меня обязывает моя клятва.

Блауэ ушла; возможно, у нее были дела в другом месте.

Нат не ослаблял бдительности, пока остальные в толпе торопливо расходились по своим делам.

— Лорд Нат…

— Пожалуйста, просто Нат. — Он повернулся лицом к Гикори.

— Ну, вы только что вели себя как лорд, ваша светлость.

— Так и есть, и мне не особенно стыдно за это. Как странно. Мне всегда было неприятно властвовать над другими. Это было правильно и необходимо. Иначе, думаю, я бы так себя не вел.

— Я хочу попросить тебя кое о чем, — сказал Гикори голосом, который дрожал от каждого произнесенного слова.

— Продолжай, — ответил Нат. — Проси. Без колебаний. Если это в моих силах, я окажу тебе любезность.

— Позаботься о моей дочери. Дай мне слово благородного. Пожалуйста… это все, во что мне осталось верить.

Сердце замерло, Нат не знал, что ответить. Он смотрел на Гикори, наблюдал за тем, как у того текут слезы, и не отводил взгляда, как бы неловко ему ни было наблюдать за переживаниями гордого жеребца. Опустив Сьюзен, Нат наклонил голову на одну сторону и посмотрел на Гикори через монокль.

— Зачем верить в такие вещи? Большинство дворян недостойны такой преданности.

— А ты достоин, — возразил Гикори.

— Ты меня едва знаешь.

— Я видел твои рисунки. — Гикори поднялся во весь рост. — Ты рисуешь, как я делаю колеса и повозки. Идеальные линии, идеальные изгибы, внимание к каждой мелочи, которая имеет значение. И это даже не ваша отметка, милорд. Вам не все равно. Вам важно. Каждая линия имеет значение. Ваше стремление к деталям. Каждой детали. Это и есть характер. Так что, пожалуйста, пообещай мне. Дай мне слово благородного пони. Я верю, что ты поступишь правильно. Я видел доказательство твоего характера в твоих рисунках. В твоем искусстве. У моей Картофелинки много деталей.

Нат стоял и моргал, не понимая, как его искусство может иметь такое значение.

— Обещай мне, что не бросишь ее при первой же возможности, не используешь для неблаговидных поступков и не продашь, чтобы заработать. Обещай мне, что она будет в безопасности под твоим бдительным оком. Обещай, что она получит то образование, которого заслуживает. — Гикори сглотнул — болезненный, ужасный звук. — Взамен я обещаю тебе, что буду стараться делать здесь все правильно. Я постараюсь сделать это место лучше. Может быть, мой голос не будет иметь большого значения, но мне надоело молчать. Я планирую высказаться. Молчание стоило мне всего… всего. У меня даже Блау больше нет. Я выгнал ее прошлой ночью, после того как мы поссорились из-за того, что произошло.

— Я тоже обещаю, — предложила Бич, прижимаясь к брату.

Не зная, что сказать, Нат перевел взгляд на Татер Блоссом, и это чуть не стало его погибелью. Ее искаженное болью лицо было выше его сил. Блестящая кожа подбитого глаза дергалась, ноздри вздрагивали, а лицо содрогалось так, что он боялся, как бы она не разорвала свои раны.

Он понимал, что это вопрос веры, и от этого ему было крайне не по себе. Он оказался в полном замешательстве, да еще и без совета. Предполагалось, что он будет изучать троллей, но у жизни, похоже, были другие планы, и прямо сейчас, в этот самый момент, Нат обиделся на жизнь за то, что она навязала ему вопрос веры. С жизнью нужно было поговорить по душам, поговорить по существу, а может быть, и высказать все, что накипело. К чему, собственно, он себя обязывал?

Его искусство, похоже, было достаточно хорошим, чтобы осудить его.

Он услышал крик, и каждый волосок на его позвоночнике встал дыбом, даже те, что скрывались под твидовым жилетом. Колетт бежала, каким-то образом ускользая от преследующей ее кобылы. Возможно, сестра или тетя. Маленькая кобылка выла, и Нат почувствовал, что сердце пытается выпрыгнуть из горла.

— Оставь ее! — рявкнул он.

