Венец творения
Арка четвёртая. Часть 1.
В том, что по общему представлению можно было назвать Ничем, как это не парадоксально, на достаточно близкой для обнаружения дистанции были двое.
Одним из них было побитое, спёкшееся нагромождение манапотоков разной чеканки и природы, казалось бы держащееся вместе на накипи да случайном переплетении. Во главе этого противоестественного кадавра конечно же была душа, возникшая естественно из пары десятков лет работы нематериального сознания, искажающего столь же нематериальные потоки пронизывающей всё маны, которые в какой-то степени стали это сознание повторять, в бытность жизни отвечая за интуицию и проблески внезапного озарения. Но пройдя сонмы искажений ныне бывшее чем-то качественно иным, мыслящее о себе как о человеке лишь по инерции. Даже сейчас оно продолжало медленно вращаться по своей оси, каким-то чудом не уйдя в безнадёжный дрейф на оставшихся "якорях", всё ещё дающих привязку к материальному, пускай и чужому миру. Это был Артём.
Что же до второго в этом месте... Даже после всего случившегося Артём считал, что ведомые жаждой власти и излишеств, но при этом осознающие гармонию и умеренность как идеалы, люди сотворили себе же ограничения в виде богов. Выдумали их, утвердив, что есть некие высшие сущности, которые следят за всеми, чтобы хоть как-то контролировать себя и свои страсти.
Теперь же он наблюдал, как такая ветхозаветная выдумка приближалась, вероятно, сполна намереваясь спросить с него за дела, перемигиваясь множеством глаз на парящих обручах.
А меж тем поганое чувство дежавю подкрадывалось к нему со всё большей тошнотой в несуществующем горле. Опасное чувство. В этом месте память была первейшим врагом из возможных, если не единственным: хотелось дышать, глубоко и свободно, расслабить тело, приспустить напряжённую нескончаемой прытью последних часов осанку и плечи, слегка прираскрыть ладонь, не напрягая сведённые в судорожной хватке ледяных тисков пальцы, принять естественное положение.
"Я ЕСМЬ, — очень хотелось доказать это хотя бы самому себе, — Я существую!"
Но было невозможно, тела-то не было. Его вынули из сенсорного опыта битвы, что был хаосом, потоком дезориентации, ужаса и насилия, чтобы поместить в отсутствие присутствия.
"Целая. Цивилизация. Знает. Предвестника. Мне посвящают портреты и прозу, кошмарами меня питает тёмное племя. Такое нельзя так просто стереть".
Тревога вела пытливый ум дальше, больше не предрекая забвение. Теперь фрустрация и отчаяние порывались взять над ним верх, уволочь в мир сожалений и грёз. В прошлое. К образам семьи и дома.
"К чёрту всё, я есть и этого достаточно".
В отличии от первого визита в то, что он окрестил для себя как Ничто, изнурённый недавним сражением и опалённый разорванным артефактом разум совладал с приступом паники, не свалившись в поток нахлынувших воспоминаний. Может от того, что он прошёл уже достаточно метаморфоз, чтобы привыкнуть... Не к единому состоянию, но к нормальности перемен.
А может это поддерживающие его ментальное состояние руны, что покрывали целый город по воле фестральего племени, делали своё дело. Или же нисходящие из Астрала клеммы продолжали его подпитывать в достаточной мере, чтобы не начать распадаться. Вероятно, то было всё разом и более, потому-то он устоял, сохраняя целостность мысли. Был функционален.
"Какое чудо, — тот, кто недавно грезил о спасении, теперь с тревогой и опаской следил за надвигающимся к нему ангелом, не совсем представляя его скорость и разделявшее их расстояние, — Каков замысел Божий".
Внимание это, к сожалению, было обоюдным. На него, не сущего, также смотрела пара-тройка другая десятков глаз. Казалось бы, невозможно смотреть исподтишка при прямом визуальном контакте с единственным объектом посреди ничего. Но этот взгляд был именно таким, ангел оказался достаточно массивен, чтобы взирать на него панорамно. Его отсветы сообщали нутру, что если то не откроет ему душу по-хорошему, тот, кто сейчас смотрел, всё равно бочком, ненароком, с переферии своего и чужого зрения, но протиснется в неё. Он проскользнёт в самую суть. После чего умыкнёт всё плохо и хорошо лежащее, что попадётся ему на глаза. Артём был уверен, ангел использует всё это на Суде, если до него вообще снизойдут для такого.
Суде всевышнем и страшном.
"А ведь не ушёл от судьбы, даже с тёмной силой на пару".
Вероятно, суде суровом — он натворил немало бед. Самым явственным из их свидетельств была раскормленная Наведёнка, некогда не способная общаться с ним настолько чётко и комплексно, но спрогрессировавшая во что-то большее изначальной системы навигации и целеуказания. Не оставившая его даже сейчас, эта стихия без всякого зазрения изучала приближающегося ангела в ответ, пыталась определить габариты и паттерн движений, предположить скорость и манёвренность, захватить и отследить цель... чтобы атаковать.
Она сверяла их совокупные возможности и предлагала сценарии. На удивление, бестелесный отзвук жизни даже сейчас представлял угрозу. Ещё там, в материи, сознание выплёскивалось за контуры тела в виде образов мыслей не само по себе. Оно было разогнано за время всего того безудержного бега наперегонки со временем, закручено под давлением извне и собственной скоростью в тончайшую, острую вязь из остатков подсознания и эго. Но что самое главное, оно по сей момент сохраняло инерцию.
Когда вращение скрывало ангела от его взора, Артём действительно задумывался об отчаянной атаке, взвешивая за и против. Последний раз, когда пред ним предстала перспектива честного судебного процесса, который обещала Луна, он предпочёл совершить три убийства и побег.
"Какая ирония, — Артёму, служившему палачом и долгие месяцы выстраивающему судилища для других, было искренне страшно перед Судом честным, — И какая же ты, блять, безмозглая язва, а не товарищ. Антисоциальный калькулятор, чтоб тебя".
Конечно же он не намеревался атаковать ангела, как велел советчик, считая это худшим итогом из возможных, даже обернись тот успехом. Заложенные в него установки Хексариона слишком долго не корректировались, пойдя в разнос от длительной автономии, накопления ошибок, больших нагрузок, вредоносных воздействий и самостоятельных попыток их сковырнуть. Внезапно куда симпатичней предстала идея вскричать:
"Отвали от меня, исчадие! — пеняя всё на Наведёнку, внезапно прозрев пред ликом посланника небес, — Я застрял в этом из-за тебя и ты больше не будешь мной манипулировать".
Но и эта предательская мысль к единственному попутчику была отброшена. Не из какой-то там преданности, — он и сам был рад от него избавиться, хотя безусловно и имел к тому сентиментальное отношение, всё же тяжело делить с чем-то душу и не испытывать к нему эмпатии — а из понимания.
К этому моменту Артём уже был слишком матёрой тварью, чтобы даже сейчас, под стрессом небытия наивно полагать, будто бы такая сценка сможет разжалобить нечто подобное ангельскому существу. Предвестник Живущего-в-недрах не решался врать и юлить пред Вестником Всетворца, коему ведомо всё, ибо есть он всеведущий. Оставалось лишь надеяться, что он также всепрощающь и всемилостлив, ибо очень не хотелось в Ад.
"Если приговор не избежать, то стоит попытаться облегчить".
Потому он подошёл обстоятельно к этому вопросу, методично, как умел, потихоньку заводя местами рваный аналитический процесс. Исходя из священных писаний, в подобных ситуациях требовалось раскаяние. То состояло из двух состояний: горького сожаления и осознания ошибочности пути. С наличием первого был избыток, сложнее было найти момент без тоски, мук совести и томления, столь частыми они стали гостями. Со вторым же было сложнее. Артём помнил зачитанный ему ещё в первые дни своего похода список обвинений, при желании смог бы вспомнить и последующие деяния, предположив степень преступности и наказуемости оных.
Но имело ли это отношение к суду над душой? Мирской закон даже не был тождественен праву, не то что чему-то духовному. Заповеди вообще касались людей, он не думал, что Бог, тем более в Ветхой трактовке, осудит некоторые шалости со смышлёнными лошадками. В теории Его скорее привлекут посмертные мытарства ущербного тела и убогого духа, к которому даже приварилось переводящее заклятие, столь долго он был под беспрерывным воздействием этого артефакта.
Таким образом Артём пришёл к мысли, что требовалось нечто глубинное, лелеемое и тщательно оберегаемое под напускным, присущее лично ему, ценное, сокровенное. Такое родное и столь же уязвимое. Не сокрытое за маской, а такая у него даже сейчас безусловно была. Люди всегда их носили, отчасти занимаясь самообманом для того, чтобы сохранить положительное мнение о самих себе. Закрывая глаза на свои поражения и подчеркивая успехи, даже когда они не совсем заслуженны, любя винить других людей и внешние обстоятельства, когда неудачи становятся неотвратимыми. Особенно, когда фальшивый мир, в котором он очутился, ранил по-настоящему.
