Весеннее обострение

Глава 10

— Эсме, ты меня убиваешь, — сказал Копперквик своей дочери, вздохнув. — Уже почти полночь, а ты не подаешь никаких признаков того, что хочешь спать. Мне нужно делать уроки, и я ничего не успел сделать сегодня. Почему ты не хочешь спать? — Протянув копыто, он ткнул ее прямо в пузо и заработал в ответ возмущенный взгляд.

Она заскулила, замахала передними ногами, и ее мордочка стала грозной.

Дверь в спальню открылась, и, повернув голову, Копперквик увидел Баттермилк, еще влажную после душа. Ее грива была распущена, рассыпалась по лицу, шее и холке. Очки она оставила на маленьком столике у кровати, и на ней не было ни клочка одежды, что заставило его сердце чуть заметно забиться. Кобыла-пегас была уже чистой, без сахарной и коричной пыли, и, подойдя к кровати, она поцокала языком.

— Кто-то не хочет спать, — сказала она, стоя рядом с кроватью.

Баттермилк вскочила на кровать, трижды повернулась по кругу, легла на живот и принялась расправлять крылья. Копперквик уставился на нее узкими, любопытными глазами, приподняв одну бровь. Эсмеральда потеряла равновесие и упала на спину, подняв в воздух четыре маленькие ножки. Она заскулила, выражая свое недовольство таким поворотом событий, а затем, подобно перевернувшейся черепахе, стала брыкаться, пытаясь перевернуться, что оказалось невозможным на мягкой поверхности кровати.

— А что, мисс Оддбоди, это что-то новенькое. — Когда Баттермилк ничего не ответила, Копперквик продолжил: — Раньше ты всегда стремилась уединиться или выпроваживала меня из комнаты. Я тоже никогда до конца не понимал, почему, но полагаю, что это причуда пегасов. Так что же изменилось?

Возможно, потому, что разговаривать с полным ртом перьев было невежливо, Баттермилк ничего не сказала в ответ, но зато на лице ее появился яростный, огненный румянец, когда Копперквик продолжал смотреть на нее. Прошло несколько секунд, прежде чем он понял, что она борется, и до него дошло, что она пытается посвятить его в самые интимные моменты своей жизни. Покраснев, он переключил свое внимание на Эсмеральду, которая все еще пыталась перевернуться.

Он надавил копытом на ребра дочери, пока она не выпрямилась, и та поднялась в стоячее положение, ее маленькие коленки подгибались, когда она пыталась удержать равновесие на мягком матрасе. Она чуть не споткнулась об одеяло, хныкнула, а затем пробралась поближе к отцу. Эсмеральда не столько присела, сколько позволила своему пузу удариться о кровать, а затем уперлась передними ногами в склон, где тело отца сделало впадину.

— Я беспокоюсь, Эсме, — сказал Копперквик, когда его дочь потеряла равновесие и налетела на его переднюю ногу. — Ты должна больше говорить. Ты должна больше высказываться. Твоя мать испортила тебе жизнь, и иногда, иногда я беспокоюсь, что я могу сделать то же самое. Из-за выселения и всего, что произошло, у тебя просто не было хорошего, спокойного детства. Меня пугает, Эсме, что я могу причинить тебе еще больший вред.

В ответ на это маленькая кобылка принялась выдувать слюнявые пузыри.

— Я делаю все, что в моих силах, но иногда я думаю, достаточно ли этого, — продолжал Копперквик и тут вспомнил, что рядом с ним на кровати лежит Баттермилк. Его щеки потемнели, превратившись из обычного веселого медного оттенка в темный, темную бронзу. Как-то он упустил из виду эту маленькую деталь. Опустив уши, он прижался носом к щеке Эсмеральды и зафыркал.

Кобылка пискнула и попыталась вывернуться, но безуспешно. Повернув голову, она вытерла мокрую мордочку о морду отца, издала приглушенное воркование, переходящее в бульканье, и затихла, настолько довольная своим положением, что бороться с ней не было необходимости. Копперквик поднял голову, немного потряс ею, но не смог избавиться от блестящей слюны, а затем посмотрел на Эсмеральду с чем-то вроде забавного выражения — язвительного, сухого, веселого, от которого он почему-то казался одновременно и старше, и мудрее.

Не удержавшись, Копперквик бросил боковой взгляд на Баттермилк и увидел ее в процессе прихорашивания. Она провела длинным пером по потемневшим и слипшимся от влаги губам. Удивительно длинная грива обрамляла ее осунувшееся лицо, скрывая большую его часть за волнистыми, слипшимися, влажными прядями. Общий эффект был почти мгновенным возбуждением, но, к его собственному шоку и замешательству, это было не физическое возбуждение, не в этот раз.

