Сад идеологии

Глава 8

---

— Как выглядит Ванхувер? Я даже представить себе не могу. Ты сказал, что там есть грифоны. Какие они? Обещаю, я буду непредвзято относиться к ним, когда встречусь с ними. Просто подожди и увидишь.

Утро, хотя и раннее, было довольно теплым. Исключительно теплым. Это было самое теплое утро на сегодняшний день, и день обещал быть просто знойным. Татер Блоссом проснулась довольно рано, удивительно, что она вообще спала, и в теплом свете рассвета он обработал некоторые ее раны, которые не успели полностью закрыться за ночь.

— Грифоны Ванхувера совсем другие, мисс Блоссом. У них другие условности и обычаи. Они стремятся быть эквестрицами, с эквестрийскими идеалами. Грифонов из Грифонстоуна зовут Грета, Гарбо и Гвен. Эквестрийские грифоны из Ванхувера носят другие имена, чтобы показать свою солидарность с Эквестрией. Их зовут Юджин, Элеонора, Элизабик и Эммет. Странные имена, конечно, но кто я такой, чтобы судить?

— Это странные имена, — согласилась Татер Блоссом с медленным, немного жестким кивком.

— И уникальные для Ванхувера. Не знаю, как это прижилось. Другие грифоны в Эквестрии не придерживаются этой практики, как, например, грифоны Кантерлота. Но грифоны Ванхувера действительно особенные. К сожалению, их не очень любит в свой род, и между ними существуют большие культурные трения. Они хотят принять новый путь, а их собратья — держаться за старый.

— Я понимаю это… Очень, очень понимаю.

— Да, полагаю, что да, мисс Блоссом.

Его взгляд упал на чемодан, который был упакован. Все уместилось на своих местах, но с добавлением книги все стало еще более тесным, чем ожидалось. На мгновение он задумался о том, что делает, но затем выкинул эти мысли из головы. Лучше было бы не думать об этом, ведь так он наверняка парализует себя. То, что он делал, было безумием. Он был сломлен.

Пока он старался вытеснить из головы ненужные мысли, одна все же проскользнула. Всего одна. Ему пришло в голову, что, возможно, придется просить помощи у родителей. По какой-то причине это было похоже на нежелательный укус неудачи, и он был совершенно не готов с этим смириться. Он взял на себя ответственность за другую жизнь, поэтому его неудача означала ее неудачу, и от этого ему было, мягко говоря, не по себе.

— Значит, кто-то из пони пошел против своей семьи, чтобы попробовать новый путь.

Прищурившись сквозь монокль, он изучал свою собеседницу и пытался понять, что она чувствует:

— Очень может быть, что так, мисс Блоссом.

— Вы думаете, их сторонились?

По какой-то причине он почувствовал себя уставшим. Усталым. Измученным. Как ей ответить?

— У грифонов другие порядки, чем у нас, мисс Блоссом. Хотя я уверен, что это вызвало некоторые разногласия, я не знаю, чем все закончилось и как это могло называться. Кроме того, позвольте напомнить вам, что грифоны — не пони. Говорите вместо этого — некая птичка. Это обеспечит вам хорошую репутацию.

— Некая птичка. Точно. Я могу это сделать. Если вспомню.

Он вздохнул, размышляя, во что именно он ввязался?

— Погодите, — она подняла копыто, — разве грифоны также не являются частью кошки? Почему бы нам не сказать — некая кошечка?

— Если бы мы так сказали, то имели бы в виду Абиссинцев, родом из Абиссинии. Их можно встретить и в Ванхувере. Грифоны делят с ними дары моря. Отвлекшись от мыслей о доме, он добавил: — Жду не дождусь, когда из чашки с моллюсками пойдет пар.

— Чего?

— Утешение в миске, — пояснил он, ничего толком не объяснив.

— Точно. Полагаю, я это выясню.

— Вас ждет новый мир, мисс Блоссом. Будьте взволнованы. Но не будьте иррационально восторженной. Мы не можем этого допустить. Вы можете разбушеваться в библиотеке и получить новое имя. — Когда она не улыбнулась, Нат почувствовал, что его настроение еще немного упало. — Вы увидите океан, мисс Блоссом.