Он остановился в нерешительном раздумье: действительно ли спасение лежит во взгляде на себя без прикрас? Тревога как мать прижала к груди. Будь у него тело, сейчас бы он чувствовал, как от стресса нервно подрагивают все мышцы, а по коже бегут мурашки. Было тревожно от идеи, что Хексарион отнюдь не случайно выбрал его из всей группы, но искал столь развращённый разум, который был способен ответственно подойти к тому, о чём другой не смог бы и помыслить. Искал, пока не нашёл отклик в том человеке, который внутреннее готов к злодеяниям ещё до того как он откроет и оживотворит это опасное семя в себе.
В естественном состоянии у него бы не хватило смелости, а даже если так, то не вышло бы абстрагироваться от шифрующей, защищающей самого себя предвзятости. Но его состояние не было естественно — человечность давно столкнулась с нечеловеческим опытом. Потому Артём действительно, со всей серьёзностью, вдумчивостью и вниманием подошёл к вопросам: что? перед кем? зачем вообще всё это изображение нужно? и изображение чего? не найдя разумных причин прятаться на пороге расплаты, кроме страха.
"А страх надлежит преодолевать".
Так началась ещё одна метаморфоза, пытливый ум поддел когтями и начал с мясом снимать собственное эго.
Сохраняй привязку к родному пространству во всех смыслах этого слова, языку и культуре, воспитавшей его временной эпохе, уровню и образу жизни, а также к социальным связям, от родных до друзей и знакомых с лидерами мнений, которых никогда не видел в живую, но воспринимал, он определённо не стал бы чем-то подобным, являясь лишь очередным гражданином разной степени благонадёжности... Но оторванный от всего этого и запертый в чужом мире, где любое воспоминание о прежнем вело к тоске утраты?
Распуская узлы причин таких реакций довольно быстро он установил, что хоть и имел обширные представления, сам не был искренне верящим носителем какой бы то ни было универсальной религиозной, философской или политической идеи. Не было такого изма или идеала, за который бы он отдал свою безбожную жизнь в любом месте и времени, лишь в комплексе и дополнении к любимым и родным просторам те обретали какой бы-то вес. Из этого делался простой вывод, что его мотиватором не было что-то внешнее по типу системы этики, норм и ценностей, это было нечто внутри.
Как и у всех, у него были добродетели, но сейчас Артём искал сам в себе пороки и смертные грехи, что натолкнули на мутную тропу и повели по ней. Но какие конкретно?
"Был ли я лен? Привычен к отсутствию интереса или нежеланию прилагать усилия? Напротив".
Кем бы ни был Артём, он был усерден и энергичен, ещё по жизни предпочитая действия бездействию, даже будь они ошибочны. Завистником он тоже не был, легко признавая чужие успехи и не ища счастья в злорадстве. Но вот с чревоугодием всё было не столь однозначно. Пускай фестралья Принцесса предлагала составить ей компанию в праздности и он последовательно отказался от этой трясины, но первая жертва стала такой заради еды.
"Быть может, я тогда похотлив? Необуздан в желаниях и вожделениях к чему бы то ни было, пускай даже в самом широком из смыслов? Вероятно, отчасти".
Хотя перспектива забыться в возможных плотских утехах в столь ярком и красочном мире, несмотря на мягкость и грациозность его обитателей, не вызывала экстаз, Лумакар был прав. Ему действительно не следовало возлагать на некоторые затеи слишком много надежд, покуда в смеси с другими пороками временами его обуревал неуместный азарт. Как в случае с заложниками. Дважды. Вывод казался не полным, Артём углубился в поисках, откуда это бралось.
"Был ли я жаден? Двигала ли мной алчность или корыстное хищническое желание в погоне за материальными благами? Уже больше, теперь ближе".
Погибший впервые, поскупившись спускаться с тура вместе с поймавшими горняшку, томимый отсутствием привычных благ и вещей, после он неоднократно ругал фестралов за недостаточные почести и удобства, вскрывал их сокровенные хроники, похищал в бытовое рабство поставленных в безвыходное положение условно-согласных волшебниц, обменивал заложников на желаемые побрякушки и стремясь разрастись на всё возможное пространство наладил систематическую кражу и грабёж с применением насилия, обмана и манипулирования властью в масштабах целого региона.
"О да, я безусловно стремился обладать большим, чем потребно, подпитывая тем свой энтузиазм... Но с хера бы это грех?".
В самом деле, этот набор даже не был чем-то плохим — энергичность, трудолюбие, азартность и энтузиазм с желанием лучшей доли более чем ценились в современном ему обществе. Всё испортилось, когда к этой системе был примешан гнев.
Подселённое извне стремление вреда и даже ненависти ко всему живому, переплетённое с пониманием неправильности мира вокруг, создали сложно контролируемую гремучую смесь, что привела его ко второй гибели. Он осознавал эти импульсы куда чётче Джекпота, потому дольше продержался маневрируя меж них, что в глобальном смысле... Было ещё хуже. Навязчивое и привитое извне не овладело им полностью, да и не должно было, древний дух наверняка ожидал широкой потребности в импровизации, простором для которой наделил своего предвестника.
Вместо безумного монстра, одномоментно представлявшего угрозу и столь же быстро сгорающего в своём сиянии, он словно бедствие с преданий шёл по миру, прямо и косвенно убив и обрекая на смерть бесчисленное множество. А всему виной было то, что погубило его впервые, заставив считать возможным к покорению вершины мира. И то, что позволило ему пережить всё это, даже сейчас оставаясь в сознании. Непомерный эгоизм, позволивший творить зло и ставящий себя выше других, дозволяя не просто существовать в форме, требующей жить за счёт других, жить через боль, через страх, через смерть подпиткой извне, но и преуспевать в ней.
— Выиграли, — восторженно вздохнув и трепеща крыльями произнёс розовый аликорн в одном из залов столичного замка, — Слава Селестии, выиграли!
Чтобы следом перемениться на самую грустную мордочку из возможных.
— Не выиграли... — и затрепетать крыльями вновь, явив миру счастливую улыбку, — Выиграли!
Так и сидела Каденс в ожидании сбора своего совета, пощипывая и съедая один листик за другим от подаренного капитаном стражи свежего бутона пиона, тайком выращенного где-то на гидропониках.
— Слушай, а ты их перед этим хоть пересчитала? — уточнял сидящий рядом Шайнинг, — Может неудобно получиться ведь.
— Конечно пересчитала, — отвлеклась Принцесса от своего дела, — Я ж не хочу их сглазить.
— Так какой смысл? — ничего не понял единорог, — Не сбудется же тогда.
— А вот возьмёт и сбудется всё!
Пока тяжёлыми думами Артём упрекал сам себя в пустоте, Кантерлот замер в предвкушении скорых вестей, обуреваемый массой страхов, страстей и надежд. Насколько могла рассудить Каденс, с момента начала генерального сражения прошло что-то около двух-трёх суток, точней, при всём желании, она не могла определить, это понятие давно потеряло смысл.
Но что было точно, как и всех, её снедало волнение за тех отважных пони, что должны были вернуть им солнце. И пускай то так и не взошло, перемена в погоде была обнадёживающей. С того "дня" больше не шёл дождь, ни могучим ливнем, ни редкой моросью. С юго-востока дули тёплые ветра и даже со шпилей замка были заметны всполохи молний вдали, а безжизненное небо под затмением озарялись причудливые огни северного сияния.
Совсем недавно огромная рать ушла во тьму и многие приободрились, сочтя рассвет близким. Столичные пони судачили о скором возвращении своих родных героями и о том, что даже если Злую Принцессу не одолели разом, то очевидно загнали в какой-нибудь грот и теперь держали там под осадой с самыми ужасными из её слуг, где им осталось недолго прятаться, доедая червей. Но Правящую Принцессу не могли не волновать всё нарастающие запросы к медицинским ресурсам столицы со стороны представителей ополчения Гармонии.
Экстренно переписывались расписания ещё рабочих поездов, дрезин и аэромобильных групп, поддерживающих связь с крупными анклавами понической цивилизации. Формировались новые полевые госпитали из любых ещё сохранившихся острогов, селений и местечек. Из городских больниц массово вывозились антибиотики и гипсовые повязки, на перевязочный материал разбирали весь оставшийся текстиль со складов и домов моды. Тряпьё собиралось даже у горожан, что давно перешли на одежду не ради гламура, а чтобы скрыть следы недоедания и болезненных дефектов тела, от проплешин на шкурке, до чего похуже. С Башни единорогов под антисептики сцеживались самые едкие из субпродуктов магохимии, которыми в светлые годы никто бы не помыслил воспользоваться. Пони из самых разных отраслей врачебного дела ценились дороже еды и нанимались под самые щедрые из условий, особенно те, что были способны на применение наркоза.
