Оживший кошмар

19. Кошмар ставший явью

Гул праздника уже проникал в глубины замка. Сквозь тяжёлые стены и узкие окна в коридорах пробивался то звонкий смех гостей, то переливчатая музыка оркестра, то едва различимые отголоски аплодисментов. Голден Фезер шагала всё дальше вниз, по винтовым лестницам, уходящим в холодные чрево-подземелья. Каменные своды давили тишиной, освещённые только масляными светильниками, а на поворотах её встречали стражники ночной гвардии в шлемах с грозно блестящими гребнями.

Они отдавали честь, и Голден отвечала лишь лёгким кивком. С каждым шагом вниз шум праздника таял, пока не остался лишь глухой пульс в ушах и скрежет её собственных копыт о камень. Она чувствовала, как воздух становился сырее, холоднее, тягучее, будто сама темница дышала.

У решётки, отделявшей камеру, она остановилась.

Внутри, в тени, сидело нечто. Сначала её глаза различили только смутный силуэт, и лишь позже — два ярких глаза, светящихся, как трещины в обсидиане. Ни очертания морды, ни тела — только эти глаза и зияющая, до неестественности широкая пасть с ровными клыками.

Голден перехватила дыхание.

— Муншэдоу?.. — голос её прозвучал осторожно, почти шёпотом.

Существо приподняло голову и улыбнулось, как умеют улыбаться лишь хищники.

— Сестра?.. — в голосе звучала издёвка, но вместе с тем и знакомое, живое, до боли близкое интонирование.

Голден шагнула ближе.

— Как… как тебе удалось оказаться здесь? — спросила она тихо, словно боялась потревожить тишину подземелья. — Я ведь прикрыла твой уход.

Муншэдоу, или то, что оставалось от неё, вздохнула.

— Импульсы оказались сильнее здравого смысла… — в голосе мелькнула тоска. — Ты можешь вытащить меня отсюда?

Голден замялась, сжала крылья.

— А ты… действительно ли это ты? — слова прозвучали сухо, как удар хлыста.

— Я не понимаю, о чём ты, — прошипела Муншэдоу, склонив голову набок. — Я не понимаю даже, что сделала такого, что Луна решила посадить меня в темницу.

Голден отвернулась на миг, но потом снова посмотрела прямо в эти горящие глаза.

— Она рассказала мне всё. — Её голос дрогнул, но остался твёрдым. — И я… знала. С самого начала знала о твоей истинной сущности.

Муншэдоу моргнула.

— Ложь.

— Нет. — Голден качнула головой. — Я создана таким же заклинанием. Чтобы следить за тобой.

Существо медленно расправило плечи, в его взгляде мелькнуло что-то тёмное, глубинное.

— Не понимаю, о чём ты…

— Хватит, — резко перебила Голден, почти сорвавшись на крик. — Не прикидывайся. Ты только хуже делаешь. Я… я хочу доверять тебе, но если ты будешь лгать — у меня не останется выбора.

Повисла тяжёлая пауза. Потом Муншэдоу тихо рассмеялась — горько, устало.

— Ты всегда была умна. — Она склонила голову, и глаза её сверкнули. — Скажи… как долго ты знала?

Голден прикрыла глаза.

— Давно. Ещё до того, как Селестия пала. Я знаю всё, что знала она. Я знаю, что ты не виновата ни в своих преступлениях, ни даже в своём рождении. Но твоя природа… непреклонна. Селестия знала, что рано или поздно ты сойдёшь с ума.

Муншэдоу презрительно ухмыльнулась, блеснув клыками.

— Значит, они всё знали. И всё равно позволили мне жить?

— Селестия любила тебя, — твёрдо ответила Голден. — Верила в тебя. Считала частью своей сестры, даже если — сломанной. Она отдала всё, даже собой пожертвовала, чтобы дать тебе шанс.

— А ты, значит, не можешь? — голос Муншэдоу стал мягким, почти ласковым. — Неужели ты не дашь мне того же?

Голден закрыла глаза, и дрожь пробежала по её крыльям.

