Дожди Ванхувера

18. Раны, пончики

---

Щеки Потато Блоссом были слегка испачканы слезами, как земля, потемневшая после весеннего ливня. Хотя в глазах у нее были красные паутинки, она храбро улыбалась, и Нат почувствовал облегчение, увидев ее. Более внимательный осмотр выявил мелкие подергивания, напряженные мышцы и признаки беспокойства. То, что она улыбалась, когда ей было тяжело, многое говорило о ее характере. Ее лицо все еще было побито, на нем еще оставались синяки, хотя они быстро исчезали.

— Ты в порядке? — спросил он.

Она глубоко вздохнула, начала отвечать и не смогла. Ее губы разжались в недовольную гримасу, она сделала еще один глубокий вдох и попыталась ответить во второй раз:

— Наверное. Мне все еще страшно. Я не могу вернуться туда и встретиться с толпой после того, как устроила сцену. К тому же я хочу спать.

Принцесса Селестия, стоявшая неподалеку, протянула крыло и погладила Татер Блоссом по шее. Нат заметил, что кобылка слегка вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась. Нет, она наклонилась к ласковому прикосновению и позволила ему произойти. Это был нежный момент заверения, который заставил Нат почувствовать что-то. Но что это были за чувства, он так и не понял.

— Я познакомилась с принцем Гослингом, и он рассказал мне о том, как его и его маму избегали. — Татер Блоссом придвинулась боком поближе к принцессе Селестии. — Разговор с ним сделал меня счастливой. Он знал все, что нужно сказать. — Наклонив голову, она боковым зрением посмотрела на принцессу рядом с собой. — Всемогущей Селестии было не так уж много чего сказать, но, полагаю, многого и не требовалось.

— Лучше уж я послушаю, — сказала принцесса Селестия с деланным спокойствием. — В твоей жизни было более чем достаточно проповедей, мисс Блоссом.

— Ты совсем не такая, как говорила ма.

— И слава богу, что так. Кому охота быть мстительной и жестокой?

— Мегера из вас никакая.

— Спасибо, мистер Нат.

— Просто Нат.

— Я не могу туда вернуться, — сказала Татер Блоссом. — От одной мысли об этом становится трудно дышать, и все вокруг сжимается. Пожалуйста, не заставляй меня идти.

— Мы можем пойти домой, — успокоил ее Нат. — Прогулка пойдет тебе на пользу.

Татер Блоссом расслабилась под прикосновениями принцессы Селестии, и Нат почувствовал, как его собственные мышцы отвечают ей тем же. Потато Блоссом приехала в сказочный город Кантерлот, встретила богиню, и вместо огненного существа, жаждущего мести, она встретила добрую бабушку. Конечно, у Ната была своя встреча с богиней, и теперь он видел Луну в совершенно ином свете. Он чувствовал себя лучше, изменился каким-то иррациональным образом, не поддающимся объяснению, и был уверен, что Татер Блоссом чувствует то же самое. Она встретилась с божеством, и все разрушительные доктрины ее матери были поставлены под сомнение. Нат не знал, что из этого выйдет, но надеялся, что его подруга исцелится.

— Пожелай мне удачи, я иду навстречу толпе.

При звуке голоса Луны Татер Блоссом замерла. Глаза Нат метнулись влево, и он увидел смутные очертания Луны в дверях личного кабинета Селестии. Он не мог не задаться вопросом, как Татер Блоссом может отреагировать на Луну, ведь эта ситуация могла привести к самым ужасным последствиям. Селестия взмахнула другим крылом, приглашая сестру подойти ближе. Напряжение в воздухе напоминало надвигающуюся грозу или шквал, надвигающийся с океана.

— Сестра, познакомься с этой милой кобылкой.

— Привет, милая кобылка. Какой у тебя красивый опекун. — Луна подошла медленно, размеренно и очень царственно. — Мы с ним обменялись любезностями.

— П-п-принцесса Луна.

— Можно сказать, что на вершине водонапорной башни ты по-настоящему обрела себя.

Татер Блоссом, дрожа, покачала головой из стороны в сторону:

— Я не понимаю…

— Возможно, не сейчас, — ответила Луна, — но однажды ты поймешь. Мисс Блоссом, вы проявляете удивительное благородство и мужество.

— Потому что встретила вас и не убежала?

— Нет. — Сузившиеся глаза Луны сверкнули озорством. — Потому что стояла в мерзких миазмах потных крыльев моей сестры… и при этом не вздрогнула и не упала в обморок. Похвально.

Нат был вынужден прикусить губу, чтобы не расхохотаться. Что касается Татер Блоссом, то она залилась смехом, но потом зажала рот копытом, чтобы перекрыть поток веселья. Из ее ноздрей, словно крошечные пушечные ядра, вырывались маленькие фырканья, а глаза принцессы Селестии закатывались самым драматичным образом. Это была такая дикость, которая может быть только между сестрами, а Нат был слишком занят своими попытками сдержать смех, чтобы думать о том, что он единственный жеребенок, у которого нет братьев и сестер.

После того как Татер Блоссом вытащила изо рта свое слюнявое копыто, она спросила:

— Грех ли это, если я смеюсь?

— Нет. — Принцесса Селестия, казалось, была обеспокоена собственным ответом каким-то смутным, непонятным образом.

— Я думаю, что настоящий грех — это когда кто-то из пони говорит, что ты не любишь свою сестру, — сказал Нат.

— Это довольно осуждающе. — Принцесса Селестия перевела взгляд сначала на принцессу Луну, а затем на Татер Блоссом, которая хихикала рядом с ней.

— Вы говорите, что это осуждающе, но вы не сказали, что это неправильно. — Довольный собой, Нат высоко поднял голову, и его уши встали в гордую, остроконечную позу.

— Смело. — Принцесса Селестия устремила на Ната свой властный, материнский взгляд.

С почти кошачьим энтузиазмом принцесса Луна начала тереться щекой о шею сестры. Она замурлыкала, что было совсем не похоже на принцессу, и Нат заметил, что Татер Блоссом обратила на это внимание. В принцессе Луне что-то было, и она как-то изменилась по сравнению с тем, какой он ее помнил. Она не только выглядела моложе, но и вела себя моложе. На самом деле в ней было что-то почти от Татер Блоссом, но Нат не мог сказать, как и почему.

Это сбивало его с толку.

— Это почти облегчение — знать и видеть, что мама ошибалась. — Татер Блоссом издала протяжный вздох, затем немного фыркнула, но сохранила самообладание. — Она постоянно твердила о том, что нравственно, а что нет… и все больше и больше я убеждаюсь, что все, что она говорила, было сплошной ложью.

— Возможно, я придерживаюсь нетрадиционного подхода, — начал Нат, — но я не позволяю никому из пони указывать мне, что морально. Я стараюсь подходить к вопросам добра и зла с рациональной точки зрения. Очень многие вещи, которые общество считает моральными, на самом деле совершенно безнравственны. Когда я пытаюсь привлечь внимание к этим вещам… это никогда не проходит гладко. По какой-то причине нарушение общепринятых норм никогда хорошо для меня не заканчивается.

Принцесса Селестия, к которой по-прежнему прижималась ее сестра, выглядела задумчивой. Через несколько мгновений она повернулась к Нату и сказала:

— Кажется, все пони пытаются придерживаться общепринятой морали. Но только не ты. Из всего Дома Эксцентрика только ты — настоящий нонконформист. Странная черная овца.

Застигнутый врасплох, Нат внимательно обдумал эти слова и спросил:

— А что, по-вашему, я делаю не так?

Принцесса Луна отстранилась от сестры, чтобы посмотреть на Ната прямо, а Татер Блоссом потянулась вверх, чтобы поправить шапочку. Ему было не по себе от того, что он вдруг оказался в центре внимания, ведь в его натуре было стремление избегать внимания. И все же он оказался здесь, под властными взглядами двух аликорнов, устремленными на него.

— Время идет. Условности меняются. Пони настолько сосредоточены на соблюдении общепринятой морали, что позволяют прошлому сдерживать будущее. Но только не ты. Нат, ты стремишься определить свое собственное чувство морали. Это нелегкий путь. К счастью, тебе не придется идти одному. У тебя есть ученица, которая очень нуждается в этих уроках в силу обстоятельств ее воспитания.

Он напряг свой мозг в поисках ответа, но все его усилия оказались напрасными.

— Это дорого тебе обойдется, но, думаю, ты и так это знаешь. Традиции и общественные нравы — самые трудноизменяемые вещи. Только посмотри, что это делает с твоей ученицей. Посмотри, как она страдает, когда ей приходится пересматривать все свои ценности, чтобы понять, какие из них достойны, а какие должны быть отброшены. Такая ужасная цена. Для нее это стало причиной того, что ее стали избегать. Отвергнули. Она стала нежеланной.

Нат нашел слова, которые хотел сказать, но у него не было желания их произносить. Тем не менее слова были необходимы, и он с огромным сожалением сказал:

— Это стоило мне Под. Моей семьи. То есть мы не отдалились друг от друга, но мы не понимаем друг друга. Такое ощущение, что все пошло не так. А все потому, что я хотел познать себя. Пони, которым я хотел быть, а не тем, которым меня хотели видеть все пони.

В ответ более высокая из двух принцесс кивнула:

 — Поступать правильно всегда нелегко.

— Но правильно ли я поступаю? — Слишком поздно он осознал глупость своего вопроса. Даже после того, как он сказал, что не позволяет никому указывать ему, что является моралью, он спрашивал у пресловутой богини, что она считает моральным. Он чувствовал себя глупо.

Принцесса Селестия захихикала так сильно, что ее тело затряслось:

— Только время покажет.

