Красный Октябрь в Эквестрии

Пролог. Свет на конце штыка

Эквестрия. 1065 год от изгнания Найтмер Мун.

19:17

Величественное солнце Селестии клонилось к закату, окрашивая крыши домов в тёплый янтарный свет. Я шла по главной улице Зари — деревни, которой не должно было быть. Которая не значилась ни на одной карте Эквестрии, но существовала здесь, на краю равнины, уже почти семьдесят лет.

— Доброе утро, старейшина! — крикнул молодой пегас, пролетая мимо с ведром яблок.

— Доброе, — кивнула я. — И я больше не старейшина, сколько раз говорить?

— А вы для нас всегда ею будете! — донеслось уже издалека.

Я усмехнулась. Семьдесят лет. Целая жизнь. Здесь, в этом теле, я прожила дольше, чем в той, первой или же прошлой жизни. И каждый день из этих семидесяти лет я вставала до рассвета, чтобы убедиться: амбары полны, крыши не текут, дети сыты.

Два года назад я передала свои полномочия Шторму. Надёжный жеребец, хоть и молодой. Вырос у меня на глазах, как и все они. Как и все двести тридцать семь пони, что называли и называют это место домом. Семью я так и не завёла. Не сложилось как то. Да и не искала любви и романтики, если честно, это осталось в прошлом мире. Да и к тому же работа занимала у меня всё время. Но сейчас, глядя на пробегающую мимо малышню, я поймала себя на мысли: они все — мои дети. Каждый, кто родился здесь, вырос, нашёл своё дело. Каждый, кому я когда-то помогла найти себя.

Вот кузнец. Был неуверенным жеребёнком с меткой в виде наковальни, но которого никто не брал в подмастерья — слишком мелкий, говорили. А теперь посмотрите на него, без его подков и поделок не обходится ни одна ярмарка от Понивиля до самого Мэйнхэттена и даже Кантерлота. А вон та пожилая земнопони, что поливает цветы у крыльца — встретила её примерно сорок лет назад, сбежала от мужа-тирана. Боялась, что найдёт. Не нашёл. А теперь она лучший садовод на всю округу.

— Тетя! Тетя Старлайт, — я уже давно привыкла к своему новому имени — смотри, что я нарисовала! — Ко мне подбежала крошечная единорожка с гривой цвета утренней зари и сунула под нос корявый рисунок. Там было солнце, дом и фигурка пони с седой гривой и в смешном цилиндре, день подготовки перед Ночью Кошмаров.

— Очень похоже, Искра, — серьёзно сказала я. — Особенно шляпа. Ты настоящий художник.

Кобылка довольно засмеялась и умчалась обратно к подружкам. Я вошла в свой дом. Маленький, скромный, с резными подоконниками, которые когда-то сделал для меня мой старый друг, первый плотник Зари. Я зашла в свой кабинет, села за стол.

На нем лежала толстая тетрадь в кожаном переплёте. Моя автобиография. Я начала писать её, когда сложила полномочия старосты. Решила, что должна оставить после себя не только стены и поля, но и слова. Осторожно открыла первую страницу. Провёла копытом по высохшим чернилам. Тогда, два года назад, когда я только начала писать было немного тяжело беспрерывно использовать телекинез. но теперь привыкла. Я немного откашлялась и начал читать вслух. Для себя. Для тишины. Для памяти.

«Меня звали… Впрочем, какая разница, как меня звали? Имена — это ярлыки. Важно то, что я сделал. И то, откуда я пришёл. А пришёл я из очень далёкого места. Из другого мира. Из другого времени. Из другого тела. Из штурма, который должен был изменить всё, но в итоге изменил только меня…»

Петроград. 25 октября 1917 года.

21:23

«…Октябрь 1917 года. Петроград. Я сидел на ящике из-под патронов и курил. Руки слегка дрожали — то ли от холода, то ли от ожидания.»

— Долго ещё? — спросил Ванек, пристраиваясь рядом. Помню видел его во время последней речи товарища Ленина, а теперь он вот в моем отряде готовится писать историю, как и я впрочем.

— Сколько надо, столько и будем ждать, — ответил я, хотя сам смотрел на часы каждые пять минут. — Теоретически мы должны быть готовы ко всему. Практически — к половине девятого.

— Теоретически, практически… — хмыкнул Петрович, передергивая затвор винтовки. Петрович был старым служакой, успел побить немецких солдат, а теперь собирается бить русских буржуев. — Ты бы лучше сказал, что потом делать будем. Когда возьмём этот чёртов дворец.

Я затянулся. Вопрос был хороший. Мы все об этом думали, но вслух говорили редко.

— Потом, Петрович, будем строить. Самое сложное — не взять власть, а удержать. И построить то, ради чего всё это. Чтобы у каждого был кусок хлеба. Чтобы дети не мёрзли в подвалах. Чтобы земля — досталась тем, кто на ней работает. Чтобы...

Договорить я не успел.

БУМ.

Глухой, тяжёлый выстрел, от которого, кажется, дрогнул сам воздух. Это была «Аврора».

— Пора! — крикнул я, вскидывая винтовку. — За мной, товарищи! За мир! За землю! За наше будущее!

Мы рванули вперёд, и ночь взорвалась криками, выстрелами, топотом сапог по брусчатке. Дворец вырастал из темноты, огромный, тёмный, враждебный. Окна плевались огнём. Кто-то упал слева, кто-то справа — я не смотрел. Нельзя смотреть. Надо двигаться вперёд.

Лестницы. Коридоры. Бесконечные залы с зеркалами, в которых мелькали тени, наших и чужих. Были слышны испуганные возгласы. Выстрелы. Крики «Ура!». Крики «Сдавайтесь!». Хлопки юнкерских винтовок. Мы продвигались. Медленно, но верно. Я перебегал от колонны к колонне, стрелял на звук, перезаряжался на бегу. Рядом были Ванек, Петрович, ещё десяток ребят из нашего отряда.

— Чисто! — крикнул кто-то из-за угла. Я вышел в очередной зал. Высокие потолки, позолота, хрустальные люстры, которые жалобно звенели от каждого выстрела. И вдруг — тишина. Секундная, обманчивая и невероятно коварная.

— Берегись!

Я резко обернулся. В дверях, откуда мы только что пришли, мелькнул силуэт в юнкерской форме. Винтовка была направлена прямо на меня. Но в ту же секунду Ванек, оказавшийся ближе всех, бросился вперёд, заслоняя меня собой.

Выстрел.

Ванек дёрнулся и начал оседать. А я почувствовал толчок в спину. Резкий, горячий, обжигающий. Пуля прошла навылет? Или это другая? Я не понял. Колени подкосились. Я упал, и последнее, что увидел — лицо Петровича, склонившееся надо мной, и его губы, беззвучно шепчущие моё имя.

— Держись! — кричал он, но голос доносился будто сквозь толщу воды. — Держись, слышишь? Мы взяли! Мы взяли этот чертов дворец! Мы победили!

Я попытался улыбнуться. Хотел сказать: «Ну вот, Петрович, теперь строить...», но вместо этого увидел только темноту, которая пришла быстрее, чем я успел закончить мысль.

Неизвестно где...

Неизвестно когда...

Первое, что я ощутил — отсутствие боли. Это было странно. После той вспышки в спине я ожидал чего угодно, но только не этого. Второе — я совершенно не чувствовал тела. Вообще. Ни рук, ни ног, ни даже собственного дыхания. Я просто... был, существовал. Но ощущение пространство было странным. Будто плаваешь в болотной тине, но при этом остаёшься совершенно сухим. Липко, плотно, но не мокро.

«Значит, вот она какая, смерть» — подумал я. Ни черта не видно, ни черта не слышно, и только какое-то странное ощущение, что ты всё ещё существуешь, назло физике и здравому смыслу.

— Не совсем — раздался голос. Я дёрнулся. Мысленно, потому что дёргаться физически было нечем.

— Кто здесь?

— А сам как думаешь? — Голос был спокойный, даже будничный. Никакой торжественности, никакого гула небесных труб. Просто голос. Немного усталый. Немного насмешливый. Очень знакомый, но я не мог понять, откуда я его знал.

— Чёрт его знает где, — честно ответил я. — может кома? Может галлюцинация предсмертная? Или же вовсе Суд сознания?

— Ближе всего третье, но ты все же не угадал.

— Тогда сам скажи. Ты же у нас тут главный, раз говоришь.

Голос усмехнулся. Я почувствовал эту усмешку, хотя не слышал звука.

— Можно сказать, главный. Можно сказать, создатель. Можно сказать — тот, кто тебя сюда позвал.

Я помолчал, переваривая. Я атеист до мозга костей, всю свою жизнь доказывавший, что бога нет. Что всё это — поповские сказки для недалеких крестьян. А теперь...

— Слушай, — сказал я осторожно. — Ты, конечно, извини. Но я в бога не верю. Ни в какого. Хоть в громовержца, хоть в милосердного, хоть в такого, как ты. И даже смерть этого не изменит.

— Я знаю, — ответил голос. — И я не прошу тебя верить в меня.

— А в кого тогда просишь?

— Ни в кого. Я прошу тебя верить в саму веру.

Это было так неожиданно, что я на секунду потерял дар речи.

— Что ты сказал?

— В веру, — терпеливо повторил голос. — Можно не верить в богов. Это правда. Можно отрицать любые высшие силы, любое колдовство, любую божественную искру. Но нельзя жить без веры. Веры в себя. Веры в других. Веры в то, что ты делаешь. Веры в то, что завтра будет лучше, чем сегодня. Иначе зачем всё? Зачем ты штурмовал этот дворец? Зачем рисковал? Зачем строил планы на будущее?

— Я верил в революцию, — возразил я.

— Вот именно. Верил. Революция — это не бог, но ты в неё верил. И в товарищей своих верил. И в то, что дело правое. Это и есть вера. Ты верил не в иконы, а в идею. Не в рай, а в справедливость. Не в бога, а в человека.

Я молчал. Спорить было трудно. Он (оно? я?) говорил правильные вещи. Те самые, которые я сам много раз думал, но не мог сформулировать.

— Ладно, — сказал я наконец. — Допустим. Но что дальше? Я умер. Для меня всё кончено.

— Не совсем и не до конца, — снова повторил голос. — Для тебя сейчас все только начинается. Так как ты мне нужен.

— Зачем такому как ты, понадобился такой как я?

— Затем, что есть мир, в котором нужны твои идеи. Есть мир, где можно построить то, что вы пытались построить там. С чистого листа. Без крови. Без штыков. Только с верой и надеждой.

— И где же этот мир?

— Ты его увидишь. Очень скоро. А сейчас... тебе пора открывать глаза.

Тишина. А потом, уже на грани исчезновения, я услышал:

— И помни, я верю в тебя.

И темнота взорвалась светом.

Эквестрия. 982 год от изгнания Найтмер Мун.

08:23

Первое, что я смог почувствовать — это головную боль. Такую, будто по черепушке несколько раз долбанули прикладом новенькой винтовки. Второе — тошноту. Третье — жёсткие доски под своим боком. Я открыл глаза. Надо мной был деревянный потолок. Кривоватый, с щелями, сквозь которые пробивался солнечный свет. Пахло деревом, сеном и ещё чем-то сладковатым, незнакомым. Я сел. Резко, и тут же пожалел об этом — голова взорвалась новой вспышкой боли. Пришлось замереть и переждать.

«Где я?» — Первое, что пришло в голову. Дабы ответить на этот важный вопрос я осмотрелся. Небольшая комната. Деревянные стены. Стол. Табурет. На столе — глиняная кружка и свеча в подсвечнике. За маленьким окном — ветки. Много веток. Я был на дереве. В прямом смысле. Дом на дереве.