— Я хотела бы. — Голос сорвался. — Я очень хотела бы. Я… люблю тебя. Искренне. Даже вопреки всему. Но именно поэтому я не могу выпустить тебя. Здесь ты в безопасности. Здесь ты не навредишь себе. Или миру.

На миг показалось, что Муншэдоу стихла. Но потом она взорвалась. Вскочив к прутьям, вцепилась когтями, хищно оскалившись. Её дыхание стало тяжёлым, грудь вздымалась.

— Безопасности?! — рявкнула она. — Ты думаешь, судьба Найтмер Мун предрешена?!

Голден вздрогнула, но промолчала.

— Мы обе рождены чужой волей! — продолжала она, тряся прутья так, что те звякали. — Мы — инструменты! Но мы связаны. С самого рождения. Сильнее, чем с Луной или Селестией. Ты знаешь это. Ты не предашь меня. Никогда.

Голден пошатнулась. В её глазах мелькнуло сомнение, и Муншэдоу заметила это.

— Поверь мне… — тихо, почти нежно прошептала она. — Сестра.

Но Голден стиснула зубы, вскинула голову.

— Ты сама отдалилась от меня. Я всё ещё верю в тебя. Но свободу я даровать не могу. Не сейчас.

— ЛОЖЬ! — взревела Муншэдоу, ударив головой в прутья, так что металл зазвенел. — Для вас я всегда была монстром! Всегда! Вы никогда не собирались дать мне свободу!

Голден шагнула назад, сердце стучало в горле.

— Я… — начала она.

— У ТЕБЯ НЕТ СЕСТРЫ! — рявкнула Муншэдоу, и глаза её загорелись алым.

Голден ещё миг стояла, не в силах вымолвить слово. Потом судорожно втянула воздух, закрыла глаза и, едва не плача, прошептала:

— Прости…

Она развернулась и почти побежала прочь, крылья дрожали, шаги гулко отдавались в пустом коридоре.

В камере же снова воцарилась тьма. Лишь глаза в глубине сияли, и слышался тихий, сиплый смех. Камера, в которой держали Найтмер, была холодна, будто сама каменная утроба замка пыталась подавить её дыхание. На сыром полу проступали потёки влаги, мрак сгущался в углах, а узкие щели под потолком выпускали в темницу лишь скудные лезвия серебристого света луны. И в этом полумраке она металась, то шагая от стены к стене, то резко останавливаясь, тяжело всхлипывая, и снова двигаясь, будто зверь, загнанный в клетку.

— Все… — её голос был сиплым, надрывным, ломался, как тонкий лёд весной. — Все меня предали. Все… — она резко обернулась, будто кто-то стоял рядом, и её глаза блеснули болезненным огнём. — Кроме него. Он… он не отрёкся. Он всегда был… рядом. Я… я, возможно, недооценивала его любовь… но… — она на мгновение осеклась, как будто внутри неё вдруг вспыхнула мысль, которую сама же и отвергла. — Впрочем, это неважно!

Она обхватила себя копытами, дрожа. Безумие и обида поднимались комом к горлу, мешая дышать. Губы дрожали, слова сбивались в спазмах:

— Никого… никого не прощу! Никогда! — она зарычала, как раненая волчица. — Они отвернулись, они отвергли меня… а я… я убью их! Слышите?! Всех их убью! А затем… — её дыхание сорвалось на истерический смешок, — затем принесу им вечную ночь. Тихую, бесконечную ночь… и наконец получу покой… долгожданный, единственный…

Тело её сотрясли конвульсии. Она упала на колени, захрипела, брыжжа слюной, из глаз хлынули слёзы — тяжёлые, злые, не приносящие облегчения. Она тряслась всем корпусом, захлёбываясь в безумной смеси боли и ярости.

— Пока… пока я не исполню своё предназначение, я не успокоюсь! — крик сорвался в гулкий камень камеры, словно выстрел. — Даже если… даже если Голден Фезер не верит… — её голос на мгновение дрогнул, но тут же стал хриплым рёвом. — Я их не разочарую! Никого не разочарую!

Она бросилась на прутья решётки, вгрызаясь в них зубами, бьясь о них грудью, рогом, головой. Магические руны на железе вспыхивали и гасли, раздавались удары, треск, запах озона. Она пыталась пробить заклятие, не щадя себя. С каждой новой попыткой по её телу расходилась волна боли — из пасти вырывался хрип, вместе с каплями крови и слюны.