— А цена… что, если я ошибаюсь? — спросил Нат, который все еще находился в странном месте, где ему лучше было бы не находиться, — в поисках совета по морали у какого-то древнего бессмертного существа. — Я уже так много отдал.

— Жизнь потребует от тебя гораздо большего. Я бы хотела, чтобы у нас было больше времени, но другие требуют моего времени и внимания. Займись чем-нибудь в Ванхувере, Нат. Пока город не сожжен дотла, я буду снисходительна. Удачи и счастливого пути.

— Да, — голова принцессы Луны покачивалась вверх-вниз в почти маниакальной манере, — иди и сделай что-нибудь с Ванхувером. Я повелеваю тебе нести безудержный хаос несправедливостям, творящимся там.

— Это… это как официальная просьба? — Нат оказался в странном положении, ведь иногда сестры были… игривы.

— Кажется, я припоминаю, что ты дал клятву…

— Да, — сказала Луна, перебивая сестру, — я точно помню клятву. В день твоей кьютсеаньеры. Ты дал клятву. Насколько я помню, ты очень волновался по этому поводу. Настолько, что твоей маме пришлось отвести тебя в сторону и успокоить.

— Но я всего лишь один пони… а там… там целый город, нуждающийся в помощи, а может, и в чем-то большем.

— Луна, не могла бы ты не двигаться…

— Я не могу, — ответила младшая из двух сестер, — полнолуние. Мы. Я — Луна.

— Вам нужно на горшок? — спросила Татер Блоссом.

— ХАХ! — В коридоре раздался почти громовой голос Луны. — Я отправляюсь опустошать карнавальные игры и веселиться! Я буду раздавать призы, на которые претендую, чтобы завоевать сердца и умы своих подданных. — Стуча копытами, она сорвалась с места и побежала по коридору, хлопая крыльями.

— О… мне пора… когда Луна узнает, что ярмарочные балаганщики подтасовывают свои игры, она будет в ярости… о боже. О, беда… простите меня, но я чувствую, что катастрофа ждет меня на пороге! — Принцесса Селестия поспешила прочь в погоне за сестрой. — Помни свою клятву, Нат. Потато Блоссом, было приятно познакомиться. Помни, что сказал тебе Гослинг. Отправляйтесь совершать великие дела вместе! Я должна спасти балаганщиков от чувства самодовольного негодования Луны!

А потом сестры ушли. Нат обменялся взглядом с Татер Блоссом и подумал, какие мысли сейчас роятся в ее голове. Ее воспитывали в убеждении, что Всемогущая Селестия — это божественное существо, создание из кусачей, страшной пушистой ярости, а теперь она мельком увидела настоящую Селестию. Ему нужно было присматривать за ней, потому что она должна была как-то отреагировать на это, но как именно — неизвестно.

— Они… очень… глупые пони, — наконец сказала Татер Блоссом.

— О, действительно, — согласился он.

— Мне даже легче. Мама говорила, что глупость — это грех. Но она также сказала, что только всемогущая Селестия не имеет греха. Так что если Селестия — глупая пони, значит, и я могу быть глупой, и это радует. Потому что мне нравится быть глупой пони, но я не хочу быть грешницей.

— Это удивительно логичное наблюдение.

— Спасибо. Мне нужно было это услышать.

— Пойдемте, прогуляемся со мной, мисс Блоссом. Кантерлот — прекрасный ночной город. Мы пойдем домой длинной дорогой.

---

Детская площадка была освещена разноцветными бумажными фонариками, отбрасывающими разноцветные островки света. Здесь были и маленькие пони, и взрослые, вышедшие на улицу, чтобы насладиться ночью. Но Нат никого из них не замечал. Он смотрел только на зеленую кобылу на качелях. Таффи, сумрачного оттенка, была почти невидима в темноте. Нату пришло в голову, что Под и Таффи дополняют друг друга, поскольку оба они были необычных цветов… непопулярных цветов.

Оттенок голубого у Таффи был не слишком далек от голубого у Луны.

Под была немного великовата для качелей, но это не имело значения. Рядом с ней Таффи раскачивалась взад-вперед и при этом говорила тихим голосом. Нат не мог расслышать, о чем шла речь, но, даже зная о Таффи так мало, он догадался, что это были добрые, ободряющие слова. Хотя они уже были взрослыми, что-то в этой игровой площадке и бумажных фонариках заставило Ната снова почувствовать себя жеребенком, а может, он ностальгировал по тем временам, когда все было проще. Когда все имело смысл. Когда ему сказали, что принято решение женить его на Под, его двоюродной сестре и лучшем друге, потому что так будет правильно.

Это, конечно, упростило его жизнь и сняло с него большую нагрузку.

Чтобы наслаждаться ею, ему нужно было лишь соответствовать — и он с этим не справился.

Всю жизнь соответствовать. Именно это его и оттолкнуло. Мысль о том, что его жизнь была распланирована за него. Его брак и совместное будущее. С женитьбой наступит конец жизни. Передвигаться по социальной саванне Кантерлота, следить за крупными игроками, хищниками, выжившими, пастухами, которые собрались, чтобы прокормиться, — он не хотел в этом участвовать, ничего из этого. А вот Под хотела. Она приняла его резкую неприязнь к социальной саванне Кантерлота за раннюю стадию скряжничества.

— Я не знаю, как наладить отношения с Под.

— Ну, — сказала Татер Блоссом, придвигаясь ближе к Нату, — не будь вором правды. Может быть, просто скажи ей, что ты чувствуешь.

Эти слова зазвучали в его ушах и вызвали в памяти мысли, которые витали в его голове последние несколько дней. Есть только один грех, и это воровство. К тому же, как часто повторял Секундус, мы иногда платим свои долги. Нат понимал, что его молчание оттолкнуло Секундуса, но, возможно, еще не поздно спасти отношения с Под. Совет его ученицы был обманчиво прост, но в то же время ужасно сложен.

— Я люблю Под, — сказал Нат кобылке рядом с собой, — но я ненавижу все, чего она хочет. Вернее, большинство из этого. Она хочет остепениться. Устроиться. Она хочет жить так, чтобы ею можно было похвастаться. Под — пони Кантерлота до мозга костей. Я никогда не смогу быть счастлив с ней. Рано или поздно вся моя обида на все то, чего она хочет, выльется на нее. И это… это самое худшее, что я могу придумать. Под заслуживает большего. Это делает ее счастливой… и она заслуживает этого счастья. Но мы с ней никогда не сможем сосуществовать из-за этого.

— Ты должен сказать ей это. Нат, ты в долгу перед ней.

— Но это причинит ей боль.

— Да, возможно. Скорее всего, будет очень больно. Мне тоже было больно, когда меня пырнули в задницу все эти разы, но я пережила это. И через несколько недель я переживу это снова. Я считаю, что поправлюсь, почешу свое безумное место и справлюсь с этим.

Даже услышав эту земную мудрость, которая зазвучала в его ушах, он заколебался.

— Мне было больно, когда миссис Олеандр сказала, что моя мама — воровка. Но она была права, когда сказала это. Моя мама… она воровка. Мне больно говорить об этом, и у меня от этого сердце разрывается. Но мне нужно было это услышать. Миссис Олеандр сказала это, и я не ненавижу ее за это. Она мой друг, и я ей доверяю. Если ты любишь Под, ты должен поступить правильно.

Он вздохнул, придя к выводу, что его благоразумная подруга права.

Почти волоча копыта, Нат направился к качелям…

---

— Под.

— Нат.

— Таффи.

— Мне странно, когда вы так произносите имена друг друга, — сказала Татер Блоссом.

Нат заметил, что Под крепко вцепилась в хорошо смазанные цепочки качелей. Она плакала, и мысль о том, что она плакала, сидя на качелях, вызвала у него прилив странных чувств. Она держалась изо всех сил, и он подозревал, что знает почему, потому что, вероятно, сам был тому причиной.

— Под… — он вдохнул, — мне очень жаль, что я сказал тебе, что если ты когда-нибудь перемахнешь через верх качелей, то тебя засосет в альтернативное измерение, полное монстров, поедающих жеребят.

Ее глаза расширились, затем сузились, снова расширились, при этом ее бока то поднимались, то опускались:

— Ты пришел сюда, чтобы извиниться за это?

— Ну, я должен перед тобой извиниться, и подумал, что это хороший способ для разминки.

— За это я должна извиниться перед тобой, — сказала она, ее манера поведения была довольно резкой. — Какой же я была доверчивой кобылкой, что поверила в эту чепуху. Ты был так торжественен и серьезен, когда рассказывал мне. Мне следовало бы догадаться, но я поверила тебе и твоей образованной уверенности. Ты действительно был болваном, ты знаешь это?

— Пока это не превратилось в битву кровавых носов на детской площадке, — Таффи подняла копыто в знак прекращения, — … нам стоит пойти в Пончик Джо. Возьмем нормальный столик для вас двоих. Даже если превентивные меры не сработают, кровь не будет смотреться неуместно среди шариков с малиновым джемом.

— О… отличная идея. — В словах Под не было обычного энтузиазма. — Как раз то, что мне нужно. Увеличение задней части тела. Достань гарпуны, Таффи. Мы идем на китобойный промысел.

— Мы уже нарядились, так что вполне можем куда-нибудь пойти, — сказала Таффи, обращаясь к Под.

— О, очень хорошо. Пойдемте. — Под соскочила с качелей, и ее платье протащилось по земле внизу. — Порция теплых слоеных пирожных “Принцесса с кремовой начинкой” звучит заманчиво…

— Похабно, Под.

— Похабно? — Под наклонила голову на одну сторону.

