Сад идеологии
Глава 7
Удалив пятно крови с книги, он сразу же столкнулся с проблемой: это место было слишком чистым, а остальная часть книги — слишком грязной. Книга в твердом переплете была потрепанной, ветхой, с покосившимся переплетом и, несомненно, испачканной от многих часов, проведенных под копытами. Это была любимая книга, это было очевидно. Обложка, которая когда-то была у нее, давно исчезла, но на корешке виднелось название книги.
Пинки Пай: Элемент смеха.
Он открыл ее, чтобы заглянуть внутрь, увидел, что она написана некой Марбл Пай, и, задержав взгляд на мелком готическом шрифте, задумался, нет ли здесь какой-то связи. Над головой светила луна, и Нат был благодарен ей за серебристый свет. Татер вытащила голову из-под крана и теперь позволила себе обсохнуть. Понимая, как сильно Татер любила эту книгу и что теперь она принадлежит только ей, Нат почувствовал необходимость проявить щедрость, доброту, сделать что-то хорошее.
Стиснув зубы и сжав губы в твердую линию, он произнес заклинание ремонта, которое у него неплохо получалось. Результат порадовал его и немного поднял настроение. Сразу же затянулся хлипкий переплет, почти вся грязь исчезла, потертости на твердом переплете исчезли, и прямо на его глазах книга вернулась в почти новое состояние.
Удовлетворенный, он положил книгу обратно на свой стол-чемодан.
Ну что ж, с одним вопросом разобрались.
— Что случилось? — спросил он, преодолевая нерешительность, беспокойство, страх и сомнения в том, что пришло время задавать вопросы.
Татер Блоссом вздрогнула и еще больше съежилась. Он услышал, как она хнычет, но сомневался, что звук был вызван физической болью. Нет, ей было не до этого. Он не сомневался, что физическая боль должна быть мучительной, но в данный момент ее мучило не это. Ее раны — как видимые, так и невидимые — были совсем свежими.
Открыв принесенную ранее корзину, он решил, что сейчас самое подходящее время, чтобы подлатать ее. Предстояло много работы, неприятной работы, но, по крайней мере, он получил ее доверие. Или он на это надеялся. Поднимая контейнер с мазью, он подумал о Блэк Мэйпл. Что бы она сказала по этому поводу? И почему ему было важно, что она скажет? Его захлестнули необычные чувства. Его отношения с Блэк Мэйпл были… запутанными.
Но бывали моменты, как сейчас, когда он задавался вопросом, что она может подумать или что она может почувствовать. Блэк Мэйпл была исключительно обычной пони, с острым умом простолюдина, и она обладала четким, безошибочным пониманием того, как думают и поступают простолюдины. Нат полагался на нее, чтобы не ошибиться, осознал он, и этот неожиданный вывод обеспокоил его, хотя он и не мог сказать почему.
Снабженный всем необходимым, он подошел к ней, сел и начал ее осматривать, чтобы определить, с чего начать. У нее было много порезов и ушибов, а в некоторых местах отек был такой, что кожа либо разошлась, либо грозила разойтись. Он решил, что начнет с ее лица. Легким прикосновением телекинеза он начал осторожно ощупывать его, чтобы иметь представление о том, что нужно сделать.
— Мама получила заслуженную порку, — сказала Татер Блоссом, когда Нат начал осмотр. — Я подкралась к ней незаметно с веником. Я знала, что выбрать, потому что всю жизнь выбирала веники, которые можно было бы припрятать. Можно сказать, у меня талант выбирать веники. Одно время мне снились страшные сны, что я получу знак отличия за то, что выбираю веники.
Нат грозно нахмурился, и в горле у него заурчало.
— Она кричала, конечно, кричала, а потом стала отбиваться. Мы подрались, и оказалось, что, хотя я бью не так сильно, как она, я быстрее, и поэтому я начала побеждать в нашем неряшливом поединке. Но мама — обиженная неудачница, она позвала на помощь, и в следующее мгновение мои сестры и тети по очереди стали выбивать из меня дурь.
Крепко сжав челюсти, Нат начал наносить лекарственный пахучий бальзам на порез чуть ниже глаза Татер Блоссом. Она поморщилась, он сделал паузу и подождал, пока она придет в себя. Когда она наклонилась, у него появилась возможность заглянуть в ее открытый глаз, в его оранжевую глубину. В нем он увидел себя и отражение луны.
