Школа принцессы Твайлайт Спаркл для фантастических жеребят: Зимние каникулы

Глава 39

Стоя в дверях, Сумак не решался войти в чудесный класс, наполненный самыми лучшими и самыми яркими маленькими единорогами. Ничего, кроме единорогов, в ярком, солнечном классе, наполненном самыми лучшими, самыми замечательными учебными материалами, которые только можно купить за деньги. За партой в передней части комнаты сидела принцесса Селестия, и у нее была приятная, солнечная улыбка.

— Заходи, маленький Сумак Эппл, и присаживайся, — сказала принцесса Селестия самым приглашающим голосом. — Проходи, садись и прими свое будущее.

Что-то, возможно, его интроверсия, не позволило Сумаку войти в класс. Он задержался в дверях, сомневаясь, потому что этот класс был немного тесноват на его вкус… к тому же, что-то казалось не так. Но что? Как ни старался, Сумак не мог вспомнить, почему он здесь. Когда он приехал в Кантерлот, чтобы учиться в школе принцессы Селестии для одаренных единорогов? Не было ни воспоминаний о прибытии, ни поездки на поезде, ни мыслей о Кантерлоте.

Все ученики в классе повернули головы и теперь смотрели на него. От того, что все эти глаза смотрели на него, вглядывались в него, Сумаку захотелось распластаться на полу. Это был особый вид ужаса, с которым он никогда не мог смириться, и ему хотелось отступить. Казалось, что он уменьшается под их взглядами, становится меньше, или же класс каким-то образом становится больше.

— Сумак, заходи, пожалуйста, ты мешаешь занятиям. — Принцесса Селестия теперь говорила властно, но мягко, и Сумак почувствовал себя виноватым в том, что ослушался ее.

Но он все равно не мог пошевелиться, потому что был прикован к месту:

— Почему я здесь?

— Класс, юный Сумак Эппл перепутал магическую теорию с философией. — Аликорн-школьница рассмеялась, и оба ее передних копыта уперлись в парту. — Может, подшутим над ним? Хм? Очень хорошо. Сумак Эппл, ты здесь по той же причине, что и все мы. Чтобы достичь величия. Разве не этого ты хотел? Стать великим? Стать великим и могущественным волшебником?

— Да. — Сумак облизал губы, немного пошатнулся и кивнул, просто чтобы быть предельно вежливым. — Но… у меня были друзья… было… — Ему пришлось напрячься, чтобы вспомнить: что-то было трудно вспомнить. Что-то, что не хотело вспоминаться, а когда вспоминалось, это причиняло ему сильную боль. — Был Понивилль, и у меня там была семья, и друзья… Я уже ходил в школу.

— Понивилль — это захолустье. — Голос принцессы Селестии был по-прежнему тёплым, приятным и солнечным, но в нём было и что-то угрожающее, что-то грозное. — Чему ты можешь там научиться? Разве ты не одаренный единорог? Там ты даже не научился контролировать свой талант, так что теперь ты здесь, где наконец-то сможешь достичь величия.

— Но у меня были друзья… Я учился другим вещам…

— Друзья, которые не были единорогами… А время, потраченное на изучение банальных вещей, — это время, потраченное впустую, время, которое можно потратить не на изучение магии. Ты зря потратил свою жизнь в Понивилле, Сумак. Ужасная, чудовищная трата. Так нельзя стать великим и могущественным.

Первый день на уроке, а он уже спорит с учителем. Это было очень плохо и отражалось на нем не лучшим образом. В глазах школьной учительницы Селестии сверкало что-то неизвестное, что-то нехорошее, что-то такое, от чего у него внутри все сжалось и затрепетало. Необходимость подчиняться была сильна, но необходимость задавать вопросы была еще сильнее.

— Сумак Эппл, ты не мог контролировать свою магию, поэтому было принято решение отправить тебя сюда, пока ты не причинил еще больший вред своей семье и друзьям. Бедный маленький Сумак Эппл… приучен к горшку, но не приучен к магии. Класс, вы можете сказать мне, куда попадают маленькие единороги, не обученные магии?

В унисон, как один, класс ответил:

— В волшебный детский сад!