Это пугало, воображение розового аликорна рисовало ужасающие сцены, но к счастью и огромному волнению, сегодня ситуация должна была проясниться, покуда в зал для заседания её совета набивались важные госпони. Там были представители от всех важных структур: смешанные буржуа городской мэрии, земнопони из агротехсоюза, единорожья и пегасья аристократия, давно ставшие представительством пегасов слившиеся воедино останки погодных и почтовых служб, единороги-волшебники башни под представительством магистра Кримслена и конечно же гвардия под представительством Шайнинга.
Не все из них были знакомы, часть трибун вдоль стен пустовала, покуда множество прежних пегасов предпочли последовать в сражение лично. Дождавшись полной готовности собравшихся, мерно обсуждающих всякое, она выпрямилась на малом троне и набралась уверенности.
— Мои маленькие пони, — как и положено Принцессе привлекла внимание гостей Каденс, хотя и была относительно них не столь высока, как Селестия, — Как хорошо, что все мы здесь сегодня собрались, чтобы заслушать долгожданные новости солнцезнамённого похода. Я попрошу Карамель Черч выйти и зачитать нам скорейшие депеши с юго-восточного порубежья.
Пони же в ответ согласно закивали, навострив свои уши и затихнув, устремив десятки глаз на одну кобылу, что неуверенно подрагивала под таким пристальным надзором. В центр зала с кипой конвертов на сумках по бокам вышла Королева улья под личиной белой единорожки.
Идеальный инфильтратор почти не симулировал волнения, её действительно потряхивало. От усталости. Сколько суток Королева провела в режиме аврального кризис менеджмента, сохраняя жучиный маскарад, при этом действительно координируя масштабный поход, аналога которому нет? Немало. Так теперь ещё и отчитываться перед этими пони!
— Всё хорошо, прекрасная Принцесса, — пускай Кризалис и знала о происходящем практически в режиме реального времени, она долго определялась с выбором, как же преподнести кантерлотским пони столь щекотливую информацию, — Наши доблестные полки, собранные со всей страны, продемонстрировали этим... этим ночным тварям всю мощь Гармонии! Да-да, именно так! Сражение завершилось успешно. Вполне. Более или менее...
Так начался рассказ об итогах сражения, полный словесных кружев и сглаживания углов.
— Если армия развалилась и отступила... — Каденс смотрела на единорожку с глазами полными непонимания, — Вы хотите сказать, что мы про... Не выиграли?
И чем дольше он шёл, тем серее становились пони вокруг, покуда выходило, что напрягая все свои силы, выступив числом около двухсот тысяч супротив семидесяти, они никуда не продвинулись.
— О нет, нет, нет!— замотала головой лже-пони, — Конечно план максимум с первого раза выполнить не удалось, но разве это можно назвать непобедой?
Поле боя осталось за ночным окаянным племенем, они же понесли ощутимые потери ранеными, погибшими и пропавшими в добрую треть от начального числа, а среди выживших чуть ли не половина разбежалась по округе, то ли находясь в ужасном смятении, то ли полноценно дезертировав, потеряв веру в возможность этого государства выжить.
— Так что это, во имя Селестии, — нервно прикусил себе щёку правящий аликорн, чтобы не перейти на крик, чувствуя, как леденеет нутро, — Если не непобеда?
"Зачем же я вообще их всех послушала!? Столько пони покалечено. Столько по... по...".
Но было ещё кое-что, чего она не решалась проговорить даже в мыслях. Более ужасное, чем гибель пони, коей если верить расчётам Башни всё равно было не избежать.
— Ну что же вы, прекрасная Принцесса, — продолжала Кризалис, скривившись на следующих словах, — Племя вероломной Найтмер Мун обескровлено, а на Эквусе больше нет ни ноги тех, кто стоял за её возвращением. Да, многие пони... Пропали без вести, но задумайтесь, чего это стоило нашим недругам. Этих оставшихся злобных бэДпони не хватит отразить новый поход, просто нам нужно время собрать всех тех уцелевших и заматеревших пони обратно в солнцезнамённые полки.
Каденс всё это уже слышала. Что у Владычицы Кошмаров недостаточно сил. Что они смогут собрать, снарядить, обучить и сдвинуть сотни тысяч пони. Что им неизбежно гарантирована победа. Всё то было крайне убедительно в первый раз и теперь ей предлагали поверить в это во второй.
Конечно, по соображениям конфиденциальности и во избежание компрометирования через Кошмары, она не была допущена до настоящих планов, но она участвовала в координации подготовки и знала, что планированием похода занимались самые мудрые умы. Они систематизировали войну, свели её к набору математических выражений и закономерностей, ведя расчёты соотношения сил и средств, наращивая те или иные службы и изыскивали казалось бы бесконечную номенклатуру вещевого довольствия, необходимого для масштабного и сложного действия.
Все вместе, всей Эквестрией они собрали столько пони, что ради их централизованной фуражировки опустели целые регионы, перековали в орудия убийства казалось бы весь сельскохозяйственный инвентарь страны, вымуштрафовали их обращаться с ним и слушать команды, знать своё место в строю, чтобы получить неудержимую силу.
— Мы столько готовились, столько стараний положили и ни в чём не были плохи, — но всё оказалось зря, — Как же это возможно..?
Силу, направленную на одно конкретное существо. Существо из плоти и крови, которое можно одолеть, можно пленить, которое уже терпело поражения...
"Или нет, — в голове Принцессы зародилась предательская мысль, — Ни Селестия, ни даже Гармония не смогли сдержать Владычицу Кошмаров навсегда, так может она и есть настоящая неудержимая сила?"
— В своей ненависти ко всему живому злейшие из волхвов лунного Кошмара принесли себя в жертву за спиной углубившихся порядков, чтобы... — Кризалис на мгновение задумалась, это была отличная возможность сбросить часть вины от собственных действий, — Отравить и изувечить часть Эквуса, открыв своим оккультным пактом пролом в Астрал посреди сражения.
Белая пони продолжала что-то рассказывать про границы сопряжения миров, что несмотря на тяжесть явления, эффект оно носит сугубо локальный. Что орды Кошмаров всё же не так страшны, ведь с ними можно бороться огнём, что просто пони боятся всего подряд и сработало это исключительно из-за неожиданности. Что у самой архипредательницы племени пони банально не осталось никого, столь же могучего, чтобы это повторить, а ей самой нанесены страшные раны. Что им совсем не обязательно вновь идти через проклятую долину и в следущий раз можно наступать через морское побережье. Что ей нельзя давать времени оправиться от удара и собрать новых слуг, которым ни себя, ни других не жаль.
— Это всё безнадёжно... — но взор аликорна застилали образы с виденных картин, — Мы не будем второй раз идти ей на заклание. Разместите уцелевших по городским гарнизонам, нужно сохранить как можно больше пони, пока с экспедиции не вернётся Твайлайт Спаркл с помощью.
Лунная пони уже начала превращать поверхность Эквуса в подобие своего дома, жаждя апокалипсиса в своей открытости к катастрофе. Проиграв на пике сил, теперь им оставалось только выиграть время в надежде на то, что Принцесса Селестия одолеет Дискорда с его ордами под Вечнодиким раньше, чем мир покроется кратерами.
Более не обращая внимание на советников, Каденс обхватила себя крыльями от трепета перед могучей поступью Найтмер.
Но этот трепет не шёл ни в какое сравнение с тем, что испытали непосредственные участники того события.
Положение дневных было ужасно не только тем, что под нашествием Кошмаров они спешно отступали, но и тем ещё, что оставляемое сражение представляло для каждого скорбное, волновавшее душу зрелище. В самом деле, трупы не были погребены, а покидаемые живые пони, обессиленные, раненые и больные, возбуждали ещё большую жалость и были несчастнее павших в бою. Мольбами и жалобами они ставили уходящих в затруднительное положение, цеплялись за товарищей, а когда же физические силы покидали их, они с громкими проклятиями и воплями оставались на месте.
Таким образом, рыдало всё войско, и, будучи преисполнено отчаяния, полные уныния пони уходили с трудом, кроме соратников оставляя на поле угрызение совести, потому что самим себе они напоминали убегающих тайком гнусных предателей…
Коими и были по мнению Хонест Файр, сизой высокородной пегаски из Кантерлота, что променяла тёплые залы совета при Принцессе Каденс на участие во главе одного из полков похода, который она, тем не менее, изначально считала ошибочным. Пускай расцветка её была невзрачной, Хонест была из ещё настоящей, не выродившейся знати, которой на смену пришли декоративные лизоблюды и счетоводы-ростовщики.
"Позорище понирода, пугливые говнопони!".
Имея породу, что селекцией сохраняла лучшие качества тёмных времён и традиции рода, когда положение пони в обществе определяла готовность служить и умирать за отечество, она не подвела пращуров и сохранила честь, даже когда соседние полки дрогнули. Так на одном из множества участков генерального сражения аэромобильная пегасья аристократия до последнего держала воздушный мост, пытаясь вытащить своих сухопутных собратьев, пока совсем не ослабла до невозможности взлететь с кем-то ещё.
