Сад идеологии
Глава 6
Ничего не оставалось делать, как ждать, и, столкнувшись с такой задачей, Нат стал ждать. Он всегда был занят, и он сделал свою работу. Пока он ждал, он сделал еще несколько набросков, на этот раз очень точных и подробных, с умозрительными рисунками того, что, по его мнению, должно быть костной структурой — хотя у троллей внутренняя структура больше похожа на твердую древесину, чем на кость, но, в общем, выполняет ту же функцию.
Когда он не делал набросков, то писал, а когда не мог найти слов, чтобы записать их, то возвращался к созданию подробнейших анатомических рисунков, выполненных карандашом и чернилами. День показался ему слишком длинным, и после полудня Нат обнаружил, что находится в довольно скверном расположении духа.
Желание покинуть свой пост и навестить дом Татер Блоссом было непреодолимым. Он мог бы все уладить — но с какой целью и как? С помощью насилия? Что-то подсказывало ему, что ему здесь не рады — каждый инстинкт кричал, предупреждая его, — и он подозревал, что, если он напрямую столкнется с этой проблемой, ситуация изменится к худшему. От одной мысли о том, чтобы причинить боль этим пони, его начинало тошнить. Они по глупости нападут на него, и он будет вынужден защищаться. Эти пони будут совершенно не готовы к такому.
Нет, идти проверять Татер Блоссом был не вариант.
Ничего не оставалось делать, и Нат ждал.
Как долго он писал в своем блокноте, сам того не замечая? Не о троллях, нет, не о своих находках на ферме, а обо всем, что произошло. О каждой детали, которая была ему известна, по крайней мере с его собственной точки зрения, о его собственных наблюдениях, и все это было записано на странице. Он долго, медленно моргал и пытался собраться с мыслями. Сколько времени он провел в раздумьях?
Вздохнув, он поднял блокнот, открыл его и увидел Татер Блоссом. Не просто Татер Блоссом, нет, а ее анатомию. Мышцы, кости, внутренние сечения. Он нарисовал ее обнаженной. Точнее, более обнаженной, чем обычно. Глядя на впечатляюще подробное изображение ее черепа, глаз и мозга, Нат задумался, что он делает здесь, в этом ужасном месте. Это… это дело копыт Рейвен. Возможно, с ней придется поговорить позже.
Знала ли Селестия?
Она должна была знать.
Нат подозревал, что Селестия знает, потому что Селестия должна была знать.
Селестия была именно такой кобылой.
Его послали сюда в качестве катализатора?
Был ли он Метатроном Селестии, по крайней мере в данном случае?
Такое предположение было абсурдным, и все же нельзя было отрицать, что Селестия действует неисповедимыми путями. От этого откровения он фыркнул, его бока заныли, и ему очень захотелось выпить пинту пива. Нет, две пинты. Возможно, четыре. Восхитительные пинты Черного Кленового Эля. Подкопченный Черный Кленовый Эль уютно устроился в кружке. Как это часто бывало, когда он думал о Черном Кленовом Эле, он думал о Блэк Мэйпл, взбалмошной пегаске, которая владела пабом Выжатый Сок.
Ему очень хотелось поговорить с ней, даже если она раздражала его до крайности.
У нее наверняка найдутся ответы. Неважно, что она была пивоваром или что ее знаком была молекула спирта; Блэк Мэйпл знала пони. Она понимала их так, как не понимал он. Когда в ее дверь вваливался какой-нибудь бедолага, раздавленный жизнью и несчастьем, она приветствовала его и говорила:
— Алкоголь — подходящее решение для всех ваших бед.
Он ненавидел эту шутку, это было ужасно.
Она была ужасна.
Но сейчас он нуждался в ее совете.
Нат подумал о своих матери и отце. Он подумал о своей тете, сестре матери, которая была ему очень дорога. А Под… конечно, Под знала бы, что сказать и сделать в этой ситуации. Под была в некотором роде нарушительницей спокойствия. Ее саркастическая жилка была широка, как Жуткое Ущелье. Под… была… болтливой. Но не в смысле грубого простолюдина, нет. Под не была мечом в ножнах. Можно было бы сказать, что она была словарем в красивом переплете, который мог убивать вырезками из бумаги.
