Абсолютно серый-2: Мир стал серым
10. Поймать кошачье существо
Крошечное поселение у озера было странным. Здания здесь — если их вообще можно было так назвать — все были в форме деревьев. От этого поселения несло странной магией, чужой, неизвестной и тревожной для Дима. В кронах были проложены дорожки, которые тянулись от одного дерева к другому, соединяя их между собой.
Приветственная комиссия уже была на подходе, и Дим надеялся, что проблем не будет. Здесь были не только пони, но и несколько других существ, если судить по тому, что он видел, осматривая поселение. Среди встречающих был и сгорбленный алмазный пес, который был в расцвете сил по меньшей мере пять десятилетий назад.
— Приветствую вас, — сказал пегас, возглавлявший толпу, подойдя ближе. — Я друид, известный как Гезундхайт, и это моя маленькая деревня. Я искренне надеюсь, что вы пришли сюда не за неприятностями. У нас нет ничего ценного, здесь очень мало того, что можно взять, и мы предпочитаем мир войне.
Друиды? Внезапно многое в этом поселении обрело смысл. Дим знал о них и их магии, но лишь вскользь. Он посмотрел на пегаса, а затем на деревья. Не исключено, что именно пегас несет ответственность за это, и это было очень интересно. Он снова взглянул на пегаса, и Блекберд проскользнула мимо него, чтобы поздороваться.
— Меня зовут Блекберд, и мы здесь не для того, чтобы создавать проблемы. Нам просто нужно безопасное место для отдыха. Мне нужно починить мой вардо. Мой спутник — наемный волшебник, если кому-то из вас понадобятся его услуги.
— Оставайтесь, пожалуйста, — сказал Гезундхайт с настороженным выражением лица. — Избегайте озера любой ценой, когда заходит солнце. В его глубинах живет нечто ужасное. Солнечный свет держит его на расстоянии. В окрестных лесах полно волков, некоторые из них магические. Ночью выходят стриксы…
— Я могу справиться со стриксом. — Слова Дима прозвучали так гладко и вежливо, что пегас, казалось, не обратил внимания на то, что его прервали. Подняв голову чуть выше, он поправил свою широкополую шляпу, а затем улыбнулся изысканной аристократической улыбкой. — Возможно, я смогу помочь вам в обмен на наше пребывание здесь. Скажите, что скрывается в озере?
Лицо Гезундхайта немного расслабилось, и на его морде появилось нечто, похожее на улыбку. Он выглядел облегченно, а может быть, с надеждой:
— Что-то действительно ужасное, волшебник. Мои способности друида сильны, но тонки. Я умею только формировать растения, и это странный дар для пегаса. Я ничего не могу сделать, чтобы отговорить чудовище в озере от поедания моих горожан. Я не знаю, что это такое, но оно большое и у него есть щупальца. Оно активно только ночью, а днем совершенно бездействует.
— Понятно. — Самокрутка Дима покачивалась в уголке рта, и голубой дым поднимался вверх, а затем цеплялся за край его шляпы. — Возможно, я прогуляюсь вокруг озера сегодня вечером.
— Не знаю, будет ли это разумно…
— Волшебники не заботятся о том, что разумно, — сказал Дим, слегка наклонившись вперед и пуская дым. — Мудрые не становятся волшебниками. Только глупец вмешивается в могущественные силы, которых он не понимает. Мудрые становятся друидами, да?
Сузив глаза, Гезундхайт изучал эксцентричного волшебника, а его уши наклонились вперед. Теперь пегас улыбался беззаботно, теплой, приятной улыбкой:
— Добро пожаловать в Баумхаус. Надеюсь, тебе понравится здесь, волшебник.
Видишь, Дим, ты можешь быть очаровательным, — произнес розовый голос. Я беспокоюсь, что-то закрывает от меня твой сон. В твоем сознании побывали другие вещи, и я немного боюсь за тебя. Сейчас так много существ борется за то, чтобы заполучить тебя. Ты выглядишь спокойнее, Дим, и, смею сказать, счастливее?
Не обращая внимания на голос между ушами, Дим продолжил сворачивать сигареты из собственной смеси трав и алхимических реагентов. Он вставлял их в блестящий, сверкающий, чистый серебряный держатель, а одним глазом следил за Блекберд, которая работала над своей повозкой. Она была гладкой, красивой, упругой, а ее эбеновая шкура сияла, как угольно-черное солнце. В глубине души он думал о том, каково это — прикоснуться к ней прямо сейчас, к ее черной как сажа шкуре, раскаленной солнцем. Там было бы тепло, дающее жизнь, возбуждающее тепло. Она была бы роскошной и величественной.
Она тебе нравится, правда, Дим?