«Какого...» — Я попытался встать. Тело слушалось плохо, будто я заново учился им управлять. Ноги подкашивались. Я упёрся во что-то передними... конечностями? И тут до меня дошло. Я опустил взгляд. Вместо рук, привычных, мозолистых, с пальцами, которые держали винтовку и писали листовки, я увидел... копыта. Фиолетовые. Маленькие. Детские. Я замер.

Медленно поднёс одно копыто к голове. Прикоснулся. Шерсть. Под шерстью череп — твёрдый, но совсем не такой, как у человека. Другая форма. Другое тело. Другое всё. Отпустил копыто. Посмотрел на него. Посмотрел в окно на ветки. Посмотрел на свои ноги — задние, тоже копыта, тоже фиолетовые. В голове с бешеной скоростью проносились мысли: бред, сон, паленый самогон Петровича, контузия, сумасшедший дом. Но реальность была слишком чёткой, слишком тактильной, слишком реальной, это точно не был сон. Я вспомнил последнюю фразу "создателя": «Я верю в тебя». И этот чёртов дом на дереве. И копыта. КОПЫТА!

Я открыл рот. Язык слушался, но голос, вырвавшийся наружу, был тонким, молодым, абсолютно чужим и явно принадлежащий девушке.

— Какого Хрена?!

Собственный крик показался мне настолько нелепым в этой лесной тишине, что я истерично рассмеялся. Потом смех перешёл в кашель. Потом я просто сидел на полу, смотрел на свои фиолетовые копыта и пытался понять, что, чёрт возьми, только что произошло. А за окном шумели деревья, пахло сеном и утренней росой, и где-то далеко пели птицы — совсем как родные и в тоже время абсолютно чужие.

Часть 1. Будущее начинается сегодня

Домик на дереве.

09:18

Я сидел на том же месте, где очнулся, наверное прошёл уже час. А может, десять минут — время здесь текло иначе или я его еще не мог нормально воспринимать. Голова больше не раскалывалась, но в висках всё ещё пульсировала глухая боль.

«Какого хрена?» — этот вопрос застрял в мозгу, словно заевшая пластинкой.

Я снова посмотрел на копыта. Фиолетовые. Маленькие. Чужие. Поднёс одно к носу — пахло деревом и ещё чем-то детским, незнакомым.

Ладно. Спокойно. Давай по порядку. Я закрыл глаза и заставил себя дышать ровно. Этому меня научила партийная школа — в любой непонятной ситуации сначала приведи в порядок голову и мысли, а затем всё остальное.

Пункт первый: я умер. Это факт. Пуля в спину, лицо Петровича надо мной, затем темнота. Смерть была настоящей, я её ощутил.

Пункт второй: после смерти был... разговор. С тем, кто назвал себя создателем. Мой внутренний атеист всё ещё корчился от одного этого слова, но факт оставался фактом — я не исчез. Меня не стало, но я все же остался.

«Можно не верить в богов, — сказал он. — Но нужно верить в веру».

Я тогда не до конца понял. Сейчас, в этой деревянной коробке на дереве, с этими дурацкими копытами, слова стали немного обретать смысл. Вера в себя. Вера в других. Вера в то, что ты делаешь. Без этого действительно нельзя. Даже самый убеждённый материалист или ученый верит — в науку, в прогресс, в справедливость.

Пункт третий: я в чужом теле. В теле ребёнка, или как его назвать? Жеребёнка? Судя по обстановке и отсутствию электричества — я где то в деревне. Не то чтобы это что то координально меняло, все равно я в другом мире.

И что мне теперь делать?

Революция там, в моём мире, осталась без меня. Петрович, Ванек, все, с кем мы штурмовали этот проклятый дворец... Они либо погибли, либо победили. А я здесь.

Я открыл глаза и уставился в потолок. Мысли потекли в другую сторону. А если это шанс? Если тот голос не просто так отправил меня сюда? Если это возможность построить всё заново? Не с кровью и штыками, а с... чем?

В голове завертелись старые лекции, споры в прокуренных комнатах, листовки, которые мы писали по ночам. «Земля — крестьянам, заводы — рабочим, мир — народам». Здесь, судя по всему, ни заводов, ни крестьян в привычном смысле нет. Есть пони. Свои законы и правители.

Придётся импровизировать.

Я усмехнулся своим мыслям. Импровизировать в теле фиолетового пони. Бред же.

Но где-то глубоко внутри, под слоем паники и отрицания, начало разгораться что-то другое. То самое, о чём говорил голос. Вера. Пока слабая, крошечная, но все же живая.

Ладно. Посмотрим, что этот мир может мне предложить. И что я могу предложить ему в ответ. Я попытался встать. На этот раз получилось лучше — ноги (копыта, твою дивизию!) держали почти уверенно. Сделал шаг. Ещё один. Дошёл до окна.

Ветки. Лес. Вдали, кажется, просвет — может быть, поля или луг.

И тут в голову хлынуло что-то совершенно новое.

Деревня Сир-Холлоу.

7:57

Внизу, в маленьком домике у подножия холма, Файерлайт Глиммер сходил с ума. Он уже в сотый раз подходил к окну и всматривался в тропинку, ведущую к лесу. Пусто. Только ветер гонял по земле сухие листья.

«Она просто гуляет, — убеждал он себя. — Она всегда гуляет. Любит эти свои рощи, этот дурацкий домик на дереве. Вернётся к семи».

Семь было час назад. Файерлайт сел за стол, сжал голову копытами. Грива — когда-то аккуратно подстриженная, теперь торчала в разные стороны. Он не спал всю ночь. С тех пор как обнаружил, что дочь не вернулась.

«Она сильная. Она умная. С ней всё в порядке».

Но внутри, под шкурой, силу стал набирать липкий страх и боль утраты. Он знал эту боль. Знал, как легко потерять тех, кого любишь. Его жена... Но об этом он старался не думать. Не сейчас.

«Подожду до обеда. Если не вернётся — пойду искать».

Он прождал ещё час.

Потом ещё десят минут. А потом вскочил так резко, что табуретка с грохотом опрокинулась.

— К чёрту!

И выбежал из дома, даже не закрыв за собой дверь.

Домик на дереве.

09:19

Я стоял у окна, смотрел на лес и вдруг понял, что в голове что-то происходит. Будто кто-то открыл кран, и в мозг хлынула новая, чуждая мне "вода".

Картинки. Чувства. Имена.

Санберст.

Рыжий жеребёнок с добрыми глазами. Они сидят вместе на уроке. Они смеются, бегают по полю. Лучший друг. Единственный друг. Кьютимарка. Я (она? Старлайт?) вижу, как на крупе Санберста загорается изображение солнца. Он счастлив. Он кричит:

«У меня получилось! Старлайт смотри! Я буду учиться на настоящего мага!»

Его поздравляют взрослые, говорят, чтобы тот отправился в Кантерлот. Он их послушал, но обещал присылать письма...

А потом — пустота. Холод. Одиночество. Он уехал. Прошел месяц, два, три, а писем все не было. Он бросил меня. Это все из за кьютимарок, они есть у всех, а у меня нет.

Почему у меня нет?

Я почувствовал, как к горлу подступает ком. Это были не мои чувства. Чужие. Но такие острые, такие настоящие, что на глаза навернулись слёзы.

Дальше — бег. Она бежит к домику на дереве. Её убежище. Её место, где можно спрятаться от всего мира.

«Я тоже хочу. Я тоже этого достойна. Я покажу им всем».

Магия. Фиолетовое свечение вокруг рога. Она пытается, пытается, пытается. Раз за разом. Рог искрит, но кьютимарка не появляется.

«Ещё. Ещё немного. Я смогу».

Свечение становится слабее. Дыхание сбивается. Тело начинает дрожать.

«Нет! Я не сдамся! Я не буду одна!»

Последняя вспышка — и темнота. Только тишина и пустота.

Я выдохнул. Руками (копытами!) вцепился в подоконник, чтобы не упасть. Она умерла. Настоящая Старлайт умерла здесь, в этом домике. Сожгла всю свою магию и душу, пытаясь стать достойной. А я... я занял её место.

Мысль была тяжёлой. Я не просил этого. Но выбора мне никто не давал. «Я в тебя верю», — всплыл голос из темноты.

— Спасибо, — прошептал я вслух. — Огромное спасибо. Навязались на мою голову...

И тут снизу донёсся крик.

— СТАРЛАЙТ!

Я дёрнулся. Голос был мужской, взрослый, полный отчаяния и надежды одновременно. Отец. Это отец Старлайт.

Я замер. А в голове уже крутилось свои, личные, намертво въевшееся в память воспоминания.

...Отец. Мой отец. Истинный интеллигент, которым пытался сделать и меня, профессор, член партии с дореволюционным стажем. Он требовал от меня идеальных оценок, идеального поведения, идеальной жизни.

«Ты должен быть лучше, — говорил он. — Ты должен доказать, что мы не зря присоединились к революции».

Я любил его. И ненавидел. Он так и не пришёл на мою первую демонстрацию. Сказал: «Пустое. Учиться надо, а не митинги шатать».

А когда я уходил "писать историю", только кивнул из-за газеты. Сухо. Холодно. Правильно.

Мы так и не поговорили по-настоящему. Ни разу.

— СТАРЛАЙТ, ТЫ ТАМ?!

Я тряхнул головой, отгоняя прошлое. Это не мой отец. Это отец той кобылки, чьё тело я теперь занимаю. И он, судя по голосу, любит её. Очень сильно. Надо выходить.

Я подошёл к двери, толкнул её копытом — получилось неловко, пришлось навалиться плечом. Спустился по лестнице (лестница! в прямом смысле! доски прибитые к стволу дерева!), цепляясь за перекладины, и вывалился наружу.

Передо мной стоял пепельно-серый единорог с растрёпанной гривой и безумными от страха глазами. Увидев меня, он замер. А потом я заметил, как изменилось его лицо. Сначала облегчение. Потом радость. А потом... боль.

Он смотрел на мою морду. На мои щёки. Я не понимал. Провёл копытом по лицу — и почувствовал пальцами (когтями? копыто ничего не чувствует, идиот!) влагу. Сухую корку. Засохшие слёзы.

Это не мои слёзы. Это её. Старлайт. Они остались на морде после того, как она...

— Доченька...

Файерлайт шагнул ко мне и вдруг рухнул на колени, прижимая меня к себе. Крепко. До хруста позвоночника. Так, будто я был единственным, что у него осталось в этом мире.

Я замер. Мои руки (копыта!) беспомощно повисли вдоль тела.

Что делать? Что делают в таких случаях? Мой отец никогда меня так не обнимал. Вообще никогда. Максимум — сухое рукопожатие в день рождения. А этот... этот трясся всем телом и бормотал что-то бессвязное, уткнувшись носом мне в гриву.

— Ты не пропала... ты здесь... дурочка маленькая... я думал... я не знал... прости... прости меня...

И тут что-то во мне дрогнуло. Тот холодный, намороженный за годы комок, который я носил вместо сердца, вдруг дал трещину. Я медленно, неуклюже поднял копыто и положил ему на спину. Погладил. Так, как, наверное, надо гладить, когда кому-то очень страшно и больно.

— Я... я здесь, — сказал я. Голос прозвучал тонко, по-детски, но я постарался вложить в него всю уверенность, на которую был способен. — Я в порядке. Всё хорошо.

Файерлайт поднял голову, посмотрел на меня заплаканными глазами, и вдруг улыбнулся. Такой светлой, такой тёплой улыбкой, что у меня немного защемило в сердце.

— Пойдём домой, — сказал он. — Пойдём домой, дочка.

И я пошёл. Рядом с ним. По тропинке через лес. В дом, который теперь, видимо, станет домом и мне.

Деревня Сир-Холлоу. Дом Старлайт

21:37

Вечером, лёжа в маленькой кроватке (в кроватке! я, взрослый мужик, ветеран партийной жизни, и в кроватке!), я смотрел в потолок и перебирал в голове события дня.