К тому моменту клешни из орд Кошмарных отродий без формы и имени окончательно просочились им за спину, образовав прочный кордон по самой границе проклятой долины, через который ни вырваться наружу прорывом, ни деблокировать его извне не выходило, обрекая оставшихся на смерть взаперти. Однако, ситуацию внутри долины Кошмары контролировали не так хорошо, как по периметру. Завершив основные бои и опасаясь того, что безумные Новые не различат бэтпони от пони, Голодные сбивали их в стаи под строгим контролем, осторожно прочёсывая местность и не желая загубить фестралов из страха пред Найтмер.
Пользуясь тем, сквозь туманы, облака пыли, оседающей химозы и развевающегося озона пони небольшими группами перебираясь по останкам тысяч непогребённых тел и остовам кораблей, прячась в заводях по кустам камышей с кипарисом, да затопленным руинам деревней и разорённым шатрам полевых лагерей, вступая там в отчаянные стычки с падальщиками Дискорда в форме крабов, отколовшимися Кошмарами и потерявшимися бэтпони, пытаясь добраться до ещё держащегося плацдарма. Ни один пони не мог помыслить, что празднуемая в жеребячестве ночь Кошмаров возымеет такое прикладное применение и не сказать, что они знали конкретно что, как и почему надлежит делать. Это было вшито в их культурный код, фольклор, приметы и суеверия, внезапно сделав наличие под боком мнительных консерваторов и дремучих деревенщин жизненно необходимым.
Последнее же пристанище организованной обороны состояло из стоянки множества осевших на мель кораблей около речной усадьбы и прилегающих к ней хозяйственных построек, увядшие сады меж которых были заняты осевшими грузовыми облаками и летучими каретами. Территория вокруг всех них ощетинилась огнями костров и многих ламп, рядами внешних баррикад, укреплённых дополнительными досками, часто с торчащими гвоздями, и цепями заборов с воротами, натянутой между столбами и деревьями колючей проволокой, да расставленными вокруг домов метательными машинами, прикрытыми ящиками и бочками принесёнными с кораблей, а также земляными насыпями, сотворёнными с помощью единорогов.
Сквозь обвалившиеся крыши, треснувшие стены и разбитые окна домов пытливому наблюдателю заметны множественные импровизированные баррикады — столы, шкафы и тяжёлые предметы были приставлены к дверям, запертым на множественные запоры, а зачастую и забитые крест-накрест досками, блокируя все выходы, кроме центрального, где прорвавшегося неприятеля встречал бы залп баллистами и арбалетами в упор от расположившихся за перевёрнутыми столами пони.
Конечно, они не рассчитывали остановить Кошмаров лишь физически, снаружи и изнутри всякое строение было углём изрисовано солярными символами, а пони пели гимны Принцессе Селестии, прибивая на двери и окна вырванные из молитвенников листы, пока в корабельных котельных на остатках топлива пытались переплавить любое найденное серебро в арбалетные болты, а любые погреба и подвалы оборудовали в укреплённые убежища последнего рубежа.
Хонест могла гордиться собой, она и сплотившиеся вокруг неё офицеры казалось бы применили весь спектр возможных средств, чтобы даровать пони хоть какую-то безопасность. Вот только...
— Выходите на бой, грязные трусы! — часами напролёт через все линии укреплений диссонирующим эхом докрикивался до них одержимый Гааресом пони, каждый раз выдумывая новые угрозы, — Если мы зайдём сами, мы всех вас будем ебать и резать сколько захотим, отрубать головы и насаживать их на колья вдоль дорог, подвешивать на крюках на столбах на улицах, варить и сжигать заживо, выпускать кишки из пуза старым ножом в зазубринах, угонять в плен, ставить клейма, стегать плетьми и заставлять на нас работать!
Слыша это и муки раненых многие пони из выживших полностью замыкаясь в себе, переставали следить за собой и проявлять интерес до еды, только и делая, что плача и молясь о доме.
— Выходите сейчас, пока у вас ещё есть силы сражаться! — продолжал выманивать их Кошмар без всякой устали, — Лучшим из воинов мы позволим присягнуть Владычице и выбрать себе трёх оруженосцев, а из голов достойных противников мы сделаем чаши и будем пить из них вино на пирах! Тогда вас не будут пытать!
Других же охватывал праведный гнев или надежда показать в схватке достаточную выучку, чтобы сохранить жизнь себе и близким, их приходилось удерживать уже самой Хонест от опрометчивого выхода за ограду. По правде, эти призывы находили отклик в душе и самой честолюбивой пегаски.
За последние сутки ей довелось испытать ужас жертвы пред глубоко обезличенной угрозой Кошмаров, где под первыми ударами бесформенных аберраций от личных навыков зависело ровным счётом ничего, а всем заправляла удача. И ужас убийцы, в предельно интимной жестокости копытопашной схватки, где она была свидетелем и причиной финала для жизни других.
— Остальным же грядёт лишь унижение, подчинение и смерть, ибо они грязь на копытах, трупная гниль на доспехах и засохшая кровь! И вы ничего не способны с этим сделать!
Второе было куда как сквернее. Пони не были предназначены воспринимать себя, как оружие, как убийцу другого. Страх умереть и бремя убийства сливались для них воедино и создавали ощущение, что прошлая жизнь окончена, впредь невозможна. Хонест раз за разом возвращалась в сенсорный и тактильный опыт прошедшего сражения, которое так и не получило развязки, затянувшись в, казалось бы, вечность. Отсутствие свежего воздуха, вес сбруи и оружия, ужасные звуки и рутина постоянной опасности требовали выхода накопленного стресса.
И он у них был.
— Единственная ваша надежда заключается в том, что нам наскучит! — по тому, как не затыкался Кошмар, было понятно, что ему не наскучит, — И мы оставим вас здесь подыхать от голода и болезней, пока будем где-нибудь ещё отнимать ваши дома, земли, пожитки и родичей, чтобы в любой момент вернуться, и вы ничего не сможете нам противопоставить, будь на то наша воля!
Не иначе как волей Селестии к ним смог прибиться артиллерийский расчёт, дотянув одну пушку, которую сейчас заговорённой серебряной картечью заряжала Расберри — малиново-виноградная земная пони.
Глубоко вдохнув смрад и болотную гниль, Хонест прокричала с самой искренней из возможных улыбок.
— ПЛИ!
Со свистом паровая пушка отправила свой снаряд по направлению голоса и после пронзительного воя тот наконец заткнулся. Это повторялось уже множество раз, теперь у них была пара часов в тишине.
Или нет.
— Госпожа Хонест! — подбежал к ней запыхавшийся вестовой, — Там на юж... на южном... фланге...
— Да соберись ты, вдох-выдох, вдох-выдох, — показывая на себе пегаска пыталась успокоить посыльного, — Что там ещё, Тартар его дери? Нападение? Прорыв?
— Парламентёр!
И действительно, на мощёной дороге с фонарём и белым флагом, остановившись в недосягаемости баллист, стояла серая фигурка фестрала в сбруе и c громкоговорителем, что удалось рассмотреть через подзорную трубу.
— Говорит маркиза Хонест Файр, я командую уцелевшими пони, — не став сразу выходить она прокричала в рупор, стоя на передовых рубежах укреплений, — Назовись, кто ты?
Явно успевшая заскучать бэтпони дёрнулась от внезапности, чтобы тут же... Радостно захлопать крыльями?
— О, я так рада, что вы ответили, — наконец собравшись та подняла свой рупор копытцем, — Меня зовут Миднайт Блоссом, я временно исполняющая обязанности Предвестника Её Высочества победоносной Найтмер Мун!
Хонест сплюнула под ноги и скривилась, говорящая ей уже не нравилась. Мало того, что это был фестрал, так ещё и на службе кошмарного аликорна, что на фоне прошлого собеседника ещё можно было терпеть, так она ещё и была связана с Предвестником. Существом, которое пользовалось в дневном стане славой крайне дурной, как действительно предвестника апокалипсиса.
— Зачем ты пришла? — хорошего от бэДпони закономерно не ждали, — Поглумиться!?
— Уважаемые дневные пони, — со всё таким же задором говорила Миднайт, — Пожалуйста, сдавайтесь, вы окружены! Сложите оружие и сохраните жизнь, у нас есть целебные травы и вкусные коренья, а также сухие норы! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!
Грязная бэтпони предлагала сдачу ей, потомку тех, кто тысячу лет назад загнал окаянное племя в потьмы. Хотя Хонест ратовала за компромисс и выход из конфликта переговорами, она совсем не была готова обсуждать позор собственной капитуляции. Да и какой вообще был резон верить этому предложению? От тех, кто сжёг плавучий госпиталь. От той, кто, должно быть, больше всего на свете жаждал отмщения за поражение прошлого.