Вскоре от её тела стали исходить чёрные эманнации — струи тумана, похожие на дым, но тягучие, плотные, с металлическим привкусом в воздухе. Они выползали наружу, словно сама её сущность трескалась и сочилась наружу. Но прутья оставались холодными и непоколебимыми. И Найтмер, завывая, снова и снова бросалась в безнадёжный бой с клеткой, пока мрак в ней сам не начал пожирать её изнутри.

Тем временем Голден Фезер стояла у массивных дверей, ведущих в главный зал. Она тяжело выдохнула, собравшись с силами, и толкнула створку.

Внутри уже кипела жизнь. Великолепный зал сиял, словно сам по себе был праздником: колонны, увитые гирляндами, хрустальные люстры, переливающиеся множеством огней, музыка струнного оркестра, тихий гул голосов. Гранд Галопинг Гала начался.

Голден шагнула внутрь, и её золотое оперение мягко блеснуло в свете ламп. Она прошла сквозь толпу гостей — аристократов, послов, герцогов, торговцев и генералов — и остановилась рядом с Луной.

Луна стояла у балюстрады, словно сама тень, задумчивая, строгая. Её взгляд был устремлён вдаль, но она чувствовала Голден рядом, не оборачиваясь.

— Ты посещала её.

Голден чуть поёжилась, но кивнула.

— Да. Я… хотела убедиться, что она пробудилась.

Луна тяжело вздохнула.

— Убедилась?

— Убедилась, — Голден отвела взгляд, губы дрогнули. — Моей сестры… Муншэдоу… больше нет. И хотя вряд ли я когда-нибудь смогу простить её… — её голос дрогнул, но она продолжила, почти шёпотом: — Именем моей создательницы, принцессы Селестии, что сражалась с чудовищами зеркала… я не позволю злу выйти наружу. Пусть это зло и есть та, с кем я выросла… та, кого я люблю.

На миг воцарилась тишина. Музыка вдали смолкла в восприятии Голден, весь зал будто растворился — осталась лишь Луна.

Принцесса наконец медленно повернула голову. В её взгляде читалось понимание, но и твёрдость.

— Я знаю, какие терзания ты носишь в сердце. Но… прошу, больше не навещай её.

Голден хотела возразить, но замерла. В этот момент Луна заметила входящую Каденс вместе с Шайнинг Армором и маленькой Фларри Харт. Её лицо слегка смягчилось, и она тихо добавила:

— Сейчас нужно провести праздник. Показать всем, что ситуация под контролем. После… мы решим её судьбу.

— И что… вы сделаете с ней? — Голден выдохнула вопрос, словно он вырвался помимо воли.

Луна задержала взгляд на сестре. Но ничего не сказала. Она лишь отвернулась и пошла к Каденс и её семье, оставив Голден одну, среди сияния, музыки и праздника, которое не могло заглушить ни её боль, ни безумный вой, что в этот момент рвал каменные стены глубоко под залом.

Луна встретила Каденс у подножия широкой лестницы. В зале уже горели сотни свечей, люстры сверкали, отражаясь в отполированном мраморе пола.

— Ваше присутствие сегодня крайне важно для нас, — тихо, но с твёрдой интонацией сказала Луна, приветственно наклонив голову. — Более, чем вы можете себе представить.

Каденс, в платье цвета закатного золота, мягко улыбнулась и ответила почти виновато:

— Простите нас за то, что в прошлый раз мы столь поспешно покинули дворец. Мы были… слишком напуганы тем, что случилось с Фларри Харт.

— Но, — вставил Шайнинг Армор, наклонившись ближе, улыбнувшись чуть шире, чем требовала обстановка, — ситуация сейчас куда лучше, чем мы рассчитывали.

Луна сдержанно выдохнула, и в её глазах скользнула тень усталости.

— По иронии судьбы, — произнесла она, — получив наконец власть, что некогда принадлежала моей сестре, я не нахожу в этом ни радости, ни покоя.

