До последнего

Глава VII

Шадия

Языки пламени жадно облизывали поленья, а те весело трещали и жужжали, развивая песнь огня. Шади сидела, укутавшись в тётино одеяло, стащенное с кровати, и пыталась согреться. Её бил озноб, а глаза слезились, то ли от дыма, то ли от простуды. «Будь помягче с ней, когда она проснется и захочет с тобой поговорить» — звучал в голове голос принцессы. Ага, сейчас. Она никогда не была со мной мягкой, и я не буду. Шадия поежилась. Ей было холодно как снаружи, так и в душе. Ночной кошмар, сменившийся внезапной лаской матери, оставил у неё двоякое впечатление. С одной стороны она была безумно счастлива в те недолгие минуты, когда находилась в объятиях матери и слышала все ласковые слова, которые та шептала ей в гриву. Но с другой — не была ли это злобная и жестокая шутка, которую принцесса решила разыграть? Или просто сон, вызванный больным подсознанием?

Шади оглянулась на мать, которая всё ещё спала. Её терзали разношерстные чувства. Она всё ещё ненавидела мать за то, что она целых пятнадцать лет тиранила её, за то, что она всегда была нелюбима и одинока. Она не верила, что за один короткий промежуток времени, прошедший с их последней ссоры, мать могла раскаяться. У неё за душой всё ещё был груз обид и лишений, а воспоминания об отключении магии свежей болью отдавались в голове. Она всё ещё не могла забыть то, что мать на протяжении всех этих долгих лет отказывалась от неё и отталкивала Шади прочь, словно прокаженную. Боль, обида, ненависть и презрение вступили в схватку с маленькой и робкой надеждой на то, что этого всего больше не будет. Что её наконец примут и поймут.

Но по размерам эта крохотная и лишенная голоса надежда не превышала даже наперсток, а груз всего остального был, наверное, с целый замок. Кобылке было непросто принять решение, но она всё ещё с недоверием относилась к произошедшему ночью. Ей казалось, что всё это злая и жестокая шутка, и сейчас мать проснется, с отвращением посмотрит не неё и скажет: «Что ты здесь делаешь? Убирайся в свой чулан, и чтобы глаза мои тебя не видели!»

Шадия пересела поближе к огню, щелкавшему в камине. Дрожь не отпускала, а сердце трепетало как пойманная птица. Почему-то она всё никак не могла согреться. Холод исходил словно бы из сердца, а глаза всё слезились. Сзади послышался какой-то шорох, и единорожка услышала робкий и совершенно незнакомый ей голос — нежный и виноватый:

— Шади…

Кобылка вздрогнула. Ей было так непривычно слышать это обращение, которое позволяла себе только её тетя. Она развернулась вполоборота и заметила, что мать проснулась и уже встала на ноги. По ней было видно, что она растеряна и не знает, что сказать. Единорожка закусила губу и приготовилась выпускать шипы, которые отращивала все эти долгие пятнадцать лет страдания и одиночества, защищавшие её от всех на свете.

— П-прости меня, — чуть заикнувшись проговорила аликорница. — Я… я не должна была отрекаться от тебя.

— Как скажете, ваше высочество, — ядовито отозвалась Шадия. Боль и обида начали выплескиваться наружу. — Вы же принцесса, а принцессам все должны подчиняться. Это я ваш позор, это я ничего не значу ни для кого.

Принцесса опешила от такого заявления. Она оглядела комнату, будто ища что-нибудь, что смогло бы её поддержать, но, не найдя ничего, она холодно проговорила:

— С чего ты взяла, что ты мой позор? Я никогда тебе этого не говорила.

Этот холодный тон, знакомый до боли, окончательно убедил Шади в том, что это шутка. Она отвернулась к огню, протягивая к нему озябшие копыта и пробормотала:

— А зачем тогда всё было, если это не так?

Единорожка услышала цокот копыт и боковым зрением заметила, как ночная аликорница села рядом. Она робко и боязно попыталась обнять её крылом, но кобылка уклонилась от этой чуждой ласки. Горько и отвратительно ужасно у неё было на душе, а в горле стоял огромный комок. Принцесса замолкла, и это молчание повисло неловкой и неудобной паузой в воздухе. Она печально вздохнула и снова заговорила:

— Я вовсе не считаю тебя своим позором, Шади. Просто… Я не предполагала, что ты родишься. С твоим отцом у меня совершенно не было ничего общего. Даже больше — он был нашим врагом.

— Оно и видно, — мрачно прокомментировала единорожка. — А потом вас обуяла любовь и всё сразу стало радужно и прекрасно.

