Спутанные

Глава 21: Слияние миров

Как и в тот раз, я попадаю в Эквестрию крича — чудовище не дает мне времени подготовиться. Никакого перехода — только что я пребывала в безвременьи упоительной агонии в сердце Улья; и вот я уже вишу над полированным белым мрамором, под невероятно высоким потолком, полным ночного неба.

Огненное кольцо всё ещё сжимает мою шею там, где были ягоды рябины; стойкий жар, впечатанный в мою кожу, клеймо, оставленное оберегом, который не дал мне распаться.

Несколько мгновений не могу думать ни о чем, кроме этого ожога и, важнее, того что снова лечу. Наконец-то на моих собственных пегасьих крыльях — кажется, вечность прошла как я потеряла их, и вот — обрела снова. Мускулы, которыми я не пользовалась столько дней, ноют, взмахи крыльев рождают
ветер, и я чувствую ветер. знаю, что за высокими окнами в ночи идет тихий летний дождь, что он закончится через несколько часов, а завтра будет теплый, погожий день с температурой до 75 °F и короткой грозой после полудня. Я чувствую не только саму погоду, но и пегасью магию — она мягко, но уверенно направляет природу, мерно колышась вокруг меня, словно море, когда находишься в самом его сердце.

Что сейчас я в огромном, почти закрытом помещении, где примерно 60 °F, низкая влажность, а вентиляция в коридоре направо от выхода нуждается в прочистке. В замке нет электропроводки, он освещен волшебными огоньками в банках, и почти все на высоких башнях-

Говорить долго, но узнаю я всё это мгновенно, быстрее и куда более всеобъемлюще, чем раньше. Так же очевидно, как присутствие Диархов Эквестрии. Они обе здесь, и сама реальность уплотняется, становится более реальной, даже если тонкие оттенки их настроения мне больше недоступны.

Я видела их в бессловесной речи феникса, и впечатлилась даже тогда, теперь же, когда делю с ними зал, две мысли переполняют меня; Принцессы добры, и столь же они неотвратимы.

Принцесса Селестия — само солнце — солнце чистого безоблачного летнего неба, а не испепеляющая звезда. Идеальное тепло первого дня после долгой зимы, того, что впитывается в шкуру и заставляет мечтать о поле клевера, чтобы в нем поваляться. Её цвет — сияющий белый пронизанных солнцем облаков; Её грива и хвост струятся цветами тихого заката. Рядом с ней ощущаешь ту силу, что растит леса и согревает океаны, но её улыбка не слепит, она приветствует.

Принцесса Луна — уют тихой ночи. Её цвет — глубокое индиго, небо сразу после сумерек, её грива и хвост — звездное небо, медленный танец кружащихся звезд, обещающих добрый путь. Её присутствие — это тишина уютного дома, тихое сияние луны в ясной ночи, что успокаивает сердце и утихомиривает мысли. Она тоже встречает меня улыбкой — более сдержанной, прохладной.

Рядом с ними Твайлайт Спаркл смотрится как младшая, но любимая, родная пони. Её присутствие — привычный уют между нежным днем и доброй ночью. Она весело машет мне копытом. Она кажется меньше чем вчера. Наверное, это я стала больше — сложно сказать, если только сравнить с размером шляпы. Мои крылья сейчас совершенно точно сильнее, чем когда-либо были.

И этот тронный зал, во всем небесном великолепии, всё же не чувствуется залом собраний для богинь. Скорее это гостиная чужого дома — но того, куда меня с радостью пригласили.

Но я не одна вошла в этот дом.

Существо стоит в самом центре зала. Там, где должен быть вихрь теней и ужаса, я вижу создание, одновременно инсектоидное и исполненное потусторонней грации, и притом загадочное — я не могу ни почувствовать, ни предугадать ничего о её настроении или характере. Оно... нет, она... просто существует.