Отец Старлайт... Файерлайт... накормил меня ужином. Говорил мало, но постоянно трогал меня за плечо, будто проверял, что я настоящая и не исчезну. Я молчал. Боялся сказать лишнее. Боялся, что он заметит подмену. Но он ничего не заметил. Или не хотел замечать. Ему было достаточно того, что я жив.

Жив.

Странное слово. Я действительно жив. В каком-то смысле. В чужом теле, в чужом мире, но все таки жив. Я вспомнил разговор с создателем.

Его слова о вере.

Вера.

Я верил в революцию. Верил в товарищей. Верил, что мы строим лучшее будущее. Там, в моём мире, это будущее так и не наступило — по крайней мере, я его не увидел.

А здесь?

Здесь есть этот странный мир. Есть пони, которые, кажется, нуждаются в помощи. Есть отец, который любит свою дочь так, как мой отец никогда не любил меня.

Может быть, это и есть мой шанс? Не повторить старые ошибки? Построить что-то новое? Начать с себя? С этой маленькой фиолетовой пони, в теле которой я застрял?

Я закрыл глаза. Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, как устроен этот мир. Не знаю, смогу ли я здесь что-то изменить. Но я попробую. Потому что если не попробую — значит, зря я всё это получил. Значит, зря тот голос дал мне второй шанс. И значит, что Старлайт напрасна отдала свою жизнь.

Я попробую.

Я верю, что у меня все получится.

Мысли начали путаться, уступая место усталости. Глаза слипались. Где-то вдалеке ухнула сова, и этот звук был таким мирным, таким обычным, что я улыбнулся. Завтра будет новый день. И я встречу его так, как надо.

И Я ВЕРЮ, что он будет лучше сегодняшнего.

Глава 2. Перековка

Неизвестно где...

Неизвестно когда...

Тьма.

Не та, пугающая, в которой я очнулся после смерти. Другая. Спокойная. Тёплая. Как одеяло, в которое закутался с головой.

Я сплю?

Мысль пришла откуда-то извне и одновременно изнутри.

Я попытался пошевелиться — и понял, что могу. Здесь, в этой темноте, у меня снова было тело. Непонятное, неосязаемое, но было. Раз я могу думать и чувствовать, значит, это осознанный сон.

Интересно...

Я сосредоточился. Представил зелёную траву. Яркое солнце. Чистое небо. И тьма послушно расступилась, превращаясь в поляну. Такую, какие я видел в книгах про идеальную деревню — ровная зелень, цветы по краям, лёгкий ветерок.

— Уже лучше, — сказал я вслух.

Осмотрел себя, для этого вызвал перед собой зеркало. Всё те же фиолетовые копыта, та же маленькая пони-морда. Я попытался сосредоточиться, представить своё прежнее тело — уставшее, но родное, с мозолистыми руками и прокуренными пальцами.

Ничего не вышло. Тело дёрнулось, на миг стало размытым, но тут же вернулось в форму Старлайт.

— Чёрт, — вздохнул я. — Придётся привыкать. Махнув копытом зеркало исчезло

Я лёг на траву, глядя в идеально синее небо. Ни облачка. Ни намёка на реальность. Только я и этот искусственный рай.

— Хорошо спится, товарищ?

Я подскочил. Голос! Тот самый! Из темноты, после смерти!

— Опять ты? — настороженно спросил я, крутя головой. — Где ты? Покажись!

— А надо? — в голосе слышалась усмешка. — Ты же в меня не веришь.

— Я в тебя не верю, но и разговаривать с пустотой не собираюсь. Выходи, если ты "создатель", раз сам себя так называешь.

Тишина.

А потом передо мной начало формироваться нечто. Сначала очертания. Плечи. Руки. Человеческие руки, боже мой, я будто сто лет не видел человеческих рук! Потом торс. Потом лицо.

Моё лицо.

Те же усталые глаза. Та же лёгкая небритость. Те же усы, которые я отрастил ещё в институте, на гусара хотел быть похож вот и не сбривал. Одежда — простая куртка, перетянутая ремнём. Передо мной стоял я. Тот самый, каким я был до пули в спину.

— Какого... — выдохнул я. — Прекрати! Убери это!

— Ты сам просил показаться, — пожал плечами мой двойник. Голос теперь звучал из его рта, но интонации были те же — спокойные, чуть насмешливые. — Я показался. Что не так?

— Не смей! — рявкнул я. — Не смей принимать мой облик! Это... это...

— Святотатство? — подсказал двойник. — Для атеиста ты слишком остро реагируешь.

Я открыл рот, чтобы выдать всё, что думаю о таких шутках, но двойник вдруг исчез. Растворился в воздухе, оставив после себя только голос:

— Ладно-ладно, не надо злится. Я понял. Больше не буду.

Я тяжело дышал, стоя посреди идеальной поляны.

— Чего тебе надо? — спросил я в пустоту.

— Проведать, — просто ответил голос. — Ты молодец. Первый день прошёл хорошо. Я горжусь тобой.

— Гордишься? — опешил я. — Ты... я... мы даже не знакомы! Ты влез ко мне после смерти, засунул меня в тело пони, а теперь говоришь, что гордишься?!

— А ты бы хотел, чтобы я ругался? — в голосе слышалась улыбка. — Ты справился. Не запаниковал. Не сломался. Нашёл общий язык с отцом. Уже начал строить планы. Это дорогого стоит.

Я хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что... чёрт возьми... он был прав. Я действительно справился.

— Кстати, — добавил голос. — Утро уже наступило. Пора просыпаться.

Поляна вокруг начала расплываться, терять цвета. Края темнели, трава таяла.

— Подожди! — крикнул я. — Ответь хоть на один вопрос!

— Еще успеется, — донёслось уже издалека. — Не сдавайся, слышишь? Ты на правильном пути. Я в тебя верю.

И последние слова, тёплые, почти отеческие, накрыли меня перед тем, как тьма сменилась светом.

Деревне Сир-Холлоу. Дом Старлайт.

08:14

Я открыл глаза.

Потолок. Деревянный. Я так уже просыпался. Несколько минут я просто лежал, глядя в никуда и переваривая сон. Создатель. Моё лицо. Его слова. «Ты молодец». «Я горжусь».

Я хмыкнул. Все же странный бог за мной наблюдает. Если он вообще бог. Слишком... человечный. Слишком простой.

И почему он принял моё лицо? Почему его голос тогда, в темноте, казался таким знакомым?

Может, потому что это мой голос?

Мысль была дикой, но отчего-то не отпускала. Ладно. Потом. Слишком много всего и сразу. Еще успеется.

Я сел на кровати, свесил копыта. Вздохнул и начал заправлять постель. Получалось криво, одеяло то и дело норовило выскользнуть из-под копыт, но я справился. При помощи упорства и такой то матери.

Встал. Пошёл умываться. Ванная комната оказалась маленькой, но чистой. Зеркало я старался не замечать — не готов ещё смотреть на себя новую, но чтобы привести себя в порядок все же пришлось.

Зубная щётка лежала на полочке, рядом — паста. Я взял щётку копытом. И только когда начал чистить зубы, до меня дошло. Я держал щётку. Копытом. И не чувствовал никакого дискомфорта. Будто всю жизнь так делал.

Я остановился, уставился на своё отражение. В зеркале на меня смотрела растрёпанная фиолетовая пони с торчащей гривой и щёткой во рту. Анатомия... как это работает? У них же нет пальцев! Как они вообще что-то держат?

Я поднёс копыто к глазам, покрутил. Оно послушно сжималось и разжималось, удерживая щётку. Какая-то сложная мышечная структура, позволяющая хватать предметы. Логично, но странно. Хотя, как бы они тогда строили дома и варили суп?

Я снова посмотрел в зеркало. На тонкую шею. На изгиб спины. На... И тут меня осенило. Это был не просто шок. Это было прозрение, от которого кровь застыла в жилах, а потом рванула к голове с такой силой, что я чуть не упал.

Я — кобылка.

Я. Мужик. Ветеран партии. Солдат революции. Мужик, твою дивизию! Стал. КОБЫЛОЙ. Я широко раскрыл глаза. Щётка выпала из копыта и с глухим стуком ударилась об пол.

— Твою мать, — выдохнул я.

Голос прозвучал тонко, по-девчачьи, и это меня добило окончательно.

— Твою мать, твою мать, ТВОЮ МАТЬ!

Я сел прямо на пол ванной, обхватил голову копытами и тихо засмеялся. Истерически. Безнадёжно. Мужик стал кобылой. Дожили блин. Революционер, мать его, в теле маленькой девочки-пони. Смех перешёл в кашель, потом в хрип, потом в тишину.

— Ладно, — сказал я наконец. — Ладно. Будем считать, что это... высшая форма интернационала. Пролетарии всех стран объединяйтесь... Независимо от пола и вида.

Я встал, подобрал щётку и дочистил зубы. Выплюнул пасту. Умылся. В зеркало старался больше не смотреть.

Из ванной я вышел уже более-менее собранным. Мысли о внезапной смене пола были отправлены в тот же ящик, что и мысли о создателе, и о сне, и обо всём остальном. Ящик «на потом». В данный момент был забит под завязку.

На кухне меня ждал Файерлайт. Стол был накрыт: каша, свежие булочки, кувшин с чем-то, похожим на молоко.

— Доброе утро, дочка, — улыбнулся он, но в глазах всё ещё читалась тревога. — Как спалось?

— Нормально, — буркнул я, усаживаясь за стол. Я поймал его обеспокоенный взгляд и добавил помягче: — Хорошо. Выспалась.

Завтрак начался в тишине. Я старательно жевал кашу, ковыряясь ложкой. Ложку держал копытом — уже привык, как то слишком быстро. Файерлайт поглядывал на меня, но молчал. Только когда тарелки опустели, он отставил свою кружку и осторожно спросил:

— Старлайт... а почему ты не используешь магию?

У меня внутри всё похолодело. Так. Спокойно. Он не знает. Он просто заметил. Придумай что-нибудь.

— Я... — голос слегка дрогнул, и я мысленно стал быстро придумывать логичную отговорку, для этого пришлось залезть в воспоминания Старлайт. — Я вчера... ну, когда в домике была... я очень сильно расстроилась из-за... Из-за Санберста. И пыталась... колдовать. Чтобы кьютимарку получить. Наверное, перестаралась. Сил на магию почти не осталось. Восстанавливается медленно.

Файерлайт смотрел на меня несколько долгих секунд. Я же затаил дыхание.

— Понятно, — сказал он наконец. В голосе слышалось что-то среднее между облегчением и новой тревогой. — Нужно будет тебя к доктору сводить. Проверить, всё ли в порядке.

Я кивнул, стараясь не выдать радости. Поверил. Чёрт возьми, он поверил!

— Хорошо, пап, — сказал я. Слово «пап» всё ещё резало мой язык, но звучало естественно. — Я потом схожу. А можно я пока на улицу выйду? Погода хорошая.

Файерлайт улыбнулся — тепло, почти счастливо.

— Конечно, дочка. Иди, погуляй. Только далеко не уходи.

Я кивнул и выскользнул из-за стола.

Воздух.

Первое, что я ощутил, выйдя на крыльцо — воздух. Прохладный, свежий, пахнущий травой и утренней росой. Никакой гари. Никакой копоти. Никакого смога от заводских труб. Я глубоко вдохнул и замер, наслаждаясь.

Петроград таким не пах никогда. Даже за городом, даже в лесу, всегда чувствовался привкус города, близость людей, машин, заводов. А здесь...

— Хорошо, — сказал я вслух. — Чёртовски хорошо.