— Океан…

— Он большой. Просто необъятный. Он столь же прекрасен, сколь и опасен. Из-за университета я много времени провожу на воде. — Идея оказаться на корабле прямо сейчас пришлась ему по душе. Он будет мягко раскачиваться из стороны в сторону, и это будет успокаивать. В таких ситуациях ему было трудно бодрствовать. Ему не хватало запаха соли и особых ароматов океана.

— Сколько всего может быть в одном городе? — спросила Татер Блоссом. — Грифоны, и океан, и… и… и всякое такое, что я даже представить себе не могу. Откуда у города все эти вещи? Куда все это девается? Где фермы? Откуда берется еда? Я не могу… я даже не могу представить себе, как все это может выглядеть.

Пока ее настроение казалось приподнятым, он рассказал ей о том, что ее ждет.

— Мисс Блоссом, чтобы добраться до железнодорожной платформы, мы должны пройти через центр города. — Он глубоко вздохнул. — Вы готовы?

— Нет. — Ее ответ прозвучал пискляво, и она показалась ему вдвое моложе.

Он подождал.

— Я думала, что могу идти. Но я не могу попрощаться. Какая-то часть меня не хочет уезжать, но я не могу остаться. Это единственный дом, который я когда-либо знала, и я ухожу с незнакомцем. Но он очень милый незнакомец, и я его нисколько не боюсь. Если мне придется уходить с незнакомцем, я буду надеяться, что это будет именно он. Я имею в виду тебя. Не знаю, что я сейчас пыталась сделать, но мне хотелось показаться умной.

Тем не менее он ждал.

— Если кто-то из пони придет, чтобы прогнать меня, что ты сделаешь?

— Отговорю их. — Его ответ был бесстрастным, холодным и лишенным эмоций.

— Я не хочу, чтобы кто-то пострадал. Ну, может, часть меня и хочет, но мы с ней не в ладах. Я считаю, что мне следует избегать ее, и покончить с этим. — Сделав глубокий вдох, она вздрогнула, и ее хвост ударил по задним ногам достаточно сильно, чтобы заставить ее вздрогнуть.

— В чемодане есть пистолет…

— Это ракетница, — сказал он, прежде чем она успела закончить.

— О. Я никогда раньше не видела таких. Я догадалась, что это такое.

— Я хочу, чтобы ты оставалась рядом со мной, — сказал он ровным монотонным голосом. — Что бы ни случилось, ты должна оставаться рядом. Это касается и того момента, когда мы доберемся до города. Никаких отлучек, чтобы получше рассмотреть что-нибудь. Ты остаешься рядом и делаешь все, что я скажу.

— Да, хорошо. Я могу это сделать.

— Что бы ни случилось, ты должна оставаться рядом. Я не смогу защитить тебя, если мы разделимся. Неизвестно, что может произойти. Ситуация может стать напряженной. Если тебе станет страшно, ты должна справиться с этим. Я не могу допустить, чтобы ты испугалась.

— Я поняла, поняла. Я и так напугана. Уверена, что если бы сейчас услышала треск веток, то убежала бы.

Это его встревожило, но бесстрастное выражение лица оставалось непоколебимым.

— Ты будешь держать голову высоко поднятой и смотреть вперед все время. Приложи все усилия, чтобы сделать вид, что никого нет. Ты будешь ходить с достоинством и сдержанностью. Если я буду твоим учителем, а ты — моей ученицей, то таковы мои требования. Пока что. Позже будет больше.

— Понятно.

— Мы будем работать над этим позже, когда будем в безопасности. А сейчас — глубокий вдох. Подними голову.

Она сделала, как ей было сказано. Голову можно было бы держать чуть выше, но он был вполне удовлетворен. Его ученица, как он только что назвал ее, была ранена и испытывала немалую боль, поэтому пришлось пойти на уступки. Главное, чтобы она выполняла инструкции. Он хотел, чтобы город запомнил ее уход с высоко поднятой головой по своим собственным причинам, и не хотел, чтобы они не получили удовольствие от того, что она уйдет с опущенной головой, зажав хвост между ног.

Так не пойдет.

— Повторяй за мной…

— Повторяй за мной.