— Одна из моих тетушек пришла спасти меня, но она не мамина сестра, а папина. Она взяла охапку дров у печки и набросилась на маму и всех остальных, кто на меня набросился. Потом начались крики, вопли и визг по поводу того, что Виндиго вернутся, и все из-за раздора, который я принесла в дом, и из-за тебя, и из-за всего, что происходило. После этого все пошло кувырком.
Он осторожно приложил еще лекарства к порезу под ее глазом. Виндиго? Насколько он знал, виндиго — вымерший вид. Но он полагал, что для суеверных пони они представляют собой подходящую угрозу, жутковатую мотивацию для сохранения мира. Вести себя тихо. Прекрасное средство, чтобы не поднимать шума.
— Был спор, — объяснила она, пока Нат продолжал свои заботливые манипуляции. — Нас всех туда затащили. У нас был спор, и меня судили, и в конце концов от меня отвернулись. И это нормально, я считаю. Меня отвергли, а маму и папу опозорили, потому что именно это происходит с родителями отвергнутого пони. Ма потеряла все свои должности, и ей больше не разрешается ни проповедовать, ни преподавать, ни быть библиотекарем, ни мэром. Она опозорена, и ей ничего не остается делать, кроме как напоминать себе о том, как плохо она меня воспитала. Папе сделали небольшое снисхождение, потому что он прямо сказал, что мама согрешила, что она сплетничала и отказалась от гостеприимства.
То, что было сказано ранее, когда молодая кобыла принесла корзину, теперь обрело для Ната смысл. О, ему это не нравилось, совсем нет, и он не был согласен с подобными методами, но это был их путь, а не его. С другой стороны, был причинен настоящий вред — реальный, серьезный вред. Он не знал, как к этому относиться, хотя какая-то часть его души хотела, чтобы с этими практиками было покончено. Впрочем, не все, кто занимался подобными практиками, были плохими пони. На языке появился кислый привкус, а в горле разлилась желчь.
Ему нужна была пинта.
— Его сестру тоже опозорили, потому что она оторвала ухо моей маме тем поленом. Все пони ненавидят всех пони. Все пони ненавидят меня. Меня сторонятся. Изгоняют. У меня больше нет ни имени, ни родителей, ни жилья. Меня вычеркнут из записей, и будет казаться, что я никогда не рождалась. Вроде бы я должна переживать из-за этого, но… я просто… чувствую себя… свободной.
Нат вздохнул.
— Я не должна была быть здесь сейчас, — сказала она внезапным шепотом. — Меня выволокли из города и велели идти дальше по дороге. Но я пробралась обратно по этой дороге, как только стемнело.
— Думаю, твой отец ожидал этого. Он попросил одну из твоих сестер принести припасы.
По ее щеке скатилась слеза, и Нат отвернулся, не в силах вынести этого зрелища. Невежество имеет свою цену. Ощутимая цена, и он был тому свидетелем. Он подозревал, что Татер Блоссом храбрится, но на самом деле внутри у нее было гораздо больше терзаний, чем она позволяла себе. Но он восхищался ее храбростью, мужеством и самообладанием.
— Мистер Нат… возьмите меня с собой.
Он сделал паузу и, повернув голову, перевел взгляд на нее.
— Пожалуйста, мне некуда идти. Мне страшно. Что бы вы ни попросили, я сделаю. Просто будьте добры ко мне, это все, о чем я прошу.
От этих слов он нахмурил брови. Ему это не нравилось, совсем нет, но он понимал отчаяние. Были и те, кто непременно воспользовался бы этой ситуацией, и, по правде говоря, он не стал бы слишком беспокоиться, потворствуя им своим талантом. На его лоб опустилась огромная тяжесть: не невидимая корона, призрак которой, как говорили, преследует королевских особ, а, возможно венец. Отец предупреждал его об этом, что в его жизни будут моменты, когда он обратит на это внимание.
— Я бы предпочла оказаться с тобой, — сказала она, ее нижняя губа дрожала, — … если бы мне пришлось оказаться с кем-то из пони.
— Хватит болтать. — Хотя его слова были строгими, тон был добрым. — Послушай, я не уверен насчет этого. Насчет того, что ты пойдешь со мной.
