Улица Дружбы 34

XVIII

Раненая осколком камня стрелка перестала саднить.

Вот уже около суток была тупая сосущая боль. С замиранием сердца Берри иногда задерживала порезанную ногу в воздухе, но рассмотреть рану мешала серая торфяная грязь. Кобылка потеряла счёт дням, все картинки прежней жизни смыл холодный слепой дождь, постоянно идущий над лагерем. Бывшая студентка забыла имена и лица. Лишь иногда, упав ничком в грязную лужу, она поднимала ещё живые глаза к свинцовому небу и молила Богиню развеять кошмар, уничтожить надсмотрщиков, разорвать их на куски и бросить в негасимый огонь. От голода и бессильной злобы Берри, беззвучно рыдая, ожидала подхода стражников и новых ударов по ногам и спине.

В одну из ночей заключённая лежала на бугристом каменном полу одиночки и рассматривала полустёртую надпись на плесневелой штукатурке: “Дружба – это магия”. Холод мешал уснуть, хотя Берри помнила, что давным-давно – час назад – спать хотелось до тошноты.

Когда пони закрыла глаза, она почувствовала, как её подхватила полоса тёплого течения. Жуткая камера исчезла, Берри понеслась на горячем ветре назад в Филлидельфию и легла в чистую постель, и двери спальни открылись, и вошёл…

Кобылка не поверила своим глазам. Под чёрные своды подвала вошёл её бывший особенный пони. Глаза Киника смотрели устало и отрешённо, нос был сморщен от неприятного запаха.

Сердце Берри шевельнулось и, подобно посаженной в клетку птице, ударилось о рёбра. Пони сделала усилие и подалась вперёд, волоча раненую ногу. Сейчас кобылка услышит так любимый ею бархатный баритон Стэя, он обнимет её и уйдут холод и боль.

Жеребец заговорил резким бесцветным голосом, тем самым голосом, которым комментировал ежевечерние новости, которым в один и погожих майских дней объявил о том, что не любит её, милую и заботливую Берри, и никогда не любил.

Даже тех обрывков памяти, которые не смыл дождь и не скололи кинжалы ледяного ветра, хватило, чтобы вызвать у кобылки слёзы. Потом её бывший особенный пони дал обстоятельные инструкции побега. “К воротам парка подъедет самоходный экипаж. У тебя будет ровно минута, чтобы пробежать по главной аллее и запрыгнуть в него. Та тебя будет ждать мой друг. Помнишь, ты всё хотела пригласить его к нам и показать занавески с ромашками, висящие на нашей кухне”.

Мир в глазах Берри затуманился слезами, когда она вспомнила их небольшую кухоньку в съемном доме, в обустройство которого лиловая пони вложила столько труда. И все милые маленькие мелочи, которыми полна жизнь молодой кобылки, с первых дней семейной жизни решившей окружить супруга нежностью и лаской. Берри вспомнила тот недолгий период, когда Киник встречал её с радостной улыбкой и рассказывал какие-нибудь забавные истории. Она не вспомнила, как не меньше дюжины раз собирала то свои, то его вещи, как кричала, что не хочет иметь от него детей, и как Стэй притискивал её бьющуюся в истерике к кровати, чтобы она хотя бы слегка успокоилась, прежде чем бежать ночевать к родителям, а потом, чтобы успокоить нервы, закуривал прямо в комнате.

Берри знала, что этого всего не было, так просто не могло быть. Затем она говорила с любимым о том, как они заживут на тихой зелёной ферме, где их никто не найдёт. Стэй обещал высказывать ей все свои проблемы, а не держать их в себе и ездить с отцом Берри на рыбалку. Панш разрешила своему особому пони курить на лоджии и время от времени навещать друзей.

Запущенная гангрена на фоне общего физического и нервного истощения зачастую играет с сознанием злые шутки. Киник Стэй покинул камеру пол-часа назад и все разговоры о зелёной ферме и рыбалке проходили лишь в воображении кобылки.

Когда Берри попыталась пошевелить раненой ногой, та не послушалась, но из места над опухшими тканями по телу метнулась молния нестерпимой боли. Заключённая провалилась в мёртвую черноту.