Я спустился с крыльца и побрёл по деревне. Маленькие домики, аккуратные заборчики, цветы на клумбах. Где-то вдалеке мычала корова (или кто тут у них вместо коров?). Кукарекал петух. Всё было таким... мирным. Таким правильным. Я шёл и смотрел по сторонам, впитывая детали.

Вот пони-пекарь выносит свежий хлеб. Вот группа жеребят бежит куда-то с радостными криками. Вот пожилая пони поливает огород. Интересно, как они живут? Есть ли у них классы? Есть ли эксплуатация? Вновь обратившись к памяти Старлайт я узнал, что в этой Эквестрии правит принцесса Селестия... Принцесса... Даже не знаю — это хорошо или плохо?

Мысли потекли в привычном направлении, и я даже не заметил, как прошёл уже половину деревни. Остановился только когда услышал смех. Детский смех. Но не добрый. Насмешливый. Тот самый, от которого у нормального человека (пони) внутри всё переворачивается.

Я свернул за угол и увидел их. Четверо жеребят, постарше, стояли полукругом, прижимая кого-то к забору. Тот, кого прижимали, был меньше, младше, и явно напуган. Он вжимался в доски, а они смеялись и тыкали в него копытами.

— Ой, смотрите, плакса! — говорил один.

— Кьютимарки нет, магии нет, даже летать не умеет! — вторил другой.

— Никчёмный пони! Никчёмный!

Я замер.

Передо мной была сцена, которую я видел сотни раз. В другом мире. В другое время. С другими лицами. Но суть оставалась той же. Сильный обижает слабого. Стая травит одного. Классовая борьба в миниатюре.

И внутри меня что-то щёлкнуло.

Старое, знакомое, почти забытое.

«Никчёмный», значит?

Я шагнул вперёд.

Глава 3. Знамя

Деревня Сир-Холлоу

08:27

Я шагнул в полукруг, и жеребята обернулись. На их мордах застыло ожидание — то ли новый участник травли, то ли просто любопытный зевака.

Я окинул взглядом жертву. Маленький земнопони светлой масти, но он был грязный, заплаканный, вжимающимся в забор. Потом посмотрел на обидчиков. Пегас. Два единорога. И самый крупный, явно главный — земнопони, который точно был старше остальных.

— Ну, и что тут у нас? — спросил я спокойно. — Весёлую компанию видно из далека.

Пегас, рыжий и наглый, фыркнул:

— А тебе какое дело? Тоже хочешь повеселиться?

Я усмехнулся. Посмотрел на его крылья.

— У тебя крылья есть?

— Конечно! — Пегас расправил их для убедительности. — Сама не видишь?

— Вижу, — кивнул я. — А летать ты умеешь?

— Чего? — опешил он. — Конечно, умею! Я пегас вообще-то!

Я широко улыбнулся:

— Вот и лети давай отсюда.

Жертва, забившаяся в угол, всхлипнула. А потом — фыркнула. А потом засмеялась. Тихо, неуверенно, но засмеялась. Пегас побагровел (насколько может побагроветь пони) и уже открыл рот чтобы ответить, но я уже повернулся к единорогам.

— А вы, я смотрю, рогатые. Магией балуетесь?

Ближайший единорог, белый и чистенький, надменно вскинул голову:

— Чтоб ты знала, мы умеем такое, что тебе и не снилось!

— Ого, — восхитился я. — Прям такое удивительно! И что же это например? Травить тех, кто меньше?

— Мы...

— А ну-ка, — перебил я, — покажи, что умеешь. Зажги огонёк. Или сдвинь вот этот камень. Ну? Я жду.

Единорог замялся. Рог слабо засветился и погас.

— Я... устал просто...

— Устал он, конечно, — хмыкнул я. — Иди, поспи. А то переутомишься, о великий волшебник.

Второй единорог, не дожидаясь, пока очередь дойдёт до него, слегка попятился. Остался главный. Крупный земнопони, сбитый, как маленький трактор. Он смотрел на меня исподлобья, и в глазах его не было страха — только злость.

— А ты вообще, что здесь забыла? — пробасил он. — Я тебя не звал.

— А я и не к тебе пришла, а вон к нему — мотнул головой в сторону жеребчика у забора — и мне кажется, что слабых обижать, ой как нехорошо, — ответил я. — А ты, как погляжу, тут за главного. Сильный, значит?

— Посильнее тебя.

— Возможно, — согласился я. — Но сила бывает разная. Есть сила в копытах, а есть — в голове. У тебя, судя по всему, только первая и ни капельки второй.

И тут маленький земнопони, тот самый, которого сейчас защищали, вдруг подал голос:

— А ещё он в про… в прошлом гожу… году, — голос срывался, но говорил он громко, — проиграл в беге самой медленной черепахе в деревне! Черепаха быстрее!

Я замер. А потом расхохотался. От души, как давно не смеялся.

— Черепаха! — выдохнул я сквозь смех. — Даже черепаха быстрее тебя! Может у тебя и первой силы нет!

Земнопони-громила побагровел. Его друзья захихикали, прикрывая рты копытами.

— Заткнитесь! — рявкнул он. — А ты... — он ткнул копытом в меня, — ты вообще молчи, Старлайт Глиммер! — это имя он произнес, будто выплюнул — У тебя друзей нет, Санберст тебя бросил, ты тут одна и ты такой останешься навсегда...

Я перестал смеяться. Не потому, что задело. Чёрта с два меня могли задеть слова какого-то деревенского хулигана. Я слишком многое видел и слишком многое пережил, чтобы обращать внимание на такую мелочь. Но он говорил про Старлайт. Про ту, чьё тело я теперь носил. Про ту, которая умерла здесь, в том домике на дереве, пытаясь стать достойной. Про ту, чьи слёзы засохли у меня на морде.

И это было уже не просто оскорбление. Это было глумление над мёртвой.

Я не заметил, как начало происходить что-то странное. Вокруг моего рога замерцал фиолетовый свет. Тёплый, пульсирующий. Магия. Моя магия. Она выплёскивалась наружу вместе с гневом, который я даже не пытался сдерживать. Обидчики начали пятится. Даже здоровяк-земнопони сделал шаг назад, и в его глазах впервые мелькнул страх. Я шагнул к ним. Медленно. Чеканя каждое движение.

— Давай я кое что проясню. — сказал я тихо, но так, что они услышали каждый звук. — Ты сейчас мне тут говоришь про дружбу. А ты хоть знаешь, что это такое?

Они молчали, прижав уши.

— Дружба. Настоящая дружба. Она не может измеряется расстоянием или временем. Она не сгорит в огне и в воде не утонет. Она не способна сломаться под тяжестью страха или же боли, потому что настоящая дружба — вечна.

Я немного перевёл дух. Магия вокруг рога разгоралась все ярче.

— Настоящий друг никогда не бросит в беде. Он поддержит во всём. А если ты начнешь нести чушь, он найдёт способ объяснить тебе это так, чтобы ты понял. Даже если придётся стукнуть по голове. Настоящий друг будет рядом всегда. Друг мне — всё. И я другу — всё в ответ. Теперь я спрошу еще раз. А ты сам знаешь, что такое дружба?

Тишина.

Я огляделся. Двух единорогов и след простыл — сбежали, не дожидаясь окончания моей тирады. Остались только пегас и главный земнопони. Пегас дрожал, но стоял на месте. Я выдохнул. Магия на моем роге погасла.

— Молодец, — сказал я пегасу, кивнув на него. — Не бросил друга. Это правильно.

Пегас моргнул, явно не ожидая похвалы.

— А теперь слушайте оба, — я посмотрел им обоим в глаза. — Оставьте его. Навсегда. И больше никогда не пытайтесь почувствовать себя выше за счёт тех, кто слабее. Потому что в следующий раз я не буду так добра. Вы поняли?

Они закивали. Резко, испуганно, синхронно. И быстрым шагом, почти бегом, удалились.

Я повернулся к малышу. Он смотрел на меня снизу вверх огромными глазами. В них было восхищение. Удивление. И широкая, счастливая улыбка, от которой у меня самого вдруг потеплело в груди.

А потом он посмотрел на мой бок. И улыбка исчезла. Я проследил за его взглядом. На моём крупе, там, где у всех пони были кьютимарки, теперь красовалось изображение. Красное знамя — такое же, как те, что мы несли на демонстрациях, но без надписей, чистое полотно. По полотнищу шли две голубые линии, похожие на энергию, на разряды магии. А у самого древка, там, где знамя крепилось к нему, горела фиолетовая пятиконечная звезда с жёлтой окантовкой.

Я замер.

Кьютимарка. У меня появилась кьютимарка.

А малыш... малыш смотрел на неё, потом на свой пустой круп, и в глазах его снова начала накапливаться влага. Я понял. Он думал, что теперь я его брошу. Как Санберст бросил Старлайт. Как все эти... «друзья» бросают тех, у кого нет знака отличия.

Я шагнул к нему, наклонился и обнял. Обхватил копытами за шею, прижал к себе.

— Эй, — сказал я тихо. — Ты чего? Я не для того тебя спасала, чтобы бросить из-за какой-то картинки на крупе. Думаешь, она что-то меняет?

Он шмыгнул носом, уткнувшись мне в гриву.

— Ничего она не меняет, — твёрдо сказал я.

Отстранился, заглянул в глаза.

— Хочешь я стану тебе другом, а ты мне?

Он замер. А потом закивал. Так сильно, что я испугался, как бы голова не отвалилась.

— Да! — выпалил он. — Да, да, да!

Я улыбнулся. Встал, протянул ему копыто.

— Тогда пошли пройдемся. Расскажешь мне про свои увлечения, может найдем общие интересы. А я тебе... ну, я что-нибудь придумаю.

Он ухватился за копыто своими маленькими копытцами и мы пошли. Куда глаза глядят. А за нами, высоко в небе, наблюдали пары глаз — та, что была везде и нигде одновременно.

Кантерлотский дворец. Тронный зал

09:01

Селестия сидела на троне и пыталась понять, что происходит. Полчаса назад она почувствовала всплеск. Мощный, яркий, невероятный — магия дружбы. Но не та, которую она знала. Не та, которую должна была излучать её будущая ученица в Понивилле. Эта магия шла откуда-то с севера-востока. Из маленькой деревни, которая никогда ничем не отличалась.

Старлайт Глиммер, — всплыло в памяти. — Должна была пережить предательство друга, уйти в тень, построить свою деревню, потерпеть поражение от Твайлайт и в итоге стать её союзницей. Так было в видениях. Так должно было быть.

Но что-то пошло не так. Селестия создала свою копию — полупрозрачную, видимою если смотреть на нее под прямым углом, которая осталась сидеть на троне, делая вид, что правит. А сама, применив заклинания невидимости, взмыла в воздух и направилась на северо-восток.

Она нашла их быстро. Двое жеребят — кобылка-единорожка и маленький земнопони — сидели на пригорке и о чём-то болтали. Единорожка... Селестия присмотрелась.

Старлайт Глиммер. Та самая.

Но не та. В этой Старлайт не было обиды. Не было затравленности. Была уверенность. Спокойствие. И...

Селестия перевела взгляд на её круп и замерла. Кьютимарка. Красное знамя, голубые линии, фиолетовая звезда. Такой отметки не существовало ни в одном из виденных ею будущих. Она попыталась применить магию. Просчитать новую ветку реальности, хотела увидеть, к чему приведёт это изменение.

Ничего.

Пустота.

Обрыв.

Тьма.

Такого не может быть. Я — принцесса. Я вижу тысячи вероятностей. Я знаю, как повернётся история. Но сейчас она не видела ничего. Надо вмешаться, — решила Селестия. — Вернуть её в нужное её русло. Заставить снова стать той, кем должна. Иначе...

— Не советую.

Голос раздался прямо у неё в голове. Спокойный. Ровный. Но в нём чувствовалась такая сила, что у Селестии на миг перехватило дыхание.