Подняв копыто, она указала на восстановленную книгу:
— Пинки Пай ушла из дома, когда ей было вдвое меньше, чем мне. Я должна была сделать то же самое. Но мне было страшно. Всю жизнь мне рассказывали истории о том, какой злой этот мир и что со мной сделают чужаки, если поймают. Но Пинки ушла из дома, нашла Кейков, и с ней все было в порядке. А я хотела бы быть храбрее, чтобы найти своих Кейков, но я была трусихой.
— Судя по звукам, ты все еще боишься.
— Ну, да. Я оказалась в ловушке, Нат. И до сих пор боюсь. Мои мысли совсем запутались.
Он снова вздохнул.
— Мой мыслительный аппарат сломан. — Татер Блоссом наклонилась к нему, пока их носы не столкнулись, и издала приглушенное хныканье, прежде чем продолжить: — Я знаю, что мой мыслительный аппарат сломан, потому что Пинки Пай видит мир большим, чудесным, прекрасным местом, и я хочу ей верить, но не могу. Значит, что-то должно быть сломано. Я должна это исправить, чтобы стать нормальной. Пожалуйста, Нат… Я умоляю тебя, возьми меня с собой. Пожалуйста?
Когда она вцепилась в его переднюю ногу и сжала своей мощной хваткой, он остолбенел от неожиданности. Как-никак она была еще совсем кобылкой, но в то же время и молодой кобылой. Его смущало, что она может быть и тем, и другим, и он чувствовал, что его сердце и разум тянутся в двух совершенно разных направлениях.
— Я нищий…
— Тогда я буду работать, Нат.
— Ты должна быть в школе. — Он удивился тому, как строго прозвучал его голос. — Не работать. Занятие тяжелым трудом вредит твоему умственному и психическому развитию.
— Может, попробуешь говорить по-эквестрийски, Нат?
— Именно так. Я говорю на эквестрийском языке, мисс Блоссом.
Она все еще цеплялась за его переднюю ногу, сжимая ее чуть больше, чем нужно.
— Я живу в комнате над каретной мастерской и подрабатываю вместо того, чтобы платить за жилье. Миссис Олеандр предпочитает именно так.
— Значит, ты работаешь, но при этом учишься.
— Наверное, да, — заметил он.
— А что ты делаешь для нее?
— Я чищу фонари от копоти. Латунь обслуживается и полируется. Все повозки обслуживаются, смазываются и содержатся в исправности. О, и я не использую магию для ремонта, потому что мы не можем допустить, чтобы кареты развалились. Это особые кареты. Лимузины. Катафалки. Миссис Олеандр работает с исключительными клиентами, у которых самые строгие стандарты. Если хоть одно пятнышко или расшатанная, дребезжащая дверь — это будет плохо для нее.
— Значит, она привередлива.
— Она должна быть такой, мисс Блоссом. — Он сделал задумчивую паузу, а затем начал втирать немного мази в нос Татер Блоссом. — Если подумать, у нее есть свободная комната. Эти комнаты не отапливаются. Это не настоящие квартиры. В этих комнатах сквозняки, прохладно, а в непогоду они могут быть… несколько неприятными. Я уверен, что миссис Олеандр разрешит тебе остаться, но взамен она потребует от тебя работы. Комната была выставлена довольно давно, но с того дня, как я уехал, желающих не нашлось.
Часть его души недоумевала, что он делает и почему так поступает.
О чем он вообще думал?
Ванхувер был неспокойным местом. Суровым местом. О чем он думал, ведя туда наивную фермерскую кобылку? Такие кобылки, как она, попадали в Ванхувер, и их ждали самые разные неприятные судьбы. Она будет курицей, брошенной среди лисиц. Ему придется следить за ней. Постоянно. Высшие хищники учуют ее как добычу. А раз так, то ему придется ее защищать… “За что?” для этого нужно и придется отдать, причем безвозмездно. Если это не удастся, придется прибегнуть к более суровым мерам. Возможно, придется прибегнуть к помощи. “Пип-Пип, Что Же Все Это Значит?”, если это окажется необходимым.
— Однажды, когда я только начинал учиться в университете, я устроился на работу в городской архив. — Он слегка нахмурил брови, и жесткий край монокля в латунной оправе уперся ему в щеку. — У них было нашествие мимиков. Книжных мимиков. Магические хищники, которые маскируются под книги. В данном случае — под городские книги регистрации. Все пошло не совсем так, как планировалось, но все удалось уладить. Мне неплохо заплатили. Разбираясь с книжными имитаторами, я заработал себе репутацию, а это было как раз то, что мне нужно для самоутверждения. Осмелюсь сказать, что этот опыт способствовал моему образованию.