Нат почувствовал, как мышцы его левой брови напряглись, и его суровое выражение лица оказалось под угрозой того, что улыбка все испортит. Он вовсе не был расстроен, ни в малейшей степени, но ей не нужно было этого знать. Ее стойкость перед лицом невзгод была достойна восхищения. Даже юмор. Но сейчас нужно было выполнить задание, а легкомысленность должна была прийти позже. Желательно с чашкой похлебки из моллюсков на столе и пинтой пива.

— Мы достойные пони…

— Мы достойные пони.

— Страх не влияет на нас…

— Страх не влияет на нас.

— Быть достойными пони…

— Быть достойными пони.

— Мы встретим опасность с умом и мужеством...

— Мы встретим опасность с умом и мужеством.

Впервые он позволил себе улыбнуться:

— Очень хорошо, мисс Блоссом. — Думаю, мы можем идти.

— Очень хорошо, мисс Блоссом, я думаю, мы можем идти. — Она икнула, возможно, от страха, и, повернув голову, спросила его: — Можно мне выпить воды?

— Конечно, — ответил он, — вам стоит только попросить.

---

— Скажите, мисс Блоссом, почему это место называется Вдовий Лес?

Пока что казалось, что его отвлекающий маневр работает. Его ученица — да, ему нравилось, как это звучит, — была в приподнятом настроении, или так казалось. Несомненно, ей было очень больно, и ему приходилось рысить в два раза медленнее, чем обычно, чтобы она не отставала, но это было не страшно. Главное, что она держала голову высоко поднятой и оставалась совсем рядом.

— Много лет назад, — начала она, — Всемогущая Селестия пришла в этот лес… ну, это был лес когда-то давно… но, так или иначе, она пришла сюда и сразилась с Королевой-Вдовой. Мне говорили, что было много Вдовьих Королев, но та, что жила здесь, осквернила землю некромантией и дурной магией. Но всемогущая Селестия поразила ее, потому что это было необходимо. После этого, когда Королева-Вдова была мертва, а ее армии разбиты, на нас, земных пони, была возложена священная обязанность очистить эту землю и сделать так, чтобы здесь снова могла существовать жизнь. Это была мертвая земля, которую Королева-Вдова сделала злой и нечистой.

— Потрясающе.

— Ты часто так говоришь, Нат.

— Я нахожу многие вещи увлекательными.

— Справедливо.

Они были уже на окраине города. Все было расположено по кругу, от центра отходили дороги и переулки. Это очень напоминало колесо повозки или символ солнца. В центре города находились все крупные и важные здания, а прямо через центр проходили железнодорожные пути — железнодорожная платформа в центре города. Рельсы были просто спицами, идущими с востока на запад. Или, возможно, с запада на восток.

— Я чувствую взгляды…

— Не обращай на них внимания, — сказал он. — Сосредоточься на мне, и только на мне.

Поезд на запад — их поезд — отправлялся рано. Восточный — поезд, на котором он приехал, — отправлялся позже. Опоздать на поезд им не грозило, хотя он чувствовал необходимость поторопиться. Логически он не понимал, к чему может привести спешка. Оказавшись на железнодорожной платформе, они должны были ждать. В центре города. В окружении. Со всех сторон. Земнопонями, которые могут метать камни с силой пушечного ядра.

Конечно, до этого не дойдет.

Выйдя из-за ряда высокой кукурузы, он увидел пони. Они были довольно далеко, и он отмахнулся от них как от угрозы. Покрепче сжав Сьюзен, он продолжил путь, ведь какой у него был выбор? Пони-пегас пролетел над головой, низко спикировал и скрылся за высоким ярко-красным амбаром.

Почему амбары красят в такой яркий красный цвет?

Теперь можно было разглядеть больше пони. Конечно, их было видно. Они жили здесь. Некоторые ушли в дом, а другие собрались и стали наблюдать. Это было нормально. Они могли целыми днями смотреть на него. Но как только они двинутся против него, будут приняты меры. Действия, которых он не хотел предпринимать. Обида на них ничего не даст, а трагедий в городе и без того хватало. Все это позорище и изгнание.

Принца Гослинга то ли стыдили, то ли сторонились, Нат не мог вспомнить.