Нет, это не совсем верно. В ней есть нечто за пределами моего понимания, нечто, чего не могу постичь. Она находится в зале, как неживая вещь, и всё же выглядит потрясающе. Её шерсть — гладкий кристалл, блистающий яркой зеленью и золотом жучиного крыла. Её конечности длинны и тонки, с отчетливо угловатыми непонячьими суставами. Её грива и хвост струятся потоком живых цветов и лоз, переплетенных с серебром. Её рог — как скрученный спиралью сук старого дерева, а её огромные янтарные глаза меняются каждый раз как я пытаюсь в них взглянуть. То они фасеточные сферы без белков и зрачков, кружево шестигранных линз, каждая отражает свет и создает тревожное ощущение, что она глядит во все стороны сразу. Мгновение — и они змеиные, с немигающим вертикальным зрачком, впивающимся прямо в душу. Я моргаю, неспособная выдержать этот взгляд, и тут жеони становятся абсолютно понячьими, живыми, влажными, изредка моргающими. Они продолжают вечно меняться  между этими тремя состояниями, только их янтарный цвет пребывает неизменным.

На её спине растут могучие крылья, точно такие как были одолжены мне, но огромные, из лунного света и стеклянных витражей, разбрасывающие по залу бесчисленные отражения. Их огромные мембраны прошиты тончайшими жилками которые пульсируют белым, розовым и золотым. Они развернуты неподвижно, они слабо шелестят как сухой шёлк, стоит ей самой пошевелиться. Она того же роста что Принцессы, но её присутствие почти совершенно неощутимо. Я вспоминаю ту жуткую тень, но теперь это воспоминание пусто; я знаю, что должна чувствовать страх, но страх просто не приходит.

— Я полагаю, нам стоит говорить по-английски, из уважения к Нашей добровольной проводнице. — Она поворачивается ко мне и я проглатываю возражение о том, насколько «добровольным» было моё участие. — Грань фильтрует души, — говорит она и её голос больше не шелест сухих листьев, но мелодия чистого ручья; и всё же в нём маленький, но явный диссонанс, словно противоборствуют несколько голосов. — Она очищает. Я не то чудовище, с которым ты заключила сделку, маленькая пророчица. То была маска, кою я была вынуждена носить, проклятая роль, выданная мне иной волей. — Она склоняет голову в уважительном жесте в сторону тронов. В знак доверия, ты можешь отныне называть меня по имени. Так мы станем равны. Я знаю твои имена, и могла бы повелевать тобой, если бы хотела. Я — Дану.

Принцесса Селестия склоняет голову, её лицо спокойно, но на нем отражается острая работа мысли.

— Это имя из древних легенд, древнее самой Эквестрии. Мы полагали, что ты миф.

— Миф — это правда которую слишком хорошо забыли, — отвечает Дану. — Мой народ — духи роста и созидания, духи связи между землей и сердцем. Но верования человечества изменились. Их мир сузился, и в их новых историях нет места для нас, для тех какими мы были. Чтобы иметь единого бога, им необходимы дьяволы. Нам была навязана эта роль.

— Сие нам знакомо, — добавляет Принцесса Луна, её голос разносится тихим эхо в огромном зале.

Дану молчит. Я тихонько приземляюсь на мрамор, подальше от неё и поближе к эквестрийским Принцессам. Впервые я замечаю огромный, текучий, сияющий звёздный ковер, заменяющий потолок тронному залу — звезд не земных, но и не эквестрийских — слишком много этих сияющих точек, слишком быстро они движутся.

— Мы слушаем, — говорит Принцесса Селестия, — Но наше терпение не бесконечно. Для нас ты всё ещё если не вторженец, то опасный чужак у нашего порога. Мы должны думать о безопасности своего народа.

— Веками, — отвечает им Дану, — мой народ менялся под воздействием мыслей, просачивающихся через грань. Это стало частью нас. Я ищу не завоевания, но очищения. Нерушимый закон вашего мира — магии дружбы — выжег из меня худшее из этой скверны. — при этих словах, Твайлайт испускает восхищённый вздох, и немного гарцует на месте. Дану повернувшись к ней, заканчивает, ‘Но это не исцелило мои раны. Как верховная властительница Леса Весны и Осени, я прошу у Эквестрии исцеления — пусть отныне другие, более добрые легенды и истории, будут приглашены к нам.