Это была новая для него территория, и он вернул взгляд к дочери, прежде чем вид Баттермилк успела вызвать у него приступ возбуждения. Фетиш на крылья все еще присутствовал в глубине его сознания, и он очень вежливо попытался еще раз взглянуть на прихорашивающуюся пегаску на кровати рядом с ним. Эсмеральда тоже, казалось, была очарована увиденным и наблюдала за происходящим, пуская пузыри.

— Все так сложно, Эсме, — сказал Копперквик маленькой кобылке, прижавшейся к его передней ноге. — Доктор сказал, что я должен общаться с тобой по часу в день, чтобы попытаться социализировать тебя и наладить контакт. Один час целенаправленных разговоров… Час кажется таким коротким, пока его не потратишь на то, чтобы придумать, что сказать. А потом у меня есть все эти часы учебы, домашние задания и все остальное, что занимает мой день, и кажется, что единственный раз, когда мне удается поспать по-настоящему, это когда спишь ты, а ты почти никогда не спишь долго. В сутках не так много часов, и как бы я ни старалась их распределить, их никогда не хватает, чтобы успеть сделать все, что нужно.

Эсмеральда, моргнув, посмотрела на отца и торжественно произнесла:

— Плиш. — Затем она зевнула, немного пошевелила ногами, зевнула второй раз и закрыла глаза.

Вздохнув, Копперквик перевернулся на бок и притянул дочь ближе. Она открыла глаза, но только на мгновение, возможно, проверяя, не оставят ли ее. Однако, когда ее притянули поближе и прижали к себе, она удовлетворенно закрыла глаза еще раз и затихла. Он заворчал — сильный, защитный звук, — и, к его удивлению, Баттермилк ответила ему приглушенным поскуливанием через полный рот перьев.

Растянувшись, Копперквик положил голову на подушку, с удовольствием ощущая прохладу на своей щеке. Эсмеральда была теплым пушистым шариком, прижавшимся к основанию его шеи, и от контраста ощущений — прохлады подушки и тепла маленького тела, прижавшегося к нему, — его мозг наслаждался чувственным опытом. В комнате было прохладно, но не зябко, что обещало идеальные условия для сна.

Копперквик закрыл глаза, намереваясь отдохнуть лишь мгновение…

Когда Копперквик снова открыл глаза, вонючий зеленый усик прощупывал глубины его носа. Его веки распахнулись, как у пони, распахивающего ставни на окне, чтобы встретить рассвет. Но это был не рассвет, нет, в комнате по-прежнему было темно, и это было нечто совсем другое. Примерно через одну восьмую секунды после того, как он обрел некое подобие осознания — состояние крайне нежелательное, — Копперквик понял, что чувствует вкус.

— Фуш, — произнес слабый голос в темноте, и Копперквик вздрогнул от страха.

Были моменты — трудности — в том, чтобы быть отцом, трудные моменты терпения, настойчивости, самоотверженности, преданности и долга… а потом была пустышка. Пришло время встретиться с драконом — пришло время стать великим — кого он обманывал? Пришло время умереть. Баттермилк крепко спала в кровати рядом с ним, а может быть, уже смирилась с вонью и перебралась на вечно зеленые поля, которые были обещанной загробной жизнью хороших и добродетельных пони.

Он хотел схватить дочь за шиворот, но не успел. Для этого ему пришлось подойти слишком близко к источнику, то есть поднести нос к замшелым воротам Тартара и вдохнуть сернистый мускус, витающий вокруг. Он вздрогнул, и в уголках его глаз заблестели слезы, и Копперквик задыхался почти до кашля.

— Кто-то из пони сделал фуси-вуси из их туси-вуси. — Он подавил эти слова, прошептав их в лишенную надежды темноту. Каждый мускул в его теле говорил ему, что надо бежать, и даже разум соглашался с этим; Баттермилк скоро проснется, и эта проблема решится сама собой.

В этот момент, в это время, он был Синистер Дарк, готовившаяся принести самую большую жертву. Охваченный странным спокойствием, Копперквик успокоился, понимая, что нужно делать. Наслаждаясь моментом, он сказал:

— Довольно приятно жить в страхе, не правда ли? Вот что значит быть отцом.

Стиснув зубы, он взял дочь за шиворот и выскользнул из-под одеяла. Как новорожденный, он вылез из теплой, уютной постели и немного покачнулся, пока его ноги не обрели устойчивость. В комнате было холодно, не прохладно, не зябко, а именно холодно, и холод сжирал остатки тепла, еще сохранившегося в его шерсти после пребывания в теплой постели.