Судя по тому, что Нат знал о принце, его положение изгоя пошло ему на пользу. Теперь он был реформатором. Не только правительство находилось в переходном состоянии, мало-помалу выбираясь из трясины, но и Первые Племена претерпевали метаморфозы. Впрочем, Нат почти ничего не знал о них, только то, что они поклонялись Селестии первыми, еще до того, как в Эквестрию пришли новые племена.

Возможно, его ученица тоже окажется реформатором; Нату это нравилось.

Это вполне может быть началом, рассуждал он. Возможно, ей придется покинуть дом, чтобы получить должное образование и подготовку — и тогда она сможет когда-нибудь вернуться домой и начать значимые перемены, чтобы это место процветало. Был ли это оптимизм? Это противоречило здравому смыслу, и все же он надеялся, что у его ученицы — да, она росла в его глазах — будет светлое и успешное будущее.

Но сначала — железнодорожная платформа.

---

На пути стояли пони. Довольно большая группа. Неужели они оставят разум? Пока что было расстояние, значительное расстояние, но толпа стояла между ним и железнодорожной платформой. Татер Блоссом хныкала, но держала голову высоко, и он безмерно гордился ею за это.

Слева от Нат к ним подошел какой-то пони. Совершенно неожиданно это оказался Гикори. У жеребца, теперь уже убитого горем отца, были красные, налитые кровью глаза, и было очевидно, что он плакал. Нат был не против, чтобы Гикори подошел, но он не был уверен, как отреагируют горожане. Погибнут ли эти пони за свою глупую веру? Они могут… просто могут.

Еще один пони двинулся, явно чтобы перехватить Гикори. Это был быстрый парень громадного телосложения. Опасаясь за безопасность Гикори, Нат понимал, что придется действовать, но он не хотел начинать драку, если только можно было этого избежать. Но из-за этих пони избежать драки было сложно. Что же ему оставалось делать? Платформа поезда казалась теперь далекой, невозможной, недостижимой дистанцией.

Прорубать путь сквозь толпу, чтобы добраться до нее, оказалось неприятной перспективой.

— Если этому пони будет причинен какой-либо вред, за это придется заплатить головой. — Голос Ната доносился на значительное расстояние, а его дальнозоркость позволила ему увидеть множество прижатых ушей.

— Ты не вооружен, — крикнула какая-то пони с приличного расстояния.

С острым чувством сожаления Нат освободил клинок Сьюзен, который появился с плавным механическим совершенством. Метровой длины, сверкающий, с краями, отточенными до бритвенной остроты. О да, это привлекло их внимание. Это был язык, который они понимали. Страх. Грубая сила. Запугивание. Неудивительно, что эти бедные пони стали врагами разума. Он слегка помахал Сьюзен, и ее клинок чудесно сверкнул в солнечном свете.

— Ты не сделаешь этого!

— Попробуйте, — ответил он, его голос был спокойным, но в то же время громким. — Я дворянин, — это слово почти застряло у него в горле, и он ненавидел себя за то, что произнес его, — … и как таковой, мой долг — защищать беззащитных. Это поручила мне сама принцесса Селестия в день моей кьютсеаньеры. Не заставляйте меня выполнять клятву. Чего стоят ваши жизни? Неужели вы бездумно выбросите их на ветер?

— Па!

На мгновение Нат испугался, что его ученица бросится бежать, но она этого не сделала. Нет, она осталась рядом с ним, и он гордился ею. Гикори, оказавшись в безопасности, поспешил, а пони, который двинулся наперехват, стушевался. Мрачный, напряженный, Нат убрал клинок Сьюзен и опустил зонт. Пока что мир сохранялся, хотя он знал, что все может измениться в одно мгновение.

Он заметил Блау.

Ее голова была перевязана, и он вспомнил, что она потеряла ухо. Затем он заметил ее глаза. Такая ненависть. Страшная, грозная, ужасная, безрассудная ненависть. Как он ни старался, он не мог вспомнить, чтобы видел такую ненависть в глазах своих собратьев, и это его встревожило. Это потрясло его и нарушило веру в мир, которая и без того была не слишком прочной.

Такая ненависть… как она может заразить пони?

— Па, что ты делаешь? Ты уже опозорился… И в конце концов тебя тоже опозорят. Изгонят.

— Мне все равно, Картофелинка.