Кобыла внезапно остановилась, даже заскользила, но Колетт не остановилась. Она пронеслась под отцом, под тетей, а потом врезалась в Татер Блоссом, которая вскрикнула от боли. Колетт вцепилась в ногу старшей сестры и обхватила правой передней ногой Татер Блоссом всеми четырьмя своими короткими, щуплыми ножками.

— Не уходи!

— Я должна!

— Нет, ты не должна!

— Да, я должна!

— Нет! — Колетт покачала головой. — Ты мне больше мама, чем мама! Ты меня вырастила! Ты меня вырастила! Ты не можешь уйти! Ты не можешь!

— Колетт, мне очень жаль, но мне нельзя оставаться. А даже если бы и было… я бы не стала.

— НЕТ!

Нат задумался о том, что может чувствовать сердце, разрывающееся на части, и забеспокоился, что вот-вот испытает подобное явление. Это было бы ужасно, и он приготовился. До пинты было довольно далеко, хотя он сомневался, что в мире найдется достаточно пинт, чтобы притупить боль от такой раны. Не обращая внимания на толпу, он продолжал наблюдать за ней, не забывая при этом напоминать себе о приближающемся поезде.

— Нет… — Зажмурив глаза, Колетт прижалась к ноге сестры.

— Я неправильно тебя воспитала, — сказала Татер Блоссом своей сестре. — Я неправильно воспитала тебя, Колетт. Я велела тебе верить в то, в чем сама сомневалась. Я говорила тебе быть правильной, честной и правдивой, а сама лгала сквозь зубы, когда говорила тебе это. По крайней мере, сейчас мне кажется, что я солгала. Я сказала тебе идти по пути, когда сама не знала своего пути.

— Мне наплевать на все это! Не уходи!

— Пойми, Колетт… ты даже не знаешь, что натворила, но ты пошла и усложнила себе жизнь. Зачем тебе понадобилось идти и делать это, если меня здесь не будет, чтобы защитить тебя? Проклятие, мужеложство и порок!

Затем, сморщившись, она спросила отца:

— Па, у меня будут неприятности из-за того, что я это сказала?

— Не, ты не в худшей беде, Картофелинка. Иногда правильные слова оказываются не очень хорошими.

— Это тебе от нас досталось, — сказала Бич. — Твоя прабабка могла бы разжечь костер своими проклятиями.

— Даю вам слово благородного пони, — сказал Нат, начав беспокоиться о времени. — Это совершенно верно, ведь я уже упоминал о своей клятве. Так что я тоже могу дать вам клятву. Я оставлю юную мисс Потато Блоссом под своей опекой, и она будет оставаться на моем попечении до тех пор, пока не возмужает и не станет настоящей леди. Она не потерпит никаких неблаговидных поступков или непристойных предложений в обмен на мою заботу. Ее безопасность и благополучие будут превыше моей собственной. Даю вам слово.

Гикори вздохнул и, повернувшись к дочери, сказал:

— Поступай правильно с джентелькольтом, Татер, и он будет поступать правильно с тобой. Будь леди. Это то, чего я хочу для тебя. Расцветай в нечто большее.

Колетт зарыдала.

— Бич, нам предстоит работа. Непростая. Лорд Нат собирается поступить правильно с моей маленькой Картофелинкой, поэтому мы должны поступить правильно с ним. Ты со мной? Я могу на тебя рассчитывать?

— Конечно, Гикори. Ты меня вырастил. Так же, как Татер вырастила Колетт. — Бич подошла ближе к Татер Блоссом и сказал рыдающей кобылке: — Пойдем, милая. Пойдем. Ты можешь пойти и остаться со мной, как и твой папа. Твоя сестра должна стать леди.

— Нет! — Колетт прижалась к ней еще крепче.

— Вот… вот когда все меняется, да? — спросила Татер Блоссом свою семью. — Я ухожу и уезжаю. А вы двое… вы трое… вы застряли, пытаясь разгрести этот бардак. Все пони против вас. Все эти обиды и больные сердца. Она захрипела, и слезы потекли непрерывным потоком.