Пегаска совсем растерялась и осмотрелась. Вокруг царствовал буйный рост грибов, плесени и странной биолюминесцентной флоры, окрасив всё преобладанием болотно-зелёных, фиолетовых и чёрных оттенков. Это место было абсолютно проклято, что подтверждали странные шёпоты вокруг. Разве в таком месте из уст бэтпони может прозвучать истина? Треклятый Кошмар хотя бы не вызывал сомнений в искренности своих угроз и обещаний. Пускай их поражение было предрешено, оно в самом деле сохранило бы за ними честь и гордость, ведь благородные дневные пони не кланялись и не бежали с позором.
Оторвав взгляд от тверди она всмотрелась в мордочки товарищей вокруг, тех, кто не впал в ступор и ужас, а всё ещё исполнял свой долг. Все, у кого ещё были живы родители, явно тосковали о них, о своих табунах и детях, о своих родных домах и друзьях, будучи измождены и уставши. Но в тоже самое время, пришедшие с гимнами Гармонии на устах и брошенные, они были обижены на бежавших, разрываясь между желанием им зла и готовностью дать последний бой.
Их горе, не находя выхода, трансформировалось в нечто иное и куда более разрушительное. Всё же не просто так у Кошмаров не вышло выбить их приступом — обречённые пони приблизились к некому абсолюту, апогею, вечности. Особому двойственному состоянию, когда все мысли посвящены дому и глубокой ностальгии по обществу, но о возврате туда уже нельзя и помыслить, когда пони одновременно подобен зверю и богу в безразличности к своей судьбе. Погибнуть за правое дело в таком состоянии было проще простого.
"Плевать, что проклянут".
Вот только настоящая элита должна была сохранять голову холодной. И если все варианты сулили верную смерть при провале, следовало избрать ведущее к жизни при успехе.
— Тащите пушку сюда и стреляйте если меня схватят, — собравшись духом велела Хонест своим, чтобы прокричать в рупор, — Упырь, стой где стоишь! Я выхожу обсудить условия сдачи!
Ответом ей был протяжный счастливый писк, ультразвуковой трелью разошедшийся по округе.
—ИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИиииии..!
Возможно, Артём бы дошёл до много чего ещё в своих размышлениях, но на очередном обороте взор заслонило безгранично Белое. Бесконечное, ослепительное, выжигающее. Не небо, не свет, а просто Белое, в котором растворялось всё. Что он мог Ему сказать?
— Я... — не было звука в безвоздушном пространстве, зато была мысль.
"Я не знал?" — ложь.
"Меня заставили?" — ещё большая ложь.
— Я повинен во грехе гордыни, — когда ангел прибыл, ответ уже был готов, — И тебе нечем меня за то наказать, ведь я уже побывал в аду. Что ты вообще сможешь сделать со мной, чего не сделал Хексарион? Эти проклятые единороги и их стерва Луна? Я сам? И где был мой хранитель? А я ведь крещёный, у меня даже крестик был детский. Разве не должно было быть какого-то пригляда? Понимаю свобода воли, да, но тот, кого вы за мной прикрепили, самый отвратительный ангел хранитель, это просто халатность.
— Совсем со своими зверьми обезумел, варвар? — было ему ответом, — Крещёный он, в моё время таких сектантов скармливали львам. Нет бы молить о пощаде за нападение на квирита, нет бы замаливать нарушения законов и возмещать убытки, они о Боге талдычат. Ну же, не ты ли желал говорить? Твоими стараниями мы теперь здесь.
На то, чтобы выбраться из настроений депрессивной безнадёги и осознать ответ Артёму потребовалось некоторое время.
— К-клавдис, ты?
"Звери", "варвар", "квирит", массивный собеседник из подвижных элементов — всё это было знакомо и присуще только одной известной ему персоне.
— Он самый, — отозвался лже-ангел, пробую перебирать обрывки и обломки цепей якорей, уходящих от Артёма в разные направления.
"Господи, какой же я дурак".
— Тебя не должно здесь быть, — там, в моторном отсеке, он же смог пробить разрыв в материи, — Я пытался всё исправить и не желал тебе зла, мы запитали твои останки от целого побоища, старались навести обратно...
— Я заметил, — отозвалась белая лампа, — Потому и вообще с тобой говорю.
"Или потому что тоже спёкся от полной депривации?"
Но эту мысль резко вытеснила другая.
— Так почему же ты здесь, чёрт тебя побери!? — не выдержал Артём, полагая, что без возникновения посреди сражения ещё одного древнего чудовища и с исчезновением его самого, всё определённо пошло насмарку.
— Благоволила ли в том начинании Фортуна? — осведомился дух, контуры которого уже получалось рассмотреть сквозь свет, — Что показали бугорки на печени быка и птичий помёт? О чём вещал твой оракул?
"Мне ещё таро надо надо было раскладывать? Что за бред он несёт..."
Эзотерика и мистицизм всё ещё воспринимались им скорее как лишние примеси суеверных предшественников в действительно рабочих методах, теперь совсем сбив с толку.
— Мне необходимо это знать, чтобы определить причину провала, — без всякой насмешки, с научным интересом говорило то, что только что спрашивало за дремучий мистицизм, — Ибо энергии вы действительно направили запредельно и даже структурировано.
— Не было ничего такого, — честно ответил Артём, — Нахера вообще? У нас были лучшие волшебники и мана-оборудование средь доступных, для этого буквально расхитили всю округу.
— Потому что каждый мир уже создан в ходе акта творения, невежественный ты дикарь, — лекторски объяснял Клавдис, — Я тысячу лет просчитывал великие множества магических схем, графиков, символики, иерархий и соответствий между этими системами и феноменами сущего в бесконечно массивных и ничтожных объёмах. Каждая материя и каждая нематерия уже заложены в ритуал работы миров изначально, выход отсюда ими просто не предусмотрен.
— Но ведь меня уже вытаскивали отсюда, — "я ничего не понимаю", — И других тоже. Да по несколько раз!
— Чудом, дилетант! — продекламировал ментор с трепетом и благоговением, — Настоящая магия это искусство, а не ремесло, к ней нельзя подходить лишь холодным рацио. Только совместив расчёт ума и проблеск духа с манией нутра можно получить более, чем сумму элементов, событие, которое не следует законам природы и выпадает из естественного миропорядка. Так рождается теология, восприятием непознаваемого, трансцендентного, незапланированного мирозданием.
Что же, в этом смысле Артём действительно не совершал ничего осознанного, повторяя за ритуалами жрецов из видений только "механически", даже не пробуя разглядеть какое-то послание судьбы, хотя по мере побоища его восприятие действительно обострилось сверх прежней меры.
— Теологии... — осторожно уточнил Артём, всё ещё не понимая, насколько высока вероятность реально повстречаться с объектом её изучения, — И потому ты выглядишь как сбежавший из библейского сюжета? Преисполнился в познании Бога или типа того?
— Это оптимальная форма нахождения здесь, — всеми глазами перемигнул ангел, — Одна из них. Неужели тебе незнакомы истории ни Христа, ни Лазаря?
Поправшие смерть и почитаемые по сей день, действительно, как он мог о них забыть.
— Так каббалисты были правы? — внезапно ему стало очень обидно и грустно за всех тех людей, что целые жизни потратили по крупицам собирая то, что он узнал мимоходом, — Они и все те, кто пытался расшифровать Библию ради прикладной истины?
— Хватит. Мой черёд задавать вопросы, — всё также рокотал Клавдис, продолжая перебирать отходящие от Артёма узлы в поисках активных, — Кто тебя послал? Кто твой патрон?
Не сочтя резонным юлить, в этот раз он ответил про Хексариона правдиво.
— Не знаю такого, — к его удивлению было ответом, — Давай подробнее.
— Стрёмный дух в вулкане, — принялся объяснять Артём, — В самом дальнем краю света, куда вообще можно было залезть.
— Что за вздор? — серчал Клавдис, — Духи не живут в вулканах. Кого ты пытаешься обмануть?
— Да в смысле!?
За этим им пришлось подбивать терминологию того, что они вообще обсуждают. Так он узнал, что сами по себе вулканы необитаемы, всё дело в алтарях, как материальных маяках для оказавшихся в пустоте. И то, что вырваться за грань родного пространства можно лишь благодаря колоссальной потенциальной мощи, что веками аккумулируется в напряжении планетарной коры и высвобождается при землетрясениях и извержениях, о чём сами римляне прознали лишь когда отгремел Везувий, унеся с собой несколько городов.
— Эта многоголосая херота пожрала шестерых из остальной группы, — когда с этим утряслось, Артём продолжил, — Я седьмым был, оно давай спорить. Мне пожить предложили, уж потом понял, во что превратили.
— После череды гражданских войн к федератам бежало множество выживших языческих жрецов, живя с ними в говне и молясь каким-то корням, — с явным презрением рассудил Клавдис, — Ты нисколько не сократил возможный перечень догадок, сфокусируйся на деталях, да особых чертах.
— Он называл себя живущим в недрах добрым и щедрым...
Так и пошла беседа, где один пытался узнать детали прошлого, а второй настоящего, меняя информацию баш на баш, да уточняя неполноту сведений друг друга.