Слова Дану повисают в воздухе тронного зала, в её голосе не спутываемая ни с чем надежда. В моей душе благословенная память об объятиях Улья бъется с холодной истиной бабушкиной истории. Богиня, которая подарила мне момент экстатического слияния — она же чудовище, поломавшее мой мир. Я делаю робкий шаг вперед, мои крылья непроизвольно трепещут. Боль в них только призрак, но память о боли остается. Все глаза на мне — владычиц Вселенной, их блестящей ученицы, и древнего духа.

— Мать Народов, Дану, — начинаю я, мой голос трепещущ, но чист. Я слегка опускаю голову, жест уважения, вполне заслуженного, хоть и инстинктивного. Уж точно не поклон — я не собираюсь подчиняться ей вновь. — Я не сомневаюсь в твоей боли. Быть намеренно непонятой, пока твоя природа коверкается чужими историями… глубину этой раны я только начинаю представлять.

Я поднимаю голову, встретив вечноизменный взгляд. — Но поступки имеют последствия, длящиеся долго после того, как высохнут чернила истории. И та история, которую ты помогла написать на Земле — это трагедия, написанная ядом и страхом. — Я чувствую тяжесть воспоминаний моей бабушки как долг, который обязана нести. — Пятьдесят лет назад ты преподнесла дар кучке пребывавших в отчаянии пони. Но этот дар был вручён им посредством кражи. Он подпитывался украденными надеждами и снами целого города спящих людей. Твой подарок проделал рану в моем мире, и через неё выплеснулась Волна. Было ли это ради твоей выгоды, Мать Народов?

Она не отвечает, но и не прерывает меня.

Мой голос крепчает, когда я чувствую, как скорбь, не вполне принадлежащая мне одной, просачивается в мои слова. — Последующие поколения не знали ничего, кроме последствий того момента. Пони, рождающиеся в мире, который их боится. Те несчастные, что не пережили превращения. Люди, потерявшие свои семьи… целый новый вид на Земле, рожденный из катастрофы, которую ты устроила, и ради чего? Чего же ты надеялась достичь?

Я перевожу взгляд с Дану на принцесс, обращая ко всем ним свою мольбу. — Исцеление твоего народа — это благородная цель. И я молюсь, чтобы вы обрели его. Но как же исцеление для тех, кому вы навредили, чтобы попасть сюда? Твоя новая, чистая форма прекрасна, но она была оплачена страданиями миллиардов. Это долг. Не так ли?

В зале стоит абсолютная тишина, единственный звук — слабый, далекий стук дождя по высоким окнам. Великолепные крылья Дану издают нарочито медленный шелест. Её глаза совершенно нечитаемы, но её поза абсолютно статична, как будто мои слова превратили её в кристалл.

Наконец она говорит, и в её мелодичном голосе теперь звучит нотка чего-то древнего и торжественного. — Долг, — повторяет она сразу на два слегка диссонирующих голоса. — На языке моих народов долг — это священная вещь. Это обещание равновесия, дисбаланс, который должен быть устранен. Но я отвергаю твою претензию по поводу страдания, взывая к высшему благу; ибо со времен Волны человечество — значительная его часть — бессмертно и способно возрождаться.

Тёплое присутствие принцессы Селестии, кажется, ощутимо холодеет.

— Дар богини требует величайшей осторожности, если не всегда согласия. Хотя мы считаем смертность людей изъяном и планируем собственное решение этой проблемы, вред, принесенный твоими действиями, не может быть оправдан альтруизмом, когда тобой явно двигало нечто иное.

— Поистине, — голос принцессы Луны полон скорби, — вечная жизнь, о коей ты речешь, была куплена ужасной ценой смертного страха. Их мир был расколот, и мы стали свидетелями кошмаров, что эхом разносились от того губительного события. То не были благие сны тех, кто благодарен за свое возвышение. Нет, то были ужасы тех, кто оказался не способен вынести того, что их внутренний взор был распахнут насильно.