— Так я могу пойти с тобой? — спросила она.
Он не удивился ее целеустремленности и решимости.
— Сколько тебе лет? — Он посмотрел ей прямо в глаза, не позволяя отвести взгляд.
— Достаточно, чтобы меня сторонились и вышвырнули из города.
— Если ты хочешь пойти со мной, тебе стоит ответить мне. Честно.
Она скривилась, но он не позволил ей отвести взгляд. Так не пойдет. Бывали моменты, когда упрямство мешало, как, например, сейчас. Она должна была знать, что ее ответ может вызвать некоторые трения. Пока длилось состязание воли, он нанес немного лечебного бальзама на порез в уголке ее рта, и она зашипела, несомненно, от жгучей боли.
— Я достаточно взрослая, чтобы выйти замуж.
— Мисс Блоссом…
— У меня больше нет имени. Его у меня отняли. Я никто.
— Не отвлекайтесь, мисс Блоссом. Сколько вам лет?
— Мне тринадцать, ясно? Неловко быть такой взрослой и ничего не уметь.
— О. Я имею в виду. — Помня о своем монокле и о том, как он любит ускользать от него, он тщательно обдумал это число, пока прикладывал еще одно лекарство к другому месту раны. Четырнадцать лет было достаточно, чтобы вступить в гвардию, благодаря Первым Племенам. Большая часть Эквестрии пыталась довести возраст совершеннолетия до более высокой цифры, хотя никто не мог согласиться с тем, какой должна быть эта цифра.
Да и нужно ли вообще это число.
Пони подумали бы о нем ужасные вещи. Посыпались бы обвинения. Это может очень сильно повредить его репутации, его авторитету. Самые прогрессивные голоса могут быть самыми нетерпимыми, по крайней мере иногда. В этом месте, с этими пони, никто и глазом не моргнул бы, если бы они были вместе. Этого следовало ожидать. Но в других местах, с другими пони, все могло быть истолковано неправильно.
Нат знал, что ему придется с этим столкнуться — если он это сделает.
Она все еще держалась за его переднюю ногу, и когда он наложил еще больше лекарства, то почувствовал, как ее сжали. Ему показалось удивительным, насколько она была решительна и храбра. Она совершила глупость, а может, и нет. Кто он такой, чтобы судить? Возможно, существовали факторы, о которых он не знал. Может быть, она, как и он, чувствовала потребность доказать свою правоту.
— Мне нужен мой па, — ныла она. — В конце концов, он поступил правильно, и это дорого обошлось ему.
Уши Ната встали в позу, оттопырившись в стороны от его головы.
— Обними меня, пожалуйста.
Совершенно без предупреждения она обхватила его шею передними ногами, и он едва не упал от ее внезапного объятия. Она была сильной, но в то же время нежной. Медленно, осторожно он поднял одну переднюю ногу и, неуверенный в себе, не желая причинить ей вред, осторожно провел ею по ее шее.
— Я сделала это, потому что думала, что ты возьмешь меня с собой, — сказала она.
Похвалить ли ее за честность или укорить за глупость? Он не знал. Сейчас мало что имело смысл. Она прижалась к нему, а он к ней, и он чувствовал, как она с трудом сдерживает рыдания. И что же ему с ней делать? Он сам едва держался на плаву. Университета и элементарного выживания было почти достаточно, чтобы утянуть его под воду.
— Я теперь кобыла? — спросила она, ее слова были приглушенными и немного невнятными. — Понимаешь, я даже не знаю. Все кажется таким расплывчатым. Так было всегда. Все остальные пони, которых я знала, все остальные вокруг меня, казались такими простыми. День внезапно превратился в ночь. Это было похоже на то, как заканчивается ряд картошки и начинается ряд моркови. Но для себя я, казалось, никогда не знала, где что заканчивается или начинается. Па сказал, что я стану кобылой, когда выйду замуж, но этого еще не случилось. Случилось вот что. Меня сторонятся и прогоняют. Если я вообще не выйду замуж, я навсегда останусь жеребенком? Все кажется таким запутанным.
— Ты хочешь, чтобы в твоей жизни была определенность.
— Так ли это?
— Мне так кажется, но я вполне могу ошибаться.
