Тени в Эквестрии

Глава 1: Раскол в реальности

Ночь была полна удушающей пеленой, темнота была настолько плотной, что, казалось, поглощала даже самый слабый проблеск света. Звезды, если они и существовали, были скрыты за пеленой облаков, а луна казалась бледной, болезненной полоской, едва видимой сквозь густые кроны вековых деревьев. Где-то вдалеке раздался заунывный волчий вой, но этот звук почти мгновенно поглотила гнетущая тишина.

В центре полуразрушенной, покрытой мхом башни, в кругу мерцающих черных свечей стоял некромант Малгрейв. Башня, давно покинутая живыми, была реликтом древней забытой эпохи. Ее камни были потрескавшимися и обветренными, а по стенам, словно пальцы какого-то огромного дремлющего зверя, ползал плющ. Внутри воздух был насыщен запахом сгоревших трав и древнего пергамента, смешивающимся со слабым, едким привкусом разложения.

Помещение было огромным, его высокий потолок терялся в тени. Вдоль стен тянулись полки, заставленные пыльными фолиантами, банками с законсервированными органами и странными артефактами, которые, казалось, слабо гудели от остаточной магии. В центре комнаты, в кругу черных свечей, стоял Малгрейв, их пламя отбрасывало мерцающие тени, которые танцевали, как беспокойные духи. Вокруг него, вытянувшись по стойке смирно, стояли останки давно умерших ученых и воинов, их пустые глазницы слабо светились зеленоватым оттенком его магии. Они были его молчаливыми слушателями, их костлявые руки сжимали ржавое оружие или рассыпающиеся свитки.

Плащ Малгрейва, потрепанный по краям, слегка развевался, когда он поднимал руки. Ткань была глубокого, полуночно-черного цвета, расшитая серебряными нитями, которые образовывали замысловатые, загадочные узоры. Его пальцы, тонкие и бледные, двигались с отработанной точностью, выводя в воздухе таинственные символы. Каждый символ на мгновение слабо светился, мерцая как глиф силы, прежде чем раствориться в воздухе. Его голос, низкий и хрипловатый, эхом разносился по залу, когда он пел на языке, давно забытом живыми.

— Mortuis surrexerunt, sapientia ex umbris veniet… — произнес он нараспев, и его слова сочились презрением. — Давай, старый дурак. Встань и просвети меня своей так называемой мудростью.

Ритуал был сложным, призванным вызвать дух Филоса, давно умершего философа, известного своими нудными лекциями о морали и природе существования. Малгрейва не особенно интересовали прозрения философа — ему просто было скучно. Столетия бессмертия не оставили ему другого занятия, кроме как играть с границами жизни и смерти. Живые были невыносимы, а мертвые, по крайней мере, не болтали о пустяках.

Когда последние слова заклинания слетели с его губ, свечи яростно вспыхнули, их пламя приобрело жуткий зеленый оттенок. Земля под ним задрожала, а воздух сгустился от статического электричества, отчего волосы у него на затылке встали дыбом. Малгрейв нахмурился, его резкие черты осветились неестественным светом. Этого не должно было случиться. Ритуал должен был быть простым — простой призыв, ничего больше.

— О, ради всего святого... — начал он, но его слова оборвались, когда круг из свечей взорвался вспышкой света. Сила взрыва отбросила его назад, плащ взметнулся вокруг него. Зазубренный разлом прорезал воздух, его края потрескивали от нестабильной энергии. Это была настоящая рана, вихревой водоворот цветов, на который больно было смотреть — яркие пурпурные, болезненно-зеленые и ослепительно белые, переплетающиеся в хаотичном танце.

Глаза Малгрейва расширились, когда он почувствовал непреодолимое притяжение, словно тысячи костлявых рук тащили его вперед. Он уперся каблуками в каменный пол, его ботинки заскрипели по шероховатой поверхности, пока он боролся с силой. Его скелетообразные приспешники, их горящие глаза были широко раскрыты от того, что можно было описать только как ужас, тянулись к нему, но их костлявые пальцы не могли найти опоры.

— Нет, нет, нет! — прорычал он, в его голосе звучали гнев и отчаяние. Он поднял руки, создавая щит из темной энергии, но трещина прорвала его, как бумагу. Притяжение усилилось, и он почувствовал, что его отрывают от земли. На мгновение он завис в воздухе, его плащ развевался вокруг него, как крылья какой-то огромной темной птицы.

А затем, с последним оглушительным треском, разлом поглотил его целиком.

Последнее, что он увидел, были искаженные ужасом лица своих скелетообразных приспешников, их горящие глаза мерцали, как тлеющие угли. Мир погрузился в хаос, в вихрь света и звука, который, казалось, терзал саму его душу. Он почувствовал, что падает, кружится, кувыркается в непостижимой пустоте.

А затем наступила тишина.