В этот момент к разговору вплетённо, словно невзначай, ворвалась звонкая нотка детского голоса:

— А где же Муншэдоу? — Фларри Харт взмахнула крылышками и вцепилась взглядом в Луну. — В прошлый раз я так резко её оставила!

Луна на секунду застыла, замявшись. Но ещё до того, как слова нашлись, Голден Фезер шагнула вперёд, опустившись на одно колено к аликорну:

— Она покинула дворец, — мягко сказала она, блеснув глазами на Луне, и быстро добавила, — но если хочешь, мы можем поиграть вместе?

Фларри надула щёки, явно почуяв подвох, но спустя мгновение неохотно кивнула.

— Ладно… только ты должна бегать быстро!

— Посмотрим, кто кого, — усмехнулась Голден и подмигнула.

Пока Фларри, хихикая, рванулась в воздух, а Голден стремительно взмыла за ней, ловко маневрируя меж колонн, Луна облегчённо выдохнула. Её голос потемнел, когда она снова обратилась к Каденс и Шайнингу:

— Виновница всех наших бед находится в темнице. И будет там, пока не приму окончательного решения.

Каденс сдвинула брови, её голос прозвучал мягко, но колко:

— И вас не терзают сомнения?

— Сомнения? — Шайнинг чуть приподнял бровь, качнув головой. — Это давно следовало сделать.

Луна прикрыла глаза, глубоко вдохнув.

— Сам факт её существования — моя ошибка. И я исправляю её. К тому же… — она на миг замолчала, словно взвешивая, стоит ли говорить. Наконец, тише добавила: — Найтмер Мун пробудилась.

Оба вздрогнули, резко замолкнув. Взгляд Каденс наполнился тревогой, Шайнинг нахмурился. Но вокруг их гулкие слова разом утонули в звонком смехе Фларри, гонящейся в воздухе за ловкой Голден Фезер.

— Но успокойтесь, — поспешно добавила Луна, чуть мягче. — Она всё та же Муншэдоу. Её тело… не приняло свой истинный облик. Но память, опыт, планы, знания — всё это в ней. Всё, что было в Найтмер Мун, живёт в ней. — Луна сжала губы. — Лично я считаю, что её нужно как можно скорее усыпить.

— Усыпить? — Каденс сделала шаг ближе, глаза расширились. — Разве это… гуманно? Она ведь всё ещё… обычная кобылка.

— Обычная? — голос Луны резко дрогнул. — Будь её воля, она бы сгубила нас всех. Всю Эквестрию. Ты не видела её, Каденс! Это — огонь, что рвётся наружу, и если дать ему шанс, он пожрёт всех вокруг.

— Но если есть хоть капля надежды… — Каденс не отступала. — Надежды, что в ней всё ещё живёт не только тьма, но и свет?

— Надежда? — Луна с горькой усмешкой отвела взгляд. — Твоя вера — всегда была мягкой, слишком мягкой. Ты говоришь так лишь потому, что воспитана Селестией. Её снисходительность стала твоим наследием.

Каденс вновь готова была возразить, но Шайнинг шагнул вперёд и, коснувшись её плеча, мягко сказал:

— Хватит. Спор сейчас ни к чему.

Каденс хотела было продолжить, но встретила его взгляд и лишь вздохнула, позволив себя отвести в сторону.

Луна осталась стоять одна. И тихо, почти себе под нос пробурчала:

— Как обычно мягкая… взгляды Селестии живут в ней.

Она качнула головой, отбрасывая лишние мысли, и направилась в центр зала. Там уже кружились пары, оркестр начал уверенный вальс.

Луна, стоя на краю танцующего зала, позволила себе редкую слабость: мечтательный взгляд. Её глаза скользили по парам, по смеху и музыке, и в какой-то миг она словно увидела там отражение прошлого — далёкого, уже не вернуть. Те годы, когда её присутствие на балах не было отмечено настороженными взглядами, а смех и свет не казались ей чуждыми.

Вдруг перед ней появился силуэт. Высокий, подтянутый жеребец в парадном мундире ночной гвардии, украшенном серебряными нашивками. На морде — чёрная маска, скрывающая один глаз. Он опустился на колено с грацией воина и ритуальной почтительностью.