Она начала отстраняться, но затем, без предупреждения, вновь сжала его в объятиях. Он почувствовал, как она вздрогнула, вздохнула, а затем услышал сдержанный, низкий стон, больше похожий на всхлип, который никак не хотел утихать. Она прижалась к нему, и на мгновение все стало невыносимым. В этот момент было слишком много боли, все было слишком сырым, чтобы с этим можно было справиться.
Затем, издав душераздирающий вопль горя, изгнанная кобылка зарыдала.
Казалось, ей стало лучше, но Нат не был экспертом в этих вопросах. Он привык к тому, что кобылы в его семье — рациональные, вдумчивые существа, а эта совершенно не соответствовала его ожиданиям. Она была так полна эмоций и так страдала, что он почти ожидал, что в любой момент она снова разрыдается. Впрочем, это не выглядело столь уж иррациональным — она горевала. Но он не понимал, как обычные пони справляются с горем.
В его семье с горем справлялись совсем по-другому. Можно было внезапно объявить всем слушающим пони, что тебе грустно, и тогда готовился чай или кофе. Завязывался разговор. Подавалась еда. После этого носы снова зарывались в книги, и всё возвращалось на круги своя. Такова была печаль и способ ее преодоления. Если же печаль или состояние печали заявляли о себе во второй раз, искали более сильное средство, например алкоголь, а затем шли слушать симфонию или, возможно, в музей. В какой-то момент завяжется разговор… а потом возвращение к книгам, ибо таков был их путь.
— Можно мне пойти с тобой? — спросила она, проглотив полупережеванную пищу.
Он не ответил, потому что у него не было ответа. Сесть на поезд означало пройти через самое сердце города, поскольку железнодорожная платформа находилась прямо посреди города. Прогулка по городу в компании Татер Блоссом вполне могла означать неприятности. А неприятностей в этом месте и так хватало. Насилие было последним, чего он хотел. Но это было единственное, к чему он был готов.
— Ты говоришь, что было проведено собрание.
— Было. — Она сглотнула и тут же откусила еще кусочек.
— Что-то из демократического прошлого земных пони. — Он сделал паузу, чтобы поразмыслить над своими уроками истории, и после недолгого молчания спросил: — Тебе было предоставлено какое-либо представительство?
Она пожала плечами, прожевав, и на этот раз не стала отвечать с набитым ртом. Проглотив, она сказала:
— Па заступился за меня. Это самое худшее во всем этом. Мне все равно, что будет с моей мамой, но я очень переживаю, что это сделает с моим Па.
— Они сказали, что именно ты сделала не так? — Он наклонился вперед, отодвинул монокль от глаза, вздохнул и задумался, хорошо ли он обработал раны своей спутницы.
— Я была жестока, — просто ответила она. — Я была жестокой и не слушалась своих родителей. Я напала на собственную мать. Не мне наказывать ее за грехи, и мне сказали, что я должна была прийти к старейшинам. Но моя мама — одна из старейшин, и… может быть, я не все продумала. Но я сделала то, что сделала. Теперь все пони знают, что моя мама говорит одно, а делает другое. Ей больше ни слова не позволено сказать о Путях Всемогущей Селестии, и, может быть, я мелочна, но я рада, что у нее это отняли.
Затем, покачав головой, она добавила:
— Это еще не все.
— Не все? — Одна изящная бровь изогнулась дугой.
— Я попала под влияние чужака.
— Ну что ж. Полагаю, меня обвинили? — Нат забеспокоился о том, что может произойти, если сюда пришлют группу для расследования ситуации с троллями. Их не примут, подозревал он, и не захотят. Вопрос гостеприимства может снова стать проблемой. Культуры столкнутся. Снова появятся новые и нежеланные идеи.
Когда последствия этого разворачивались, он чувствовал себя весьма печально.
— Я отказалась от путей отца и матери ради путей чужака, и это было плохо с моей стороны. — Склонив голову, она вздохнула, а затем полусерьезно откусила от еды. С набитым ртом она сказала: — Мне кажется, было много чего, от чего следует отказаться. Но все это не имело смысла. Мы должны быть гостеприимными, потому что это Путь, но в то же время мы осуждаем чужаков просто за то, что они существуют. Мы осуждаем их только потому, что они не такие, как мы. И когда я попыталась что-то сказать по этому поводу, на меня зашикали. А когда я перестала отмалчиваться, меня отшлепали, и это было ужасно больно, потому что ударили меня по тому месту, где мне уже было больно.