— Все не так уж безнадежно, Картофелинка. — Гикори придвинулся ближе к дочерям и встал нос к носу с Татер Блоссом, своей Картофелинкой. — Раньше мне казалось, что все безнадежно, поэтому я и замолчал. Я просто не видел смысла в том, чтобы поднимать пыль. Всю свою жизнь я просто принимал все, что происходило, и молчал об этом, потому что не думал, что что-то можно изменить. Все так, как есть. Я больше не верю в это. Все было так, как было, потому что я ничего не делал, чтобы изменить это. И это мне стоило. Это стоило мне жизни.

Вдалеке раздался гудок поезда.

— Хотел бы я иметь больше времени, — сказал Гикори, прислушиваясь к звуку гудка. Наконец-то я разобрался в себе, а времени уже не осталось. Потато Блоссом, делай, как я говорю. Поступай правильно с джентельпони, Потато Блоссом, и он будет поступать правильно с тобой. Избавь его от своего нахальства. Я люблю тебя. Жаль, что у меня нет больше времени.

— Я присмотрю за Колетт, — сказала Бич Потато Блоссом. — Блау не тронет ее, если я буду иметь к этому отношение. Я оторву ей второе ухо. Она не умеет ими пользоваться. Я люблю тебя, Татер. Береги себя, а ты иди и будь леди.

— Я люблю вас обоих. — Затем она посмотрела вниз на свою младшую сестру. — Колетт, я люблю тебя до безумия. Ты помнишь этот день, Колетт. Это день, когда мы исповедовались в своих грехах и признались друг другу, что поступили неправильно. Этот день важен. Никогда не забывай этот день. Подняв голову, она обратилась к отцу: — Оттащи ее, папа. Я слышу гул поезда. Пора уходить.

Гикори, несомненно, понимая, что времени в обрез, поцеловал дочь на прощание. Секунду спустя Бич тоже поцеловала ее на прощание, но это превратилось в нечто иное, в затянувшееся прикосновение — долгое прощание, которое не могло длиться бесконечно. Гикори начал отталкивать Колетт, и кобылка завыла в знак протеста. Нат тоже слышал приближение поезда.

Им нужно было добраться до платформы. Толпа в основном ушла, и теперь ничто не мешало им. Сопротивления не будет. Он надеялся, что здесь царит любовь, ведь это действительно путь Селестии, но надежда была глупым оптимизмом. Скептицизм подсказывал ему, что если перемены и придут в это место, то будут столь же медленными, сколь и болезненными. Верил ли он в то, что земные пони — упрямые существа?

Возможно.

И Колетт была тому весомым доказательством, поскольку не хотела отпускать её.

Но она отпустила, а потом прижалась к ноге отца и зарыдала. Это были пони, которые любили друг друга. Конечно, были совершены ошибки. Да, семья распалась. Но то, что осталось, то, что он видел сейчас перед собой, он считал семьей, причем не такой уж непохожей на его собственную. Здесь было много любви, и, когда Татер Блоссом поцеловала на прощание отца, тетю и младшую сестру, он поднял свой чемодан, который стал на одну книгу тяжелее.

Он уезжал с одной жизнью.

Возможно, учитель и ученик — это что-то вроде семейных отношений, или они могли бы быть таковыми при правильном выборе учителя и ученика. Он подумал о своих учителях, в частности о Луне, и не мог не задаться вопросом, что они могут подумать обо всем этом. Луна подняла его на ноги в самый уязвимый, самый растерянный момент его жизни. Она научила его любить себя, быть собой и не стыдиться того, кем и чем он является.

Луна научила его жить, и у него не было способа отплатить ей за ее щедрый дар. Но он мог отплатить ей взаимностью. Это он мог сделать. Потато Блоссом, теперь находящейся под его опекой, придется многому научиться — ужиться с самой собой после всего этого будет трудно, но не невозможно. Он найдет способ помочь ей. Он был в долгу перед Луной. Добро дается за добро.

— Я вижу, поезд уже близко. Нам пора идти, моя ученица.

— Я должна идти, — сказала Татер Блоссом своей семье. — Мой учитель зовет меня прочь. Не забывайте меня.

— Мы всегда будем помнить тебя, — ответил Гикори.

— Колетт, помни о Бич. Она твоя мама и тетя.

В ответ пораженная кобылка завыла.

В школе начались занятия, и пора было уходить.