— Па, не говори так. Пожалуйста. Уходи. Поступай правильно. Прикоснуться ко мне — значит выпить яд. Ты слышал, что было сказано.

— Значит, старейшины отравлены, — ответил он, — тебя коснулись, когда вывели из города. Мне очень жаль, Картофелинка.

— Мистер Вейнрайт. — Нат почтительно кивнул и поднял Сьюзен в знак приветствия. — Приятный день. Ужасные обстоятельства. Прощайтесь, добрый сэр, и не беспокойтесь. Головы покатятся. Потратьте столько времени, сколько вам нужно, но помните, что мы должны успеть на поезд.

Теперь в Гикори можно было увидеть что-то похожее на уверенность.

— Я ошибся в тебе, Картофелинка. Я сам виноват. Я… хотел бы я сделать что-нибудь раньше. Так странно. Сейчас я чувствую себя свободным. Ты тоже так чувствуешь?

Татер Блоссом кивнула.

— Мне все равно, что говорят другие пони. Ты все еще моя дочь. Этого у меня не отнять. Потато Блоссом. Я всегда буду помнить твое имя. Ты сохранишь его… по крайней мере, я надеюсь, что сохранишь. Выходи в мир и расцветай. Блоссом. Живи в соответствии со своим именем. Иди и найди плодородную почву, девочка. Земля здесь прогнила.

— Пойдем с нами, Па.

— Я не могу.

— А почему бы и нет? — спросила она.

— Давным-давно мы дали клятву очистить это место. Мы были привязаны к этой земле. Мы дали слово. Слова — сильная вещь, Картофелинка. Нат знает это лучше многих, я думаю. Эта земля загрязнена, и я должен остаться здесь, чтобы убрать беспорядок, который я помог создать. Я могу быть опозорен, но я все еще могу служить предостережением, пока дыхание не покинет мое тело.

— Па… — Все, что еще могла сказать Татер Блоссом, оборвалось сдавленным всхлипом.

Нат наблюдал за приближением кобылы. Уши у нее были прижаты, голова опущена, и он решил, что она не представляет угрозы. Гикори и Татер Блоссом наблюдали за ней, и хотя Гикори был весьма печален, он жестом попросил кобылу подойти ближе. Отойдя от троицы, Нат присмотрелся к толпе, опасаясь брошенных камней.

— Тетя Бич, вы спасли меня. Спасибо вам. Мне жаль, что тебя опозорили.

— Ты всегда была любимицей моего брата, — прошептала кобыла в ответ. — Ты очень дорога ему, Татер. Я ни о чем не жалею. Мой муж говорит, что я поступила правильно, и мое сердце говорит, что я поступила правильно, и я уверена, что Всемогущая Селестия сказала бы, что я поступила правильно. Конечно, в этом-то и проблема. Мне кажется, что все мы думаем, что Всемогущая Селестия сказала бы, что мы поступили правильно… и никто из нас не может договориться, что такое правильно.

— Я люблю вас обоих, — сказала Татер Блоссом своему отцу и тете.

— И мы тебя любим. Мы всегда будем любить тебя. — Бич чуть приподняла голову, ее уши встали, и, придвинувшись ближе к брату, она обрела уверенность. — Блау в ярости и говорит, что все это пародия. Она грозится писать письма и добиваться восстановления своего доброго имени. Она сказала нам всем, что собирается вызвать гнев Всемогущей Селестии.

— Это смешно, — сказал Нат громким, ясным голосом, который разносился на все расстояния. — Я — гнев Всемогущей Селестии, согласно моей клятве. Значит ли это, что я должен вернуться в это место, чтобы во всем разобраться? Вы призываете на помощь чужаков, после того как осудили их столь вульгарным образом? Что это за свежевыброшенная дымящаяся куча лицемерия?

Он поднял Сьюзен, чтобы все увидели:

— Знайте. Эти двое находятся под моей защитой. Если им будет причинен какой-либо вред, и я узнаю об этом, а поверьте, я узнаю об этом, я вернусь в это место, и виновные будут вынуждены ответить. Когда я вернусь в Кантерлот, а это произойдет очень скоро, принцессе Селестии будет подробно рассказано об этом месте и о том, что здесь произошло. Если у вас есть молитвы, молитесь, чтобы она не приходила сюда, так как я буду с ней, и я буду подчиняться каждому ее приказу, как меня обязывает моя клятва.