— Пышные принцессы с кремовой начинкой! — Таффи произнесла это достаточно громко, чтобы несколько голов повернулись.

— О… это развратно. — Уши Под откинулись назад, и было видно, как ее оранжевый язык мелькает между губами.

Нат вскинул бровь и сказал:

— А Под ест их, просовывая язык в крошечное отверстие…

— О, я знаю, — ответила Таффи. — Я люблю смотреть. У Под потрясающий язык.

— Похабный, — отшутился Нат.

— Я чувствую себя грязной, — объявила Татер Блоссом.

— Виноваты развратники, — ответила Таффи. — А теперь пойдемте за пончиками. Я полна решимости как-нибудь спасти эту ночь.

---

Стены и стеллажи Пончика Джо были заставлены множеством предметов, способных вызвать перевозбуждение у любого пони, который попытается все это воспринять. Картины. Урны с прахом тех ушедших, кто пожелал, чтобы их бренные останки висели в пончиковом кафе до тех пор, пока оно существует. Трофеи. Коллекционные вещи Селестии. Обереги Луны. Туристические безделушки, такие как миниатюрные модели знаменитых башен Кантерлота.

Это было великолепно.

Все четверо втиснулись в угловую кабинку с круглым столом. Татер Блоссом была вне себя от радости и не проявляла никаких признаков сонливости. Не подозревая об опасности, она старательно обследовала каждую мелочь в своем окружении и теперь вела себя так, словно была на взводе. Пока Нат осматривал всевозможные предметы, она наблюдала за присутствующими пони, и оказалось, что многие светские беженцы пришли сюда, чтобы восстановить силы с помощью пончиков и напитков.

Возможно, Кантерлот — единственный город на свете, где пони в смокингах ходят за пончиками.

— Пинки Пай!

— Где?

— Вон там, Таффи!

Повернув голову, Нат посмотрел в ту сторону, куда указывала Татер Блоссом. На стене висела цветная фотография в рамке, на которой табун кобыл собрался вокруг стола. Все они были одеты в свои характерные наряды, довольно потрепанные и взъерошенные. Кобылы выглядели так, словно они вырвались из зоны боевых действий. В центре группы стояла Твайлайт Спаркл — еще единорог.

— Должно быть, это был урок дружбы, — заметила Таффи. — У этого места есть история.

— У Под и Ната есть история.

— Конечно, есть, Татер.

— Есть. — Под повернула голову и увидела, как в дверь входит молодая пара.

Нат тоже наблюдал за парой. Они, конечно, были идеальны. На нем был стильный пиджак, черный с синей отделкой, а на ней — простое, но элегантное белое платье. Ни один волос не был не на месте, и любому наблюдателю было очевидно, что они оба очень влюблены. Та жалкая стадия любви с воркованием, большими проникновенными глазами, ласкательными именами и всем тем, что вызывало откровенное и полное отвращение у всех, кто наблюдал за этими слащавыми проявлениями влюбленности.

— Щедроты Эквестрии, — сказала официантка, ставя на стол огромную тарелку с пончиками. — Понемногу всего, из каждого нашего города. Круллеры. Кленовые батончики из Ванхувера. С кремовой начинкой. Желе, в том числе пончики с желе из халапеньо, знаменитые в Лас-Пегасусе. Я сейчас вернусь с вашими напитками. Приятного аппетита. Она ушла, прихватив с собой свою гнусавую болтовню.

— О боже! — По тону ее голоса было легко догадаться, что Татер Блоссом была напугана тарелкой пончиков. — Что это такое, и с чего мне начать?

Ничего не говоря, Нат схватил кленовый батончик, потому что ему нужно было определить, соответствуют ли они славным кленовым батончикам Ванхувера. Вежливо откусив, он остался разочарован. Это было совсем не похоже на настоящее. Конечно, он был вкусным, но в нем был лишь легкий намек на клен, а не та непреодолимая, навязчивая атака на чувства, которую, как известно, вызывает настоящий ванхуверский кленовый батончик.

— Попробуйте слоеные пирожные “Принцесса”, — предложила Под. — Они легкие, воздушные, хлопьевидные и с сюрпризом. Там есть цитрусовый крем и желе из черной смородины. Донут Джо приложил немало усилий, чтобы вы не догадались, что это такое.

Нат в молчании поглощал свой кленовый батончик, а Татер Блоссом осматривала огромное блюдо. Под казалась немного счастливее, а Таффи была довольна. Но, впрочем, Таффи всегда казалась счастливой, и Нат подозревал, что она как раз из таких кобыл. Он находил ее привлекательной, в немалой степени благодаря ее кипучему, игривому нраву.

По совету Под, Татер разорвала слоеный десерт “Принцесса”, из которого вытекала бледно-оранжевая кремовая начинка. Он был съеден за три укуса, и, облизнув губы, Татер уничтожила все свидетельства его существования. Нат не мог не поразиться прожорливому аппетиту Татер Блоссом. Он немного расслабился и даже получил удовольствие от своего кленового батончика — он не был ужасным, просто был другим.

— Ну… я полагаю, у тебя нет телекинеза, чтобы ты могла держать его и исследовать языком, — сказала Под, обращаясь к Татер Блоссом. — В этом и заключается настоящее удовольствие от их поедания. Высасывать начинку, а потом поглощать полую слоенку. — С доброй улыбкой Под достала из емкости на столике соломинку, поднесла ее, воткнула в другую слойку “Принцесса” и положила на тарелку Татер Блоссом. — Вот так. Повеселись.

— Что ж, спасибо тебе.

Официантка вернулась с четырьмя огромными стаканами шоколадного молока, которые поставила на стол, а затем отправилась обслуживать других клиентов. Нат задался вопросом, где она живет. Трудно ли ей оплачивать счета и платить за свет. Как трудно было сводить концы с концами здесь, в Кантерлоте? Как здесь выживает официантка? Он был почти уверен, что является единственным пони в комнате, который думает о таких вещах, и осознание этого не давало ему покоя.

Для него это было еще одним подтверждением того, что ему здесь не место.

Взглянув на Под, он увидел, что она смотрит на него. На мгновение, когда их глаза встретились, он почувствовал знакомую искру. Но вместе с этим на него обрушилась целая лавина эмоций и мыслей о Блэк Мэйпл. В странный момент самоанализа он увидел, как перед ним проносятся две совершенно разные жизни с разными исходами. В одной он оставался здесь, в Кантерлоте, и его осознание борьбы официанток постепенно исчезало со временем, пока не стало даже фоновой мыслью или мимолетным отвлечением.

Любовь Под была похожа на анестезию, в чем, возможно, и заключался ее смысл. Ему пришло в голову, что, возможно, в этом и заключался замысел свахи. Что-то, что могло бы притупить боль, пока в нем умирали последние остатки бунтарства и нонконформизма. По мере того как эти фундаментальные аспекты в нем умирали, компания Под делала их уход терпимым. Это была мрачная, но честная мысль. Хотя он и заразил Под некоторыми своими мыслями, это не было полным изменением мировоззрения. Она по-прежнему оставалась жительницей Социальной Саванны Кантерлота.

Любовь Блэк Мэйпл, с другой стороны, была как острый укол булавкой. Заноза в боку. Она никогда не допустит самоуспокоения. Ему никогда не будет комфортно с ней. Ее чары не давали ему ни минуты покоя, и он знал, что предпочитает именно это. Так было лучше для него. Это заставляло его расти. Он приспосабливался. Выживал.

Это новое осознание причиняло ему нестерпимую боль, но он не мог не думать об этом.

Взросление. Конец жеребячьего детства. В окружении пончиков и шоколадного молока. Привилегированная жизнь не могла спасти его от этой неизбежной участи. Хотел ли он этого? Да. Хотел. Теперь уже не было пути назад, пришло время принять боль. Последний и окончательный мост к взрослой жизни. Возможно, он слишком драматизировал ситуацию. Но это действительно было похоже на переход, на поворотный момент, и, решившись, он боялся, что ничто уже не будет прежним.

Правда либо освободит его, либо полностью разрушит все.

Возможно, и то и другое.

Под задумчиво потягивала начинку "Принцессы", а Нат с недоумением взирал, пока он доедал свой кленовый батончик. Когда она высунула язык, в ней было что-то почти вечное — ощущение, что она вечно молода. Она, конечно, вырастет, но всегда будет в достатке. Под никогда ни в чем не будет нуждаться. Вся ее очаровательная невинность и юная привлекательность сохранятся, ведь в каком-то смысле она останется вечной кобылкой, защищенной от бедствий суровой жизни.

Ему было неприятно думать о ней таким образом, но он знал, что это правда. Она уже была обручена с его заменой. И хотя в силу своей профессии Таффи может познакомить Под с некоторыми суровыми сторонами этого мира, ни одна из них никогда не подвергнется реальной опасности. Их место было здесь, на полностью искусственной социальной саванне Кантерлота, изолированной от суровой реальности окружающего мира. Кантерлот был выше облаков и выше всех бед, которые можно было встретить внизу.

Она провела языком по крошечному отверстию, и когда тот исчез в глубине, глаза ее расширились от сладостного удивления. Она была прекрасна, до боли прекрасна, хотя, возможно, и не в традиционном физическом смысле. Нат по-прежнему любил ее, все, что с ней связано, и от этого сделать то, что нужно было сделать, было гораздо сложнее. Он ушел из дома, чтобы избежать последствий, просто и ясно, и возвращение домой означало, что ему придется отвечать за все. Спасение Татер Блоссом от ее проблем дома привело его сюда, в Кантерлот, где у него не было другого выбора, кроме как встретиться лицом к лицу со своими собственными испытаниями и бедами. Это было в какой-то мере уместно, возможно, поэтично, но эти испытания были очень похожи на вершение правосудия.

