Опасное вынашивание лебедей

Глава 42

Их ждали тридцать участников, почти все они были подростками или молодыми пони, а некоторые — старше самого Гослинга. Торжество длилось гораздо дольше, чем предполагалось, и уже близилось к десяти часам. Построение жеребят в очередь, их сортировка, организация очереди для формирования новой очереди, борьба с жеребятами, пролезшими без очереди и все еще находящимися на танцполе, — все это требовало времени. Что касается самого Гослинга, то на нем все еще был дурацкий праздничный свитер, и сейчас он был потным и растрепанным.

Селестия восхищалась его упорством и с нетерпением ждала, когда же он примет душ. Когда Гослинг был мокрым… когда с него капало… когда вода стекала по его гладким бокам ручейками и оставляла места, подчеркивающие его подтянутые черты. Пожевав губу, она подумала о том, чтобы стянуть с него свитер, пока он горячий, потный и, возможно, даже немного вонючий.

Нет ничего лучше, чем поваляться на боку потного, вонючего, мускусного жеребца, особенно с крыльями, а потом уйти, неся на себе его запах. На мгновение времена перепутались, и Селестия уже не стояла в замке Кантерлота, а укрывалась в роще деревьев на краю луга. Ее окружала отважная группа кочевников, большинство из которых были жеребятами, но почти все они были отважными, смелыми и способными. Торжество превратилось в нечто совсем иное, а прошлое — в настоящее.

Среди отважной группы выживших пони, ровесники Гослинга, были взрослыми, но, к сожалению, и теми, у кого больше лет позади, чем впереди. Двадцать лет — нелегкий возраст, и каждый год был так дорог — каждый год в те времена имел такую ценность по сравнению с годами легкой жизни сейчас. Некоторые из тех танцоров, что окружали ее сейчас, уже находились бы в сумерках своей жизни, в последние годы, когда конец каждого дня был прощанием, а каждый новый рассвет воспринимался как чудо.

Более тысячи лет прогресса стали размытыми, и Селестию охватило чувство вины, когда когти прошлого впились в ее разум. Крепостные и крестьяне работали до смерти, никогда не видя отдачи от своего труда — все это было частью борьбы за выживание. Ужасные условия труда, когда даже от самого маленького жеребенка ожидали какого-то вклада, бесчисленное количество жизней, принесенных в жертву во имя прогресса, каждая из которых сходила в могилу без награды, без комфорта, без чувства удовлетворения или смысла.

Так много тел легло в основу цивилизации, архитектором которой была Селестия. Она так много требовала от них и мало давала взамен, но каждое последующее поколение пожинало плоды ее плана, и с каждой пожертвованной жизнью процветали жизни других. Вскоре у ее племени кочевников снова было достаточно еды для образованных и воспитанных пони. Вновь появился алфавит и грамотность. Селестия была сосудом, в котором хранились эти знания. Защита этих драгоценных учеников стала наивысшим приоритетом, и многие отдали свои жизни, чтобы не дать погаснуть вновь зажженному пламени.

В результате защиты этих учеников, этих драгоценных знаний, возникла идея, что некоторые жизни по своей сути более ценны, чем другие, и это прискорбная необходимость. Почти любой пони мог тянуть плуг или повозку, но пони, умеющий читать, — это значительные затраты времени и энергии. Это была трата ресурсов, инвестиция, и поэтому те грубые и шумные немногие, кто называли себя воинами и солдатами, начали расставлять приоритеты, какие жизни спасать в кризисной ситуации.

Так начался культурный сдвиг, первые трещины образовали пропасть между простолюдинами и теми, кто не был столь прост. Это было несправедливо, но и жизнь тоже. Численность росла, и жизнь — хотя и нестабильная — подавала многообещающие признаки продолжения. Разумеется, не обошлось и без неудач: катастрофы, чума, нападения монстров, великое зло, меньшее зло и, конечно, те, кто по глупости считал, что может править лучше, и пытался узурпировать власть. Ради будущего, ради выживания она была вынуждена уничтожать их, показать им свою страшную силу, и путь к процветанию порой был усыпан пеплом.

Все это и привело к этому.

Торжество — это торжество — стало итогом долгого марша прогресса. Жизни, которые когда-то были такими короткими, теперь исчислялись столетиями. Эти жеребята знали невероятное количество богатства, привилегий и комфорта. Так много изменилось, так много было достигнуто. Первые фестивали, праздники и сборища едва ли были бы узнаваемы по современным меркам — но в те времена иметь достаточно дополнительной еды для пиршества было таким значимым достижением.

Закрыв глаза, Селестия погрузилась в прошлое, настоящее и будущее. Она была вместилищем истории, защитницей, которая гарантировала, что история будет писаться и дальше, и она слишком хорошо понимала, насколько опасным было будущее. Сейчас существовали угрозы, которые могли положить конец всему этому — весь этот прогресс мог быть уничтожен в один миг, и она снова окажется в самом начале, пытаясь вытащить из грязи то, что осталось, если вообще бы что-нибудь осталось.