Эсмеральда, болтавшаяся у отца в зубах, пискнула в знак протеста против внезапного холода, а потом брыкалась и извивалась, когда на нее обрушился дождь. Слезы — обильные слезы — катились по лицу отца и попадали на нее, оставляя темные влажные пятна, невидимые в непроглядной черноте беспросветной комнаты.

Здесь действительно не было света: В Кантерлоте было светло в любое время дня и ночи, фонари, вывески, яркий свет проникал через каждую щель и трещину в жалюзи, шторах, занавесках и портьерах. Но это место? Здесь было темно. Ничто не светилось в окно. Копперквик начал беспокоиться за свою дочь, которая не любила темноту и слышала ее тревожное сопение.

Нужен был ночник.

Копперквик стал пробираться сквозь темноту, очень надеясь, что не споткнется, не оступится, не поскользнется и не упадет. Он не мог вспомнить, где находится выключатель, а единственная лампа, стоявшая у кровати, была на стороне Баттермилк. Эсмеральда начала просыпаться, и чем больше она приходила в сознание, тем сильнее протестовала против нынешнего положения вещей.

Вонь? Невыносимая. Темнота? Непроницаемая. Но Копперквик упорно шел вперед и добрался до двери в спальню. За ней был коридор, а слева по коридору — ванная комната. Оказавшись в ванной, он нащупал выключатель и, продолжая удерживаь дочь, снял подгузник, который, возможно, уже протек, а возможно, и нет, и потащил дочь в душ.

Это все исправит, или он так надеялся.

На кухне горел свет, но не яркий верхний. Над раковиной горел мягкий, нежный свет, который как раз подходил для только что проснувшихся глаз. Плита потрескивала и подрагивала от жара, но больше не была включена. На стойке стояла приятно теплая бутылка, а на плите — кастрюля, полная чего-то чудесного. Пахло шоколадом, корицей и другими ароматами, но он не знал, что это такое.

Эсмеральда, пахнущая мылом, опустилась на свое одеяло на полу. Она немного побалансировала на задних ногах, а потом буркнула, что требует, чтобы ее покормили, прямо сейчас, сию минуту, и дала понять, что если ее требования не будут выполнены, то будут проблемы. Маленькая кобылка была раздражена, и это неудивительно: она несколько часов просидела без бутылочки и проснулась в полном беспорядке.

— Флорп! — закричала она, а потом начала раздраженно размахивать передними ногами.

Что-то в этой кобылке напоминало Копперквику ее мать, Сиело дель Эсте. Она была манипулятором, требовательной, суетливой и хотела добиться своего. В отличие от матери, Эсмеральда была ласковой, благодарной и в целом симпатичной. В ней было всего лишь немного дивы, достаточно, чтобы быть заметной, но не настолько, чтобы быть чудовищной, или так надеялся Копперквик.

— Флорп! — снова закричала она, и на этот раз с гораздо большей настойчивостью. Как бы в подтверждение ее слов, в животе у кобылки заурчало, и она издала протяжный носовой вой, давая понять отцу, что умирает от голода. — Флорп! — Эсмеральда разинула рот и указала копытом на зияющую пасть, требуя от отца сделать хоть что-нибудь.

Взяв бутылочку в зубы за соску, он выплеснул в рот немного теплого козьего молока, и Копперквик улыбнулся. Оно, конечно, было вкуснее жеребячьей смеси, которая, по мнению Копперквика, по вкусу напоминала гипс, не то чтобы он когда-нибудь ел гипс, но в запахе и консистенции что-то такое было. Эсмеральда теперь подпрыгивала, подтягиваясь на передних ногах и издавая неистовые хныканья.

Вернувшись к тому месту, где он ее оставил, он опустил бутылку на одеяло. Она раздраженно посмотрела на него, и губы ее скривились в усмешке. Вынужденная сама добывать себе завтрак, она немного повозилась с бутылкой, прежде чем ей удалось поднять ее на передние ноги. Еще больше усилий потребовалось, чтобы поставить бутылку в вертикальное положение, и тогда она набросилась на соску, прикусывая ее со всей свирепой жестокостью, на которую только была способна маленькая кобылка.

Копперквик поморщился и почувствовал огромную жалость к кобылам, которые выбрали более естественный путь.

Быть земным пони было довольно неприятно, и важно было научиться обращаться с вещами с раннего возраста. Позволив Эсмеральде взять свою собственную бутылочку, он научил ее ценным жизненным навыкам, хотя Копперквик и почувствовал себя немного виноватым из-за взгляда, брошенного на него дочерью. Он сел рядом с ней, и как же она на него зыркнула, давая понять, что недовольна состоянием дел и тем, что ее завтрак не доставили.