Татер Блоссом пыталась сосать черносмородиновое желе через соломинку, отчего ее щеки ввалились, а лицо стало впалым и осунувшимся. Она делала мужественные попытки, и из тайных мест принцессы доносились вульгарные чавкающие и сосущие звуки. Наблюдая за тем, как кобылка продолжает свои бесполезные упражнения, он думал о том, насколько особенным был этот момент, насколько он был драгоценен. Поскольку он страдал, поскольку голодал, это что-то значило. Избыток пищи имел большее значение, как и радость, которую можно было получить от ее потребления.

Но для Под это была всего лишь очередная ночь в бесконечной череде ночных развлечений.

Впервые Нат начал осознавать всю тяжесть сделанного им выбора и не знал, что о нем думать. Он сделал это сам. Все его страдания были его собственными. В любой момент он мог вернуться к этой жизни — нужно было только вернуться домой. Съев последний кусочек кленового батончика, он подумал обо всем, что сказала принцесса Луна. Вместо того чтобы впасть в депрессию по поводу всего этого, Нат обнаружил, что он… доволен? Возможно, это было не совсем верное описание. Но он был рад узнать правду и почувствовал облегчение. Он надеялся, что его отношения с принцессой Луной будут развиваться и перерастут в то, чему суждено быть.

Как это часто бывало, его мысли вернулись к Галлопагосам.

Он мог оставить все это позади. Все эти сложности. Все это заламывание копыт. Каждый кусочек раздражения, страха, неуверенности и сомнений. Он мог оставить позади мир со всеми его социальными саваннами и ненужными сложностями. Все эти взаимодействия, например, извинения, которые он должен был принести Под. Он думал о соленом бризе, о качающемся корабле и о том, чтобы отдаться своей одержимости. Мир и его проблемы больше не будут иметь значения, и все это временно. Эфемерно. Отвлекающие факторы, с которыми нужно бороться, и короткие встречи, которые нужно уладить на пути к чему-то большему.

И все же какая-то часть его души не желала оставлять все это позади. Сидя здесь, за столиком в — Пончике Джо, с Татер Блоссом, Под и Таффи… он ощущал радость жизни. Еще более приятную из-за борьбы за выживание. Ведь он голодал и обходился без еды. Впервые за долгое-долгое время Нат серьезно засомневался в своих планах на будущее и подумал, не стоит ли пересмотреть их.

Но он не мог.

Не мог.

Его планы были частью его личности. Центральным компонентом того, кем и чем он был. Его репутация. Он был Натом, подающим надежды эволюционным биологом, который однажды совершит невозможное и организует экспедицию на Галлопагос. Его научная карьера полностью определялась его планом, и это была главная причина, по которой у него вообще была хоть какая-то репутация. Его поиски придали ему некую серьезность, которая обычно была недоступна молодым новичкам вроде него, но с его именем была связана какая-то небольшая слава. И все из-за плана.

Отказ от плана уничтожил бы его и его будущее.

Он снова погрузится в безвестность.

Поворот назад стал бы для него окончательной погибелью.

Он нашел способ стать заметным, не выставляя напоказ свой дворянский статус. Он больше не был Натом из дома Эксцентрика. Теперь он был Нат, перспективный эволюционный биолог с совершенно безумным планом посетить Галлопагосские острова. Это заставило пони заговорить. Это открывало двери. Благодаря своей наглости он получил доступ к важным ученым. Именно благодаря такому влиянию его отправили в Вдовий Лес. Что, в свою очередь, привело к спасению и выздоровлению его ученицы.

Все, чем он был и будет, произошло благодаря плану.

Отказаться от плана, даже подумать о таком, значило отказаться от своего будущего.

И все же он был здесь, мучая себя.

— Это нормально? — спросила Таффи.

— Да, — ответила Под. — Вот Нат во всей своей красе. Один в толпе.

Он ухмыльнулся, придвинув поближе шоколадное молоко, а потом просто сидел и наслаждался. Под и Таффи были прекрасной парой. Сидя и ухмыляясь, склонившись над шоколадным молоком, он думал об отце. Он уже давно вернулся домой и ни разу не видел своего отца, который, несомненно, был занят работой. Нат попытался вспомнить время, проведенное с отцом, и, к своему ужасу, обнаружил, что воспоминаний не так уж много. Но те воспоминания, которые были у Ната, были, по крайней мере, счастливыми.

Его отец был поглощен работой, за которую не платили.

Лишив слоеное пирожное “Принцесса” желе из черной смородины, Татер Блоссом запихнула в рот выпотрошенный десерт и стала жевать, не думая о манерах за столом. Когда она проглотила, ее голодные глаза принялись обшаривать тарелку в поисках следующей жертвы. Сомнений не было: Татер Блоссом была высокоразвитой машиной для поедания. Прежде чем кто-либо из пони успел что-то сказать или даже отреагировать, она вытянула шею, опустила голову и схватила с края тарелки глазированный крекер. Нат не мог не заметить, что она отбилась от стада.

Закономерности были повсюду; чтобы их увидеть, нужно было лишь осознать их.

Он отпил шоколадного молока и пожалел, что оно не солодовое. Под была необыкновенным существом, и Таффи заслуживала всю ее — в том числе и ту часть, которая возлагала на него надежды. Уехав из дома, он пытался избежать этой неловкости, этой боли, но теперь он оказался здесь, застряв в том беспорядке, который сам же и устроил. Когда он был жеребенком, Под заставила его многое почувствовать; он открыл кое-что о себе. Под была тем существом, которое позволило ему каталогизировать свою сексуальность, и благодаря ей он узнал о себе много нового.

Еще не поздно было все исправить. Если бы он захотел, то смог бы легко влиться в их жизнь. Он мог бы вернуться домой. Здесь Татер Блоссом получила бы совсем другое образование. Со временем он обретет счастье, верно? Когда все его жизненно важные части засохнут и умрут. Его собственные горькие обиды со временем исчезнут, верно? Разве это не взросление? Принятие? Это как научиться есть то, что тебе не очень нравится, но полезно. Возможно, Кантерлот никогда не придется ему по вкусу, но, конечно, он сможет смириться с тем, что это хорошо для него.

Нат почувствовал на языке приторную сладость шоколадного молока.

— Итак, расскажи мне, Нат, — начала Таффи, глядя ему в глаза. — Что ты сделал с тех пор, как ушел из дома? Чего ты добился? Сделал ли ты что-нибудь, чтобы прославиться? Как продвигается поиск собственного положения?

Он некоторое время смотрел ей в глаза, обдумывая свои слова. На самом деле он сделал себе имя и даже стал в чем-то экспертом, но говорить об этом в вежливой компании было бы нежелательно. Нужно было извиниться, но это было приятным и желанным отвлечением.

— Я стал в некотором роде экспертом по мимикам, — сказал он Таффи. — Моя работа выявила ряд особенностей. Это сгустки биомассы со специализированными клетками, которые в один момент могут превратиться во что угодно. Практически в любую форму. Эти клетки могут стать клетками мозга, или кожи, или нервной ткани, или вообще всем, что необходимо. У мимиков даже нет желудка, пока он не понадобится. Когда они окружают свою добычу, внутренний слой становится клетками, специализирующимися на пищеварении. Мне удалось добиться известности, а может, и дурной славы, благодаря тому, что я придумал особый термин, связанный с их уникальной физиологией.

— И что же это может быть? — спросила Таффи.

— Ну, в одной из работ я сказал, что у мимиков преходящий анус. Из-за этого меня затаскали по комиссиям в колледже, и мне пришлось объясняться. Они решили, что я шучу, а шутка была не смешная. Как только я объяснил феномен, термин стал общепринятой частью научной номенклатуры. Так что мне принадлежит честь создания этого термина, и я войду в историческую летопись как первооткрыватель преходящих анусов у мимиков.

Когда Под оторвала голову от шоколада, от ее нижней губы до соломинки тянулась длинная лента слюны. Она выглядела отвратительно, и вполне обоснованно. Мы только что обсуждали преходящие анусы, как раз после того, как она засунула язык в отверстие для начинки слоеного пирожного “Принцесса”. Нат позволил себе минутку тихого, разумного удовлетворения от того, что так обеспокоил бедняжку Под, но ухмыльнуться не посмел.

— Но… почему? — Таффи несколько раз быстро моргнула, но шок не прошел, и она осталась застывшей в ужасном восхищении.

Нат пожал плечами:

— Многие существа выпускают экскременты через рот. Мимики могли бы делать то же самое, но они этого не делают. Когда мимики выпускают отходы, они должны тщательно следить за тем, чтобы их не обнаружили. Поэтому по требованию они создают специализированный анус и выпускают отходы, которые невидимы или замаскированы под что-то другое. В архивах, где я разбирался с угрозой мимиков, я обнаружил, что мимики маскировали свои отходы под неработающие ручки для письма.

— Некоторые пони засовывают ручки в рот, чтобы писать. — Под вздрогнула и на секунду зажмурила глаза. — О, это просто вульгарно.

— Всевозможные канцелярские принадлежности выдавливались через многие преходящие анусы.

— Существует сентенция, которой не должно быть. — Таффи тоже вздрогнула. — Осмелюсь спросить, как ты сделал это открытие?

— О — широкая, маниакальная, липкая ухмылка не могла быть сдержана — Это забавная история. Я подкрался к мимику незамеченным и хорошенько напугал его. Существо так опешило, что тут же опорожнило внутренности, отрастило пару ног и удрало в поисках нового укрытия.

— Значит, ты… наблюдал, как… преходящий анус проявлялся…

— Да, Таффи, наблюдал.