— Кто ты? — мысленно спросила она, оглядываясь. — Покажись.

— Не сейчас, — ответил голос. — И не здесь. Но ты меня слышишь, и этого достаточно.

Селестия сжалась внутренне. Она чувствовала исходящую от этого голоса мощь. Мощь, которая была... больше. Больше её собственной. Больше всего, что она когда либо видела или знала.

— Эта пони, — осторожно начала она, — должна была стать злодейкой. А потом союзницей моей ученицы. Её судьба предопределена.

— Была предопределена, — поправил голос. Теперь в нём слышалась лёгкая усмешка. — Ты же видела — будущее исчезло. Его больше нет. Есть только новое.

— Я могу вернуть старое.

— Можешь попробовать, — легко согласился голос. — Хочешь проверить, что будет, если ты вмешаешься?

Селестия промолчала. Она не любила угрозы. Но это был не тот случай, когда можно было просто вспылить.

— Кто она такая? — спросила она вместо ответа. — Почему ты её защищаешь?

— Она можно сказать — мой эксперимент, — голос стал мягче. — Мой подарок этому миру. И, если хочешь знать, она сделает для Эквестрии больше, чем все твои ученицы вместе взятые. Но для этого ей нужно дать время. Не трогай её. Не вмешивайся. Не пытайся вернуть «канон». Просто наблюдай.

— А если я откажусь?

Тишина. Долгая, тягучая.

— Не откажешься, — наконец сказал голос. — Потому что ты умная кобылка, Селестия. И потому что я обещаю тебе: в конце всё будет хорошо. Лучше, чем ты можешь себе представить.

Селестия смотрела на двух жеребят внизу. Маленький земнопони что-то рассказывал, размахивая копытами, а Старлайт слушала и улыбалась. Так искренне, так тепло, что у принцессы на миг сжалось сердце.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я не буду вмешиваться. Но я буду наблюдать.

— Наблюдай на здоровье, — в голосе послышалась улыбка. — Только незаметно. Договорились?

Селестия кивнула, хотя кивать было некому. И ещё долго смотрела, как двое пони играют в догонялки на закате, пока внутренние часы не напомнили, что пора менять светила. Применив свою магию солнце коснулось горизонта, а сама Селестия поняла, что пора возвращаться на трон.

Деревня Сир-Холлоу. Дом Старлайт

21:56

Вечер накрыл деревню мягкой тенью. Я лежал на кровати, в той же комнате, где проснулся сегодня утром, и смотрел в потолок. День выдался... странный. Хороший, но странный.

Я перебирал события по порядку, как учили в партии — системно, без паники.

Пункт первый: смена пола. Я всё ещё кобылка. Постепенно привыкаю. Становится легче, особенно когда не думать об этом постоянно.

Пункт второй: жестокость. Она везде одинакова. В Петрограде, в Эквестрии, в любом мире. Сильные обижают слабых. И везде находятся те, кто молчит. И те, кто заступается. Я вспомнил морду того пегаса, когда сказал ему «лети отсюда», и улыбнулся. Хорошо вышло. Жаль, товарищи не видят, хотя даже хорошо, что не видят. Засмеяли бы, Сашка кобылой стал.

Пункт третий: кьютимарка. Я повернул голову, пытаясь разглядеть её на своём крупе. Неудобно, конечно. Пришлось извернуться, но в итоге я увидел — красное знамя, голубые линии, звезда. Символ. Мой символ. Интересно, что бы сказали на это в партии? «Товарищ, у вас на заднице знамя, срочно вступайте в художественный кружок»? Я хмыкнул. Мысль была глупая, но согревала.

Пункт четвёртый: друг. Твист. Так звали того малыша. Твист. Он рассказывал мне про свои увлечения, про своих родителей, про то, как мечтает научиться чему-нибудь полезному, чтобы его перестали дразнить. А я слушал. И не думал ни о революции, ни о классовом неравенстве, ни о планах на будущее. Просто слушал.

Мы гоняли по полям, лазили по деревьям (сложно, когда у тебя копыта, но Твист мне помогал), построили шалаш из веток. Я показал ему, домик на дереве и как свистеть через зуб (губами? ну, чем там можно свистеть?) — не получилось, наверное, анатомия другая. Твист смеялся. Я почти забыл, каково это — просто дурачиться. Без идеологии. Без планов. Без мыслей о светлом будущем.

Пункт пятый: завтра. Завтра я снова увижу Твиста. Мы договорились встретиться у старого дуба. Может, ещё с кем-нибудь познакомлюсь? Посмотрим. Я зевнул. Глаза слипались, но на душе было... спокойно. Впервые за долгое время. Странно. Я в теле девочки-пони, в чужом мире, без возможности управлять магией (пока), без документов, без ясного плана. А мне спокойно.

Я улыбнулся, сам не замечая этого. Может, это и есть то самое чувство? Когда веришь, что завтра будет лучше? Мысли путались, превращаясь в сон. Перед глазами проплыли лица: Файерлайт, Твист, те двое хулиганов, создатель с моим лицом...

Спасибо, — подумал я в пустоту. — За этот день. За Твиста. За... за всё.

Ответа не было. Но я его и не ждал. Я просто закрыл глаза и провалился в сон. Глубокий, спокойный, без сновидений. И на моих губах застыла лёгкая улыбка.

Глава 4. Товарищ Глиммер

Спустя неделю после встречи с Твистом

18:57

Я сидел на том же полу, где очнулся неделю назад. То же дерево под копытами, те же щели в стенах, то же окно с видом на закат.

Только теперь я был здесь не случайно. Я пришёл сам.

Всего чуть больше недели прошло. Восемь дней в этом мире. Восемь дней в этом теле. Восемь дней без Петрограда, без товарищей, без винтовки. Я подтянул копыта к груди и обхватил их. Жест, который раньше был невозможен — копыта не сгибаются так, как руки. Но сейчас получалось. Тело слушалось. Тело становилось моим. Странно. Я уже почти не помню, каково это — иметь пальцы. Каково это — быть человеком.

Закатное солнце било прямо в окно, окрашивая комнату в тёплый оранжевый. Где-то внизу щебетали птицы. Мирно. Спокойно. Так, как никогда не было в том, первом мире. Я откинулся на стену и закрыл глаза. И тут оно пришло.

А может, ну его?

Мысль была тихая, вкрадчивая. Не голос, а скорее шёпот где-то на грани сознания.

Может, хватит? Ты своё отработал. Там, в том мире. В окопах, в забастовках, в подполье. Ты отдал всё. Даже жизнь. Разве этого мало?

Я открыл глаза. Сердце забилось чаще.

Посмотри вокруг. Здесь хорошо. Тепло. Сытно. Никто не стреляет. Никто не гонит на баррикады. Здесь можно просто... жить.

Я встал, подошёл к окну. Солнце уже касалось горизонта, разливая по небу золото и багрянец.

Вырасти. Найти дело. Завести друзей. Может, даже семью когда-нибудь. Стать просто Старлайт. Обычной пони, которая живёт и радуется. Кому от этого будет хуже?

Картинка всплыла перед глазами. Луг, цветы, домик с резными наличниками. Кто-то рядом — тёплый, близкий. Смех. Покой. У меня перехватило дыхание.

Боже мой. Я ведь могу. Я действительно могу. Никто не заставляет. Никто не ждёт. Тот голос сказал: «Я в тебя верю», но он не приказывал. Он оставил выбор.

Я сжал подоконник копытами так, что дерево жалобно скрипнуло.

Свобода. Настоящая свобода. Не та, о которой мы писали в листовках, а простая, человеческая... пони... свобода жить своей жизнью.

И тут в голову ударило другое. Лицо Петровича, склонившееся надо мной в том коридоре Зимнего. «Мы взяли! Мы победили!» Ванек, закрывающий меня собой. Те, кто остались в окопах. Те, кто не дожили. Те, кто верили. А ты, значит, отдохнёшь?

Я отошёл от окна, заметался по маленькой комнате. Три шага туда, три обратно — всё, что позволяло пространство.

Это не предательство, — убеждал первый голос. Голос усталости. Голос слабости. Голос права на покой. — Ты уже отдал жизнь. Ты никому ничего не должен.

— А они? — вырвалось у меня вслух. — Те, кто остались? Те, кто верили в меня?

Они там. В другом мире. Ты здесь. Это разные вещи.

— Идея одна. Справедливость одна. Она не зависит от мира.

Но здесь нет несправедливости! Посмотри — принцесса добрая, народ сытый, дети не мрут от голода. Твоя борьба здесь не нужна!

Я замер. Вот оно. Самый страшный аргумент. Самый болезненный. Здесь действительно не было того, против чего я боролся там. Ни голодных очередей. Нет ада на заводах. Ни помещиков, дерущих три шкуры с крестьян.

Ты нужен был там. А здесь... здесь ты просто лишний. Чужой. Отдохни. Дай себе право на покой.

Я сел на пол, обхватил голову копытами.

Право на покой. Имею ли я право? После всего?

Тишина. Только ветер шумит в ветвях.

И тогда заговорило сердце. Не голос. Не мысль. А что-то глубже. То, что гнало меня тогда на дворец. То, что заставляло вставать каждый день. То, ради чего я вообще жил.

Посмотри на Твиста.

Я вздрогнул.

Посмотри на того мальчишку, которого ты спас. Он был один. Его травили. Ему некуда было идти. И таких, как он, здесь хватает. Может, не миллионы, как там. Но они есть.

— Но принцесса...

Принцесса далеко. А они — здесь. Каждый день. Без защиты. Без надежды.

Я вспомнил глаза Твиста, когда он думал, что я его брошу. Им нужен кто-то, кто объяснит. Кто покажет. Кто построит место, где каждый будет важен. Не потому, что принцесса так велела, а потому что так правильно.

— А что тогда с грифонами? — тихо спросил я. — А с зебрами? А как же остальные расы, их же боятся. Чужие, говорят...

И это ты хочешь это оставить?

Я закрыл глаза. Передо мной встали лица. Твист. Тот пегас-хулиган, которого я прогнал. Старушка, поливающая цветы. Файерлайт с его тревожными глазами. И где-то далеко — Петрович. Ванек. Тысячи тех, кто не дожили.

Они верили. Они отдали всё. А ты получил второй шанс. Просто так? Чтобы жить в своё удовольствие?

Я сжал копыта.

Тот голос. Он сказал: «Верь в веру». Не в меня. Не в бога. В веру. В то, что ты делаешь. В то, что это правильно.

Чаши весов замерли. На одной — покой. Тёплый дом. Семья. Спокойная жизнь. Никакой борьбы. Никакой ответственности. На другой — идея. Та самая, за которую я умер. Справедливость. Равенство. Мир, где не обижают слабых. Где грифон и пони сидят за одним столом.

И слова создателя, упавшие на чашу весов, как гиря:

«Можно не верить в богов. Нужно верить в веру».

Я открыл глаза.

— Чёрт с тобой, — сказал я в пустоту. — Чёрт с вами со всеми! Я не смогу поступить иначе.

Внутри что-то щёлкнуло. Напряжение, которое держало меня всю неделю, вдруг отпустило. Будто я перестал бороться с собой и наконец принял.

— Не могу, — повторил я тише. — Совесть не позволит. Партийная, мать её, совесть.

Я отдышался. Вытер пот со лба — копытом, машинально. Мысли потекли в другую сторону. Ладно. Решение принято.

Теперь вопрос: с чего начинать?

Я снова подошёл к окну. Солнце уже наполовину ушло за горизонт. В старом мире у нас были заводы, фабрики, рабочие, крестьяне. Чёткие классы. Понятные враги. А здесь? Я начал перебирать в голове, систематизируя, как учили. Аристократия. Здесь она есть. Те же Блюблады, о которых шепчутся в деревне. Старые семьи, древние рода. Но...