В окнах не было и намека на розовый, золотистый свет, а на улице по-прежнему было очень темно. Часы над раковиной показывали десять минут пятого, а это означало, что Эсмеральда проспала почти всю ночь. Копперквик считал, что большую. Он не мог вспомнить, когда именно заснул, но где-то около полуночи. Зевая, он вспоминал славные дни, когда он высыпался. Он надеялся, что эти дни вернутся.

— У тебя было тяжелое утро, не так ли, Эсме? — Он посмотрел на кобылку, которая смотрела на него снизу вверх, и ему стало жаль ее. — Ты проснулась в темноте, а ты этого не любишь. Ты сильно воняла, и это тебя опустошило. Ты спала немного дольше, чем обычно, и я уверен, что ты была очень, очень голодна. Мне приходится думать об этих вещах и о том, почему ты можешь быть так расстроена, потому что это не дает мне потерять терпение по отношению к тебе. Все это усугубляется тем, что ты не можешь рассказать обо всем, что не так… Все, что ты можешь сделать, — это плакать и надеяться на лучшее. Твоя мать, конечно, не сделала того, что было необходимо, когда ты плакала… и поэтому я должен попытаться исправить это.

Надутое выражение лица Эсмеральды немного смягчилось, и она прислонилась к отцу, посасывая свою бутылочку. Она закрыла глаза, немного расслабилась и с каждым глотком издавала тоненький писк. Когда открылась задняя дверь, она снова открыла глаза, и в кухню ворвалась Баттер Фадж.

Большая кобыла уставилась на Копперквика, и в уголках ее рта появилось нечто, похожее на тоскливую улыбку. В ее гриве было много сена, и она принесла с собой на кухню сладкий аромат сеновала. Эсмеральда снова закрыла глаза и удовлетворенно продолжила сосать свою бутылочку.

— Мне этого не хватало, — хриплым, приглушенным голосом сказала Баттер Фадж Копперквику. — Это немного разбавляет рутину… Я хотела иметь больше жеребят, хотела… но у меня был план, и я его придерживалась. Слишком много иммигрантов приезжают в эту страну, а потом рожают слишком много жеребят. Это вызывает недовольство, и, наверное, я понимаю, почему. Большинство из них остаются нищими и заканчивают жизнь в трущобах и тому подобных местах. Я разработала план, как этого избежать. Я очень надеялась, что Баттермилк даст мне большую обширную семью, которую я хотела, и я работала изо дня в день, чтобы дать ей средства, чтобы она могла это сделать. Конечно, у нее были другие планы, и это прекрасно, но я все еще мечтаю.

Копперквик не знал, что ответить, но, будучи вежливым и внимательным, он уделил Баттер Фадж все свое внимание, пока Эсмеральда прихлебывала из своей бутылки.

— Это будет тяжелый день, Коппер, когда ты поймешь, что у твоей дочери могут быть другие планы, чем у тебя. Когда это произойдет, ты можешь поступить одним из двух способов… Ты можешь вести себя так, будто знаешь, что для нее лучше, и пытаться заставить ее делать то, что ты хочешь… Или ты можешь быть объективным, сесть и попытаться понять, чего именно она хочет, и сделать все возможное, чтобы подготовить ее к этому. Так вот, один из этих вариантов верен, а другой неверен, и, поскольку ты умный пони и все такое, я оставляю за тобой право определить, какой из них верен.

Большая кобыла прошлась по кухне, подошла к плите, сняла крышку с кастрюли и стала помешивать большой деревянной ложкой, которую держала сгибом копыта. Помешивая, она сказала:

— Наверное, я немного готовилась к тому и другому. Я никогда не расставалась со своей мечтой. Я построила этот дом таким большим, как он есть, для большой семьи. Я отложила изрядную часть состояния на черный день. Я владею акциями многих местных предприятий, и хотя это не так много, как мне хотелось бы, но все же лучше, чем то, что удается наскрести большинству иммигрантов первого поколения.

Удовлетворенная своим рассказом, она повернулась лицом к Копперквику, и в ее глазах было что-то обнадеживающее, что-то счастливое, что-то радостное. Ее хвост покачивался из стороны в сторону, а огромный бок надулся, возможно, от гордости, а может, она просто не могла сдержать эмоций. Эта кобыла была больше, чем сама жизнь, и ее хорошее настроение было заразительным.

— На плите стоит солодовая пшеничная каша. Баттермилк обожает эту кашу, как и ее отец, и когда она почувствует ее запах, то проснется. Может быть. Она была очень возбуждена прошлой ночью. В общем, угощайтесь и ешьте, сколько хотите. Я приготовила довольно много. Мне нужно вернуться и закончить работу.

— Спасибо, — ответил Копперквик.

— Не стоит об этом, — сказала большая кобыла, направляясь к задней двери. — А теперь, если ты меня извинишь…