Блауэ ушла; возможно, у нее были дела в другом месте.

Нат не ослаблял бдительности, пока остальные в толпе торопливо расходились по своим делам.

— Лорд Нат…

— Пожалуйста, просто Нат. — Он повернулся лицом к Гикори.

— Ну, вы только что вели себя как лорд, ваша светлость.

— Так и есть, и мне не особенно стыдно за это. Как странно. Мне всегда было неприятно властвовать над другими. Это было правильно и необходимо. Иначе, думаю, я бы так себя не вел.

— Я хочу попросить тебя кое о чем, — сказал Гикори голосом, который дрожал от каждого произнесенного слова.

— Продолжай, — ответил Нат. — Проси. Без колебаний. Если это в моих силах, я окажу тебе любезность.

— Позаботься о моей дочери. Дай мне слово благородного. Пожалуйста… это все, во что мне осталось верить.

Сердце замерло, Нат не знал, что ответить. Он смотрел на Гикори, наблюдал за тем, как у того текут слезы, и не отводил взгляда, как бы неловко ему ни было наблюдать за переживаниями гордого жеребца. Опустив Сьюзен, Нат наклонил голову на одну сторону и посмотрел на Гикори через монокль.

— Зачем верить в такие вещи? Большинство дворян недостойны такой преданности.

— А ты достоин, — возразил Гикори.

— Ты меня едва знаешь.

— Я видел твои рисунки. — Гикори поднялся во весь рост. — Ты рисуешь, как я делаю колеса и повозки. Идеальные линии, идеальные изгибы, внимание к каждой мелочи, которая имеет значение. И это даже не ваша отметка, милорд. Вам не все равно. Вам важно. Каждая линия имеет значение. Ваше стремление к деталям. Каждой детали. Это и есть характер. Так что, пожалуйста, пообещай мне. Дай мне слово благородного пони. Я верю, что ты поступишь правильно. Я видел доказательство твоего характера в твоих рисунках. В твоем искусстве. У моей Картофелинки много деталей.

Нат стоял и моргал, не понимая, как его искусство может иметь такое значение.

— Обещай мне, что не бросишь ее при первой же возможности, не используешь для неблаговидных поступков и не продашь, чтобы заработать. Обещай мне, что она будет в безопасности под твоим бдительным оком. Обещай, что она получит то образование, которого заслуживает. — Гикори сглотнул — болезненный, ужасный звук. — Взамен я обещаю тебе, что буду стараться делать здесь все правильно. Я постараюсь сделать это место лучше. Может быть, мой голос не будет иметь большого значения, но мне надоело молчать. Я планирую высказаться. Молчание стоило мне всего… всего. У меня даже Блау больше нет. Я выгнал ее прошлой ночью, после того как мы поссорились из-за того, что произошло.

— Я тоже обещаю, — предложила Бич, прижимаясь к брату.

Не зная, что сказать, Нат перевел взгляд на Татер Блоссом, и это чуть не стало его погибелью. Ее искаженное болью лицо было выше его сил. Блестящая кожа подбитого глаза дергалась, ноздри вздрагивали, а лицо содрогалось так, что он боялся, как бы она не разорвала свои раны.

Он понимал, что это вопрос веры, и от этого ему было крайне не по себе. Он оказался в полном замешательстве, да еще и без совета. Предполагалось, что он будет изучать троллей, но у жизни, похоже, были другие планы, и прямо сейчас, в этот самый момент, Нат обиделся на жизнь за то, что она навязала ему вопрос веры. С жизнью нужно было поговорить по душам, поговорить по существу, а может быть, и высказать все, что накипело. К чему, собственно, он себя обязывал?

Его искусство, похоже, было достаточно хорошим, чтобы осудить его.

Он услышал крик, и каждый волосок на его позвоночнике встал дыбом, даже те, что скрывались под твидовым жилетом. Колетт бежала, каким-то образом ускользая от преследующей ее кобылы. Возможно, сестра или тетя. Маленькая кобылка выла, и Нат почувствовал, что сердце пытается выпрыгнуть из горла.

— Оставь ее! — рявкнул он.