Что-то невидимое схватило Сумака, и когда его дернуло вперед, он вскрикнул. Дверь захлопнулась за ним, когда его протащили через комнату, и, пока он хныкал в знак протеста, его с силой шлепнули на стул. Класс уже хохотал, смеялся, показывал копытами, дразнил, и все это было слишком невыносимо для Сумака, который был потрясен.

Слезы затуманили ему глаза, и он втягивал воздух большими глотками, сглатывая, пытаясь снова вздохнуть. Паника охватила его, сжала и раздавила душу. Смех одноклассников стал искажённым, неестественным, а огненный взгляд школьной учительницы Селестии не покидал его. Она даже не моргнула. Страх и ярость были для Сумака ужасными вещами, самыми страшными в мире, и вместо того, чтобы провалиться внутрь, он почувствовал, что его самообладание нарастает.

Когда упала первая слеза, ярость уже начала бурлить, и он почувствовал, как в его кишках закипает жар. Униженный, напуганный, испуганный, ярость переполняла его, и Сумак набросился на одноклассников с намерением заставить их замолчать единственным известным ему способом.

— Быть великим и могущественным — это не то, что ты делаешь, — пронзительно заскулил жеребенок, — это то, что ты сдерживаешь!

Потянувшись силой мысли, он разбил окна позади себя на тысячи зазубренных осколков, которые с ужасающей какофонией посыпались на пол. Школьная учительница Селестия неподвижно застыла статуей за своей партой, наблюдая и ожидая, ее огненные глаза не мигали и не покидали Сумака. Забравшись глубоко внутрь, Сумак нашел свой гнев, свое горе, свое сдерживаемое разочарование, а вместе с ними и силу.

Эту силу он влил в свой голос…

— Ты! — рявкнул он на кобылку, сидевшую рядом с ним. — Подними этот осколок! Но не с помощью своей магии!

Исключительно ярко-зеленая кобылка заколебалась, покачала головой и заскулила.

— Подними осколок! Сумак вложил в свои слова все, что у него было.

Несмотря на то что кобылка качала головой, несмотря на умоляющие глаза, ее тело предало ее, и она соскользнула со стула. Дергаясь, как марионетка, она подошла к валявшимся на полу осколкам стекла, хныкая при каждом шаге, несомненно, пытаясь сопротивляться страшной силе, побуждавшей ее к действию.

— Подними стекло… сделай это! — Против произнесенной Сумак команды невозможно было устоять.

Потянувшись, она потыкала копытом в осколки стекла, собирая их в кучу, пока один из них не стал немного выделяться на фоне остальных. Теперь она всхлипывала, но не могла противиться словам Сумака. Когда ее копыто коснулось зазубренного стекла, она вскрикнула, и по ее копыту побежали алые ленты.

— Итак, ты демонстрируешь силу… но сможешь ли ты стать великим? — спросила школьная учительница Селестия самым ледяным тоном.

— Воткни его себе в глаз, — приказал Сумак, и его слова были такими же холодными, как и слова школьной учительницы Селестии. Когда кобылка заколебалась и заскулила от ужаса, он закричал со всей магической силой, на которую был способен: — Засунь его себе в глаз! Сейчас же! Делай, что я говорю!

С леденящей медлительностью кобылка подняла переднюю ногу, и кровь потекла на пол, разбрызгиваясь ужасными каплями, которые смешивались с ее слезами. Повернув переднюю ногу, она подняла острие зазубренного осколка стекла и нацелилась прямо им в лицо. Она дрожала, вскрикивала, но не могла противиться принуждению.

— Делай, что я говорю. — Сумак, охваченная яростью, больше ничего не чувствовал. Ни жалости, ни угрызений совести, но как же он радовался тому, что его новые одноклассники больше не смеются. Как и кобылка, находящаяся под его полным и абсолютным контролем, его одноклассники плакали, хныкали и были совершенно беспомощны.

Школьная учительница Селестия ждала.

Стекло находилось всего в нескольких сантиметрах от широко раскрытых, полных ужаса глаз кобылки, и крики протеста одноклассников почти оглушили Сумака. Заостренный край подкрадывался все ближе и ближе — передняя нога кобылки предала ее, и Сумак злорадствовал, наслаждаясь тем, что может сделать его сила. Он всегда сдерживался, всегда следил за тем, что говорит, следил за тем, как разговаривает с другими, но не сейчас. Они хотели увидеть Великого и Могучего?