Семейные дела не давали ему покоя, возможно, потому, что его собственная семья была такой дружной.
Его альбом для рисования захлопнулся с глухим стуком, и он перевел взгляд на Сьюзен. Его зонтик был единственной вещью, которая имела хоть какой-то смысл. От безупречной конструкции, механической точности, изящной тяжести и баланса до почти метрового лезвия, которое можно было вызвать в одно мгновение.
Не доверяя больше ни ручке, ни карандашу, Нат принялся расхаживать
Нат не знал приближающуюся кобылу, которая казалась пугливой и робкой. Он сдержал сильное желание расспросить ее. Что-то в ней было схожее с Татер Блоссом. Рыжевато-красный окрас, оранжевые глаза, но грива у этой кобылы была скорее золотистой, чем зеленовато-желтой.
Нет, она была не просто напугана, она была в ужасе. Из-за него? Теперь все казалось намного хуже. Так много неизвестных, так много вещей, которые нужно было уладить. Ему нужны были ответы, и искушение потребовать их у этой кобылы было почти непреодолимым. Конечно, она должна была что-то знать. Ее можно заставить рассказать. Нат взял себя в копыта, не обращая внимания на свои мысли, которые, как ему казалось, были слишком благородными на его вкус.
Он сохранял спокойное, бесстрастное выражение лица, хотя внутри у него все кипело. Он не улыбался, он не мог улыбаться. Любая эмоция любого рода, любой тип — и она стала бы его гибелью. Плотина даст трещину, дамбы прорвутся, и тогда наступит потоп. Он остановился на месте, больше не вышагивая, а приняв жесткую, воспитанную позу — именно такую, какую ожидали увидеть представители высшего сословия Кантерлота.
В метре от него кобыла остановилась, опустила корзину, которую несла во рту, и стояла, упираясь ногами в землю. Она плакала, и на лице ее было такое выражение, какое бывает на похоронах. Все мысли о допросе покинули голову Ната, и он обнаружил, что ему хочется подойти и утешить это бедное существо, хотя навыков в этом деле у него было, ну, маловато. В прошлом его попытки утешить кобыл, и Под тому яркий пример, ни разу не увенчались успехом.
Нет, утешая ее, он наверняка сделал бы только хуже.
Отвлекаясь, Нат старался не думать о безвременной кончине хомяка Под.
Предложение заняться таксидермией ради увековечивания компаньона оказалось ужасной идеей.
— Мой Па хотел, чтобы это принесли, — сказала молодая кобыла Нату.
— Что… Что случилось…
— Не спрашивай, чужак.
— Но я должен знать, — сказал он, стараясь быть как можно более вежливым.
— Вот причина, по которой чужакам здесь не место, — сказала молодая кобыла, когда часть ее печали перешла в гнев. — Вы приходите сюда и все расстраиваете. Вы не уважаете наш образ жизни и то, как мы все делаем. Такие пони, как вы, приходят сюда и нарушают наш образ мыслей. Вы настраиваете нас друг против друга. Вы приходите сюда, и беззаконие и порочность этого мира приходят вместе с вами. Я не хотела идти сюда, но я послушалась своего Па, как и подобает, и правильно, и верно.
— А что с Татер Блоссом? С ней все в порядке?
— Кого?
Нат вдруг почувствовал себя не в своей тарелке:
— Что значит „кого“? Конечно, ты должна знать свою сестру. Что за игра здесь ведется? Что происходит?
— У меня нет сестры с таким именем. — Тело кобылы вздрогнуло, она попятилась, и в ее горле раздался ужасный всхлип. — Вы ошибаетесь.
— Мисс, не могли бы вы…
— Я сделала то, о чем просил меня Па. — Я пойду. Мне нужно идти.
— Но мисс, уделите мне минутку…
— Нет. — Она испуганно отступила назад. — Я должна идти.