— Ваше высочество… — голос был низкий, уверенный, с оттенком бархата. — Позвольте пригласить вас на танец.

Луна удивлённо вскинула брови.

— На танец? — её голос был полон искреннего изумления. — Меня не приглашали на танец… уже многие годы. Удивительно, что вы решились предложить это самой принцессе ночи. Это… смело.

Он встал, и, склонившись, легко коснулся её копыта губами. Единственный глаз блеснул дерзким огоньком.

— Ваше величество — моя прямая повелительница. Было бы неловко оставить вас без пары в столь торжественный вечер.

Луна поколебалась. Всё это казалось странным, почти неправдоподобным. Но жеребец наклонил голову чуть ближе, добавив:

— Это лишь продемонстрирует окружающим прочность вашей власти… и вашей опоры на верную гвардию.

Она вздохнула, ощущая, как на щеках появляется редкий румянец, и с трудом скрыла неловкость.

— Грей Шторм… вы оказались на удивление обходительным. Не ожидала от того, кого знала лишь как сурового стража.

Он мягко взял её за копыто и повёл, круговыми движениями направляя прямо в центр зала. Гости один за другим оборачивались, удивление и восхищение скользило по лицам — Луна, сама принцесса ночи, вступала в танец.

Оркестр усилил мелодию. Их движения были плавны и уверены: он вёл её с мастерством, достойным старых придворных школ, а она, несмотря на свою сдержанность, словно вспомнила забытые грации прошлого.

— Знаете, — сказал он вполголоса, близко к её уху, — вы всегда были для меня объектом поклонения. Всё, что я делал… всегда было ради вашей признательности.

Луна вскинула на него взгляд с лёгкой усмешкой.

— Дешёвый комплимент. Но весьма нагло — произносить его мне прямо в лицо.

— О, ваше величество, — его улыбка стала шире, — нагло было бы лишать вас комплиментов. Разве не так? Ведь вас всегда лишали того же внимания, что получала ваша сестра. Не так ли?

Луна на миг напряглась. Эти слова ударили глубже, чем ей хотелось бы показать.

— Радикальное заявление.

— И оно принадлежит весьма радикальному капитану, — ответил он, чуть крепче сжав её копыто. — Я не могу иначе. Я едва могу сдерживать своё вожделение перед вами.

Щёки Луны вспыхнули алым.

— Вы переходите все границы приличия, Грей Шторм.

— Не совсем, — усмехнулся он, и из-под маски блеснули клыки. — Вот сейчас я их перехожу.

И прежде чем она успела отпрянуть, он резко и глубоко поцеловал её. Музыка, смех, шаги — всё будто застыло. Несколько долгих секунд зал стоял в оцепенении: гости замерли, вальс оборвался, воздух натянулся, как струна.

Луна не понимала, что происходит. Её сердце билось в горле, её сознание тонула в шоке, и в этот миг он двинулся быстрее, чем молния.

Холодное лезвие пронзило её грудь, и боль хлынула в неё, как поток. Меч вошёл глубоко, но он не прервал поцелуй — наоборот, прижал её крепче, словно хотел слиться с ней в этом чудовищном, извращённом моменте.

Маска слетела, глазница вспыхнула голубым огнём, обнажая чёрный зрачок. Перед ней был Сомбра.

Тяжёлый, вязкий миг — будто сама реальность замерла под тяжестью удара. Лезвие, вошедшее в тело Луны, ещё дрожало, вибрируя от глубины проникновения, а тёмный силуэт Сомбры удерживал её, не позволяя упасть. Их губы были сцеплены, но он резко разорвал поцелуй, оставив за собой влажный след дыхания, и его голос, низкий, гулкий, будто шёл не из груди, а от стен самого зала, прорезал гул шока:

— Давно… мы не виделись. — Он улыбнулся — не торжествующе, а так, будто наконец-то получил то, чего ждал десятилетиями. — Я ждал этого слишком долго, Луна. Месть — за все судьбы, что ты сломала.