Я вспомнил рассказы о Кантерлоте. О том, как аристократы живут. И сравнил с тем, что видел сам. У нас, в Российской империи, мужики дохли с голоду, а помещики проигрывали в карты целые деревни. Здесь... здесь такого нет. Пони сыты. Рабочие получают плату. Дети не мрут от тифа. Я покачал головой. Сложно. Очень сложно.

Нельзя просто крикнуть «эксплуататор нас эксплуатирует!», если эксплуататор не эксплуатирует. Или эксплуатирует, но не так, чтобы народ голодал. Я усмехнулся сам себе. Эксплуатируют, но культурно. С улыбкой. И народ улыбается в ответ.

Значит, метод должен быть другим. Не свергать, а менять. Показывать правильный пример. Строить альтернативу. Чтобы пони сами видели: можно жить иначе. Можно без принцев и принцесс. Можно самим решать свою судьбу. Я вспомнил собрания в нашей ячейке. Долгие споры, крики, стук кулаков по столу. А потом — общее решение. Принятое всеми. Выстраданное. Вот что нужно здесь.

Не диктатура. Не власть сверху. А советы. Общие сборы. Каждый имеет голос. Каждый решает. Я представил это. Площадь, полная пони. Кто-то спорит, кто-то кивает, кто-то поднимает копыто для голоса. Без начальников. Без указок. Сами.

— Самостоятельность, — прошептал я. — Вот что главное. Научить их быть самостоятельными. Не ждать милостей от принцессы. Не надеяться на доброго царя. Решать самим.

Но научить. Сначала научить. А потом уже — решать.

Я отошёл от окна, снова сел на пол. Мысли не останавливались. Ещё одна вещь. Чужие. Я вспомнил разговоры в деревне. О грифонах говорили с опаской. «Они хищники», «у них когти», «от них одни проблемы». О зебрах — с недоверием. «Странные», «непонятные», «Их магия совсем другая».

Знакомо. До боли знакомо. Перед глазами встали картинки из прошлого. Погромы. Черта оседлости. «Бей жидов, спасай Россию». Крики, кровь, разбитые окна.

— Нет, — сказал я вслух. Жёстко, как отрезал. — Этого точно не будет. Я не допущу.

Я встал, снова заметался по комнате. Здесь, в моей деревне, этого не будет. Я сделаю так, чтобы они поняли: другие — не значит враги. Другие — значит другие. И с ними можно и нужно дружить и сосуществовать.

Я вспомнил Твиста. Как он слушал меня вчера, когда я рассказывал про то, что грифоны почти не отличаются от нас. Про то, что они тоже любят своих детей. Тоже хотят есть. Тоже мечтают о мире. Он слушал и кивал. Маленький, а уже понимает.

— Значит, получится, — сказал я. — С одного начнётся, с десятка, а там и вся деревня подтянется.

Я улыбнулся.

Агитация. Пропаганда. Личным примером. Как учили. Только цели теперь другие. Не натравить на врага, а подружить с тем, кого боялись.

Мирная революция. Самая сложная революция.

Я долго смотрел на уходящее солнце. Оно тонуло вдали, за лесом, окрашивая небо в багровые тона. Цвета крови. Цвета знамени. Там, в моём мире, я видел много такой крови. И своей, и чужой. И всё ради того, чтобы построить мир, где её не будет.

Я перевёл взгляд на свою кьютимарку. Красное знамя. Моё знамя. То, за что я умирал. То, ради чего жил.

— Не получилось там, — сказал я тихо. — Не успел. Не дожил. Не смог увидеть.

Голос дрогнул. Впервые за этот долгий разговор с самим собой.

— Но здесь... здесь я успею. Здесь я построю.

Я поднял голову, глядя в окно, на последний луч заката.

— Клянусь, — сказал я. Тихо, но твёрдо. — Клянусь всем, что у меня было. Всеми, кто остались там. Клянусь той, чьё тело я теперь ношу. Клянусь своей верой.

Я положил копыто на грудь, туда, где у людей сердце.

— Я построю здесь светлый мир. Тот, который мы не смогли построить там. Мир без эксплуатации. Мир, где каждый важен. Где никто не обидит слабого. Где грифон и пони смогут сесть за один стол. Где власть принадлежит всем, а не избранным.

В глазах защипало. Я смахнул слезу — копытом, аккуратно.

— Я не знаю, сколько у меня времени. Не знаю, что будет завтра. Но я знаю одно: я не сдамся. Я буду строить. Буду агитировать. Буду верить. В себя. В других. В то, что у нас получится.

Закат догорел. На небе зажглись первые звёзды. Я стоял у окна, маленькая фиолетовая кобылка с красным знаменем на крупе, и смотрел в ночь. И впервые за всю свою жизнь — и ту, прошлую, и эту, новую — я чувствовал, что стою на правильном пути.

— Товарищ Глиммер, — прошептал я, пробуя это словосочетание на вкус. — Товарищ Глиммер.

Это звучало правильно. Это звучало как итог и как начало одновременно.

Прощай, Сашка из Петрограда. Ты был хорош. Ты сделал всё, что мог. Теперь настал мой черёд.

Я улыбнулся. Развернулся, вышел из домика, аккуратно спустился по лестнице. Внизу, в деревне, горели огни. Ждали ужина. Ждали меня. Я пошёл домой. К отцу. К новой жизни.

К новому миру, который я поклялся построить.

Глава 5. Заговорщики

Деревня Сир-Холлоу. Дом Старлайт

5 месяцев, до возвращения Найтмер Мун

16:57

Я сидела за столом в своей комнате и смотрела на гору бумаг. Странно называть себя «я» в женском роде. Восемнадцать лет назад это сильно резало слух, вызывало внутренний протест, желание спорить с самим собой. А теперь... теперь это просто часть меня. Как копыта. Как кьютимарка. Как имя. Старлайт Глиммер.

Я улыбнулась, обводя взглядом комнату. Маленькая, но уютная. Стол, заваленный картами и чертежами. Полка с книгами — некоторые пришлось заказывать аж из Кантерлота. На стене — большая карта Эквестрии, исчерченная моими пометками. Красным отмечено место, где будет построена новая деревня. Синим — потенциальные пути сообщения. Зелёным — леса, где можно брать ресурсы.

Восемнадцать лет.

Я откинулась на спинку стула и позволила памяти унести себя в прошлое. Первые лекции. Как я собирала сверстников на пустыре за деревней и рассказывала им про то как устроен мир вокруг. Про то, что мы можем жить иначе. Про то, что не обязательно ждать милости от принцесс — можно самим принимать решения.

Смешно вспоминать. Сначала приходили только из любопытства. Посмотреть на «чудачку Глиммер», которая несёт какую-то ерунду. А потом... потом они начинали слушать. Задавать вопросы. Спорить. Взрослые, конечно, негодовали. Я усмехнулась. Ещё бы. Какая-то девчонка учит их детей уму-разуму, подрывает авторитет старших, несёт крамольные мысли.

Сколько раз меня пытались пристыдить прилюдно? Сколько раз отец выслушивал претензии от соседей? Но отец... отец был первым, кто встал на мою сторону. Я вспомнила тот вечер. Он пришёл ко мне в комнату, сел напротив и долго молчал. А потом сказал:

— Я не всё понимаю из того, что ты говоришь. Но я вижу, как горят твои глаза. Так же горели глаза твоей матери, когда она задумывала что-то важное. И я верю тебе, дочка.

Тогда я чуть не расплакалась. Второй раз в этой жизни.

Друзья.

Круг близких рос медленно, но верно. Твист, конечно, был первым. Маленький земнопони, которого я защитила от хулиганов, вырос в крепкого, уверенного в себе жеребца. Мы были неразлучны все эти годы. А через него пришли и другие. Те двое — пегас и земнопони, которые тогда, восемнадцать лет назад, стояли в том полукруге. Сначала они сторонились меня, косились с подозрением. Но Твист... Твист сумел с ними помириться. А потом и подружиться. И однажды они пришли ко мне сами.

— Мы... Мы были такими придурками, — сказал тогда тот, крупный земнопони. — Пожалуйста... Прости нас.

Я простила. Кто я такая, чтобы судить за ошибки молодости? Сама столько натворила в своей первой жизни... Теперь они — мои хорошие друзья и помощники в нашем общем деле. Пегас — Вихрь, самый быстрый среди нас, действительно он же крылатый, и поэтому он собирал "слушателей" по нашей деревне. Земнопони — Гранит, как и в тот раз преобладает в своей силе и стал интересоваться строительством. А потом появились ещё двое. Кобылка-пегаска по имени Мартина — тихая, но с удивительным даром мирить тех, кто в ссоре, не раз спасавшая нас от потасовок. И жеребец-единорог по имени Линг — вечно сомневающийся, вечно задающий вопросы, но генерирующий идеи пачками, правда если его вовремя не остановить может говорить без умолку весь день.

Шестеро.

Нас стало шестеро. В деревне нас стали называть «заговорщиками». Сначала в насмешку, потом — с лёгкой опаской. А потом, когда наши ряды начали пополняться теми, кто приходил на лекции и оставался, прозвище стало почти почётным. Я усмехнулась. Если бы они знали, как близки к правде...

Самая первая лекция. Я до сих пор помню её в деталях:

Стояла на ящике, размахивала передними копытами, рассказывала про классовое неравенство и необходимость самоорганизации. А в середине речи Вихрь, тогда ещё просто рыжий хулиган, поднял копыто и спросил:

— Слушай, Глиммер, а после лекции кексы будут?

Все засмеялись. А я... я посмотрела на них, на эти молодые, любопытные, голодные морды, и сказала:

— А знаете что? Кексы — это дело святое. Лекция может и подождать, идём за сладостями!

И мы пошли. Ели кексы, болтали о всякой ерунде, смеялись. А на следующий день пришло в два раза больше народу. Потому что люди... пони... идут не за идеями. Они идут за теми, с кем им будет комфортно. А идеи — это уже вытекающие следом.

Я перевела взгляд на стол. Карты, чертежи, списки. Мой главный труд последних пяти лет.

Идея созрела не сразу. Я долго пыталась понять, как изменить систему изнутри. Ходила на собрания, разговаривала со старейшинами, пыталась достучаться до тех, кто принимает решения.

Бесполезно.

Система была старой, устоявшейся, её не интересовали новшества. Тогда я задумалась: «а зачем ломать старое, если можно построить новое?» Я нашла место. На юге, возле безымянной реки, впадающей в залив Мэритайм. Земля там пустует — никто не хотел селиться далеко от больших дорог. А для нас — идеально. Свой источник воды, рядом лес, копытом подать до Понивилля и Мэйнхэттена, но при этом достаточно уединённо, чтобы не мозолить глаза властям на начальном этапе.

Я обвела копытом карту. Здесь будет стоять Заря. Название пришло само. Как символ. Как обещание. Я собрала бумаги в стопку, аккуратно сложила в седельную сумку. Встала, подошла к зеркалу. На меня смотрела взрослая кобылка с аккуратной гривой и спокойными глазами. Фиолетовая шёрстка, кьютимарка с красным знаменем на боку. Взрослая. Уверенная. Готовая.

— Ну что, товарищ Глиммер, — сказала я своему отражению. — Пора.

И вышла из дома.

Кантерлот. Кабинет Селестии

17:13

Селестия сидела в своём кабинете и смотрела на заход солнца, которому она вскоре поможет завершится. За окнами Кантерлота простиралась вечерняя Эквестрия, освещаемая янтарными лучами заходящего светила. Тихая, спокойная, умиротворённая. И только в душе принцессы не было покоя.

Пять месяцев.