Он покажет им Великого и Могучего!

— Сумак, проснись!

Фыркнув, Сумак попытался понять, что его окружает, но ничего не понял. Рот был словно набит ватой, в ушах стоял жуткий звон, а сердце, казалось, в любой момент могло выскочить из ребер. Ноги подрагивали, его трясло, и он был почти уверен, что чувствует запах крови. Или все-таки нет?

— Малыш, очнись! Очнись! Тебе снится какой-то страшный сон! Просыпайся!

Снился ли ему сон? Трудно сказать. Находясь между миром снов и миром бодрствования, Сумак был заперт в лимбе, хотя и не знал об этом. Голос матери казался таким успокаивающим, но в нем была сила, которую нужно было получить, — сила, которую нужно было взять! Его психика едва не разорвалась на две части, пока он пытался понять, в каком направлении двигаться.

Настоящее добро и гораздо более реальное зло склоняли его к этому.

Но что хорошего в силе без друзей? Семьи?

— Малыш! Перестань, ты пугаешь маму!

— Нет! — крикнул Сумак, приказывая исключительно себе, и его тело напряглось, охваченное силой его собственного магического внушения. — Вернись к добру! Делай, как я велю!

— Малыш, иногда все становится странным. Магия это делает. Добро пожаловать в единороги.

Прижавшись к боку матери, убаюканный биением ее сердца, Сумак пытался разобраться с содержимым своей головы, одновременно прислушиваясь к голосу матери. Они лежали вместе на кровати, и она гладила его по шее, говоря ему на ухо успокаивающие, ободряющие слова. Тяжелое одеяло накрывало его с головой, отгораживая от окружающего мира.

— Я не знаю, что произошло, но теперь все кончено. Все закончилось.

— Почему снятся плохие сны? — спросил Сумак, его приглушенный голос пробивался сквозь одеяло.

— Ну, иногда для нашего же блага. Иногда нам нужно посмотреть правде в глаза в безопасной обстановке, и сны позволяют нам это сделать. Мы сталкиваемся с нашими страхами, бедами, сомнениями, и когда мы это делаем, когда мы искренни, мы можем начать исцеляться от того, что ранило наш разум. У меня самого было много кошмаров, и мне пришлось столкнуться со многими своими ошибками.

— Зло приятно, и это меня пугает, — признался Сумак.

— Малыш, да, это так. Это одно из величайших чувств в мире, и когда ты почувствуешь его однажды, тебе захочется продолжать чувствовать его и дальше. Сила вызывает привыкание. Думаю… думаю, я знаю это лучше всех пони. Это кайф.

— Я использовал свой голос, чтобы делать плохие вещи… во сне я имею в виду… ужасные вещи. Я бы хотел, чтобы у меня вообще не было голоса. Любого голоса. Магического или иного.

— Малыш… Прости, но я буду с тобой строга. — Трикси колебалась несколько долгих секунд, прежде чем продолжила: — Зло принимает множество форм, и некоторые из них гораздо коварнее других. Оно обманчиво и прокладывает себе путь через твой мозг. У тебя великий дар… и не использовать его во благо из-за страха причинить зло или вред… это значит поддаться злу, не сомневайся. У тебя, малыш, как и у твоего отца, есть "Мошенничество". Ты не можешь ничего с этим поделать. Но ты не должен быть таким, как он.

И хотя Сумак не собирался этого делать, он заскулил, ответив:

— Но меня это пугает!

— Малыш, у тебя был длинный день. Сегодня столько всего произошло, и когда ты наконец-то смог вздремнуть, тебе приснился какой-то ужасный сон. Теперь день кажется длиннее, а он еще даже не закончился. Хочешь чаю? Может быть, стакан молока? Хочешь спасти Пеббл из угла?

Сумак не хотел ничего из этого, по крайней мере в данный момент, хотя ему хотелось пить и увидеть Пеббл:

— Еще несколько минут здесь… с тобой… а потом, может быть, чаю.

— Хорошо, — ответила Трикси, притягивая Сумака поближе, — еще несколько минут объятий для нас обоих.