Их согласие даёт мне силы продолжать. — Ты спросила их, Дану? — требую я, пристукнув по полу копытом. — Ты спросила родителей и детей, которых жёг эквестрийский свет? Ты спросила пони, проснувшихся в новых телах, напуганных и одиноких, прежде чем на них открыли охоту их бывшие соседи и друзья? Бессмертие… я могла бы допустить, что оно как-то существует, хоть моя бабушка, Эш Трейс, не видела ничего подобного в людях! Но, может быть, ты имела в виду удачливых пони. В любом случае, даже тогда бессмертие — это ужасный дар, когда оно начинается со смерти всего, что ты знал.

Кристальное тело Дану, кажется, впитывает свет в зале, её сияние на мгновение тускнеет. — Теперь я вижу, в чем наши взгляды расходятся. Твоя логика укоренена в личности. Моя — в непрерывности целого. Я говорю о лесе, тогда как ты говоришь о деревьях. Виду, запертому в гибнущем мире, обреченному на вымирание от собственных рук, был предложен путь к вечности. Метод был, возможно, не идеальным. Боль была досадной, но расчетной частью этой сделки.

— В чем была твоя выгода от Волны, Мать Народов? — спрашиваю я в третий раз за этот разговор. Согласно знаниям, оставшимся во мне после столкновения с Ульем, на трижды повторённый вопрос она обязана либо ответить, либо прямо отказаться отвечать.

Она выбирает первый вариант:

— Она не только потрясла основы заблудших монотеистических религий человечества и ослабила отравление моего Леса, но также открыла пути судьбы, чтобы дать ключ к моему затруднительному положению. Ты стала этим ключом и провела меня через дверь. За это я глубоко тебе благодарна. Та же благодарность — единственное, что удерживает меня от того, чтобы прервать твое дерзкое, неблагодарное существование.

— Значит, ты виновна, Дану. Поговорим же о сделке, — вмешивается Твайлайт Спаркл, выходя вперед; в ней берет верх ученый, её голос резок и ясен. — Долг требует конкретной оплаты. Ты ищешь исцеления. Ты ищешь новых историй. Я полагаю, что выражу мнение всей Эквестрии, если скажу, что мы готовы это предложить. Однако история, рассказанная эквестрийцами, не может строиться на полуправде и непризнанном преступлении. Баланс действительно нужно восстановить.

Луна слышимо хмыкает в ответ на эти слова, но не возражает.

Дану поднимает взгляд на Твайлайт; необычно долго её глаза остаются рептильными. — Хорошо. Назови свою цену для этой сделки.

— Два условия, — невозмутимо говорит Твайлайт. ‘Первое, Песнь Земли. Это психическая травма, хор общей боли. Ты, чья восстановленная сила по-прежнему соткана из их желаний и эмоций, поможешь утихомирить её. Не заглушить, но исцелить. Помоги пони Земли изжить боль, причиненную твоими действиями, чтобы однажды они смогли снять свою неосознанную защиту.

Дану долго молчит прежде чем ответить. — Песнь — это сложное плетение. Распутать её — значит распутать и умы, что она защищает. Но утолить боль, сотворить гармонию на месте хаоса, это созидание. Это мастерство подвластно нам. Условие принято.

Мгновение проходит в тишине, и Дану не нарушает её — скорее, плавно вплетается в неё очередным расчетливым замечанием:

— Тонкая работа для чего-то неосознанного. — Слова льются таким тоном, каким обычно оценивают искусную вышивку. — Рана, которая удерживает всю игровую доску в тишине и неподвижности. Весьма удобно для любого игрока, чья стратегия — выжидать, пока в нём не возникнет нужда.

Никто из пони ей не отвечает. Выражение лица Селестии совершенно не меняется; крыло Луны опускается ниже на ширину пера.

Я улавливаю это. Не сам смысл, не картину целиком, а мишень. Дану не бросает слов на ветер, и вышивка, которую она сейчас оценивает, принадлежит не Твайлайт. Её выпад, принявший форму обронённой фразы, бьёт куда-то за троны, и никто из пони в комнате ни словом не обмолвливается о том, что был задет.

Внутри меня вновь шевелится та зацепка из кабинета леди Стерлинг — «создано, исходит от, и поддерживается», несколько веских, тщательно выбранных слов, — мысль, которую я тогда отогнала, потому что ей совершенно не на что было опереться.