Из принципиально нового Артём узнал то, что он действительно безбожный монстр и демон, но не потому, что совершал ужасные деяния или кому-то там продал душу, а потому, что сотворили его таковым проигравшие настоящим ангелам. Ну как настоящим, принципиальной разницы между ними не было вовсе, традиция и процедура одинакова.
Но это если говорить в христианской терминологии, в которой говорить смысла нет, ибо самим из лидеров его вознесения в Римской Империи, а значит и мире, помнилось оно в основном культом подпольным и гоняемым. Который в кулуарах во времена тяжелейшего кризиса Третьего века было решено возглавить, коль до того не вышло одолеть при Диоклетиане, да применить для скрепления дрожащей по швам Империи единой идентичностью вместо пантеона многих божков, под которым каждый что хотел, то и воротил.
Пока по всей Империи под началом императора Константина с погромами шла революция совсем недавно гонимого христианства, а силами фанатиков в борьбе за умы масс демонтировали античное наследие системной зачисткой всех остальных религиозных культов, в этой проклятой колонии на Эквусе собиралась контрреволюция. Периферия, куда персонам нон-грата было позволено скрыться с глаз долой, покуда наученный опытом осады Иудеи, где пришлось разрушать всё и выселять выживших за черту оседлости, Рим помнил, что даже крыс не стоит зажимать в угол, оставив путь для побега.
Именно сюда, в земли Сатиров, с глаз долой бежали самые рьяные средь язычников, укрываясь от нового порядка, да и насмотревшись на сказочных зверей с чудесами, население колонии во многом им импонировало. Это даже не было регионом глубокого языческого подполья, скорее полноценной резервацией с контролируемыми входами-выходами и лояльной администрацией с широкой автономией, поставленной из Центра при соблюдении ряда табу. И в целом, это работало, пока была жива метрополия.
Умение и даже традиция Рима адаптироваться к двоевластию, встраивать неразрешимый конфликт в свою структуру как рабочий инструмент, поистине поражала Артёма. Знавший из истории про солярных и лунарных консулов, да про разделение на Восточную и Западные империи, он легко принимал неохотный рассказ Клавдиса про сохранение настоящего античного наследия в колонии. И в то, как всё это провалилось.
Все эти компромиссы были не от хорошей жизни, если трещащее пространство Империи ещё как-то вышло свести к одному знаменателю единой для большинства религией, то наоборот единая до того централизованная армия и прежняя экономика экспансии к тому моменту существовать перестали, породив уже хронический управленческий кризис. Решения переставали приниматься своевременно и эффективно, породив спираль смерти и деградации, пока всё чаще крещёные варвары-федераты из-за Рейна с Дунаем приходили не за присягой на службу, а с притязаниями по праву сильного.
И эти процессы не минули колонию на Эквусе, которая к тому моменту повторила историю самого Рима в миниатюре — исчерпала возможности к экспансии. С распадом Метрополии, осложнённый энергодефицитом у невозможной к демобилизации армии нечисти, конфликт между имперскими чиновниками и местными латифундистами, что своих рабов массово клали на некротизацию войск, перешёл из холодного в горячий.
Мятежи в армии и массовое неповиновение не были тогда в новинку, но ситуация здесь выделялась парой особых черт. Ввиду местной специфики восстание за передел постов и ресурсов резко приобрело религиозный подтекст, а между олигархами и частью жречества была образована коалиция. По мере радикализации и для пущей координации, эта коалиция вместо очередного феодального строя образовала полноценный Сенат, заявив спасением Рима возврат к республиканской модели, что сделало их требования ещё и глобально-политическими, претендуя при успехе в одном регионе выплеснуться на всю ойкумены.
Этого терпеть христианским элитам было уже решительно невозможно. Потому пока в провинции шли полномасштабные бои немёртвых легионов друг с другом и с применением трофейных артефактов, вплоть до разрушения целых областей, как было с ушедшим под воду городом самого Клавдиса, снаружи, на большой земле, было найдено филигранное решение мятежной провинции — тотальная изоляция. Артёма всё никак не покидал вопрос, почему же они работают, если Бог выдумка и сам Клавдис так фривольно рассуждает о христианстве.
Ответом оказалась взятая на вооружение песенная магия, по принципу подобная местным же народцам Эквуса. Не даром церковные гимны назывались именно что песнопениями, а тексты службы надлежит читать нараспев. Воспроизведение определённых звуковых паттернов сознанием также формировало на полотне нематериальных потоков всепронизывающей магии однотипные искажения, кои уже в свою очередь входят в резонанс с заклятьями, поддерживающими "жизнедеятельность" у прошедших процедуру некротизации. Конечно, преследовать всех пытавшихся вырваться из Эквуса не могли, цивилизация и римская государственность имели задачи помимо, но именно с их помощью на Земле шла последовательная и методичная зачистка проскользнувших.
А попыток сбежать отсюда, со слов Клавдиса, предпринималось немало, даже после завершения местной гражданки разгромом обеих сторон. Попыток, коим надлежало препятствовать. Он и сам не знал, почему изоляцию не прекратили по сей день, на что уже Артём поведал древнему бюрократу про добившие любые надежды на реставрацию Рима варварские королевства, нашествия гуннов, экспансию мусульман и выкосившую города чуму, что ввергнули Европу в Тёмные века, унеся миллионы жизней. Про последовавшие за ними церковные схизмы и дробление христианства сперва на две ветви, а с реформацией так и вовсе на множества, коих не счесть. Что, скорее всего, ни в живых, ни в немёртвых уже просто не осталось тех, кто мог бы изменить запущенные тысячи лет назад процессы, покуда в регионе несколько веков после гибели государства шла война всех против всех.
Верить в это Клавдис не хотел, стоя на своём и попеременно то зависая, то ускоряясь в движении изыскивал в его же кратком пересказе истории доказательства о том, что по сей день ответственная за противодействие язычникам инфраструктура сохраняется и осознанно поддерживается на Земле. Не даром же против взрывавшей храмы политии, пытавшейся бороться с церковью, один из лидеров которой подозрительно лежит в мавзолее, трижды ополчалось полмира.
Услышав это зависал уже Артём.
Нут парил над прекрасной долиной, залитой мягким лунным светом с безоблачного неба и не имевшей ни конца, ни края, насколько мог раскинуться взор. Отдавшись дуновениям весенних ветров он вдыхал сладкий запах цветов и наслаждался полётом, никак не регулируя маршрут, а лишь поддерживая высоту.
Так во снах он скитался десятки часов, коротко просыпаясь или будучи разбужен, чтобы вскоре нырнуть обратно. Пока в очередной полёт его не занесло в грозовой фронт.
— Лумакар, — Нут сразу понял, с кем он повстречался и тон его не был жизнерадостен, — Что происходит? Чем всё закончилось? Где все знакомые Кошмары и дежурные вестовые? Я не смог передать весточку ни отцу, ни Её Высочеству, ни Предвестнику, ни даже другим шаманам.
— Скажем так, Астрал сейчас несколько загрязнён, а дневные бежали, — рокотала разинувшаяся рядом с ним пасть, — Владычица занята празднованием победы.
Это было обнадёживающе, но не отвечало на остальные вопросы.
— А...
— А ради твоей же безопасности придётся побыть в неведении о подробностях, — настойчиво прервал его Кошмар, подгоняя ветрами, — Мы ведь не хотим, чтобы тебя шантажом применяли как источник новых сведений. Зато сам можешь и поведать. Где ты? Ты в безопасности?
Переложившись с крыла на крыло Нут снизил высоту, оказавшись под грозой и начав ваять во сне детали виденного безымянного имения с запомнившимися пони вокруг. Это было какое-то трёхэтажное то ли училище на отшибе, то ли административное строение с несколькими корпусами, судя по статуям во дворе возможно что-то музыкальное или художественное, определить так и не вышло. Его размародёрили ещё до прибытия ополчения, а после него так и вовсе затоптали палаточными лагерями.
— Не знаю, — честно сознался фестрал, которого тут же прорвало, — Мне не говорят, где это место и как называется, отобрали сбрую, маску и обереги, но вроде лечат. Знаешь, я как очнулся думал у меня под бинтами всё жуть теперь, видел ж что эта бурда с наземниками делала. Ожидал россыпь язв и кучу маленьких-маленьких дырок повсюду, в которых бы кипело месиво из крови и гноя. А-н нет, ну шкуру содрало местами, ну обгорел, да обварился чуть, но ведь без гноя, зато весь в лечебной мази. Госпиталь это полевой походу, по звукам уж точно. Я бы прошёлся, посмотрел всё, да вот только перелом ещё этот, а крыло... Да кого я обманываю, ни сбежать, ни улететь теперь, сено! Мне страшно и хочется домой.
Начав бодро, последнее молодой бэтпони завершал хныча.
— Тебя бы пустили выйти из палаты? — вновь перевёл тему Кошмар, — Ты можешь вызнать у кого-нибудь если не расположение места, то кто его комендант или какие части там расквартированы? Хотя бы, чьи стяги там реют?