— Мне жаль.
— Почему тебе жаль, Нат?
— Просто я такой.
— Я следовала методу, — сказала она. — Я получила необходимые мне доказательства. В моей гипотезе есть определенная истина. Они дали мне все необходимые доказательства. В конце концов я просто не стала молчать и высказала им все, что я думаю о них, о Путях Всемогущей Селестии и об их лукавстве. Я сказала им, куда они могут засунуть это. И когда меня снова стали бить и заставили замолчать, я была полностью удовлетворена открывшейся мне правдой.
— Я никогда не собирался этого делать, — сказал он ей, чувствуя, как чувство вины гложет нежные края его совести. — Я хотел научить тебя рациональности. Я хотел…
— За то, что ты вообще захотел меня учить, я тебе очень благодарна.
Он почувствовал, как слова замирают у него в горле.
— Ты научил меня. — Она моргнула своим не заплывшим, не потемневшим глазом и облизнула бугристые губы. — Ты дал мне доказательство того, что я этого стою. Что я не просто тупая провинциальная кобылка. Ты показал мне, что есть что-то большее, чем просто пенье, страдания и рутина. Ты научил меня многому… тому, что, возможно, мне не нужно было знать, но ты научил меня, и это так много значит для меня. Больше, чем ты когда-либо можешь себе представить..
— А потом тебе пришлось идти и учить себя… — Что бы еще он ни хотел сказать, ничего не выходило, эти слова были сырыми, и ему было больно их произносить.
— Ты будешь моим учителем? — спросила она. — Кажется, я провалила этот урок. Я обещаю стать лучше и не провалить следующий.
— Неудачи случаются, — ответил он, стараясь не обращать внимания на боль в сердце. — Мы должны терпеть неудачи, чтобы стать успешными. Не надо давать подобных обещаний. От того, как мы справляемся с неудачами, зависит, какими пони мы будем.
По какой-то причине он подумал о Блэк Мэйпл; ему предстояло пережить целую череду неудач. Он даже не знал, с чего начать. Возвращение в Ванхувер означало бы возвращение к ней. А это означало, что, если он возьмет с собой Татер Блоссом, они встретятся. Если и был пони, который мог бы помочь юной мисс Блоссом, то это была Блэк Мэйпл. Она была не просто трактирщицей; возможно, это клише, но она действительно умела общаться с пони.
Она умела общаться с ним. Никто не был более раздражающим. Во всем мире не было ничего, что могло бы нажать на его кнопки так, как это делала она. Она заставляла его чувствовать что-то, что-то нежелательное. Когда она была в настроении — а она всегда была в настроении, — она находила способы заставить его реагировать. Он ненавидел ее взрывные провокации, но в то же время ценил их. Благодаря ей он обнаружил, что страстно любит разные вещи, что у него есть свое мнение. Она открыла в нем все самое лучшее и самое худшее…
И, возможно, если ему повезет, она сможет сделать то же самое с Потато Блоссом.
Но это означало бы увезти ее в Ванхувер.
Он наблюдал за ней, пока она ела, и что-то в ее энтузиазме вселяло в него надежду. Она была избита, но не сломлена. Даже после всего того ужасного, что произошло, она, казалось, была сосредоточена на грязном деле жизни. После всего, что произошло, она все еще смела надеяться, мечтать, иметь желания и стремления.
— Что говорит обо мне то, что я считаю, что все, что произошло, было в основном справедливым?
Оторвавшись от своих мыслей, Нат обнаружил, что не согласен. Ничто в этом не казалось ему справедливым. Если бы все было справедливо, ничего бы этого не случилось. Но мир таков, каков он есть. Его озадачило, что Татер Блоссом считала это справедливым. Она была отвергнута, ее родители опозорены, а хрупкие узы общины подверглись серьезному испытанию.
Не все так гладко.
— А может, это было несправедливо. Не знаю. Думаю, я буду ходить туда-сюда. Итак, Нат… что мне делать? Куда мне идти? Как мне покинуть это место? Что мне теперь с собой делать? Меня никогда не готовили к тому, чтобы покинуть это место. Меня не учили о внешнем мире, кроме того, что он плохой. Уход пугает меня.
— Ты будешь не одна, — сказал он, приняв наконец решение.
Послышался долгий, медленный, вздрагивающий выдох, а затем:
— Спасибо, Нат.