У неё дрожали губы, дыхание сбивалось, слова путались, и лишь обрывки беспомощных звуков сорвались с её горла:

— Я… я…

Но он не дал договорить. Лёгкий, почти ласковый поцелуй в её лоб — контрастно мягкий к жестокости стали в её теле. Потом — движение, сухое и уверенное: меч выскользнул из её плоти, и в тот же миг он ударом копыта в торс отбросил её назад. Глухой звук падения — и Луна рухнула на мрамор, оставляя за собой следы алой крови.

По периметру зала, словно по невидимой команде, гвардейцы с светящимися зелёным светом глазами вскинули оружие. Их движения были безукоризненно синхронными, почти механическими. Гости, в панике поднимавшиеся с кресел, застали вид направленных копий и арбалетов. А у высоких арочных дверей, ведущих наружу, проросли чёрные кристаллы — острые, многогранные, упирающиеся в потолок, словно застывшие молнии.

— Никто не сбежит, — с ленивой уверенностью бросил Сомбра, разворачиваясь. Его походка была нетороплива, как у хищника, уже загнавшего добычу в угол.

Наверху, среди резных балок, Фларри Харт, белёсая от ужаса, вцепилась в люстру. Её дыхание было прерывистым, глаза расширены, а крылья мелко дрожали. Рядом, удерживая её, притаилась Голден Фезер. Фларри сорвалась на шёпот, полный паники:

— Ч-что нам делать?! Мы должны… мы должны помочь!

Голден, стиснув зубы, ответила глухо, почти не шевеля губами:

— Нет… Затаись. Жди момента. Сейчас… мы только погибнем.

Внизу разверзлась новая вспышка звука — словно гром. Сомбра, рыкнув, ударил в щит Шайнинг Армора. Багровые искры полетели от соприкосновения сил.

— Ты всегда был преградой, — прохрипел он, надавливая.

Шайнинг рычал, сжимая зубы, мышцы шеи вздулись, его щит трещал, но держался.

— Пока я стою — ты не пройдёшь!

Фларри завопила сверху, рванувшись было вниз, но Голден обхватила её и прижала к люстре, удерживая силой.

— Нет! — Фларри билась, слёзы текли по её щекам. — Папа!

Каденс, в отчаянии, метнула серию сияющих розовых залпов, каждый удар сопровождался взрывом света, но Сомбра, словно играя, растворялся в тени, скользил вдоль стен, и её магия лишь рвала пол, выбивала колонны, но не касалась цели.

Гости, не выдержав, бросились в стороны. Их вопли и топот сливались с визгом металла, когда зачарованные стражники перехватывали бегущих. Кто-то пал, пронзённый копьём, кто-то — поваленный и скрученный, кровь брызнула на белые скатерти.

В этот миг Сомбра, превратившись в чёрное облако, рванулся мимо щита. Тьма, плотная, вязкая, обволокла Шайнинга, и вдруг из неё вырвался острый кристаллический нарост, вонзившийся ему прямо в грудь.

— Шайнинг! — голос Каденс сорвался в крик.

Сомбра рывком выдернул кристалл, и тело Шайнинга обмякло. Он рухнул на пол, щит развалился в сияющем мерцании осколков, а его глаза потухли.

Фларри Харт завопила сверху, пронзительно, дико, так, что зал задрожал от её крика. Она рвалась, почти вырываясь из хватки Голден, но та прижала её ещё крепче, грубо зажав рот копытом:

— Тссс! Тссс! Ты должна уцелеть, слышишь?!

Каденс упала на колени, слёзы текли по лицу. Она протянула копыта к телу мужа, но не дотронулась, конечности застыли в воздухе, будто не могли поверить в случившееся.

И тогда к ней подошёл Сомбра. Его шаги отдавались эхом в тишине, которую заполнили лишь рыдания и стоны выживших.

— Ничего личного, — сказал он спокойно, почти мягко. — Но той, кого я люблю… нужна твоя кровь.

Он задержался на её лице, заплаканном, и добавил с едкой насмешкой:

— Ты ведь аликорн любви. Кто, как не ты, поймёт, что выбора у меня нет?

— Чудовище! — Она ударила его, вкладывая всю боль, весь разорванный крик своего сердца. — Это за Шайнинга!