— Мерзость, — прошипела Под.

— Что ж, — Таффи затянула слово, пока оно не стало совсем длинным, — это… достижение. Ты должен… гордиться… я думаю. В смысле, ты войдешь в анналы истории…

— Таффи! Ты должна?

— Что я должна, Под?

Под шипела, как чайник, оставленный без присмотра на плите, а потом ответила:

— Неважно.

— Итак, у тебя сложилась репутация специалиста по мимикам, и тебе, похоже, нравится их изучать… Так ты не против, если я спрошу, почему ты не специализируешься на них? Ведь многое еще неизвестно, а ты, похоже, разгадываешь их секреты. Почему бы не поделиться этим?

— Ну… я… ну… ну… не знаю. Это было лишь средство для достижения цели. То, что я делал для колледжа, чтобы получать высокие оценки. Я… ну… ну… — Вместо того чтобы продолжать барахтаться, Нат потягивал шоколадное молоко, не обращая внимания на пенистый коричневый цвет, и внимательно размышлял над вопросами Таффи.

Почему бы не поделиться с ними своими мыслями?

Это был справедливый вопрос.

— О мимиках почти ничего не было известно, в основном потому, что ученые, пытавшиеся их изучать, обычно оказывались частью пищевой цепочки. Ну, эта часть была спорной, те, кто изучал мимиков, исчезали, но переваривание казалось наиболее вероятным исходом. У Ванхувера была проблема с мимиками, потому что мимики, похоже, любили влажную среду, по крайней мере, такова была предложенная гипотеза. Можно было бы сделать себе имя, если бы удалось каким-то образом изучить мимиков и не превратиться в ловко замаскированные фекалии.

— Я хочу сделать себе имя, — сказала Таффи Нату. — Амбиции — это огромная часть того, кто и что я есть. Я завидую тебе… Правда, завидую. Я работаю в сфере, где трудно выделиться. Но это довольно новая область, или, по крайней мере, область, регулярно наполняемая новыми идеями, и поэтому я хочу оставить свой след. Вот почему мне так хочется остепениться и завести семью. У кого-нибудь из пони, специализирующихся на развитии жеребят, должна быть готовая партия подопытных.

— Как ты можешь торопиться и создавать семью с кобылой… Я не хочу показаться грубой, я просто хочу понять. — Татер Блоссом глубоко вдохнула, затем еще раз, и ее глаза расширились. — Это прозвучало неправильно. Пожалуйста, не думай, что я плохая.

— Успокойся, Татер. — Таффи ободряюще улыбнулась встревоженной кобылке, сидящей за столом. — Две кобылы могут завести семью без особых проблем. Нат может помочь нам, если захочет. Если понадобится, мы всегда сможем найти помощника. Глубоко дыши, Татер.

Пока Под успокаивала Татер, Таффи продолжала:

— Я хочу прославиться, но даже не знаю, с чего начать. В данный момент мне не хватает авторитета. Мне говорят, что у меня есть талант, но отсутствие опыта мешает моим перспективам. Что мне нужно сделать, чтобы меня заметили? Мне нужно, чтобы мои теории были подтверждены. Что толку от всех этих идей, если я не могу разобраться в них и применить на практике?

— Задавать вопросы — это нормально, — тихим шепотом сказала Под, обращаясь к Татер. — В тебе нет ни капли злобы.

Нат на мгновение перевел взгляд на Татер Блоссом, увидел, что с ней в основном все в порядке, а затем вернул свой твердый, непоколебимый взгляд на Таффи:

— В толпе не прославишься. То есть, конечно, возможно… но шансы невелики. Чтобы тебя заметили, ты должна стоять там, где никто не осмеливается стоять. Окружите себя полными пустышками, так, чтобы вы были единственным, что выделяется. Сделайте это, и вас заметят.

— Ты говоришь так просто, Нат.

— Ну, для меня так и было, Таффи. — Он наклонился над столом, и, сам того не ведая, его глаза сузились от ярости. — Это Кантерлот, Таффи. У тебя мало шансов выделиться среди лучших и самых ярких. Ты всего лишь одна звезда среди многих. К тому же у нас здесь так принято. Ускоренное обучение и выдача дипломов. Мы становимся врачами после года обучения в университете, а затем набираемся жизненного опыта. Если здесь, в Кантерлоте, это вызывает уважение, то почти везде это вызывает презрение. Почему мы должны быть настолько привилегированными, чтобы пропускать собственное образование?

Таффи, казалось, была потрясена его словами, и Нат ждал, что она ответит.

— Это… это правда? — спросила она. — Нас презирают?

— Несомненно. — Нат увидел обиду в ее глазах, и какая-то его часть почувствовала себя виноватой, а другая, более глубокая и темная часть — торжествующей. — Истинно так. Он вдохнул и смягчил тон. — Все остальные пони должны бороться, но не мы. Никому другому не гарантирован успех. Обычным пони не просто дают диплом, а потом заставляют их добиваться успеха. Они работают для этого. Большинство из них даже не заканчивают образование. Процент отсева высок. Те, кто получает диплом, часто работают не по специальности. Это огромный бардак, Таффи… но не для нас. Мы защищены от неудач… но и от собственного значимого успеха.

— Но… обижаться?

— Таффи, представь, что ты родилась на самом дне, и тебе пришлось бы пробиваться наверх. Что бы ты чувствовала…

— О… я поняла. — Уши Таффи опустились, а все ее тело обмякло. — Это кажется таким очевидным… но по какой-то причине я не замечала этой связи до сих пор. Ну, я чувствую себя немного глупо.

— Не глупо, — сказал ей Нат. — Просто не знаешь. Кантерлот — это город над облаками, а облака заслоняют все внизу. Поэтому я и ушел.

— Ну вот и все. Наконец-то. — Под похлопала Татер Блоссом, но ее пристальный взгляд был устремлен на Ната. — Суть проблемы. Должное извинение. Возможно, объяснение будет иметь какой-то реальный смысл, но я не буду затаивать дыхание.

— Под, будь повежливее. Или иначе…

— Или что еще, Таффи?

— Год бесконечных, безжалостных розыгрышей…

— О, это совсем нечестно!

— Может быть, даже несколько злобных. Не испытывай меня, Под.

— У всех нас есть темные стороны, — заметил Нат.

— Место, где не светит солнце… нет, подождите… это прозвучало неправильно… нет, нет, нет. — Татер Блоссом покачала головой из стороны в сторону, а потом, не придумав ничего лучше, засунула в рот еще один пончик, чтобы занять рот.

— Я не могу представить, что у тебя есть темная сторона, Нат.

— Как и я, Таффи.

— О, я могу быть пассивно-агрессивной с милой улыбкой. — Таффи изобразила свою лучшую фальшивую улыбку и захлопала ресницами. — Мой отец был не очень доволен, когда я открылась. Он был обижен. Расстроен. Он все время говорил о том, что он сделал не так. Как будто он был виноват в моих лесбийских похотях. Поэтому я подшучивала над ним. Бесконечно. Непрерывно. Ему нужно было напомнить, что я все еще кобылка, которую он вырастил. Нужно было заставить папу вспомнить, кто я такая. В конце концов, он это сделал. Он пришел в себя. К сожалению, он до сих пор считает, что потерпел неудачу, и даже пережил период, когда обвинял мою маму в том, что она не проявляла ко мне достаточно ласки, подразумевая, что меня тянет к кобылам, потому что я ищу материнской любви, которой мне не хватало. Но он становится лучше. Я думаю. По крайней мере, я убедила себя, что все лучше. — На мгновение она опечалилась, добавив: — Давненько я его не видела.

Нат вспомнил о подушке-пердушке, оставленной в кабинете Гештальта.

— У нас есть кое-что общее, Нат. Мне кажется, твои родители тоже тебя не понимают.

— О, действительно. — Под закатила глаза, пока она говорила. — Вечно твердят о том, что для него лучше. А я вынуждена слушать, потому что живу там. Бла-бла-бла, все эти разговоры о том, каким Нат мог бы быть, и должен быть, и обязан быть, плюс все эти обычные вещи о растраченном потенциале, и я тоже растрачиваю свой потенциал, потому что выбрала трудный путь… который, как оказалось, является обычным путем… но меня заставили жить с грехами Ната по доверенности.

— Мне жаль, Под.

— Это не то извинение, которого я ожидала, но я его приму. — Под напала на Татер Блоссом с бумажной салфеткой, пока она говорила Нату: — Однажды ночью Клов обвинила меня в том, что я не старалась больше. Она пыталась сделать это моей виной. Гештальт позволил ей это сделать… а когда она сдалась, он позволил это сделать и мне. Он не винил меня в том, что ты ушел… он просто сказал, что мне не хватает женской хитрости.

Застонав, Нат рухнул на стол и устало вздохнул.

— Я даже не могу вернуться домой, — пробормотала Под. — Нет, я не хочу об этом говорить. Нат… ты ушел. И когда ты ушел, все свалилось на меня. Все. Несмотря на то что помолвка была расторгнута много лет назад, и все было счастливо, с улыбками и заверениями, что будущее по-прежнему многообещающее, все это изменилось, когда ты ушел. Тебя не стало. Все пони были так уверены, что ты одумаешься… что я каким-то образом заставлю тебя одуматься. Все говорили, что ты образумишься, и тогда они дадут мне полезные советы, как помочь. Но ты забил.

— Ты забил, и никто не мог поверить, что это произошло. И вот уже через день пони спрашивают меня, сделала ли я то-то и то-то, дала ли я тебе место, которое тебе было нужно, чтобы разобраться, и все эти расследования, чтобы выяснить, что я сделала не так. А ты тем временем полностью уклонился от всех последствий. Мне пришлось выслушивать, что я слишком навязчива, или что я недостаточно навязчива, или что я не такая, или не эдакая, и выслушивать все эти споры шепотом обо мне, мне и мне.