Теперь опора есть: одна фраза богини контрактов и ответная тишина.

На этот раз я не отгоняю эту мысль. Я складываю её так, чтобы она стала совсем крошечной, и забираю с собой, чтобы не забыть. Сейчас не время для вопросов: я — самое маленькое существо в комнате, где три силы торгуются за мой мир. Но когда-нибудь, в более тихой комнате, я спрошу.

— Второе, — решает продолжить Твайлайт, хотя и отступает на шаг, оглядываясь на Селестию; однако уже через секунду её взгляд вновь фокусируется прямо на насекомоподобной лесной богине. — Остается заноза, которая вызвала болезнь. Группа людей, называющая себя Истинными. Они — эхо последовавших за Волной войн. Они отравляют мир. Как часть вашего искупления, и демонстрацию преданности новому балансу, вы уберёте эту отраву с Земли.

И с требованиями Твайлайт, Дану смеётся. Новый звук, совершенно чуждый этому залу, раскатывается по мрамору, звон бритвенно-острых стеклянных осколков.

Принцессы застывают. Твайлайт отходит на полшага, её учительская собранность уступает место удивлению.

— Вы просите меня убрать яд, — говорит Дану, последние нотки ледяного смеха ещё звенят в ее голосе. — Просите чтобы я извлекла занозу из соседнего с вашим мира. — В несколько движений Дану неестественно изгибает, едва ли не выламывает, свою шею, с коротким и звонким хрустом от каждого излома. Её глаза теперь фасетчатые, от блеска отраженного в них света кружится голова. — Ты пока не обнаружила это, не так ли, юная ученица? Этот яд — это моя кровь, потерянная поколения назад.

Твайлайт вопрошающе наклоняет голову. Принцесса Селестия делает Дану жест продолжать.

— Давным-давно, задолго до того как экспедиция ваших родовитых глупцов застряла на Земле, — медленно произносит Дану, — краткое время мои народы увлекались путешествиями туда. Некоторых завораживала нестойкая, ускользающая но такая яркая жизнь людей. Они носили человеческие лица. Они вступали в связи. Они рожали детей — не слишком часто — рождение нашего потомка слишком опасно для человеческой женщины. Они были любимы и кормились этой любовью. Их сущность передавалась через поколения, но их магия с поколениями слабела, оставалась лишь спящим семенем. Истинные Люди — и другие подобные им, не только глухие к Песни Земли, но мучимые ей — далекие потомки чейнджлингов и людей. Их боль — не сопротивление гармонии Песни, но отголосок их забытой собственной природы.

Она снова переводит взгляд на Твайлайт. — Мой план, с момента как я заключила сделку с  умирающим стариком, всегда включал их устранение. Воззвать к спящим семенам, разбудить чейнджлингов в их душах и отозвать их в Улей. Это будет милосердно к ним. Это покончит с их болью и вернет мне потерянное.

— Сделай это, — Говорит Твайлайт, слегка расслабившись. Наши намерения здесь совпадают. Метод — неважен, до тех пор пока угроза остаётся нейтрализованной — по возможности спокойно и тихо. Твой метод представляется достаточно гуманным.

— Видишь ли, — говорит Дану, и её длинная конечность замирает в отрицающем жесте. — Всё упирается в контракт. Сделка, которая привела тебя сюда, обязывала меня лишь указать путь к решению, а не становиться им. Мой договор с «Истинными Людьми» прямо запрещает мне любое воздействие на них. А для моего народа любые узы контракта священны.

— Погодите, — перебиваю я. От такой наглой отговорки я невольно делаю шаг вперёд. Больше не могу притворяться, что меня устраивает быть просто мебелью в тронном зале. Пытаясь сдержать раздражение, я чувствую, как нервно подрагивают крылья. — Ты — сид. Сама твоя суть соткана из двусмысленностей и скрытых условий. Ты без труда нашла лазейку в моей сделке: подсунула мне «путь» вместо исцеления просто потому, что я не сформулировала просьбу безупречно. Ты позволила старику верить, что Песнь пришла из Эквестрии, просто умолчав о правде.