Сомбра встретил её выпад сталью. Звон — короткий, безжалостный. Его меч скользнул, и одним точным движением он рассёк ей крыло у основания. Крик боли, крылья сложились, и Каденс рухнула на пол, расплескав по белому мрамору кровь.

— Жалкое зрелище, — произнёс он сухо, глядя сверху вниз. — Я всё-таки ветеран древней войны. Вы не имели ни малейшего шанса изначально.

Он шагнул ближе, поднялся над ней, как тень, и меч в его копытах поднялся для финального удара.

Сверху сорвался голос Фларри, захлёбывающийся рыданием:

— Ма-ма!.. Па-па!..

И в этот миг — хрип, стон и скрежет плоти. Из груди Сомбры, прямо навылет, пробился рог. Чёрное пламя на мгновение дрогнуло, глаза расширились.

Позади него стояла Луна. Вся в крови, с лицом, искажённым болью, она обессиленно навалилась на него, вонзив свой рог сквозь его тело. След крови тянулся за ней, отмечая путь.

— Ты сам вынудил меня… — выдохнула она.

Сомбра, издав хрип, выронил меч. Металл упал на мрамор с гулким звоном, отражающимся эхом по залу. Его ноги подогнулись, он опустился на колени, взгляд мутнел, тело уже начинало терять форму, словно тень в лучах света.

Луна выдернула рог и, шатаясь, встала над ним. Слёзы текли по её щекам. Она смотрела на него, и голос сорвался, почти молящий:

— Зачем ты сделал это?.. Я ведь любила тебя. Всю жизнь…

И тогда, будто изнутри её самой, раздался голос. Глубокий, насмешливый, как эхо из тьмы:

— Пожалуй… это так. Даже спустя века ты не смогла отпустить меня. Твоя преданность заслуживает похвалы. Но… к несчастью, есть вещи, которые ты, как всегда, не учла.

Луна застыла, дыхание сбилось.

— Что?..

— Например то, что, когда вы с Селестией убили меня… — голос звучал всё ближе, гулко, обволакивающе, — клочок моей души остался в этом мире. Ты ведь не могла отказаться от соблазна тогда, правда? Забрать хоть маленькую искру меня.

Она похолодела. Слёзы застыли на лице. Её шёпот был хриплым, еле слышным:

— Значит… ты никогда не был порождением моего разума?..

Голос разразился смехом, раскатистым, режущим, словно нож.

— Увы и ах! Я не был твоей иллюзией. Хотя, признаю, мне нравилось притворяться. Но находиться в тебе… было невыносимо мерзко.

Тишину прорезал новый удар смеха, и голос продолжил, тянуще, почти сладко:

— Но ведь ты помнишь, не так ли? Осколки душ имеют свойство воссоединяться с оригиналом… при гибели.

Уже лежащий труп единорога, вдруг дёрнулся. Тень, что казалась рассеянной, собралась вновь, тело окутало чёрное марево. Его глаза распахнулись.

— …То есть со мной. — Голос теперь звучал не в голове, а прямо из его рта.

Он поднялся, легко, будто и не падал. Его зрачки, искажённые тьмой, в одно мгновение вернулись к нормальному виду. Он улыбнулся — холодно, с издёвкой.

— Удивительно… что от этой марионетки был хоть какой-то толк.

Он сделал шаг к Луне.

— И теперь, первое, что я сделаю… — голос стал ниже, тяжелее, как раскат грома, — отплачу тебе за всю твою любовь.

Луна, парализованная ужасом, не успела даже двинуться. Из его груди и бока вырвался кристаллический шип, пронзив её насквозь. Кровь брызнула алыми дугами, разлетаясь по белым плитам.

Она захрипела, рот наполнился кровью, ноги подкосились. В последний миг её взгляд нашёл его — эти глаза, глаза того, кого она любила всю жизнь. И именно они были последним, что она увидела, прежде чем темнота накрыла её.

Каденс, задыхаясь, с трудом потянулась копытами назад, оставляя за собой алые следы на мраморе. Но пол вздрогнул, и прямо вокруг неё, с резким треском, начали расти кристаллы. Они сомкнулись, будто клешни, оставив её запертой в прозрачной клетке.