На мгновение Нат засомневался, позволит ли он ей уйти. Ему нужны были ответы. Она уже отступала, двигаясь назад, не сводя с него глаз, словно знала о его недобрых намерениях. Не так уж много нужно было сделать, чтобы использовать ее ужас и заставить ее говорить. Ее можно заставить говорить. Если она не захочет давать ответы, их можно будет получить.
Сглотнув, Нат обнаружил, что испытывает глубокое отвращение к самому себе. Он заставил себя вздохнуть — глубокий вдох, от которого затрещали суставы, а по нервам пробежали электрические мурашки. Сдержав себя, он позволил ей уйти, и, уходя, она ни разу не отвела от него глаз. То, что она так испугалась его, вывело его из себя, выбило из колеи и потрясло. Слишком много простолюдинов подверглись насилию со стороны дворян, и отголоски прошлого теперь звучали в его напряженных ушах.
Она исчезла на узкой, шириной с тележку, дорожке, и Нат снова остался один.
Когда тени стали длинными, а сумерки быстро приближались, Нат обнаружил, что находится в беспокойном, испуганном состоянии. Когда он не был в тревоге за друга, то ругал себя за страшные мысли. Ругать было необходимо, потому что эти мысли были нежелательны, неприемлемы. Что бы сказала его мать? А его отец? Поднятые брови и заслуженные упреки поставили бы его на место.
Существовали две Эквестрии, а может, и больше. Да, их было больше. Он понимал, что дело не в делении на городские и сельские районы. Понивилль был сельским, но при этом весьма просвещенным. Ванхувер, его нынешний дом, был урбанизированным, но ему не хватало изысканности. Кантерлот был воплощением городской утонченности и просвещенности. Город, в котором он родился, был маяком на вершине скалы, отбрасывающим неистовый свет на весь мир.
Это место было изолированным карманом, островком невежества в море света. При всех многочисленных проблемах Эквестрии это место, несомненно, должно было быть светлым. Вдовий Лес не был эталоном Эквестрии. Да и не мог быть. Ванхувер был горьким разочарованием, но в нем были свои прелести. В нем была надежда, обещание и потенциал. Это был грязный, мрачный, отвратительный город с грязными улицами, заваленными мусором, и можно было сказать, что солнце скудно светит в небе над головой, назло всем, кто живет внизу, но в Ванхувере можно было найти и хорошее.
И здесь можно было найти хорошее, напомнил себе Нат.
Гикори был неплохим малым, а Потато Блоссом — она была полна бесконечного потенциала.
Усевшись в траву под сенью колодца и водонапорной башни, он подумал о Ванхувере. Тамошний университет принял его, причем сделал это, не зная о его родословной и происхождения. Его приняли исключительно благодаря его собственным достоинствам, хотя кто он и что он, выяснилось довольно скоро. В Ванхувере он боролся так же, как и простолюдины. Он жил без состояния своей семьи. Выживать означало браться за любую работу, за любое задание, за которое можно было получить плату, и как-то выживать в условиях экзистенциального полигона, который был враждебен к любым его потребностям.
Выживали только сильные, и Нат, по крайней мере, доказал, что годен.
Просто жизнь в Ванхувере сама по себе была образованием.
Смена времен года означала смену времени суток, когда шел дождь. Летом могло быть холодно, а зимой — тепло. А дожди… дожди шли постоянно и непрерывно. Пони всегда был мокрым, всегда сырым. Холод был постоянным спутником. Затопленные улицы и скользкие булыжники делали стрелки мокрыми и промозглыми. Копыта размякали от вездесущей влаги, пропитавшей все мыслимые поверхности.
Возможно, он был мазохистом, но Нат полюбил это место.
Теперь он был здесь. В этом месте. Вдовий Лес, место, которое едва можно было найти на карте. Если бы он приехал сюда только что из Кантерлота, все могло бы пойти по-другому. Прошло бы плохо. Жизнь в Ванхувере, попытки доказать, что он способен выжить, изменили его. Правда, как именно, он сказать не мог. Но это позволило ему выжить здесь и пережить бурные события, в которые он теперь оказался втянут.
Что бы ни случилось, он переживет это, хотя и беспокоился за Потато Блоссом.