Я смотрю на её огромную переливчатую фигуру и не собираюсь отступать.

— Договор с сидами — это лабиринт из лазеек. Тебе ничего не стоило бы заявить, что зов к твоей же дремлющей крови — это не «воздействие», а просто возврат своей собственности. Ты могла бы выкручивать смысл слова «влиять», пока оно не разлетится на буквы. Почему ты прячешься за бумагу и чернила сейчас, когда раньше тебя это никогда не останавливало?

На миг глаза Дану рассыпаются на сотни граней, превращаясь в мозаику, но потом снова становятся мягкими, как у обычной пони.

— Зорко подмечено, маленькая прорицательница. В тени моего родного мира я и правда могла бы распотрошить каждую строчку, пока текст не вывернулся бы наизнанку в мою пользу. Но искать лазейки — значит быть трикстером, кружиться в танце обмана.

— А теперь, когда Эквестрия изменила меня, я не хочу вновь входить в круг этого танца. Считай, что сейчас я не гожусь для того, чего ты от меня ждёшь там, снаружи — по крайней мере, если хочу сохранить свою новую суть. Однако... — Дану смотрит прямо на меня своими янтарными глазами. Меня пробирает озноб, совсем не похожий на прохладу ночного воздуха за окном. — Контракт может выполнить и посредник. А за долги может расплатиться наследница.

Она плавно движется ко мне, бесшумная и текучая. Её масштаб подавляет, и впервые я чувствую в её присутствии нечто предельно ясное: у неё появилась цель. Она замирает совсем рядом и смотрит не на меня, а сквозь меня.

Она скользит ко мне, бесшумным текучим движением. Теперь я ясно ощущаю её присутствие. Оно словно бы приглушено в сравнении с Принцессами, бесцветно, но сияет и блестит подобно снегу лунной ночью, повсеместно, но в нем нет угрозы, только сосредоточенность. Она замирает, глядя на меня и сквозь.

— Ты, Роуэн Эшворт, уже стала мостом. В тебе кровь Эквестрии, в тебе опыт земной жизни, и в тебе память Улья. Ты — точка сопряжения, где встречаются три мира.

Её рог, скрученный как древний древесный сук, начинает светиться серебряно-зеленым светом. — Я не могу вмешаться напрямую. Я изменена Эквестрией, именно так, как надеялась. Я отказываюсь быть дьяволом снова. Но я могу подготовить вестника.

Она осторожно дотрагивается рогом до моего лба — не грубое вторжение, но холодный серебряный огонь вливается в меня.

— Теперь, — говорит она мне, — как единство чейнджлинга и пегаски, ты сможешь сделать это сама, с помощью друзей — потому что дружба — это сила даже на Земле. Ты сможешь взломать их крепость. Ты сможешь дотянуться до спящего семени в них. Ты сможешь дать им выбор, которого я дать не могу: ответить на зов крови и пасть в объятия Улья, или отказаться, избавившись от своей второй сути, и обрести тишину.

Она поворачивается к Принцессам. — Если мы примем, что у нас есть решение по Истинным Людям, теперь, когда вопрос Песни мы обсудили, могу я попросить обсудить детали того что я хочу от Эквестрии?

Принцесса Селестия кивает, и я чувствую её веселье и радость; она тоже считает, что у меня получится.

— Я прошу о двух созданиях, двух бессмертных ростках моего существа, рождённых из Эквестрийской земли, питающихся её ярким солнечным светом и дышащих её мистическим воздухом, которые по самому своему происхождению верны её непреложным законам. Я прошу дать мне три анклава, три владения в вашем мире. Один — для сердца, что даёт. На морозном севере, где будет править сосуд любви и света, и где будут обитать пони из отражающего кристалла.

На несколько секунд я вижу на её месте Принцессу, о которой она говорит, из чистого кристалла, розовую как Пинки Пай, с доброй материнской улыбкой. Иллюзия пропадает.