Вот и все. Он поставил ее выживание в один ряд со своим собственным, несмотря ни на что. Перспектива пугала его. Что, если он плохой учитель? Что, если он уже был плохим учителем, и его уроки стали причиной этого? Сомнение в себе нависло над ним, как саван, и затуманило зрение. Дальнейший путь уже не казался таким ясным. Неудача грозила ему страшной ценой — ценой, которая не ограничивалась его собственной жизнью. Ошибка означала, что его спутница будет страдать.
— Есть условия, — сказал он, и его манера поведения стала более суровой. — Правила. Тебе придется им подчиняться. Прежде всего, ты должна делать то, что я скажу. Будут моменты, когда я буду пытаться заботиться о твоих интересах. Не препятствуй моим усилиям. Ты будешь ходить в школу. Это обязательное условие. Устроить тебя в школу может быть головной болью, но это будет сделано. И ты будешь стараться, юная леди. Никаких оправданий. Я знаю о твоем потенциале, и если мне покажется, что ты себя недооцениваешь, мы поговорим об этом, уверяю тебя. Ты можешь обнаружить, что я не такой уж добродушный и мягкотелый, как может показаться на первый взгляд.
— Это справедливо, — ответила она.
— Мне приятно слышать, что ты так считаешь, хотя интересно, изменится ли твое мнение со временем.
— После Радужного Удара Пинки Пай покинула дом, чтобы найти свое место в мире, — сказала Татер Блоссом. — Ей пришлось полагаться на доброту незнакомцев, и это… ну, это… Я хочу верить в то, что это правда, но все, что мне рассказывали о незнакомцах, было плохо. Эта книга, — она указала на книгу, лежащую на письменном столе Ната, — … противоречит всему, что мне говорили. Я хотела в нее поверить, но мне было страшно. С самого детства мне говорили, что только у нас есть добродетель, и только если мы придерживаемся Путей. Но теперь… теперь… теперь я вижу, что все гнилые вещи, которые мне говорили о порочных путях внешнего мира… это мы. Все, чего мне велели бояться, — это мы. Все, чему меня учили, что это неправильно, — это мы сами виноваты. Не судите других, это дело Всемогущей Селестии… вот только мы судим чужаков. Мы и они. И теперь я — они. Я перестала быть нами. Эта книга и ты — вот все, что у меня есть. Пожалуйста, Нат, не сбивай меня с пути. Я хочу верить в доброту других, как Пинки Пай.
Что можно сказать в такой момент?
Татер Блоссом превратилась в нечто, напоминающее избитую, помятую, изрядно потрепанную белку, когда она запихнула в рот целое печенье. Ничего не ответив, Нат достал карманные часы, щелкнул ими и взглянул на родителей. Что они могли бы сейчас сказать? Отец посоветовал бы ему быть осторожным, мудрых слов было бы предостаточно. Что касается матери, то, как он подозревал, ей мало что придется сказать ему, а вот Татер Блоссом ей будет что сказать.
Например, о том, что не следует запихивать в рот целые печенья во время еды.
Его мама была полна полезных жизненных советов такого рода.
— Ни один из Элементов Гармонии не появился в этом месте, — сказала она, проглотив печенье, хотя и не все.
— Применение критического разума и логики опасно для дела фанатизма.
— Я не понимаю, что ты только что сказал.
Он закрыл карманные часы, мгновение наслаждался приятным металлическим щелчком и сунул их обратно в карман:
— Вы начинаете открывать глаза, мисс Блоссом. Вы начинаете видеть самоочевидные истины. Ваше утверждение самодостаточно и самоподтверждается. Если бы это место было единственным, где можно найти добродетель, найти добро, то Элементы Гармонии, действительно, возникли бы здесь. Но этого не произошло. Судьба нашла то, что ей было нужно, в другом месте. Вот тебе и доказательство того, что хороших пони можно найти вдали от этого убогого места.
— Все еще много громких слов, но, кажется, я поняла.
— Остерегайтесь тех, кто утверждает, что обладает монополией на добродетель. Или на что-то еще, если уж на то пошло. — Когда заухала сова, он на мгновение прислушался, и подумал про себя, кто же на самом деле. — В городе полно таких пони. Под городом я подразумеваю Ванхувер. Ты услышишь всевозможные прокламации и заявления. Ты подвергнешься рекламе, которая будет использовать твою неуверенность в себе и потребность делать добро, быть хорошей. Чтобы не стать жертвой всего этого социального хищничества, тебе придется научиться отсеивать все это, а это значит — отточить свой ум. Критическое мышление и логика спасут тебя. Думай о критическом мышлении как о микроскопе, а о логике — как о скальпеле. Первое позволит тебе исследовать и проверять, а второе — разрезать вещи на части, чтобы добраться до сути.