— Я — меч в ножнах. — Губы Ната едва шевелились, когда он шептал эти слова про себя. — Я — сложенный зонтик, который раскрывается под дождем. Какая бы буря ни пришла, я устою. Пока он произносил эти слова, вокруг его головы вращались камни, а также различные предметы, которые удерживались в воздухе с помощью его сфокусированного телекинеза. Все двигалось со своей скоростью, и ему приходилось концентрироваться на каждом предмете, чтобы удержать его на орбите.
— Я — меч в ножнах. — Повторяя эти слова, он направил фокус внутрь и открыл внутренний глаз. — Я — сложенный зонт, который раскрывается под дождем. — Глубокий вдох. — Какая бы буря ни пришла, я устою. С земли был поднят еще один камень, и он присоединился к остальным. Круг за кругом он кружил вокруг его головы вместе с другими предметами.
— Я — меч в ножнах. — Он снова произнес эти слова, и они показались ему правильными, хорошими и верными. — Я — сложенный зонт, который раскрывается под дождем. Еще один камень был поднят с земли и отправлен в движение по широкой, почти эллиптической орбите. — Какая бы буря ни пришла, я устою.
Он глубоко вздохнул.
Глаза закрыты, тело не двигается, только ребра постоянно поднимаются и опускаются, и он сказал:
— Дождя пока нет.
Ванхувер был городом дождя. Хотя тучи угрожали этому месту, ни одна капля не упала. Пока нет. Он должен был сохранять терпение. Хотя он мог бы выступить против этих бедных фермеров и найти ответы на свои вопросы, они не заслуживали такой участи, такого ужаса. Даже с его самым спокойным и уравновешенным видом он мог быть для них только угрозой. Пойти и найти ответы — значит причинить им вред.
— Я — меч в ножнах. — Одно ухо, правое, дернулось, отчего несколько камней на орбите покачнулись. — Я — сложенный зонт, который раскрывается под дождем. — Камни на орбите выровнялись. — Какая бы буря ни пришла, я устою.
Синяя аликорна была так же высока, как и мудра, хотя и не так высока, как ее сестра. Жеребенок-единорог стоял, не шевелясь, в ожидании, держа меч наготове. В комнате было прохладно, но ему было тепло, кровь пела, в ушах гудели пчелы, а сердце грозило выскочить из ребер.
Он стремился быть таким же безмятежным, как лицо голубого аликорна.
— Ты беспокоишься.
Он открыл рот, чтобы опровергнуть этот факт, но ей было что сказать.
— Я видела твои сны, малыш. Твои крики боли доносятся до моих ушей.
От стыда и страха его жесткая осанка подвела его. Его меч дрожал. Она видела его насквозь. Конечно, она видела его насквозь. Она была Ночной Леди. Принцесса Ночи. Она была Вечной Луной и источником, из которого рождались все сны. И вот теперь она была здесь, смотрела на него сверху вниз, а ему было слишком стыдно смотреть на ее совершенное, прекрасное, безупречное лицо.
— Скажи мне, малыш. Скажи мне своими словами, что тебя беспокоит, ибо твои сны по-прежнему беспорядочны.
Теперь держать меч было трудно. Дерево почему-то стало скользким, и ему требовалась вся его концентрация, чтобы удержать его в воздухе. Но он держался, ибо меч был частью его самого, точно так же, как и его рог. Он был продолжением его сущности, и это беспокоило его.
— Я слышу шепот, — сказал он, шепча точно так же, как это делали другие, говоря о нем.
— И что же это за шепот? — спросила Ночная Леди.
Почти застыв от ужаса, с замиранием сердца в сжатом горле, жеребенок задрожал:
— Шепчут, что я не должен существовать. Что я опасен. Шепчут, что меня нужно убрать сейчас, пока не случилось самое худшее.
— И ты веришь этим шепоткам? — спросила она.
— Матери оттаскивают от меня своих жеребят, — ответил он, глядя прямо перед собой. — Я чужак в своем городе. Между мной и остальными сохраняется безопасное расстояние. Все мои товарищи по играм покинули меня.