Фестрал попробовал вспомнить виденную им символику, но она сливалась в что-то единое и неразборчивое.
— Не одного, но наверное пустили бы, — вздыхал Нут, прикидывая отношение дневных, — На входе караул и я не знаю, кого он охраняет больше, всех вокруг от страшного колдуна или меня от них. Камнями не забьют конечно, боятся, но кто их знает. Со страху ж удавить тоже можно. Действительно говорит со мной только жёлтая ведьма. Из-за неё, думаю, со мной вообще возятся, но она и сама мало что знает, пони её сторонятся. Или она их.
— Жёлтая ведьма?
Миг и собравшиеся на поляне пони развеялись, оставляя одну пегаску с розовой гривой и бабочками на боку.
— Занятная встреча, — Кошмар добавил её образу ожерелье, от вида которого содрогнулся бы каждый бэтпони, — Что скажешь о Носительнице?
В восприятии верных Найтмер бэтпони Элементы свершили ужаснейшее из святотатств, дважды одолев их языческое божество, даже если понятия они такого не знали. И мнения о них были соответствующего, но наученный множеством примеров за застольем от Предвестника, кои одним лишь виноградом не ограничивались, Нут не был бездумным пещерным ксенофобом. Он был осознанным.
— Я бы назвал её самым сострадательным существом из мне известных, — подумав, дал ей свою характеристику шаман, — Если бы знаешь... Ну... Она не подчиняла себе чужую волю. Просто представь, ты в плену и с тобой нормально говорит только мозголом. Это жутко, я не уверен, что другие в полной мере осознают её воздействие.
— Тебя допрашивали? — тут же уточнил Лумакар, будучи сыном Стрейта Нут был допущен до многих тайн, — Теперь ты заложник?
Оказаться под домашним арестом в чьей-нибудь знатной резиденции было бы неплохо, но ему не повезло.
— Нет, они не поняли, кого подобрали, — невесело улыбнулся нетопырь, — Тоже ничего не смыслят в нашей геральдике. Это хорошо наверное.
Нут выговорился и теперь просто пытался не выпасть из турбулентной зоны грозы, ожидая дальнейших расспросов Кошмара – для изолированного от своих даже такое общение было спасительно.
— Славно, хотя бы у твоего рода в живых остался наследник, — по-своему рассудил Лумакар – ему совсем не нравилось терять веками наработанные контакты, — Дел сейчас невпроворот, я вынужден отбыть и загляну позже. Держись рядом с Носительницей, даже без Элементов она может быть опасна... Или полезна. Такой случай не стоит упускать.
Миг и циклон рассосался без всяких промедлений, оставляя сбитого с толку фестрала.
— Ну и ладно, ну и пожалуйста!
"И как я это сделаю?".
Смахнув дурные мысли он вернулся к свободному полёту, зная, что к приёму пищи его всё равно разбудят для осмотра, куда жёлтая ведьма непременно придёт. Нут ещё при первом пробуждении спросил её, зачем она это делает и получил довольно страшный ответ.
Вполне вероятно, без понукания со стороны ему бы просто дали сгореть в горячке по первой, банально жалея и так постоянно расходуемые лекарства на фестрала, когда и своим-то мало. Он в это охотно верил, медицинский персонал был холоден и зол, кляня его за какой-то сгоревший корабль, пока ведьма наоборот была благодарна, что они туда не долетели.
Из той же благодарности и родной эмпатии, оставить бэтпони на произвол судьбы пегаска не смогла. Очередной обход не был ничем примечателен, в эрзац-палате из какого-то личного кабинета вполне себе вмещалась кушетка, где на ветоши за неимением лучшего лежал фестрал, тумбочка, стул и место ещё на пару пони. Окно было заколочено и занавешено тканью, что удручало.
Впрочем, снаружи и не было светло, что не могло не радовать потерявшего крыло и сломавшего заднюю ногу израненного нетопыря. Мысли о победе очень помогали шипеть цензурно, когда его опять заливали йодом, меняли бинты, прощупывали и постукивали, чтобы лечащий врач сказал, что всё идёт хорошо и вышел.
— Заживает, как по воле Селестии, — навострив уши Нут слышал, как сквозь зубы за дверью цедил его доктор, — И почему только Эквус носит...
"По воле Найтмер, дневнючка!"
Он сдержался от гневного выкрика, здесь ещё оставалась ведьма и не стоило её злить.
— Как ты сейчас себя чувствуешь? — спрашивала его Флаттершай, — Ничего не болит?
Фестрал активно думал, что он вообще может сделать, чтобы как-то зацепиться за её круг общения. Чтобы с кем-то подружиться нужна совместная деятельность и интересы.
"Вот только откуда их взять".
— Всё хорошо.
До этого он активно старался отнекиваться от любых вопросов и поскорее уснуть, чтобы хотя бы в грёзах ощутить оба крыла.
— Тебе что-нибудь нужно?
Один раз он пробовал вернуть через неё свои цацки из оберегов и кулонов, но безрезультатно, те уже окончательно затерялись и ушли по копытам дневных неотёсанных варваров, понятия не имеющих, что за побрякушки к ним попали.
— Да, — наконец сообразил Нут возможный вариант, указав на костыли у тумбочки, — Скоро обед, я бы хотел хоть раз сходить в столовую, но я... Плохо держу равновесие без крыла и не знаю, где она. Не могла бы ты помочь мне? Пожалуйста?
— О, да, наверное. То есть, конечно, просто... — одно дело не дать умереть от халатности вытащенному из клоаки фестралу, которого как оказалось вполне могли бы позднее найти свои, и совсем другое в госпитале дневных пони водить его в столовую, сидеть там какое-то время вместе и помогать вернуться. Но хватило бы Флаттершай смелости это сказать в морду пускай и диковатому, ночному, другому, но изувеченному пони, что сутки напролёт одиноко сидит взаперти? — Не лучше ли будет остаться в палате и ещё набраться сил, окрепнуть? Тут не близко и есть лестницы. Если ты очень голоден, я могу сходить поторопить разносчиков.
— Если я буду всё время лежать и даже не проветривать здесь, — попытался аргументировать фестрал, сведущий в аптекарском деле, — То наоборот ослабну без нагрузки и покроюсь пролежнями, да потом подцеплю какой-нибудь грибок и заболею. А если проветривать прям так, то простужусь.
Надышавшись ядовитых испарений его горло со слизистой и так были довольно раздражены, а глаза красны.
— Это имеет смысл, — была вынуждена признать пегаска, чтобы уже воспользоваться своим опытом ветеринара, — Но тебе нельзя перенапрягаться и сейчас полезнее лежать, чем куда-то ходить. Очень повезло, что ты восстанавливаешься так быстро и не стоит торопить организм ещё сильнее. Точно, пока не скажет врач, нужно соблюдать постельный режим...
Ведьма переходила на уверенный тон, уверяясь в собственных словах и готовясь применить свою магию, её требовалось срочно контратаковать.
— Это не везение, — и у Нута было чем, судьба сына сильнейшего из шаманов за несколько поколений закладывалась ещё до его рождения, — Я был зачат в религиозной оргии в знамении под счастливую звезду, а рождён под созвкздием стойкости, это наука и расчёт лунных календарей. Ты не веришь в астрономию!?
Парировать это Флаттершай было нечем, спорить об эзотерике с представителем тёмного племени, которое явив зло из глубины веков обратило мир в ужас без конца даже звучало абсурдно.
— Ну хорошо, — сдалась пони, покрывшись румянцем, — Ладно. Лежи здесь, я сейчас схожу за подругой. Она спортсменка и разбирается в нагрузках лучше меня, заодно поможет тебя дотащить обратно, если всё таки упадёшь. Не просить же стражу, они вывихнут что-нибудь ненароком.
На том и решили. Пока Флаттершай отходила, Нут сбросив всякую браваду собирался с силами и опираясь на костыли пробовал расходиться вдоль стены, чтобы приноровиться, от чего уже начиналась одышка. Всё же прочие походы у него пока были максимум до конца коридора в туалет.
"Это будет не просто".
В итоге он просто уселся на кушетке и стал ждать, гадая, о чём и как можно будет завести разговор, пока пони не вернулась.
— Знакомься, — говорила Флаттершай, заходя обратно и прижимаясь к стене, — Это Рейнбоу Дэш, Рейнбоу это...
Вставший и сделавший пару шагов фестрал разглядел вторую гостью и дрогнул. Радужная грива, синяя шёрстка, тот же размер. В свалке боя он видел её всего-то десяток секунд, но узнал ту, что отняла его крыло, а в следующее мгновение дрожа рухнул на пол от сдавившей грудь бури, пока к нему устремилась лишь одна дневная, чтобы помочь подняться.
Это будет пиздец как не просто.
