Исправить ошибки

Пролог

Пролог может быть отталкивающим и неприятным.
Но потерпите, дальше будет веселее

Голые ноги вязнут в ледяной трясине, путаются в корнях и скользят по влажному мху.

Бежать нормально не получается — только утопать в этой втягивающей болотной жиже и истерично пытаться рваться вперёд, вперёд, вперёд!

Ветви тонкими древесными пальцами цепляются за рваную ткань операционного халата, стараясь ухватиться за кожу, порвать её, оставить новые алые полосы, что будут жечь болью.

Но эта боль — ничто в сравнении с той, что сейчас почти выворачивает внутренности наизнанку.

Ноздри того, что осталось от носа раздуваются, вдыхая затхлый запах тины, но никуда не пропадает и мерзкая вонь антисептика.

Темно.

Слишком темно — хоть глаз выколи!

Она ослепла? Он лишил её глаз?!

Или же болото и кривые мёртвые деревья впитывают в себя весь свет, не давая и проблеска надежды?

Новая вспышка боли в голове вырисовывает пред взором силуэт в белом и блестящий метал лезвия.

Он идёт! Он рядом!

И в этот же миг ноги поскальзываются, путаются в скользких змеях-корнях.

На этот раз она падает, безкожими ладонями упираясь в жутко вязкую землю.

Тело вновь жжёт боль, а силы покидают его окончательно.

Всё тело сотрясают судороги неутолимого голода, тошнота стискивает горло.

Ей страшно.

Страшно так, что воздух застревает где-то в глотке и не получается ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Грудь одновременно распирает и сжимает.

Мышцы горят холодным огнём и наливаются свинцовой усталостью, однако тряска не стихает.

Не её ноги, длинные, искривлённые, неестественные, уже не слушаются.

Руки упираются в скользкую грязь под водой, панически пытаясь найти хоть что-то, за что можно ухватиться.

Лишь они не дают ей свалиться окончательно и захлебнуться болотной водой.

Мозг вопит, сжигая нейроны и разрываясь.

Просто вопит — и ничего больше нет, ни единой мысли, только лишь ужас.

Не получается подняться даже с третьей попытки, от чего панического ужаса только больше.

По телу бегут мурашки, а страх сжимает рёбра с двух сторон, стараясь раздавить лёгкие и сердце, чьё аритмичное биение даже не слышно в ушах, несмотря на долгий бег.

В какой-то момент она ловит себя на том, что старается слушать своё же дыхание.

Оно шумное, неправильное, хрипящее, вернее даже жужжащее и царапающее горло.

Нет, у неё никогда не было проблем с лёгкими… что это?

Кожа зудит, жжёт каждую клеточку.

И этот зуд мелким роем насекомых проникает внутрь тела, в каждый орган.

Живот крутит, сдавливает от всё нарастающего голода — и тогда девушку вырывает мутной жидкостью.

Боль никуда не девается и легче не становится.

Каждая мышца тела напряжена до тремора и теперь горит пламенем.

Желудок же вновь выворачивает наизнанку.

Перед глазами пляшет мозаика, то покрывающая мир мраком, то отступающая.

Но оглядеться всё ещё не получается: предрассветный мрак слишком густой, а холод слишком сильный, из-за чего хрупкое тело сотрясается дрожью.

Ощущения мерзкие, неприятные.

Их не описать — это что-то за гранью понимания, за гранью человеческого восприятия отвращения.

Следом ярко-алая мысль загорается в голове.

Ей нужно бежать, вставать — иначе он найдёт её, найдёт и…

Она пробует перевести дыхание, чтобы вновь вобрать в лëгкие, влажно хлюпающие при каждом вдохе, воздуха.

Но подавить волнение не удаётся, стоит лишь поднять из-под воды, покрытой слоем ряски, трясущиеся руки.

Из-за сумрака они кажутся совершенно чёрными, и именно мрак первые секунды не позволяет глазам разглядеть большие сквозные дыры, сочащиеся свежим гноем и слишком тёмной кровью.

И вновь мышцы живота напрягаются, содержимое желудка рвëтся наружу, но внутри ничего нет.

Что он с ней сделал?! Почему он с ней это сделал!?

Невольно взгляд перемещается на воду, в которой вырисовывается её отражение.

Тогда из горла вырывается душераздирающий крик.

И крик этот вовсе не человеческий — как и рот.

Он открывается слишком широко: углы будто разорвались, разрывая щёки, скулы.

Как челюсть держится вообще!?

Она хватается за голову.

Но так лишь лучше чувствует дыры в ладонях и запястьях, от чего тёмный мир идёт кругом, а тошнота от отвращения к себе возвращается.

Крик, лишь отдалённо напоминающий человеческий, тонет в болотной, жадной трясине.