Это была игра, подходящая для бессмертных, возможно, самая важная и самая значимая из всех. Сохраните свет и постройте цивилизацию, которая выдержит испытание временем. Достичь или вернуться к этому уровню экстравагантности. Давным-давно этот мир знал высокие технологии и развитую цивилизацию; Селестия помнила те далекие дни, дни до Великого Вымирания. Летающие машины, механизированное оружие войны, механизированный труд — все то, что самые блестящие умы только сейчас начали открывать заново. Технологии тоже могли нарушить ход игры и обрушить все на землю. Это была ужасающая перспектива, которая заставляла многие бессонные ночи проводить в тревоге, размышляя, не стоит ли задержать прогресс еще немного, пока общество не будет готово.

Неудача означала, что нужно начинать все сначала, если, конечно, было с чего начинать.

— Ты сегодня израсходовал много пленки, Севилья, — заметил Гослинг, пока его друг заряжал камеру. Это была одна из многочисленных задержек, которые все откладывали и растягивали время. Возможно, в следующем году им удастся устранить некоторые недоработки в работе системы и немного ускорить процесс.

— Я несу ответственность перед историей, — ответил Севилья и со щелчком закрыл люк своей камеры. — Принцесса Селестия хочет, чтобы все лица всех покупателей билетов попали в Королевский архив. Она убеждена, что многие из этих лиц совершат метеоритный взлет к величию, и если это произойдет, она хочет, чтобы помнили, что они танцевали с тобой.

— Как будто я вдохновляю других на величие… — Гослинг замолчал от бесстрастного выражения лица Севильи, а потом так и стоял, оттягивая воротник свитера суставом правого крыла. От пристального взгляда Севильи у Гослинга пересохло во рту, и он подумал, не пора ли нанести еще один удар.

— Я был достаточно глуп, чтобы сесть с тобой в поезд, и в результате стал одним из самых важных журналистов современной эпохи. Без преувеличения. Вся причина, по которой я делаю карьеру, заключается в том, что ты приложил ко мне копыто и дал мне шанс. Конечно, никто больше не хотел давать шанс земному пони. По какой-то причине, Гослинг, ты можешь взять пони, раздавленного тяжестью мира, поднять его, смахнуть с него пыль и заставить поверить, что все возможно.

— Мне говорили, что я умею вдохновлять других на счастье…

— А счастье порождает уверенность, уверенность порождает смелость, смелость порождает всевозможные вещи, например, мысль о том, что ты действительно можешь сделать все. Когда я рядом с тобой, я не чувствую депрессии, которая сковывает меня… мысли о том, что ничего никогда не изменится. Каким бы моджо ты ни обладал, Гослинг, оно передается другим пони.

— Спасибо, Севилья… Я думаю… Я не знаю, что сказать.

— Ты что-нибудь придумаешь. Камера готова. Мы готовы?

Гослинг кивнул:

— Давай сделаем это.

Кобылка, с которой танцевал Гослинг, была примерно его возраста, или около того, и она была бойкой, даже чуть неуклюжей. Она была на той стадии, когда все ноги были неуклюжими, и Гослингу было неприятно вспоминать об этом. Внезапно стать неуклюжим на фоне своих сверстников — это ужасно, но у этой кобылки все было особенно плохо, потому что у нее была кьютимарка в виде бадминтонного волана и ракетки.

Бадминтон, когда-то бывший батлдором и шатлкоком, был игрой, в которую играли древние пегасы, чтобы приготовиться к войне. Перья втыкали в кусочки пробки, чтобы получились воланы, и били по ним широкими плоскими веслами. Это был жестокий вид спорта, который учил воздушному бою, координации копыт и глаз и командной работе. Теперь в этот нежный, благородный вид спорта играют единороги с гораздо более мягкими и безопасными ракетками. Полный контакт был запрещен.

— Моя мама говорит, что вы — лучшее, что случилось с королевской семьей, — сказала кобылка, глядя Гослингу в глаза. — Она купила мне билет. Она хотела, чтобы я встретилась с вами, потому что, по ее словам, это даст мне возможность почувствовать себя частью истории.

— Правда? — Гослинг двинулся по кругу, стоя близко, но не слишком близко, и позволил себе заглянуть в любопытные темно-зеленые глаза кобылки.