— Не свезло тебе, квирит, нарваться на самое мерзкое отродье средь любых миров, — в конце беседы даже раздобрел древний римский магистрат, признав в Артёме выходца и гражданина из Третьего Рима, — На республиканцев. Мыслится мне, Хексарион то название шабаша группы сохранившихся из них. Скроен ты на совесть, значит жрецы там из опытных, а раз ещё с алтарём по ту сторону, то значит кто-то из олигархов присутствует. У таких ещё в мирное время сеть под контрабанду с Китаем и торговцами шёлком была широка. Большего только контрразведка ликторов скажет, наверняка даже определит конкретных персон, всё же таких под конец осталось не очень много. Так что придётся тебе побывать на дознании.
— Стоп, — возмутился Артём, — Это ещё зачем?
— Выявить последний переход и восстановить изоляцию конечно же, — не кривя душой выдал Клавдис, — Чтобы ни случилось снаружи, снимать её с твоих же слов явно не планируют, а имперские эдикты двойного толкования не допускают, самим нам её снимать с провинции воспрещено.
Он совсем не представлял себе надзирателей в аду, как некромантов, самозапершихся по древнему приказу из павшей державы.
— Но это даже звучит нелепо, — забеспокоился тот, кому совсем не улыбалась перспектива остаться домирать в чужом мире, — Самим обречь себя на забвение. Вот нахуя? Заради кого? Никто там не знает про вас и даже спасибо не скажет. Представляешь, сам язык ваш там зовётся мёртвым, какая ирония, настолько вы в прошлом, что на нём не говорят уже в обиходе. Неужели ты и твои люди не достойны узреть величие современного человечества? Испытать блага и возможности цивилизации, что научилась зажигать искусственные звёзды? Да хотя бы умереть на Родине?
Вспоминая, кем были "хранящиеся" при Клавдисе легионеры, он конечно же был рад, что они никогда не ступали на Землю. Но сам-то обратно хотел.
— Долг настоящего гражданина следовать идеалам Virtus, Dignitas и Nobilitas перед обществом, — Клавдис говорил о столпах римской культуры, об аналогах того, что потом распалось на честь и достоинство, самоуважение и благородство, на мужество, храбрость и доблесть, — И если оно рассудило, что это знание недостойно большой земли, то так тому и быть во славу рода людского.
Артёму было легко его понять, но сложно представить, как так вообще можно жить, ибо сам он зачастую действовал из страха.
— Даже твоего народа уже нет, — потому, перебирая все известные ему факты, он попытался говорить на языке, что произошёл из гордости. На национализме, — Там генофонды перемешались по куче раз и всё одно теперь потомки тех, кто разгромил всё ваше прошлое. С тех веков дошла всего одна — ОДНА! — конная статуя. Константинополь на последнем выдохе гибнущей империи возвёл стены в двенадцать метров высотой, тыщу лет простоял... И те разъебали! Там в мусульманах теперь всё. Почему бы не вернуться? Не восстановить историю, которую оболгали и измахратили чужаки, пока ещё есть кем? Здесь же нельзя оставаться. У вас во плоти нет ни женщин, ни детей, мы тут просто сдохнем когда-нибудь все окончательно, уже в бесплотных духов вырождаемся.
По Клавдису прошла рябь, его глаза то щурились, то широко раскрывались, движение элементов ускорялось, сигнализируя об активном мыслительном процессе. В какой-то момент Артёму даже показалось, что у него получилось достучаться до древнего бюрократа.
— Достаточно. На этом я с тобой прощаюсь, — выдавила сквозь гул обозлённая душа, — Будешь сотрудничать, выживешь. А пока посиди здесь, будет полезно остудить голову.
Закончив на том, агнелоподобное существо повернулось в сторону одной из множества цепей, исходящих из Артёма, да начало удаляться в её направлении куда-то в даль, впадая в иную плоскость.
"Только не снова".
— Стой, ладно, я погорячился, — его же самого вновь пробила паника, — Вернись!
Прямо сейчас Клавдис выбирался отсюда по его цепям, к остаткам его тела, чтобы заполучив их как наводку в материальном найти остатки такой же бессмысленно древней контрразведки и уничтожить выход из того проклятого мира, к которому Артём был прикован Хексарионом. Это значило его полный провал. Но больше всего волновало другое.
"Это опять происходит".
— Не оставляй меня здесь!
Сколь бы ни мила была беседа до этого, он совсем не переставал ощущать ужаса и тлетворного влияния этого места. Ведь на самом деле оно никогда не было пустым, что подтверждалось встречей с кем-то при каждом посещении.
— Только не одного!
И то, что разуму было невыносимо стерпеть, он замещал темнотой.
— Пожалуйста!
Но прошение осталось без ответа.
"Думай".
— Милости!
Он пытался взыграть на чужих чувствах и передавил настолько, что уже проведший в заточении здесь Клавдис, знающий, каково оно, предпочёл оставить его в назидание.
"Думай, думай, думай!".
Страх подстёгивал к реакции. Заставлял перебирать в уме все доступные силы и средства, но что было у вращающегося по инерции нагромождения манапотоков?
— Ты даже не знаешь, что там происходит, — на смену мольбам пришли доводы рацио, — Остановись, чтоб тебя!
"Думай! Дума-а-ай! Дума-а-а-ай! Дума-а-а-а-а-ай!!!".
Невозможность реакции прождала отчаяние. У него была Наведёнка, у него был опыт битвы за собственный разум, древний Кошмар в форме лошади наставлял его по контролю собственного сознания, его продолжал подписывать Астрал, но что с этим можно сделать?
— Это моё тело, — на смену им угрозы, — Не смей!
"Когда больше нет ни привычного тела, ни сознания, нет смысла дорожить самим собой".
А из отчаяния приходил Предвестник. Ставящий всё, вплоть до человечности и даже большего на то, чтобы любой ценой устранить источник страха, уходя за грань фола. И тем он был страшен сам, столько собственных и чужих сил положив, чтобы оставаться функциональным вне тепличных условий...
— Да будь ты проклят, — а когда не сработали угрозы, пришло время действий, — Падла!
“Когда падаешь в пропасть, спасение на дне. Надо лишь пережить падение”.
Я, чьё прежнее восприятие себя и истории мира претерпели кардинальный излом, пошло на ещё одну перемену. В спину Клавдиса полетело настоящее проклятье.
Держащаяся на накипи и импульсе извне манаконструкция резко замерла по собственной воле, чтобы ведомый чудовищной инерцией агонии духа, от неё оторвался выделяющийся от прочего пласт вместе с успевшими вступить в диффузию клочьями и устремился в ангела.
Разорвав себя, Предвестник сделал ровно обратное тому, чему учила Найтмер, назвав то психократией, отчасти то, чего желал сам Артём, пытаясь избавиться от Наведёнки и ровно то, чего желала она. И пока белоснежная фигура в дали корчилась от уродливых метаморфоз наживо прираставшей Наведёнки, растерзанный самим собой альпинист делал то, что умел лучше всего. Полз по тросу несмотря ни на что, пытаясь успеть отсюда выбраться.
Он впитал в себя слишком много сторонних и внутренних воздействий, а отдал взамен нечто слишком страшное, очнувшись уже на том свете, плавая в банке формалина оставшейся от всего тела единственной рукой. Левой, той, что насколько выходило вспомнить он потерял в Кантерлоте при рейде за доспехами Найтмер и Луной, той, что безуспешно пытался восстановить долгое время. Побитые и разорванные ассоциации складывались сами собой, тревожно наталкивая на мысли, что он вновь оказался в доступности единорогов Башни, которые подтверждались убранством вокруг.
Конечно, он не ощущал естественно, для того ещё банально не воссоздался мозг и не было органов чувств, зато от материального воплощения расходилась аура прошедшего длительные и разнообразные воздействия духа, ощупывая, охватывая всё вокруг. Он был в каком-то просторном помещении с постаментом и странной аппаратурой. Насколько её потоки маны удавалось ощутить, она подавала на его руку небольшое напряжение, замеряла отклик и реакцию глиф, собирала данные. Ощупывая стены он заметил иной материал, скорее всего большое смотровое окно, за которым чувствовалась жизнь.
Переборов первые импульсы тревоги Артём отдёрнул подобную газу ауру обратно, концентрируясь на внутренних лей-линиях, а не внешнем мире, не решаясь прибегать к активным действиям сейчас, даже если те были лишь наблюдением. Лишившись попутчика в своём уме, теперь он мог проявить большую сдержанность и осторожность, быть разумным существом не изменяя натуре чудовища.
Спешить и рисковать не стоило, он был уставшим и повреждённым, следовало зализать свои раны и всё обдумать, хотя бы ментально отдохнуть от бесконечной череды стресса и понять, что вылетело из него вместе с Наведёнкой. Тем более здесь и сейчас опасность ему не угрожала, а случись оказаться в Посмертии в третий раз, теперь у него не оказалось бы ещё одного якоря в мире, чтобы вернуться. Если вернуться вообще будет кому, попадаться на глаза проклятому ангелу он хотел меньше всего.