Сомбра, не спеша, вытер с губ кровь, что так и не успела стечь с рта после удара Луны, и хрипло усмехнулся:

— Ты мне ещё понадобишься… В отличие от Луны. Она уже давно сыграла свою роль. — Он бросил взгляд на её бездыханное тело, искажённое болью. — А вот ты… ты станешь полезной для моих амбиций.

— Править Эквестрией?.. — Каденс, хрипя, выдавила из себя слова, будто сама идея была невозможной.

Сомбра резко развернулся, его смех отразился от сводов зала.

— Разумеется. Разве не нужен мне кто-то рядом? Кто-то, кто умеет улыбаться и держать на поводке тех, кто ещё верит в милосердие. Ты будешь моим напоминанием о том, что свет — тоже инструмент.

С этими словами он направился к трону. Белый мрамор, сияющий солнечными символами, дрогнул под его шагами. Когда Сомбра положил копыто на подножие, по нему поползли чёрные трещины. Они росли и ползли выше, разрывая белый камень, пока трон не оказался заключённым в монолит из чёрного кристалла. Символ Солнца растворился в мраке.

Сомбра медленно сел на трон. В его позе не было спешки — он восседал, как будто был здесь всегда.

— Склонитесь. — Его голос прогремел, как раскат грома. — Склонитесь перед своим новым властителем.

Гости — в дорогих одеяниях, с драгоценностями, что ещё миг назад блестели в свете люстр, — обомлели. Но один за другим, поддавшись ужасающей ауре, они опустились на колени. Кто-то плакал, кто-то дрожал, но ни один не осмелился поднять взгляд.

По знаку Сомбры гвардейцы двинулись строем. Одни начали вытеснять гостей, другие захлопывали огромные двери, а третьи, словно заранее знавшие план, расходились по коридорам дворца.

— Установить контроль, — бросил Сомбра. — Сначала над дворцом. Потом над городом. Эквестрия сама падает в мои копыта, и глупо было бы её не удержать.

Он откинулся на спинку чёрного трона, наблюдая за хаосом, как зритель за театром.

В этот момент, на люстре, всё ещё сидела дрожащая Фларри Харт. Её лицо было залито слезами, крылья подрагивали, словно у пойманной птицы. Она прижимала себя к цепям люстры, не зная, что делать.

Голден Фезер, сжав зубы, подлетела ближе и заговорила резко, но тихо, чтобы слышала только Фларри:

— Слушай. Я отвлеку их. А ты… ты должна бежать. Это единственный шанс.

— Но… папа… мама… — Фларри задыхалась, не в силах даже собрать слова в фразу.

Голден резко тряхнула её, вдавливая копыто ей в плечо:

— Сейчас ты ничем не поможешь! Услышь меня! У тебя есть только один путь — бежать!

Фларри судорожно кивнула, и тогда Голден добавила ещё тише:

— Лети в темницу. Освободи Муншэдоу. Как ни странно… она единственная, кто может нам помочь.

— В… в темнице?.. — Фларри всхлипнула, её глаза округлились. — Что она там делает?..

Голден на мгновение опустила взгляд, словно уставшая от тяжести, что несла на себе.

— Это долгая история, малышка. Но поверь… сейчас она — твоя единственная надежда. Торопись.

С этими словами Голден взмыла вверх, ударила крыльями, поднимаясь к самому потолку. Её крик разнёсся по залу:

— Эй, ублюдки! Попробуйте поймать меня!

Гвардейцы, по приказу чар, синхронно вскинули головы. Вспыхнули зелёные глаза. И десятки крылатых воинов рванулись следом за ней.

— Приведите мне эту мелкую Селестию! — взревел Сомбра со своего нового трона, его голос отозвался по каменным сводам. — Но без крыльев!

Внизу гости, один за другим, замолкали. Их глаза наливались зелёным светом, и они, как куклы, склонялись перед троном.

А в это время Фларри, прижимая уши, соскользнула с люстры и юркнула в боковой проход.

Коридор встретил её тишиной и холодом. Девочка рванулась вперёд, всхлипывая, и её маленькие крылья судорожно хлопали, подгоняя её к темнице.