— Что еще? — Голос Ночной Леди был мягким, манящим, почти призывом к дремоте.
— Я еще не имею имени. У меня нет метки. Боюсь, я не служу ни для чего, кроме как быть оружием.
— У мечей есть имена, — сказала Ночная Леди, — … но, полагаю, это слабое утешение. Только самое лучшее оружие получает клеймо своего создателя.
— Разве нет ничего прекраснее? — спросил он. — Иначе зачем нужен такой ужас?
Когда большая синяя аликорна вздохнула, жеребенку очень захотелось распластаться на полу.
— Я думаю, — начала Ночная Леди, — … что ты позволяешь своему страху управлять тобой.
— Что вы можете знать о моем страхе? — Когда его самообладание нарушилось, деревянный тренировочный меч с грохотом упал на пол и отскочил в сторону. — Все пони боятся меня. Мой дар оказался проклятием.
Жеребенок осмелился поднять глаза и тут же пожалел, что сделал это. Ночная Леди, возвышавшаяся над ним, и ее яростные, грозовые глаза были полностью сосредоточены на нем, и он не был уверен, что выдержит ее пристальный взор. В животе у него заурчало, и на несколько секунд он был уверен, что ужас вот-вот вырвется наружу.
Но Ночная Леди не закричала. Ее ярость не поразила его насмерть. Когда она снова заговорила, голос ее был тихим, а слова медленными:
— Ты слишком молод, чтобы понимать и знать. Твое обучение еще не научило тебя, но, уверяю тебя, я знаю и понимаю, что значит, когда другие боятся тебя. Многие боятся самой моей тени. Но это не важно. Я здесь, чтобы помочь тебе справиться со страхом, чтобы он не стал твоей слабостью. Страх — это болезнь, и если его не лечить, то он превратится в болезнь, приводящую к истощению.
— Я болен?
— Да. — Голова Ночной Леди покачивалась вверх-вниз. — Я вижу это в твоих снах.
— Как мне выздороветь? — спросил он.
— Ну, — Ночная Леди вытянула одно крыло, и оно обвилось вокруг шеи жеребенка, — … ты должен контролировать свой страх, чтобы страх не мог управлять тобой. Если ты позволишь ему, страх станет твоей погибелью. Он может и будет уничтожать все, что тебе дорого. Поверь мне, это я знаю, малыш. Готов ли ты начать урок?
С мрачным лицом жеребенок поднял с пола свой меч и держал его наготове.
Сверкнув магией, Ночная Леди наколдовала кучу камешков, которым было позволено упасть на пол. С тем же мрачным выражением лица, что и жеребенок, находящийся на ее попечении, Ночная Леди провела по камешкам серебряным накопытником, прочистила горло, а затем опустила голову, чтобы посмотреть жеребенку в глаза.
— Я научу тебя тому, что нужно говорить, — сказала она ему. — И ты скажешь это. А когда скажешь, поднимешь камешек и заставишь его летать вокруг твоей головы, как луна кружит вокруг планеты, на которой мы стоим. Затем ты произнесешь это слово еще раз, и тогда в движение придет другой камень. Так будет повторяться до тех пор, пока твой страх не будет взят под контроль. Для этого потребуется концентрация. Посмотрим, сколько камней ты сможешь удерживать одновременно. Стремись к власти, к господству над своими эмоциями. Ты должен изгнать страх, чтобы он не управлял тобой. Готов ли ты начать?
Держа деревянный меч наготове, он кивнул.
— Я — меч в ножнах, — успокаивающе прошептала ему на ухо Ночная Леди. — Я — сложенный зонтик, который раскрывается под дождем. Какая бы буря ни пришла, я устою.
Облизав губы, жеребенок неуверенно повторил сказанное:
— Я… я — меч в ножнах. Я… я сложенный зонтик… который… раскрывается под дождем. Какая бы буря ни пришла, я устою.
— Очень хорошо, малыш. — Похвала Ночной Леди была искренней. — А теперь подними камень и приведи его в движение. Конечно, ты можешь это сделать. Вложи свой страх в этот камень. Позволь ему кружить вокруг тебя. Управляй им.