— И один для сердца, что берет, — продолжает Дану, и в воздух возвращается едва уловимый холодок. — Улей в затененных уголках земли, место глубокой, собственнической и голодной любви, править которым будет королева, знающая цену выживания. Чейнджлинг — лишенный клыков, эквестрийский вариант тех страданий, что причинило нам человечество. Чтобы оставаться собой, я должна помнить, чем я не являюсь.

Она становится зловещим духом, облаченным в черное и зеленое, и всё же я чую в ней веселье, а также яростную любовь к своим детям. Как и прежде, иллюзия держится всего несколько секунд.

— Ты просишь нас впустить потенциальный бич в наше королевство, — голос Луны переходит в низкий, опасный ропот. — Королева голода — это королева мук.

— Хищник — это напасть только в глазах его добычи, — возражает Дану твердым, но не агрессивным тоном. — Это часть естественного порядка вещей. В вашем мире царит гармония — но это слишком нежная гармония. Ей не хватает клыков. Чейнджлинг и её улей станут испытанием, вызовом, который сделает вас и ваших сородичей сильнее. А розовый аликорн, — её голос снова мягчеет, — станет оплотом любви столь сильной, что она сможет исцелить даже самые глубокие раны. Вы получите две новые могущественные силы, две новые истории, которые обогатят вашу собственную. Одна не может существовать без другой, как ваш день не может существовать без вашей ночи. К тому же, эти царства не будут созданы как чуждые Эквестрии, скорее как анклав и граничащее дружественное государство. Я перенесу свою реальность, чтобы она стала полунезависимой частью вашей, подчиняющейся вашим правилам, но управляемой, по крайней мере отчасти, нашими собственными.

Взгляд Селестии прикован к Дану, её выражение лица непроницаемо.

— А ты? Что станет с тобой, Дану? — спрашивает она.

— Я останусь. Не как правительница, а как присутствие. Моя природа — дарить: плодородие вашей почве, вдохновение вашим ремесленникам, крепость вашим связям. Раз уж два моих величайших отражения получат свои собственные жизни, я смогу свободно существовать в своей чистейшей форме, быть духом третьего владения, которое я требую: таинственного Леса Весны и Осени, что займет свое законное место на ваших картах. Ваш мир расцветет так, как вы пока не можете себе представить. Имейте в виду, я на много эонов древнее вас, небесные сестры. Считайте это даром за доброту, которую вы проявили, выслушав мою мольбу. — Её голова резко поворачивается ко мне, это движение слишком быстро, чтобы его уловить. — Ваш Барьер работает на принципе дружбы. Он пропустил меня, потому что я выбрала правильный сосуд. Она не стремилась уничтожить меня, а хотела понять и договориться, как бы ни была напугана. Она доказала, что мост возможен. Я лишь прошу достроить этот мост до конца.

Я смотрю на неё. Теперь, когда Принцессы высказались, у меня тоже есть просьба.

— Книга, — говорю я, и мой голос звучит совсем тихо после её величественной речи. — Библиотечный путеводитель по Шотландии, который взял мой отец. Ты упоминала его... или упомянешь? В будущем? Мне нужно вернуть его, Дану. Это собственность библиотеки, я не могу его просто потерять.

Дану переводит на меня свой янтарный взгляд; её грива из цветов и лоз мягко шелестит, словно от невидимого ветра.

— Мы не крадём, Роуэн Эшворт. Сделки должны быть сбалансированы, а чужая собственность — уважаема.

— Ты не крадёшь? — спрашиваю я сквозь пелену проступивших горьких слёз, не потому что хочу этого, а потому что в памяти жаркой вспышкой всплывает бабушкино воспоминание о зелёной матрице над Припятью. Я знаю, мы это уже обсуждали, но я чувствую мучительную потребность указать на это снова — чтобы убедиться, что Дану понимает, что она натворила, чтобы голос Эш Трейс был услышан. Даже мой голос звучит немного иначе, когда я спрашиваю:

— А как же люди в том городе? Разве их ты не обокрала?