— Большие слова. Можешь привести пример… без громких слов?
Вздохнув, он набрался терпения. Она научится… со временем. А пока он будет ее развлекать:
— По всему Ванхуверу ты найдешь вывески. Мы называем их рекламными щитами. Они вездесущи. Такие вывески украшают все мыслимые поверхности — здания, крыши, любые свободные места и так далее, и тому подобное. Довольно популярная из них гласит: “Счастливые пони пьют Березовое Пиво Леди Дровосек“. С этим утверждением связаны всевозможные проблемы.
— Теперь это моя жизнь, не так ли?
Застигнутый врасплох, он одарил мисс Блоссом язвительной улыбкой.
— Во-первых, язык исключений. — Он поднял копыто, и его улыбка стала хмурой. — Ванхувер — многоликий город. Там живут грифоны, очень много грифонов, и Ванхувер — практически их дом вдали от дома. Это такой же их город, как и наш. На вывеске упоминаются только пони и счастье пони. А что же грифоны? Разве они не заслуживают счастья? Разве только пони могут быть счастливы с Березовым Пивом Леди Дровосек? А еще есть тревожный подтекст счастья. Ты можешь быть вполне счастлив и без березового пива, но надписи говорят о том, что березовое пиво как-то необходимо. Другие надписи обещают красоту, если вы воспользуетесь тем или иным продуктом. Эти рекламные объявления используют условные обязательства, чтобы проникнуть в твое сознание и воспользоваться твоей неуверенностью. Для того чтобы произошло Y, необходимо X.
Татер Блоссом тщательно вытерла рот передней ногой.
— Все, что я сказал, относится и к этому месту. Это еще одна формула — X ведет к Y. Чтобы быть добродетельным, чтобы быть хорошим, ты должен быть отсюда. Это место. Вдовий Лес. Но ты обнаружила, что это не так.
— Нет. — Она выглядела грустной, когда говорила это. — И спасибо.
— За что? — спросил он.
— За это. За то, что ты делаешь прямо сейчас. Отвлекаешь меня от моих проблем. Иначе я бы расплакалась. Все это больно. Очень больно. Но приятно, когда тебя заставляют думать о других вещах.
Он сглотнул. Было больно. Когда он снова сглотнул, комок, застрявший в горле, казалось, стал еще больше. Когда он заговорил, слова давались ему с трудом:
— Всегда пожалуйста, мисс Блоссом.
— Это больше не мое имя.
— Это так, если ты хочешь, чтобы так было. На самом деле они не могут отнять его у тебя. Их суждения будут влиять на тебя лишь настолько, насколько ты сама позволишь. — Он почувствовал, как напряглись мышцы спины, как напряглась шея, а уши встали под острым углом. Было ли это утверждение правдой? Отказываться было поздно. Эти слова нельзя было не произнести. Он подозревал, что их осуждение навредит мисс Блоссом так, как он и представить себе не может.
— Я хочу спать.
— Поспи немного. Оставь немного еды на дорогу до дома. Она нам понадобится. Ты бы чувствовала себя в безопасности на водонапорной башне?
Он ожидал сарказма, даже надеялся на него, но когда она наклонила голову, чтобы посмотреть в ту сторону, он понял, что она размышляет об этом. Она посмотрела вверх, потом снова на него. Потом еще раз вверх, возможно, размышляя, и снова смотрела на него. Она ходила туда-сюда, пока наконец не пришла к какому-то решению.
— Я буду спать в колодезном домике. Ты будешь меня охранять.
— Конечно, буду. Отдохните немного, мисс Блоссом. Я собираюсь собрать все вещи. Завтра будет долгий день. Без сомнения, трудный день.
— А ты упакуешь мою книгу, чтобы она была в сохранности?
— Конечно, упакую.
— Спасибо, что снова сделал ее новой. Это было очень любезно с твоей стороны.
— Не за что.
— Это было кое-что. — Затем, после затянувшейся паузы: — Спокойной ночи, мистер Нат.
— Просто Нат. — К этому он добавил: — Спокойной ночи, мисс Блоссом.