— Под — он сохранял как можно более нейтральный тон — … почему ты не уехала? Я имею в виду, что ты явно не со своими родителями… но зачем оставаться с моими родителями? Зачем оставаться здесь? Зачем подвергать себя этому?

— Потому что мне нужно где-то жить, пока я учусь в колледже, — выплюнула она со скрытым презрением. — Потому что все это временно. По крайней мере, я надеюсь. Мои родители полностью отрезали меня от мира и сделали все, чтобы я не отреклась от них. Клов и Балб были достаточно любезны, чтобы взять меня к себе.

— Да, но зачем оставаться? Почему бы просто не уехать и не жить на свои средства?

У Под открылся рот, и в этот момент Нат понял, почему он ушел. Он увидел это на лице Под. Она была готова вынести все это… и ради чего? Ради своей цели? Шок и отвращение на ее лице привели его в замешательство и боль, но в то же время подтвердили его подозрения. Он чувствовал себя оправданным, хотя и раздавленным. Что-то страшное защекотало в его сердце, и любовь, которую он испытывал к Под, уменьшилась каким-то ужасающим роковым образом.

Она была кантерлотской пони до мозга костей.

Мысль о том, чтобы уехать, даже не возникала; нужно было просто перетерпеть, пока не пройдет буря.

Он был готов уехать и страдать за свою свободу, а Под — нет. Под, пони, которую он когда-то любил, и часть его самого все еще любила, была слишком привязана ко всем атрибутам общества, чтобы идти своим путем. Она должна была остаться, переждать это время и получить полагающуюся ей награду за упорство. Однажды Агатовая Башня достанется ей, потому что его уже не будет рядом, чтобы претендовать на нее. Все, что ей нужно было сделать, чтобы получить все это, — пережить неудобства, позор и унижение. За небольшое унижение она получила бы обеспеченную жизнь в достатке, никогда ни в чем не нуждаясь.

— Не знаю, нравится ли мне, как ты на меня смотришь, — сказала Под, обращаясь к Нату.

Он выбрал не совсем честный ответ:

— Я немного шокирован, узнав обо всем этом.

— Это выражение твоего лица заслуживает извинений. — Голос Под стал прохладным, и она уперлась обоими передними копытами в хромированный край стола. — Между нами что-то изменилось… Я чувствую это.

— Ты не ошибаешься. — Он глубоко вздохнул и отбросил все мысли о побеге. Пришло время разобраться во всем. Пусть он и не сможет все исправить, но, по крайней мере, сможет оставить все как есть. — Под, я люблю тебя. Сомневаюсь, что это когда-нибудь изменится. Но тот факт, что ты готова терпеть всю эту бессмыслицу только ради того, чтобы сохранить свой любимый образ жизни… именно поэтому мы не можем оставаться вместе. Тебе нравится все это, — он обвел копытом все вокруг, — а я не могу этого выносить. Если бы я остался здесь, если бы мы остались вместе, я бы стал на тебя обижаться.

— По крайней мере, я так думаю, Под. Подозреваю, что сваты точно знали, что делали, когда ставили нас в пару. Ты бы привязала меня к себе. Потому что я люблю тебя, я позволил бы тебе утешать меня, пока я обживался и все жизненно важные части меня медленно отмирали. Из ошибочного чувства долга, или обязанности, или чего бы то ни было, я бы остался бы с тобой и все наладилось… но ценой всего, что я ценю в себе.

— Ты готова смириться… и это хорошо для тебя. Что касается меня, то я не желаю терпеть подобную ерунду. Тебе нужен Кантерлот… а мне нет. Я имею в виду, просто сядь и объективно посмотри на то, с чем ты готова мириться, чтобы остаться здесь. Для тебя это нормально. Но я не могу так жить. И за это… Прости меня, Под. Очень, очень жаль. Все, чего ты хочешь, я ненавижу. То, что я не могу вынести. Ты заслуживаешь счастья. Таффи и ты, вы оба можете быть счастливы.

— Я хочу, чтобы ты обрела счастье и была счастлива. Мы с тобой не можем сосуществовать, и за это я прошу прощения. Будет лучше, если мы действительно покончим с отношениями между нами и оставим всякую надежду на то, что все когда-нибудь наладится. Вот так. Я извинился перед тобой и объяснил причины своего отъезда. Теперь мне нужно, чтобы ты меня отпустила.

Нат слышал только звук жующей Татер Блоссом и стук собственного сердца. Все остальное вокруг затихло каким-то странным, неестественным образом. Ему захотелось блевать, и казалось, что его пищеварительный канал выбрал самое подходящее время, чтобы совершить какой-то невозможный подвиг сложной гимнастики.

Он попытался прочитать выражение лица Под и обнаружил, что не может. Глаза ее были стеклянными, полными слез, но чувства были неизвестны. В тревожной тишине он сидел и смотрел, как трепещут ее ноздри. Такая реакция была ему знакома: она контролировала свое дыхание, чтобы сдержать переполнявшие ее эмоции. Таффи потянулась и взяла Под за щетку. Под не отстранилась, а позволила Таффи утешить ее.

— В твоих словах есть глубокий смысл, — наконец сказала Под. — И я согласна. Вероятно, я должна была стать стабилизирующей силой в твоей жизни. Возможно, именно поэтому меня обвиняют в том, что не зависит от меня. Ты всегда был свободной душой, Нат… и я… и мне всегда говорили, что я должна найти способ обуздать тебя. Что если я стану достаточно желанной, ты поступишь правильно. — Она сглотнула, снова сглотнула и покачала головой. — Долгое время я боролась с тем, что не чувствую себя очень желанной, но я уже смирилась с этим.

— Под… Мне очень жаль. От нас обоих ожидали многого. И вместо того, чтобы привлечь меня, это меня оттолкнуло. В горле у Ната стало жарко, першило и был песок.

— Теперь я понимаю, — сказала Под, и ее голос надломился на полуслове, когда первые слезы покатились по щекам. — Все это давление на меня, все ожидания… вот почему ты ушел. Я не могу сказать, что виню тебя.

— Что бы ты ни делала, Под, не вини себя. И не вини себя за то, что тебе нужна такая жизнь. Ты счастлива здесь. Я имею в виду, достаточно счастлива, я думаю. Сейчас все довольно обременительно. Как ты сказала, все это временно. В конце концов, все это пройдет. Буря утихнет. Ты и Таффи поженитесь. Когда одна из вас родит жеребенка, статус-кво установится, и все пони успокоятся ради стабильности. Все пони сосредоточатся на подготовке следующего поколения к жизни в Кантерлоте.

Пока слезы текли по ее щекам, Под поднесла ко рту пончик в шоколадной глазури с розовой посыпкой и, демонстрируя поистине жеребячьи манеры поведения за столом, запихнула его целиком. Теперь вся ее мордочка была измазана шоколадом, а нос покрыт розовой посыпкой. Было ли это облегчение, которое он увидел в ее глазах? Он не мог сказать. Он был так сосредоточен на чувствах Под, что не мог понять, что чувствует сам.

— Нат, прости меня за прямоту, но ты действительно не против помочь нам создать семью? — Таффи наклонилась к Под, которая слизывала шоколад и посыпку со своего носа. — Я имею в виду, что на нас оказывается большое давление. Часть меня боится, что ты согласился из чувства долга. Под только об этом и говорила. Это… это стало планом. Нашим планом. Она убедила меня, что все получится… и, если честно, я в этом сомневаюсь. Мы можем строить другие планы. Я не хочу, чтобы у тебя было ощущение, будто мы пытаемся огородить тебя. О боже… просто нет возможности сказать все это так, чтобы не показаться ужасным.

Когда Нат улыбнулся, это была искренняя улыбка, которая пронзила боль точно так же, как солнце пробивается сквозь грозовые тучи. Он обдумывал свои слова, взвешивал, измерял их в уме, потому что они имели огромное значение. От того, что он скажет дальше, и от того, как он это скажет, будет зависеть будущее счастье всех вовлеченных пони.

— Я не против такого соглашения, но есть одно условие.

— И какое же? — спросила Таффи.

— Если ты хочешь, чтобы эти жеребята знали своего отца, ты приедешь ко мне в гости. В Ванхувер. Не пытайся заманить меня обратно в Кантерлот. Никакого чувства вины, никакого эмоционального шантажа, никаких грязных приемов. Мы делаем все честно или не делаем вообще. И когда вам нужно пожертвование, вы приходите в Ванхувер. Короче говоря, не делайте никаких попыток заставить меня вернуться в Кантерлот. Если я захочу прийти сюда, я приду… но меня не заставят прийти сюда.

— Договорились. — Под прыснула розовыми каплями, и одна из них попала Нату на нос.

— Это кажется удивительно разумным и справедливым. — Таффи одобрительно кивнула. — Мы хотим, чтобы ты был счастлив видеть своих жеребят… а не возмущался.

Под запихнула в рот еще один пончик и принялась за работу, жуя.

— Насколько ты связан с Блэк Мэйпл? — Глаза Таффи были полузакрыты или полуоткрыты, в зависимости от того, как смотреть на подобные вещи, и в них можно было заметить более чем легкое беспокойство. — Я хочу сказать, что не хочу, чтобы мы вдвоем усложняли жизнь вам двоим.