— Моя мать — один из профессоров эквинологии в колледже Кантерлота. — Кобылка склонила голову и покраснела, ее щеки стали красными, как яблоки. — Она сказала мне, что вы олицетворяете современность для королевской семьи, в которой она так нуждается. Принцесса Селестия — хорошая и мудрая правительница, но у нее есть слепые пятна. Есть проблемы, которые не были решены. Моя мама считает, что сейчас у них больше шансов на исправление, и мы сможем раз и навсегда решить проблему бедности в нашей великой стране, чтобы мы все стали лучше…

Прозвенел звонок, и кобылка вздрогнула от сожаления, но была любезна. Склонив голову, она кивнула, улыбнулась, отступила назад, а затем произнесла последние напутственные слова:

— Я верю в вас как в своего правителя. Творите добро для всех нас. Спасибо.

И прежде чем Гослинг успел сообразить, что сказать или как ответить, она ушла.

Самым последним в очереди стоял жеребенок — жилистый, целеустремленный парень в очках с проволочной оправой, с коротко подстриженной гривой, которая торчала во все стороны, как сверхновая звезда, и с заметно потрескавшимися губами. Гослинг сделал жест крылом, приветствуя жеребенка, и с облегчением понял, что его обязанности почти выполнены.

— Я бы не хотел танцевать, поскольку это вредит моим целям, — сказал жеребенок Гослингу. — Меня зовут Раухтензер, но большинство пони ошибочно произносят мое имя как Роуч. Я несовершеннолетний иммигрант в эту страну и купил себе билет, чтобы иметь возможность поговорить с вами. Я не знал, как еще с вами связаться. Я бы очень хотел получить работу…

— Ты купил билет, чтобы спросить меня о работе? — недоверчиво спросил Гослинг.

— Это так много для меня значит, — ответил жеребенок, его голос дрогнул. — Я хочу помочь другим иммигрантам, таким же бедным, как я. Мне повезло, но многим не повезло. Пожалуйста, выслушайте меня, это так много значит для многих.

— Я слушаю. — Гослинг, почувствовав возможность, помахал Бобу и Тост.

— Я бы хотел помочь вам с делами иммигрантов… Если понадобится, я буду работать неоплачиваемым стажером, если это поможет мне попасть в эту дверь. — Жеребенок облизнул губы, его язык задержался в потрескавшемся уголке рта, он моргнул один раз, а затем его ноздри раздулись. — Я приехал в эту страну безбилетником на угольном пароходе. Я усердно учился и в итоге оказался здесь, в школе принцессы Селестии, на частичной стипендии за успехи в учебе. Я делаю все необходимое, чтобы заработать на жизнь, и я очень много работаю, потому что хочу получить работу в правительственном секторе, ведь бюрократия нуждается в реформировании.

Гослинг знал, что эта речь должна была быть отрепетирована перед зеркалом много-много раз:

— Действительно так, Раухтензер, действительно так. Ты купил билет, чтобы попасть на собеседование. Ты простоял в очереди все это время… и что-то мне подсказывает, что у тебя, скорее всего, не было лишних денег, чтобы купить билет.

— Это были почти все мои сбережения на экстренный случай, но я увидел возможность.

Прозвенел последний звонок, и взгляд Раухтензера стал умоляющим. Гослинг на мгновение посмотрел на Боба, потом на Тост, а потом задумался, сколько еще подобных ситуаций ему придется пережить в будущем, если он согласится на это сейчас. Все пони будут пытаться устроить с ним встречу, чтобы получить работу…

И это было не так уж плохо. Те, кто найдет способ связаться с ним, наверняка окажутся достаточно умными и достойными, чтобы занять какую-нибудь должность. Возможно, это сработает. Довольный этой идеей, Гослинг кивнул, вытянул крыло и обвил им шею Раухтензера, сказав:

— Хорошо, поговорит с Бобом и Тост. Посмотрим, что нам удастся придумать. Удачи, Раухтензер, ты сегодня хорошо поработал.

— Большое спасибо, сэр!

— А теперь, если ты меня извинишь, я должен сделать еще одно последнее дело.

С самой обезоруживающей ухмылкой Гослинг подошел к сопровождающей, которую застал врасплох. Когда он дотронулся до нее, она издала пронзительный писк, а затем замерла, дрожа и испугавшись. После долгого вечера она была взъерошена, как и он, и платье ее было в беспорядке.

— Не хотите ли потанцевать со мной? — спросил Гослинг, изо всех сил стараясь скрыть усталость в своем голосе.

— О боже, зачем? — ответила сопровождающая, отступая назад.

— Потому что вы сами вызвались выполнять эту неблагодарную работу и нуждаетесь в вознаграждении. — Гослинг изо всех сил старался выглядеть привлекательно, а когда услышал щелчок срабатывающей камеры, включил вежливость. — Так как насчет этого, хотите потанцевать?

Сопровождающая наклонила голову, улыбнулась на мгновение, а затем спрятала улыбку, чтобы скрыть свои ужасные брекеты:

— Я бы очень этого хотела, это сделало бы сегодняшний вечер особенным. Это было тяжело.

— Да, было, — ответил Гослинг и сделал жест крылом. — Пойдемте со мной, и давайте сделаем этот последний танец незабываемым.