Следуя ее указаниям, жеребенок поднял небольшой гладкий камешек, а затем представил, как вкладывает в него свой страх. Это была визуализация — то же самое, что и при обращении к магии и произнесении заклинаний. Страх был засунут прямо внутрь, и после нескольких попыток маленький округлый камешек пришел в движение вокруг его головы. Он кружил по кругу, наполняясь страхом. Он держал его на расстоянии.
— Теперь, малыш, повтори слова. На этот раз произнеси их со смыслом. Вложи в них всю душу. Это хорошо — проявлять эмоции. Позволь себе чувства. Ты не холодный клинок, малыш, а жеребенок, согретый жизнью. Теперь делай, что тебе велено, и произноси слова.
— Я — меч в ножнах. — Ему стоило большого труда удержать камень в движении, но он справился. — Я — сложенный зонт, который раскрывается под дождем. Какая бы буря ни пришла, я устою.
— Очень хорошо, малыш. Теперь возьми другой камень и повтори эти слова. На этот раз с чувством!
— Я — меч в ножнах. — Десятки и десятки маленьких камней, а также несколько блокнотов вращались вокруг головы Ната. Некоторые двигались медленно, некоторые — быстро, но все они находились под тонким контролем. — Я — сложенный зонтик, который раскрывается под дождем. Какая бы буря ни пришла, я устою.
Добавился еще один камень.
В тот момент, когда он набрал скорость, он почувствовал что-то на смутных границах восприятия. За ним наблюдали. Открыв глаза, он чуть не выронил все, увидев Татер Блоссом, которая держала во рту книгу. Затем он заметил ее состояние, и орбиты не выдержали его внезапного расстройства.
Один глаз распух и закрылся. Оба уха были сильно увеличены. Повсюду виднелись шишки и бугорки. В серебристом лунном свете он разглядел все ее ужасные раны в ужасных, ужасающих подробностях. Но уроки давних лет остались в силе, его убеждения были непоколебимы, и первыми его мыслями были не насилие и не возмездие.
Им двигали сострадание и жалость.
Когда он мчался к ней, она хромала к нему, и он настиг ее в считанные секунды. Он вынул книгу у нее изо рта, увидел, что она испачкана и окровавлена, и тут же услышал ее слова:
— Можно мне попить воды?
Ее голос был похожим на прежний, и слышать его было больно.
Держа книгу наперевес, Нат прислушивался к ее тихому, болезненному дыханию. Обе ноздри почти распухли. Ее губы были бугристыми, неправильной формы и покрыты струпьями. Он ожидал, что сейчас почувствует гнев, ярость, но, как ни странно, был спокоен, когда вел ее к колодцу, чтобы она могла попить.
— Я испачкала свою книгу кровью. Можешь исправить? Это все, что у меня сейчас есть.
Он кивнул; как ни старался, слова не шли.
У колодца он повернул вентиль, из которого потекла вода, и отрегулировал ее так, чтобы она текла медленной, но уверенной струйкой. Она подставила всю голову под струю, и он повернул вентиль еще немного, чтобы она могла намочить голову. Ее грива прилипла к лицу, ушам и шее. Она простояла так довольно долго, держа голову под струями воды, и Нат ждал, давая ей время прийти в себя.
Испачканная книга лежала на столе-чемодане.
Некоторые из ее струпьев размягчились от воды, и Нат с беспокойством наблюдал за происходящим. Ему нужно было подлатать ее, но также необходимо было узнать, что произошло. Луна над головой, казалось, немного посветлела, и благодаря этому свету он смог разглядеть раны Татер Блоссом во всех подробностях. Он удивился, что она вообще стоит на ногах, и напомнил себе, что земные пони — удивительно выносливые существа.
Татер Блоссом присела и подставила свою намокшую голову под каскад воды. Тонкие струйки стекали по ее спине, оставляя за собой полоски чистоты, без пыли. Нат практически висел над ней, спокойный, но страдающий, его лицо было мрачной маской долга. У него было много работы. Физические раны Татер Блоссом он мог залатать достаточно легко…
Но его беспокоили раны, которых он не мог видеть.