Неужели честность — лучшая политика? Да, решил он. Именно так. Он вытер брызги с носа бумажной салфеткой, которую положил на место, и снова стал тщательно подбирать слова:

— Я не знаю, насколько я увлечен Блэк Мэйпл. Перед отъездом я засунул ее в мешок для ее же блага. Мы немного поссорились. Так что я не знаю, как она ко всему этому отнесется… да и, честно говоря, мне сейчас все равно. Мы с Под — одна семья. Я в долгу перед Под…

— В долгу? — Таффи отрицательно покачала головой. — Не уверена, что мне нравится, как это звучит.

— Назови это семейными обязательствами. Как угодно. — Он пожал плечами и постарался быть объективным во всем этом. — Под и я по-прежнему связаны кровными узами. У нас с мисс Мейпл неоднозначные и сложные отношения, которые не поддаются определению. Она либо поддержит меня, либо нет. Если она не поддержит, возможно, будет лучше, если мы с ней разойдемся в разные стороны. Возможно, это внесет столь необходимую для нас обоих ясность. Если же она полностью поддержит меня, это может изменить мое отношение к ней.

Очередной пончик встретил мрачный конец: его красные желейные внутренности выплеснулись на морду Под.

— Мммм, кубннниша, — сказала Под, проглотив полный рот ярко-красных пончиковых внутренностей.

— Клубника, дорогая? — Почему бы тебе не сказать нам об этом после того, как ты прожуешь и проглотишь. Как большая девочка. — Повернув изящную голову, Таффи захлопала ресницами, глядя на Под, у которой желе стекало по пушистому подбородку.

Без единого слова предупреждения Под сделала выпад вперед и вытерла свое липкое, измазанное желе лицо о щеку Таффи. Это заставило Таффи в тревоге отпрянуть, но она была недостаточно быстра, чтобы избежать страшного возмездия Под. Передней ногой Таффи ударилась о высокий стакан с шоколадным молоком, который мог бы упасть, если бы не отличные рефлексы Ната. Не стоит плакать из-за пролитого молока, пока он в силах что-то с этим сделать.

— О, грубиянка! — Ярко-красное пятно растеклось почти от рта до уха, и Таффи оттолкнула Под одним копытом. — Теперь я липкая.

Татер Блоссом немного похихикала, а потом, просунув соломинку между губами, принялась всерьез поглощать шоколадное молоко. Что касается Ната, то он чувствовал себя так, словно с его спины сняли какой-то огромный груз. По-прежнему царил огромный беспорядок, но он был немного прибран, что очень порадовало затаившегося Гнустанга, который требовал аккуратности во всем.

— Я вся липкая, — снова сказала Таффи. — Тебе повезло, что ты не испачкала мое платье, мерзавка.

Нат позволил себе немного расслабиться, откинувшись на мягкую подушку. Все было еще далеко не кончено, но уже лучше. Он отбросил соломинку и отпил немного шоколадного молока; как и Под, он больше не беспокоился о том, что испачкается, хотя и был осторожен. Наклонив высокий стакан, он отхлебнул пенистого, взбитого шоколадного молока, отчего на его верхней губе остались пенистые усики.

Как это часто бывало, его мысли обратились к Блэк Мэйпл. Теперь, когда все уладилось с Под, возможно, ему удастся наладить отношения с пегаской, которая была бичом его существования. Если их дружбу удастся спасти, он сможет это сделать. Конечно, все можно исправить. Починить. Он отпил еще молока, которое успокоило обожженную желчью плоть его горла.

— Это была удивительная ночь. — Нервничая, Татер Блоссом облизала губы, а затем встретилась взглядом с каждым из своих спутников по очереди.

— А сейчас?

— Да, Нат. — Она кивнула и сказала. — Я чувствую себя принцессой. Вот моя новая шапочка, которая мне очень нравится. Моя паническая атака была ужасной, но я смогла увидеть, какая на самом деле принцесса Селестия, и поговорить с принцем Гослингом было приятно. И даже если многое из этого разговора не укладывается у меня в голове, приятно видеть, как вы все разбираетесь. Даже если вы не согласны, кажется, что вы заботитесь друг о друге. Держаться вместе, как семья, очень важно, и я, возможно, чему-то научилась. К тому же, мне нравится, что Таффи и Под вместе. Конечно, это сбивает меня с толку, но это заставляет меня задуматься, а мне нужно, чтобы меня заставляли задуматься.

— О, это шапочка. Я думала, у тебя выросли рога. — Широко ухмыляясь, Таффи схватила пончик, сочащийся зеленым желе. — Я хотела сказать об этом, когда ты встретила вас на игровой площадке. Но все случилось. А потом я собиралась сказать об этом здесь, но тоже кое-что случилось. — Затем, без лишних слов, она откусила огромный кусок пончика, который левитировала.

Через несколько секунд она слегка вспотела, ее лоб увлажнился, а уши задергались.

— Пончик с желе из халапеньо, — со знанием дела сказала Под. — Никаких тебе сегодня поцелуев. — Повернув голову, она повернулась лицом к Нату. — Честно говоря, я не понимаю, зачем она так себя мучает.

— Мы проходим через испытания, чтобы проверить свою силу, — заметил Нат.

— Но смысл пончика в том, чтобы доставить удовольствие…

— Кто сказал, Под?

— Это говорит каждый пони, Нат.

— Я не согласен. Если перетерпеть ожог, все остальные пончики будут слаще.

Зеленая кобыла покачала головой:

— Я люблю тебя, Нат… но я тебя не понимаю.

— Не уверен, что понимаю себя, — ответил он.

— Фух… жарко! — Таффи обмахивала себя бумажной салфеткой, пот струился по ее вискам. Слизав с губ зеленое желе, она осторожно откусила еще один кусочек, а Под с ужасом наблюдала за происходящим.

Хотя его любовь к Под немного потускнела — между ними что-то кардинально изменилось, — все было не так плохо, как показалось Нату. А может, так оно и было, и он просто еще не разобрался во всем. Его беспокоило, что Под хочет остаться здесь, в Кантерлоте, что она будет пережидать эти неприятности. Он наблюдал за ней, пока она смотрела, как Таффи ест пончик с острым желе. У других пони были разные взгляды, и в этом заключалась настоящая хитрость жизни: пытаться сопереживать тем, у кого радикально другой взгляд на вещи.

Он никогда не будет счастлив с Под, и это сокрушало его. Эта часть его жизни, его воспитание — все это действительно закончилось. От осознания этого он как-то приуныл, но в то же время почувствовал себя свободным. Сомнений быть не могло: Под была настоящей большой любовью всей его жизни. Они начинали как друзья по играм. Затем возникла дружба. Семейная любовь легко перешла в эротическую. Они не стеснялись и не стыдились друг друга.

Нат понял, что между ними умерли сложные узы любви, существовавшие помимо семейной, — они исчезли, но семейная связь сохранилась. Их любовь увяла, угасла, связь оборвалась, и, несомненно, это было к лучшему. Он подозревал, что существующая связь от этого может только окрепнуть, и с оптимизмом смотрел в будущее.

Возможно, он спас их отношения, положив им конец.

Чтобы отпраздновать этот момент, он взял пончик с подозрительно зеленой жижей и откусил. Действительно, было жарко. Не жарко, как от чашки чая, и не жарко, как в летний день. Но и не так жарко, как предполагаемые кострища Тартара. Он немного пожевал, размышляя как о своих отношениях, так и о том, насколько горячим было то, что он ел. В редкий момент игривости он левитировал пончик через стол, подвесил его прямо перед носом Татер Блоссом и, пока она смотрела на него, сощурив глаза, слегка сжал его. Под давлением пончик вытолкнул капельку зеленого желе, которое заблестело на кончике носа Татер Блоссом.

Затем, ухмыльнувшись, он вернул пончик себе и откусил еще кусочек.

— Раньше ты делал это со мной, — сказала Под, обращаясь к Нату. — Это… это всегда было чем-то особенным. Ты всегда был таким серьезным, Нат. Такой сосредоточенный и целеустремленный. Но потом у тебя были моменты, когда ты делал что-то такое… подобное. Я дорожила этими моментами. Они значили больше, потому что были такими редкими.

— Вроде того, как острый пончик с желе из халапеньо делает другие пончики слаще.

Под с пустым лицом повернулась, чтобы посмотреть на Таффи:

— В точку.

Язык Татер Блоссом вырвался из пределов ее рта, на мгновение коснулся ее носа, а затем исчез. Некоторое время ничего не происходило, но потом стало очевидно, что она старается делать вид, будто все в порядке. Из складки под ухом скатилась блестящая бисеринка пота, а глаза стали стеклянными от избытка влаги.

— Забавно, — сказала Под, ни к кому конкретно не обращаясь, — но сейчас я чувствую себя немного взрослее. Странное чувство. Мы с Натом наконец-то прояснили ситуацию… и, кажется, я действительно понимаю, почему он ушел. Я не обижаюсь на него за то, что он ушел. В том-то и дело… Я обиделась на него за то, что он ушел. И Секундус тоже. Но сейчас… это странно. Теперь, когда ситуация прояснилась, я чувствую… облегчение? Не знаю, правильное ли это слово. Все еще не остыло и нуждается в хорошем осмыслении. Но я хочу, чтобы Нат был счастлив, — она повернулась, чтобы посмотреть на него, — Я хочу, чтобы ты был счастлив так же, как я хочу, чтобы была счастлива Таффи. Это важно в каком-то особом смысле, который я не до конца понимаю.

Откусив еще один кусочек пончика, Нат внимательно обдумал слова Под. Возможно, в этом и заключался секрет взросления — или влюбленности, если уж на то пошло. Ценить чужое счастье выше своего собственного. Конечно, это может быть и ловушкой. Если бы он остался в Кантерлоте, чтобы сделать Под счастливой в ущерб себе… он понимал, что все может пойти не так. Но, возможно, в данном случае все обошлось. Она была счастлива, и он тоже, но это счастье было достигнуто ценой романтической любви, которую они разделяли.