Пять месяцев оставалось до того момента, как луна перестанет быть просто луной. Как тысячелетнее заклинание падет, и её сестра вернётся. Не Найтмер Мун — пугающее чудовище из ночных кошмаров. А Луна. Её младшая сестра, которую она когда-то потеряла. Селестия благодарно коснулась мыслью амулета на шее, подарок от Луны, когда они обе были жеребятами. Хотя бы это осталось неизменным.

Хотя бы судьба Твайлайт Спаркл — той самой фиолетовой единорожки, что сейчас бегает по Кантерлотскому дворцу или сидит в библиотеке, — шла по накатанной. Элементы Гармонии скоро выберут новых хранителей, Твайлайт и ее подруги станут героями, встреча с Найтмер Мун и возвращение Луны — всё было в силе.

Все...

До момента встречи со Старлайт. А вот дальше начиналась зона неизвестности. Селестия вздохнула и прикрыла глаза. Восемнадцать лет она наблюдала. Восемнадцать лет не вмешивалась, как просил тот Голос. Восемнадцать лет смотрела, как маленькая фиолетовая кобылка растёт, меняется, собирает вокруг себя странную компанию.

Магия дружбы.

Селестия чувствовала её. Но она была другой, не такой какой будет у Твайлайт с её друзьями. Твайлайт и её друзья создавали поток энергии, где каждый из ее друзей привносил что-то своё. Рейнбоу — верность, Рарити — щедрость, Эпплджек — честность, Флаттершай — доброта, Пинки Пай — смех. Они были разными, и их разность создавала гармонию. А Старлайт...

Старлайт со своими «заговорщиками», как их называли в деревне, творили магию дружбы иначе. Они все делали в унисон. Как одно целое. Каждый поддерживал другого не потому, что так надо, а потому что иначе они попросту не могли и не хотели. Их магия была магией коллектива, магией общего дела. И пусть у них не было способа высвободить свою магии, Селестия продолжала размышлять...

Что сильнее? — думала Селестия уже который год. — Разность в единстве или единство в разности?

Она не знала ответа. И это её тревожило. Восемнадцать лет она надеялась, что Голос окажется прав. Что то самое «лучшее будущее», которое он обещал, действительно наступит. Но иногда, в такие вот беспокойные вечера, сомнения терзали её разум.

А если я ошибаюсь? Если надо было вмешаться? Если...

Селестия тряхнула головой, отгоняя мысли.

— Поздно, — сказала она вслух. — Поздно сомневаться. Остаётся только верить.

Она посмотрела на солнце. Большое, круглое, и не смотря на тепло, оно не могло излечить холод страха, что съедал её душу. Но скоро сестра вернётся. Скоро все должно стать лучше. А что принесёт с собой Старлайт? Принцесса не знала. Но чувствовала — что-то важное. Что-то, что изменит Эквестрию навсегда.

— Наблюдай, — прошептал ветер за окном. Или показалось?

Селестия улыбнулась.

— Наблюдаю, — ответила она тишине.

По дороге к штабу "Заговорщиков"

17:22

Я подходила к домику на дереве, хотя его уже было сложно таковым назвать, и чувствовала, как внутри разливается тепло. За восемнадцать лет домик изменился до неузнаваемости. Теперь это был не просто детский тайник, а настоящий штаб. Друзья расширили его, построили "первый этаж", так что теперь домик стоял на земле, пристроили дополнительные комнаты, утеплили стены. Внутри теперь свободно помещались все шестеро, а иногда и больше.

Из окна второго этажа, который является изначальным домиком на дереве, свисала красная тряпка — «временное знамя», как мы его называли. Символика до сих пор вызывала споры. Предлагали и звезду, и шестерёнку, и колосья, и подкову с молотом. Но красный цвет — за ним стояли все насмерть. Красный — цвет нашей борьбы. Цвет рассвета, который принесет лучшее будущее. Цвет знамени, которое я несла на своём крупе. Пусть пока висит так. Потом разберёмся с этим. Я поднялась по ступенькам — крепкие, с перилами, чтобы не упасть — и толкнула дверь.

— Явилась! — гаркнул Гранит, восседая на самом большом стуле. — А мы уж думали, ты там уснула над своими бумажками.

— Уснёшь тут, — фыркнула я, сгружая сумку на стол. — Когда такой день на носу.

Твист подошёл и привычно ткнулся носом в плечо. Самый близкий, самый родной. За эти годы он стал не просто другом, а названным братом. Младшим, но иногда казалось — старшим.

— Волнуешься? — тихо спросил он.

— Ну есть немного, — призналась я. — Но по большей части — нетерпение.

Вихрь сидел у окна, делая вид, что следит за окрестностями. На самом деле — прислушивался к разговору.

— Рассказывай уже, Глиммер, — подал он голос. — А то мы тут уже всё переругались, пока тебя ждали.

— Переругались? — я удивилась, они редко прям ругаются, скорее подкалывают.

— Линг опять со своим проектом водяной мельницы лезет, — проворчал Гранит. — Я ему говорю — сначала стены ставить надо, чтобы удобнее работать, а он...

— А я говорю, что мельница даст энергию, чтобы стены ставить быстрее! — вскинулся Линг, тощий единорог с вечно растрёпанной гривой. — Это же логично!

— Хватит, — мягко остановила их Мартина. Она вообще редко говорила громко, но когда говорила — слушали все. — Давайте Старлайт послушаем.

Я разложила на столе карты, чертежи, списки. Друзья придвинулись ближе.

— Итак, — начала я, обводя взглядом знакомые лица. — Последние пять лет я готовилась. Сверяла. Изучала. Писала. И всё это время я ждала момента, когда можно будет сказать главное.

Я ткнула копытом в карту.

— Здесь. На юге, возле безымянной реки. Пустая земля, хороший лес рядом, вода есть. До Понивилля день пути, до Мэйнхэттена — два. Ничья территория. Никому не нужная. Пока.

Гранит присвистнул.

— Далековато.

— В самый раз, — возразил Вихрь. — Если близко — заметят раньше времени. А так — отличное место.

— Мы построим там новую деревню, — я продолжала. — Не такую, как все. Нашу. Где каждый будет иметь голос. Где не будет деления на богатых и бедных. Где мы не станем оценивать остальных по тому, пони они или нет.

Тишина. Потом Твист тихо спросил:

— Ты серьёзно?

— Серьёзнее некуда, — ответила я. — Я всё просчитала. Древесина у нас есть — лес рядом. Камень можно добывать в предгорьях, это недалеко. Еду вырастим сами, первое время помогут запасы.

— А принцесса? — подал голос Линг. — Она не будет против?

Я помолчала.

— Принцесса... — медленно сказала она. — Принцесса, насколько я знаю, не вмешивается в жизнь деревень, если они не нарушают закон. А мы и не будем нарушать. Мы просто будем строить. Скорее всего скажет: пусть живут.

— А если... — начал Гранит. — Если что-то пойдёт не так...

— будем решать на месте, — твёрдо перебила я его. — Мы не первые, кто пробует новое. И не последние. Но я верю: у нас все получится.

Я обвела взглядом друзей. Шестеро. Абсолютно разные. Редкие спорщики. Упрямцы, что и ослы позавидуют. Но свои.

— Ну что, товарищи? — спросила я с улыбкой. — Будем строим новый мир?

Тишина длилась ровно секунду. А потом грянул галдёж.

— А как будем делить землю?

— А зачем ее делить?

— А кто будет главным?

— Мы же решили, что у нас будут собрания!

— А если на нас нападут?

— А мы их встретим так, что не унесут подарочков!

— А мельница! Мельница нужна в первую очередь!

— Да какая мельница, крыши сначала!

— А вдруг...

Я откинулась на спинку стула и стала улыбаться. Спор был ожесточённым, но дружеским. Именно таким, каким и должен быть спор тех, кто собирается строить новое.

Началось, — подумала я. — Наконец-то это началось.

Глава 6. Имя для безымянных

Спустя 3 дня

07:21

Солнце только начинало подниматься над горизонтом, когда мы вышли из деревни. Я любила это время. Тот самый час, когда мир просыпается, когда воздух ещё холодный и чистый, а птицы только начинают пробовать голоса для песен. В Петрограде такого не было — там утро всегда пахло гарью и спешкой. Здесь утро пахло надеждой.

Я шагала первой, за мной — Твист, Гранит, Вихрь, Линг и Мартина. Наша шестёрка. Наш маленький отряд. Я оглянулась на них и невольно улыбнулась: кто бы мог подумать восемнадцать лет назад, что именно эти пони станут мне как родными?

Твист — первый, самый близкий, уже ставший почти братом. Гранит — бывший задира, а теперь главный по чертежам. Вихрь — тот самый пегас, которому я когда-то сказала «лети отсюда», а теперь он лучший курьер. Линг — вечно сомневающийся, вечно спорящий, генератор идей. Мартина — тихая, мудрая, с врожденной способностью к дипломатии. И я. Товарищ Глиммер.

— Хорошая погода, — заметил Вихрь, расправляя крылья с явным удовольствием. — Может, я разведаю сверху? Заодно разомнусь.

— Давай, — кивнула я. — Только далеко не улетай. Нам нужен живой помощник, а не заблудившийся герой.

— Обижаешь, начальница! — хохотнул Вихрь, взмыл в воздух и через минуту превратился в точку на фоне розовеющего неба.

Мы шли молча. Первые полчаса всегда такие — раскачка, пробуждение, когда мысли ещё путаются, а копыта ступают сами собой. Хорошо идти молча с теми, кому не нужно объяснять, почему ты молчишь. Гранит нёс на спине самый тяжёлый мешок с инструментами и даже не кряхтел. Линг что-то бормотал под нос — наверное, очередную теорию. Мартина собирала цветы на обочине тропинки и плела венок крыльями, аккуратно, не отставая от остальных. Потом, когда солнце поднялось выше и воздух прогрелся, разговор завязался сам собой.

— Я тут думал, — начал Линг, — о системе голосования.

Гранит закатил глаза так выразительно, что я, не удержавшись, фыркнула.

— Опять ты со своей теорией, — проворчал он. — Мы даже до места не дошли, а он уже голосование про голосование.

— А когда ещё думать, как не сейчас? — возразил Линг без тени обиды. — На месте будем брёвна таскать, некогда станет. Там мышцы работать будут, а не голова.

— У него иногда очень дельные предложения проскакивает, и по делу — вступилась Мартина.

Линг довольно расправил плечи, но тут же смутился под нашими взглядами.

— Давай уже, — подбодрил его Твист. — Рассказывай.

Линг собрался с мыслями. Мы шли медленнее, приноравливаясь к его темпу — когда он увлекался, то начинал размахивать копытами и мог споткнуться на ровном месте.

— Смотрите, — начал он. — Если у нас будет общий совет, где каждый имеет голос — это мы уже обсудили и согласились с этим. Основа основ, как Старлайт учила. Но как принимать решения? Простым большинством? А если меньшинство согласно, но не довольно? А если решение касается всех, а голосуют только те, кому не лень прийти? А если решение важное, но принято наскоро, а потом все жалеют?

Я улыбнулась. Хорошие вопросы. В старом мире мы тоже очень много рассуждали на эту тему. И не раз возвращались к ней.

— Предлагаешь кворум? — спросила я.

— Чего? — Линг остановился и уставился на меня.

Я жестом показала, чтобы продолжал идти.

— Кворум. Минимальное количество участников, чтобы решение считалось законным. Скажем, если на собрание пришло меньше половины деревни — вопросы не решаем, только обсуждаем. Чтобы никто потом не сказал: «А меня не было, я не в курсе, я не принимаю ваше решение».

Глаза Линга загорелись. Он даже немного подпрыгнул на месте.

— Да! Именно! Я это и хотел сказать, только слова не знал! Кворум! И ещё — по важным вопросам нужно не просто большинство, а, скажем, две трети. Чтобы решение было по-настоящему общим.