— Нет! — резко повысила голос Луна. Шадия прижала уши и сама как-то сжалась, словно приготовилась к удару. Сейчас она не успела выпустить шипы и была совершенно не готова к резкости. Принцесса осторожно подхватила её подбородок и заставила посмотреть ей в глаза.

— Он похитил меня и взял силой. Я долгие месяцы сидела в пещере, закованная в кандалы и лишенная магии. Я была напугана и потеряна. Мне было так плохо, что ты навряд ли сможешь представить. И только твоя тётя смогла вытащить меня оттуда. Она послала отряд ночных стражников во главе с Шайнинг Армором, и они спасли меня. А потом родилась ты.

Шади не прерывала рассказ. Она была поражена внезапной откровенности матери и сейчас сидела молча. «Нет, — думала она, — ты врешь. Не мог мой отец быть хуже, чем ты».

— Твой отец сломал меня, и я жаждала забыть всё, что он сделал со мной. Но ты так похожа на него, что мне мерещатся его черты в твоем лице и характере. Я пережила то, чего другим не пожелаешь, Шади, и я озлобилась на тебя, виня тебя во всех своих обидах и потрясениях, — Луна осторожно взяла её копыто в свое, но Шади вырвала его. — Сейчас мне очень жаль, что я так сделала, милая. Я правда очень жалею о том, что не уделила тебе своего внимания, о том, что не отдала тебе всю любовь, на которую я была способна. Я боялась тебя, как боюсь твоего отца, и пыталась отдалить тебя, чтобы не тревожить старые раны. Но сама того не подозревая, я сделала тебя его копией, — Луна покачала головой, а по её щеке скатилась слеза раскаяния. — В нем не было ни капли любви, Шади. Ни единой, даже самой крохотной капельки.

«В тебе её тоже нет, — назло подумала единорожка. — А твое притворство не сработает».

— Я знаю, что я была ужасной матерью, — кивнула аликорница, со слезами глядя на то, как Шади отвернулась к огню. — Но, пожалуйста, прости меня. Мне… мне правда жаль.

Снова в комнате повисло тяжелое и неловкое молчание, и его нарушал только треск поленьев. Шади сидела, чуть ли не носом вваливаясь в огонь, а принцесса не могла больше найти слов. Наверное, ей было больно, но единорожка не принимала это во внимание. Она не могла понять, с чего вдруг матери понадобилось её прощение. Ласка показалась ей чуждой и фальшивой, а слёзы — такими же наигранными и ненастоящими. Горький привкус обиды заставлял кобылку удерживать расстояние, увиливать от объятий и прикосновений. Ей было больно за все эти долгие пятнадцать лет.

Она вспомнила, как плакала каждую ночь, лежа в тесной и душной комнатушке, как звала маму, когда ей снились кошмары. Но мама оставалась глуха к её зову, и она всегда оставалась наедине со своим кошмарами.

Единорожка вспомнила несправедливые обвинения, сыпавшиеся на неё раз за разом и постоянные крики и упреки. Всё это заставило её ещё плотнее укутаться в одеяло и совсем замкнуться в себе. Ей всё ещё было холодно. Мать попыталась снова обнять её, но Шади низко прорычала: «Не трогай меня». Раньше мать бы накричала на неё за такой тон и оставила бы без еды, а теперь…

Теперь она просто замерла, оставив приподнятое крыло на полпути к Шадии. Единорожка удивилась, но не очень сильно. Её глаза продолжали слезиться, поэтому она потерла их копытом.

— Я понимаю, — тихо проговорила аликорница. — Я понимаю, что ты продолжаешь меня ненавидеть за то, что я натворила за все эти пятнадцать лет. Но если я хоть что-нибудь могу для тебя сделать…

«О да, — злобно подумала Шади, глотая комок в горле, — ты много чего можешь. Например выгнать миссис Брум, дать мне свободу, позволить пользоваться магией. Ты много чего можешь, матушка!»

Но реплику принцессы прервал стук в дверь. Та открылась, и на пороге возникла принцесса Селестия.

— Лулу, — как-то не так произнесла она, с сожалением и скорбью. Ночная аликорница встала на ноги и вопросительно кивнула. — У нас… очень необычный гость. — Шади послышались слезы в её голосе. Это её напрягло, и она повернулась. На лице матери застыла гримаса ужаса, а по щекам тёти действительно текли слёзы. Над её золотым нагрудником, очень близко к горлу, чернела какая-то блестящая полоска, похожая на лезвие, а длинный рог был покрыт какими-то темными наростами. А затем Шади услышала голос, который слышала уже много раз во сне.

— Да… Здравствуй, Шадия. Наконец-то мы встретились.