Глаза Дану едва заметно сужаются. В её голосе снова звучит та же диссонантная нота, когда она отвечает:

— Я не взяла ничего, что не было бы отдано добровольно. В промежутке между ударами сердца я обратилась только к тем, чьи тела были обречены не пережить грядущее преобразование. Я показала им, что крыша электростанции разрушится при взрыве, что пожары будут гореть дни напролёт, распространяя по земле и воздуху невидимый яд. Я упомянула, что они погибнут, и предложила возможность: они могли добровольно отдать свои души и силы, чтобы помочь смягчить последствия неминуемого взрыва. Многие согласились; тех, кто отказался, я не тронула.

Я пристально смотрю на неё. Я пробыла сидом достаточно долго, чтобы увидеть пустоту между слов и искажённую логику, где причина происходит из следствия. Я пытаюсь сосредоточиться на более важном:

— Ты позволила им думать, что их убьёт взрыв или радиация. Ты ни разу не сказала, что это будет Волна — та самая Волна, которую ты собиралась...

Секунду Дану молчит. Затем: — Это было то зло, которое Барьер выжег из меня. — Её голос тих и подавлен, в нём больше нет диссонанса. — Я готова искупить вину. Я уже искупаю.

Она поднимает голову. — Возвращаясь к твоей книге… книга уже возвращена в библиотеку Дарлингтона, куда и положено. Я даже позволила себе добавить несколько пометок на полях — исправления, касающиеся некоторых поверий, и подробный разбор других. Следующий ученик, который возьмёт её, найдёт её гораздо более познавательной.

Я слабо киваю, чувствуя странное облегчение. Спорить дальше с этой запредельно чуждой логикой я не решаюсь.

Принцессы молчат, тяжесть решения ощутимо давит на тронный зал.

Твайлайт встревает:

— Ещё один Вечнодикий лес? Спасибо, нам и одного хватает.

Дану делает шаг вперед, — Я обещаю, юная ученица, мой лес не будет плодить безмозглых чудищ.

Твайлайт фыркает, — Только разумных, да? — и Дану не отвечает, слегка улыбаясь.

Наконец, Селестия торжественно произносит. — То что ты предлагаешь, изменит наш мир навсегда. Это нельзя решить в один момент. — Она проходит мимо Дану, мимо Твайлайт и смотрит на меня в упор. Перед нею я чувствую себя самим маленьким существом из когда-либо живших.

— Это началось не с договора богинь, но с обещания, данного маленькой пони умирающему другу, — говорит она, тень улыбки на её губах. — Та пони подросла. И идеально совпало что ты можешь быть частью решения. Мы всё обдумаем. Эквестрия может выдвинуть другие условия. Но сначала, Роуэн Эшворт — вопрос с занозой в сердце твоего мира.

Селестия отступает. Серебряно-зеленый огонь гудит в моих венах, сила чужая, но знакомая — я снова её носитель, только теперь на порядок могущественнее. Я перевожу взгляд с нечитаемых глаз Дану на решительное лицо Твайлайт, и наконец на Принцесс на их тронах. Я чувствую каждую из них ясно и четко, как тогда, когда я была частично чейнджлингом. Я чувствую что Твайлайт Спаркл искренне считает меня другом, и что огонь её гнева против Истинных Людей неугасим.

Мой ход. Мой единственный путь домой. Я делаю вдох.

— Хорошо, — говорю я и в моем голосе больше силы, чем я ожидала. — Я сделаю это. Буду вашим агентом. Я вернусь и разберусь с ними.

Я поднимаю копыто давая понять что ещё не закончила. — Но пообещайте мне. — Я смотрю прямо на Принцесс собрав всю смелость. — Когда это кончится, когда я вернусь, нам надо будет поговорить. С вами обеими. Не как Посланнице или вестнику но лично мне. Как пони с Земли. О моей бабушке, о Волне и о будущем всех людей и всех пони на Земле. Я должна знать, что вы приготвили им.

Принцесса Селестия ласково улыбается; как будто солнце проглядывает сквозь тучи. — Конечно, Роуэн Эшворт, — говорит она, её голос столь же тёплый, как её присутствие. В каждой его ноте — знание, что Принцесса обо всём позаботится. — Когда ты вернёшься, тронный зал будет открыт для тебя, и мы тебя выслушаем. Обещаем.