Кобыла внезапно остановилась, даже заскользила, но Колетт не остановилась. Она пронеслась под отцом, под тетей, а потом врезалась в Татер Блоссом, которая вскрикнула от боли. Колетт вцепилась в ногу старшей сестры и обхватила правой передней ногой Татер Блоссом всеми четырьмя своими короткими, щуплыми ножками.

— Не уходи!

— Я должна!

— Нет, ты не должна!

— Да, я должна!

— Нет! — Колетт покачала головой. — Ты мне больше мама, чем мама! Ты меня вырастила! Ты меня вырастила! Ты не можешь уйти! Ты не можешь!

— Колетт, мне очень жаль, но мне нельзя оставаться. А даже если бы и было… я бы не стала.

— НЕТ!

Нат задумался о том, что может чувствовать сердце, разрывающееся на части, и забеспокоился, что вот-вот испытает подобное явление. Это было бы ужасно, и он приготовился. До пинты было довольно далеко, хотя он сомневался, что в мире найдется достаточно пинт, чтобы притупить боль от такой раны. Не обращая внимания на толпу, он продолжал наблюдать за ней, не забывая при этом напоминать себе о приближающемся поезде.

— Нет… — Зажмурив глаза, Колетт прижалась к ноге сестры.

— Я неправильно тебя воспитала, — сказала Татер Блоссом своей сестре. — Я неправильно воспитала тебя, Колетт. Я велела тебе верить в то, в чем сама сомневалась. Я говорила тебе быть правильной, честной и правдивой, а сама лгала сквозь зубы, когда говорила тебе это. По крайней мере, сейчас мне кажется, что я солгала. Я сказала тебе идти по пути, когда сама не знала своего пути.

— Мне наплевать на все это! Не уходи!

— Пойми, Колетт… ты даже не знаешь, что натворила, но ты пошла и усложнила себе жизнь. Зачем тебе понадобилось идти и делать это, если меня здесь не будет, чтобы защитить тебя? Проклятие, мужеложство и порок!

Затем, сморщившись, она спросила отца:

— Па, у меня будут неприятности из-за того, что я это сказала?

— Не, ты не в худшей беде, Картофелинка. Иногда правильные слова оказываются не очень хорошими.

— Это тебе от нас досталось, — сказала Бич. — Твоя прабабка могла бы разжечь костер своими проклятиями.

— Даю вам слово благородного пони, — сказал Нат, начав беспокоиться о времени. — Это совершенно верно, ведь я уже упоминал о своей клятве. Так что я тоже могу дать вам клятву. Я оставлю юную мисс Потато Блоссом под своей опекой, и она будет оставаться на моем попечении до тех пор, пока не возмужает и не станет настоящей леди. Она не потерпит никаких неблаговидных поступков или непристойных предложений в обмен на мою заботу. Ее безопасность и благополучие будут превыше моей собственной. Даю вам слово.

Гикори вздохнул и, повернувшись к дочери, сказал:

— Поступай правильно с джентелькольтом, Татер, и он будет поступать правильно с тобой. Будь леди. Это то, чего я хочу для тебя. Расцветай в нечто большее.

Колетт зарыдала.

— Бич, нам предстоит работа. Непростая. Лорд Нат собирается поступить правильно с моей маленькой Картофелинкой, поэтому мы должны поступить правильно с ним. Ты со мной? Я могу на тебя рассчитывать?

— Конечно, Гикори. Ты меня вырастил. Так же, как Татер вырастила Колетт. — Бич подошла ближе к Татер Блоссом и сказал рыдающей кобылке: — Пойдем, милая. Пойдем. Ты можешь пойти и остаться со мной, как и твой папа. Твоя сестра должна стать леди.

— Нет! — Колетт прижалась к ней еще крепче.

— Вот… вот когда все меняется, да? — спросила Татер Блоссом свою семью. — Я ухожу и уезжаю. А вы двое… вы трое… вы застряли, пытаясь разгрести этот бардак. Все пони против вас. Все эти обиды и больные сердца. Она захрипела, и слезы потекли непрерывным потоком.