— Бюрократию разводите, — проворчал Гранит, но беззлобно. Он вообще любил поворчать для порядка.

— Это не бюрократия, — возразила Мартина мягко, но твёрдо. — Это порядок. Чтобы никто не мог продавить решение в одиночку. Чтобы каждый чувствовал: его голос важен.

— А если решение срочное? — Вихрь спикировал обратно и приземлился рядом, даже не сбавляя шага — профессионал, что сказать. — Там, пожар, наводнение или чего похуже... Пока соберёте две трети — всё уже улетит в Тартар.

Отличный вопрос. Я подняла копыто, чтобы остановить готовый вспыхнуть спор.

— Для срочных — отдельный механизм, — сказала я. — Скажем, совет тех, кому доверяем. Небольшая группа, которая может принимать быстрые решения. Но с обязательным отчётом потом перед всеми. И с возможностью отозвать, если народ недоволен.

— А кто войдёт в этот совет? — прищурился Линг.

— Ну... — я задумалась. — Наверное, те, кого выберут. Или те, кто проявит себя.

— Или те, у кого уже есть опыт, — добавил Твист и почему-то посмотрел на меня.

Я внутренне напряглась. Догадываясь, к чему идёт дело, но все равно спросила.

— Например? — осторожно спросила я.

И тут все, как по команде, посмотрели на меня. Восемнадцать лет я учила их не ждать решения вождей, не надеяться на добрых правителей, верить в силу коллектива. И вот теперь они смотрели на меня с ожиданием. Иронично, чёрт возьми.

— Ну чего вы на меня смотрите? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— А на кого ещё? — удивился Твист. — Ты это всё придумала. Ты нас собрала. Ты карты рисовала, пока мы кексы ели и спорили о ерунде.

— Я, между прочим, тоже кексы ела! — возмутилась я. — И спорила не меньше вашего!

— И лекции отменяла ради кексов, — вставил Вихрь с ухмылкой. — За что тебя, собственно, и любим.

— А ещё ты слушаешь, — тихо добавила Мартина. — Правда слушаешь. Не делаешь вид, а слышишь. Это редкость.

Я открыла рот, чтобы возразить, но Линг перебил:

— Старлайт, мы всё понимаем. Ты хочешь, чтобы все были равны. Чтобы никто не командовал. Это правильно, это твои же уроки. Но кто-то должен быть лицом. Для внешнего мира. Для переговоров с другими деревнями, с принцессами, с кем угодно. Когда нужно будет сказать твёрдо и чтобы это слово имело вес.

— И для самой деревни тоже, — добавил Гранит. — Чтобы совет советом, но если что-то пошло не так — было к кому прийти. И ты лучший кандидат.

Я смотрела на них. Этих пятерых. Мои друзья. Мои товарищи. Моя семья, которую я не планировала, но получила.

— А если я не справлюсь? — тихо спросила я. — Если наделаю ошибок? Если подведу?

Твист подошёл и ткнулся носом в моё плечо. Тёплый, родной, мой первый друг в этом мире.

— Тогда мы поможем, — сказал он просто. — Мы же не для того тебя выбираем, чтобы бросить, если станет трудно. Мы вместе. Навсегда.

Вихрь пристроился рядом и положил крыло мне на спину.

— Слушай, Глиммер. Ты нас восемнадцать лет учила, что мы сильнее вместе, чем поодиночке. Что вместе мы справимся с чем угодно. Так почему сейчас забываешь свои же слова?

Я закрыла глаза. Вспомнила тот домик на дереве, восемнадцать лет назад. Свою клятву у закатного окна. Слова создателя о вере.

Они верят в меня. Значит, не имею права подвести. Значит, должна верить в себя — хотя бы ради них.

— Хорошо, — сказала я, открывая глаза. — Я попробую. Но только на первый срок. А потом переизберём, и если найдёте кого получше — без обид. Идёт?

— Идёт, — кивнул Линг. — Но я в тебя верю. И не думаю, что скоро найдётся кто-то лучше.

Мы двинулись дальше. А я всё прокручивала в голове их слова.

Дорога потекла дальше, а я провалилась в свои мысли. Хорошо, что тропа была ровной и можно было идти на автомате, почти не глядя под копыта. Глава деревни. Староста. Председатель. Называй как хочешь, суть одна — ответственность.

Я никогда не хотел быть "главным". Мысль пришла и застряла. В той жизни я был солдатом, агитатором, организатором. Я вёл за собой, но не командовал. А теперь... Я посмотрела на идущих впереди друзей. Вихрь снова взлетел, высматривая путь, и теперь кружил высоко, изредка подавая сигналы крыльями. Гранит нёс свой мешок и даже не кряхтел — кремень, а не пони. Линг и Мартина снова спорили, но тихо, почти мирно. Твист шёл рядом и, кажется, чувствовал моё состояние — иногда поглядывал, но молчал, давая пространство.

Они верят.

Все верят. Даже те, кто не идёт сейчас, но придёт потом. Те, кто слушал мои лекции. Те, кто согласился строить новое. Те, кто надеется. Я вспомнила тот день, когда впервые сказала себе «я — товарищ Глиммер». Тогда это казалось игрой. Способом отделить себя новую от себя старого. Теперь это становилось реальностью. Товарищ Глиммер — глава деревни Заря. Человек, или уже пони, который обещал построить светлое будущее.

Звучит... странно. Но, наверное, правильно. Я поймала себя на том, что уже давно думаю о себе в женском роде без усилия. Восемнадцать лет сделали своё дело. Это тело больше не было чужим. Оно было моим. Со всеми его странностями, с копытами вместо рук, с магией, которую я уже контролировала, но усиливающаяся когда я злилась или радовалась. С кьютимаркой на боку, которая напоминала, зачем я здесь. Красное знамя. Моё знамя.

Я тряхнула головой, отгоняя сомнения. Думать об этом буду потом, когда останусь одна. Сейчас — дорога.

— Смотрите! — крикнул сверху Вихрь. — Я вижу реку! Час ходу, не больше!

Мы прибавили шагу.

Мы вышли к реке через час, как и обещал Вихрь. Я остановилась на берегу и замерла. Я видела много рек. Волгу — широкую, тёплую, родную. Маленькие речушки в деревне, где мы купались в детстве. Большие, по которым ходили пароходы. Но эта была другой. Вода — чистая, прозрачная, с лёгким голубоватым оттенком, какого я не видела нигде. Она текла неспешно, величаво, огибая поросшие ивой берега. На поверхности играли солнечные зайчики, и казалось, что река светится изнутри.

Где-то вдалеке виднелся лес — тёмный, названный на карте Вечнодиким, но сейчас он выглядел каким-то спокойным и уютным. С другой стороны поднимались холмы, поросшие ярко-зелёной травой. И над всем этим — чистое небо, по которому плыли редкие облака.

— Красиво, — выдохнула Мартина. Она даже венок свой опустила и просто смотрела.

— Здесь и встанем, — кивнул Гранит, уже оценивающе оглядывая окрестности хозяйским взглядом. — Лес близко — строить есть из чего. Вода рядом — значит, и пить, и поливать. Земля ровная, сухая — фундамент хорошо ляжет. Идеальное место.

— Река глубокая? — спросил Линг, подходя к самой воде и пытаясь заглянуть вглубь.

— Судя по цвету и течению — да, — ответил Вихрь, спикировав к самой воде и коснувшись её копытом. — И рыба есть. Я видел косяки, пока летел. Может сможем заинтересовать фестралов. — после этого его морда изобразило отвращение — Хотя я в жизни её пробовать не собираюсь

— А вон там, — Гранит указал на часть берега, — отличное место для причала. Если река судоходная, сможем сплавлять товары в Мэйнхэттен.

— Сначала надо плоты построить, — заметил Линг.

— А потом и лодки, — подхватил Вихрь.

Они заговорили все разом, перебивая друг друга, размахивая копытами, споря и тут же соглашаясь. Гранит чертил копытом на земле план будущей деревни. Линг вставлял свои идеи про мельницу и систему каналов. Вихрь предлагал, где лучше поставить сторожевые вышки. Мартина тихо вклинивалась, напоминая, что нужны будут не только амбары, но и дом для собраний, и школа, и просто место, где можно посидеть вечером.

А я стояла чуть в стороне и смотрела на реку. Твист подошёл и встал рядом. Мы помолчали, глядя на воду. Хорошо молчать с тем, кто понимает без слов.

— Красиво, да? — тихо спросил он наконец.

— Да, — ответила я. — Очень.

— Я такую реку первый раз вижу. Она... живая, что ли? Не как другие.

Я кивнула. Он точно подметил. Мы ещё помолчали. Потом Твист спросил:

— А как назовём? Деревню и реку? Деревню мы вроде обсуждали, но окончательно не решили. А реке точно имя нужно. Нельзя без имени.

— Деревню — Заря, — ответила я не задумываясь.

Слово вырвалось само, тёплое, правильное. Это имя жило во мне все эти годы, с самого первого дня, когда я решила строить новое. Заря — начало нового дня, начало новой жизни, надежда.

— Заря, — повторил Твист, пробуя на вкус. — Хорошо. Красиво. Светло. А река?

Я посмотрела на воду. И вдруг меня накрыло. Я не ждала этого. Не готовилась. Оно пришло само — как волна, как дыхание, как что-то тёплое и неизбежное. Нева. Я вспомнила, как я впервые, в осмысленной жизни, увидела эту величественную реку. Весна пришла и начала отвоевывать реку у льда и снега. Я помнила какой восторг я ощущала смотря на это и как чувствовала тот самый запах нового начала. Я невольно провела параллель:

Как и весна вдыхающая жизнь в природу после зимней спячки, так и я сейчас готовилась сделать подобное.

Я не заметила, как на морде появилась улыбка. Тёплая, почти забытая. Та, что бывает только у очень старых и очень счастливых воспоминаний.

— Старлайт? — голос Твиста выдернул меня из прошлого. — Ты чего? Улыбаешься чему-то.

Я очнулась. Поморгала, прогоняя видение.

— Что? А... ничего. Задумалась.

Твист не стал спрашивать. Он вообще редко спрашивал о моих странностях, которые я делала в первый год.

— Ну так как назовём реку? — повторил он.

Я посмотрела на воду. Прозрачную, голубоватую, незнакомую. Потом на Твиста — преданного, родного, своего. Потом снова на воду.

— Нева, — сказала я.

Твист удивился, но не подал вида. Просто переспросил:

— Нева? Странное имя. Я таких не слышал. Это на каком-то языке?

Я помолчала, подбирая слова. Как объяснить? Как рассказать о мире, которого нет, о реке, которая течёт в другой реальности, о людях, которые остались там?

— Это значит «родная», — ответила я наконец. — На одном... очень старом языке.

Твист посмотрел на меня долгим взглядом. Он знал. Не всё, но достаточно. Знал, что со мной что-то не так. Что я не совсем та, кем кажусь. Он никогда не спрашивал. Просто был рядом. Все восемнадцать лет.

— Тогда пусть будет Нева, — сказал он просто. — Родная река для новой деревни. Хорошее имя.

Я улыбнулась ему — благодарно, тепло.

— Пойдём к остальным, — сказала я. — А то они там уже все переругаются без нас.

— Ага. Линг с Гранитом сейчас точно сцепятся из-за места под мельницу.

Мы пошли к друзьям, которые всё ещё спорили, чертили, мечтали. И Нева текла рядом, принимая своё новое имя, принимая нас, принимая будущее, которое мы собирались построить на её берегах.

Костёр на краю Вселенной

В тесноте, да не в обиде

Потухшее солнце

Эссенция Смерти

Обещание отцу

Я не брони, и я кобылка (2.33)

Один дождливый день

Фоллаут: Эквестрия — Звёздный свет

Друзьям — скидки

Б**дь, я застряла!