Если это действительно так, то был ли это достойный обмен?

Его первое впечатление было однозначно положительным, но ему еще предстояло многое выяснить.

— Знаешь, Нат… есть и другие пони. Иногда обидно, что ты ускользаешь, чтобы хорошенько подумать, и оставляешь всех нас нуждаться в твоем обществе. — Под прочистила горло, и когда она заговорила снова, ее тон смягчился. — Опять… один в толпе. Если бы это был безвкусный роман, тебя бы описали как — задумчивого и загадочного. Но это полная ерунда. Раздражает, что приходится бороться за твое внимание. Ты просто… ускользаешь.

Немного смутившись, он рефлекторно принес стандартные извинения:

— Прости, Под. Если бы я мог помочь себе, я бы уже сделал это. Просто я такой.

— Ну так сделай усилие и останься с нами, — потребовала Под. — Это ничем не отличается от бодрствования во время долгой и упорной учебы. Чем это отличается от дремоты? Я имею в виду, ты просто… ускользаешь. Отключаешься. Твои глаза становятся пустыми. Свет горит, но никого нет дома. И тогда ты просто смотришь в пространство каким-то неясным, смущающим образом. Это заставляет других думать, что тебе все равно до них и до того, что они хотят сказать.

— Но мне не все равно…

— Сказать это — значит ничего не сказать, Нат. Ты должен показать это.

Он запихнул в рот последний кусочек пончика как раз в тот момент, когда сказочно одетая пара выскользнула за дверь. Из-за открытой двери в помещение ворвался свежий воздух, и он почувствовал запах лета. По крайней мере, он почувствовал все то, что ассоциировалось у него с летом. Горячий запах зелени. Запах хлорированной воды из многочисленных декоративных фонтанов города. Жареный арахис и попкорн от уличных торговцев.

И жвачка.

Так много пони жевали жвачку.

Запах ее постоянно присутствовал.

Единороги любили жвачку и умели обращаться с изящными, нежными обертками из фольги, в то время как земные пони и пегасы вынуждены были бороться с такими вещами. Да, у единорогов была своя культура питания, которая была труднодоступна для других племен. Ему пришло в голову, что он снова это делает, и, вздохнув, он вернул свое внимание к Под, которая теперь хмуро смотрела на него.

— Я как раз думал о том, что культура единорогов такая исключительная, — сказал он ей в попытке исправить ситуацию.

Она нахмурилась и насупилась:

— Повтори?

— У нас есть продукты, которые нам нравятся и которые другим племенам употреблять проблематично. Например… жвачка и обертки от жвачки…

— Нат…

— … и одежда. Даже эти пончики. Мы с вами просто левитируем их с тарелки без всяких проблем, но мисс Блоссом приходится идти сложным путем. Это происходит всю ночь. Она выбрала пончик на краю кучи, чтобы не показаться грубой, и я подумал о том, что она отбилась от стада. Если бы она опустилась лицом в середину кучи и выковыряла пончик со дна, это сочли бы грубостью.

— Это… это то, что у тебя в голове? — спросила Под.

— Да, — ответил он совершенно искренне.

Она склонилась над столом, навострив уши, и нахмуренный лоб Под превратился в чопорную прямую линию. Нат видел, что она задумалась, и, судя по всему, она думала о нем. По крайней мере, все ее внимание было сосредоточено на нем. Возможно, она гадала, не разыгрывает ли он ее, а может, ей просто померещилось. О чем бы она ни думала, ей не хотелось делиться своими мыслями.

— Подожди, — Таффи подняла копыто, чтобы остановить разговор, — Нат, ты упомянул о продуктах, которые доставляют неприятности другим племенам, затем привел в пример жвачку, а сразу после этого упомянул одежду. А это не еда. Думаю, то, что мы имеем, свидетельствует о…

— Разве платье Под — это не обертка от конфеты? — От холодного спокойствия Ната глаза Таффи расширились. — Ты не хочешь сказать, что Под — это хорошо упакованная закуска для тебя. За закрытыми дверями что-то едят.

При этих словах Под закашлялась, поперхнулась, снова закашлялась, а потом захрипела. В бешенстве Таффи ударила Под по спине, одновременно с этим она криво ухмыльнулась Нату. Тем временем лицо Татер Блоссом приобрело неестественный оттенок красного. Поморщившись, Под пришла в себя и одарила Нат взглядом с непонятным намерением. Таффи для убедительности отвесила Под еще несколько ударов по спине, а Нат позволил себе негромко хихикнуть.

— Вот видишь, Таффи, я же говорила тебе… говорила. У Ната есть чувство юмора, но это жалкая, чахлая вещица, которая полагается на засаду, устраиваемую на нежданных и негаданных. — Откашлявшись и прочистив горло, Под прижалась к Таффи, пытаясь отдышаться.

— А еще он каламбурит. — Татер Блоссом отвела взгляд, когда Нат посмотрел на нее. — Это ужасно. Он должен остановиться. Должен быть закон.

Довольный собой, он отпил еще немного шоколадного молока, а затем допил его до конца, пока три его соседки по столу одаривали его женскими взглядами. Татер Блоссом нужно было немного поработать, но она была претенденткой. Под был сурова, а в глазах Таффи таилась угроза обещанного озорства.

— Не волнуйся, Под. Если эти нежелательные черты передадутся нашему потомству, у нас есть дисциплина и воспитание, на которые мы можем опереться. — На лице Таффи появилась слабая ухмылка, и она ободряюще обняла Под.

— Однажды, — начала Под, — Нат пришел домой из школы, вел себя хорошо, не бегал по библиотеке, и все пони были настороже. Мы пошли ужинать, чтобы отпраздновать что-то… не помню, что именно. В самый разгар трапезы у Ната появилось странное выражение лица, и он задал маме вопрос.

—  Он говорит: “Мама, что получится, если разделить окружность тыквы на ее диаметр?” И бедная Клов, она в полном замешательстве, и вполне заслуженно. Тогда она советуется с Балбом, и ни один из них не может ответить, а тем более понять сам вопрос. Нат, сидящий на своем конце стола, имеет невероятно самодовольное выражение лица.

—  И вот Клов, в минуту ужасающего безрассудства, наконец говорит Нату: “Хорошо, Нат. Что получится, если разделить окружность тыквы на ее диаметр?” В момент безудержного антисоциального поведения Нат отвечает Клов, своей собственной матери: “Тыква пи.” И сразу после его слов все затихает и замирает. Кобыла за соседним столом падает в обморок. То есть она просто опрокидывается навзничь и плюхается в суп.

Под обвиняюще указала копытом на Ната:

— Он уничтожил обед. Лямбда потеряла аппетит. Гештальт подавился своей салфеткой. Клов пришлось извиняться за поведение сына. И все это время… Нат просто ликующе ухмыляется и празднует свой отвратительный поступок.

— Я не понимаю, — сказала Татер Блоссом.

— А ты и не захочешь понять, дорогая, — ответила Таффи. — Под, любовь моя, я сомневаюсь. Мы можем найти другого отца… другого донора с более желательными чертами.

— Нет, Таффи. — Под издала протяжный тоскливый вздох. — Боюсь, это лучшие качества Ната. Как бы мне ни было больно это признавать, но мне нравилось, что он все нарушал. Я имею в виду, что ужин был скучным. Все было скучно. Играть было скучно. И когда скука достигала какого-то невыносимого, непереносимого уровня, Нат находил способ справиться с ней. Он был моим героем. Я знала, что мне такое поведение точно не сойдет с копыт. Но Нату? Как говорится, жеребята будут жеребятами.

— Под… это, наверное, самое приятное, что ты когда-либо говорила обо мне.

Она улыбнулась, а когда улыбнулась она, улыбнулся и он.

Да, после того сильного дискомфорта, что был раньше, все стало немного лучше.

— Скажи, Нат… ты читал последний роман Дэринг Ду? — спросила Таффи.

— Нет… Не могу сказать, что читал. А что?

— В своем последнем приключении она оказывается в логове древности…

— Таффи! — Под почти выкрикнула имя своей возлюбленной. — О, это ужасно, Тэффи! Отвратительно!

— Не понимаю, — сказала Татер Блоссом, разглядывая оставшиеся пончики.

Нат захихикал не из-за каламбура, а из-за реакции Под. Его стакан с шоколадным молоком был пуст. На тарелке с пончиками было несколько уцелевших, но, судя по решительному выражению лица Татер Блоссом, ненадолго. Насколько он знал, она никогда не оставляла после себя еду. Чтобы подбодрить ее, он слегка кивнул ей, и, к его удовольствию, она сразу же приступила к делу. Вечно голодная земная пони подтащила блюдо поближе и принялась с остервенением уничтожать уцелевшие пирожные, заляпанные желе и глазурью.

Не уцелели даже оставшиеся пончики с желе с халапеньо.

Игривая перепалка между Под и Таффи закончилась, когда Таффи слизала немного глазури с носа Под. Это облизывание переросло в быстрый чмок, а затем легкий чмок перешел в довольно жаркий поцелуй. Нат на мгновение застыл — как же иначе, — а когда отвернулся, увидел, что за этим наблюдают и другие. Усталый, измотанный каким-то ужасным образом, он не стал оценивать их реакцию, а просто проигнорировал их. Что касается Под и Таффи, то они смотрели только друг на друга.

Возвращаться домой было не так уж плохо, но ему уже не терпелось уйти.

Еще один день, решил он, еще один блаженный день.