— Все не так уж безнадежно, Картофелинка. — Гикори придвинулся ближе к дочерям и встал нос к носу с Татер Блоссом, своей Картофелинкой. — Раньше мне казалось, что все безнадежно, поэтому я и замолчал. Я просто не видел смысла в том, чтобы поднимать пыль. Всю свою жизнь я просто принимал все, что происходило, и молчал об этом, потому что не думал, что что-то можно изменить. Все так, как есть. Я больше не верю в это. Все было так, как было, потому что я ничего не делал, чтобы изменить это. И это мне стоило. Это стоило мне жизни.

Вдалеке раздался гудок поезда.

— Хотел бы я иметь больше времени, — сказал Гикори, прислушиваясь к звуку гудка. Наконец-то я разобрался в себе, а времени уже не осталось. Потато Блоссом, делай, как я говорю. Поступай правильно с джентельпони, Потато Блоссом, и он будет поступать правильно с тобой. Избавь его от своего нахальства. Я люблю тебя. Жаль, что у меня нет больше времени.

— Я присмотрю за Колетт, — сказала Бич Потато Блоссом. — Блау не тронет ее, если я буду иметь к этому отношение. Я оторву ей второе ухо. Она не умеет ими пользоваться. Я люблю тебя, Татер. Береги себя, а ты иди и будь леди.

— Я люблю вас обоих. — Затем она посмотрела вниз на свою младшую сестру. — Колетт, я люблю тебя до безумия. Ты помнишь этот день, Колетт. Это день, когда мы исповедовались в своих грехах и признались друг другу, что поступили неправильно. Этот день важен. Никогда не забывай этот день. Подняв голову, она обратилась к отцу: — Оттащи ее, папа. Я слышу гул поезда. Пора уходить.

Гикори, несомненно, понимая, что времени в обрез, поцеловал дочь на прощание. Секунду спустя Бич тоже поцеловала ее на прощание, но это превратилось в нечто иное, в затянувшееся прикосновение — долгое прощание, которое не могло длиться бесконечно. Гикори начал отталкивать Колетт, и кобылка завыла в знак протеста. Нат тоже слышал приближение поезда.

Им нужно было добраться до платформы. Толпа в основном ушла, и теперь ничто не мешало им. Сопротивления не будет. Он надеялся, что здесь царит любовь, ведь это действительно путь Селестии, но надежда была глупым оптимизмом. Скептицизм подсказывал ему, что если перемены и придут в это место, то будут столь же медленными, сколь и болезненными. Верил ли он в то, что земные пони — упрямые существа?

Возможно.

И Колетт была тому весомым доказательством, поскольку не хотела отпускать её.

Но она отпустила, а потом прижалась к ноге отца и зарыдала. Это были пони, которые любили друг друга. Конечно, были совершены ошибки. Да, семья распалась. Но то, что осталось, то, что он видел сейчас перед собой, он считал семьей, причем не такой уж непохожей на его собственную. Здесь было много любви, и, когда Татер Блоссом поцеловала на прощание отца, тетю и младшую сестру, он поднял свой чемодан, который стал на одну книгу тяжелее.

Он уезжал с одной жизнью.

Возможно, учитель и ученик — это что-то вроде семейных отношений, или они могли бы быть таковыми при правильном выборе учителя и ученика. Он подумал о своих учителях, в частности о Луне, и не мог не задаться вопросом, что они могут подумать обо всем этом. Луна подняла его на ноги в самый уязвимый, самый растерянный момент его жизни. Она научила его любить себя, быть собой и не стыдиться того, кем и чем он является.

Луна научила его жить, и у него не было способа отплатить ей за ее щедрый дар. Но он мог отплатить ей взаимностью. Это он мог сделать. Потато Блоссом, теперь находящейся под его опекой, придется многому научиться — ужиться с самой собой после всего этого будет трудно, но не невозможно. Он найдет способ помочь ей. Он был в долгу перед Луной. Добро дается за добро.

— Я вижу, поезд уже близко. Нам пора идти, моя ученица.

— Я должна идти, — сказала Татер Блоссом своей семье. — Мой учитель зовет меня прочь. Не забывайте меня.

— Мы всегда будем помнить тебя, — ответил Гикори.

— Колетт, помни о Бич. Она твоя мама и тетя.

В ответ пораженная кобылка завыла.

В школе начались занятия, и пора было уходить.