Когда она ударила молотком по одному из когтей, из ее рта хлынул поток самых вульгарных ругательств, какие только можно себе представить. Дим продолжал сворачивать сигарету, и под шляпой его уши закладывало от стремительно вылетающих из уст жестко созвучных ругательств. Даже в ее гневе — а может, именно из-за гнева и сквернословия — было что-то манящее.
Она не совсем похожа на Пай, которые есть у нас дома, Дим. Но, думаю, если ты поймаешь ее раньше, чем она будет готова, она выцарапает тебе глаза. Я бы тоже поостереглась.
Розовый голос говорил правду, и Дим это знал. Он улыбнулся, и это была не язвительная улыбка, не сардоническая, не жестокая, не издевательская, не полная ненависти. Нет, это была обычная, заурядная улыбка веселого счастья. Еще одна сигарета отправилась в серебряный портсигар, и тут Дим понял, что скоро ему понадобятся новые припасы. Для этого им придется отправиться в какое-нибудь цивилизованное место, где есть алхимическая лавка.
Пони и существа Баумхауса пока держались на расстоянии. После того как приветственный комитет поприветствовал их с Блекберд, они удалились, вернувшись в свои дома среди деревьев. Цивилизация пустила здесь корни, но не уничтожила дикую природу и не вытеснила ее. Она существовала с дикой природой в гармоничном браке, и Дим находил это весьма увлекательным.
Живя в своей башне, — начал розовый голос, — ты никогда не имел возможности познакомиться с жизнью эквестрийцев. Ты жил совсем другой жизнью, а потом, когда сбежал, увидел мир. Полагаю, ты видел худшее из того, что в нем есть, и, наверное, считаешь, что мир — это плохое место.
— О, это так, — пробормотал Дим про себя. — Я слишком многое повидал в жизни, чтобы быть оптимистом.
В мире есть добро, — продолжал розовый голос, но в нем было что-то нерешительное, что-то сомнительное, что Дим не мог не заметить. В мире есть много хорошего, и не только в Эквестрии. У нас в Эквестрии нет монополии на доброту, но мы стремимся к иным идеалам, чем большинство других мест. Вернись домой, Дим, пожалуйста, и позволь мне показать тебе. Позволь мне любить тебя, позволь мне быть доброй к тебе, позволь мне заботиться о тебе так, как ты жаждешь. Я буду любить тебя, целиком и полностью, без всяких оговорок. Позволь мне сделать это.
— Может быть? — Дим хмыкнул и впервые всерьез задумался о возвращении домой. — Сначала я должен помочь Блекберд. Она должна найти свою мать. Как только это будет сделано, я подумаю о возвращении домой.
Дим, пожалуйста, послушай меня хоть немного… постарайся не спалить весь мир по пути.
— Я ничего не обещаю.
Ну тогда, — розовый голос звучал довольно обеспокоенно и немного вымученно, — если тебе нужно поджечь что-то, постарайся сжечь только очень плохие вещи, хорошо? Я не говорю, что от этого станет лучше, и не утверждаю, что ты оправданно поступаешь, я просто предлагаю тебе поберечь огонь для тех, кто этого заслуживает.
— Если бы я пошел только за самыми достойными и сжег их в пепел, я бы умер от старости задолго до того, как моя задача была бы выполнена. Я могу начать сейчас, прожить всю жизнь и очистить лишь малую часть того, что должно быть сожжено, чтобы мир процветал. По большому счету, я всего лишь спичка и не более того.
Да, Дим, но с одной спички можно сжечь целый лес.
Вдалеке Блекберд сосала свой разбитый палец, а ее хвост мотался из стороны в сторону. Она выглядела угрюмой так, как могут выглядеть только кошачьи существа, а ее молоток лежал на земле в метре от нее. Впервые Дим заметил, что в Блекберд есть что-то почти жеребячье. Он сразу же отбросил эту мысль, ведь она была достаточно большой, взрослой и умудренной опытом. У каждого взрослого бывают жеребячьи моменты.
И все же… что-то в ней было.
Она была слишком манящей, чтобы считать ее хоть сколько-нибудь взрослой. С яростным кошачьим визгом она набросилась на молоток, выхватила его и зажала в своих цепких, неповрежденных когтях. Ее ярость была восхитительна, и Диму казалось, что он мог бы сидеть и смотреть на это весь день. Поглядев некоторое время на молоток, Дим услышал, как она говорит:
— Ты, грязный, ни на что не годный кусок дерьма, сплющивающий пальцы! Мне следует бросить тебя в озеро!
Она такая милая, когда злится, правда?
— Да, милая, — ответил он, не обращая внимания на то, что разговаривает сам с собой.
Дим, любовь — это совсем другое дело, когда ее нужно заслужить. Ты никогда не испытывал настоящей любви. В этом и заключается великая борьба, Дим, а может быть, и смысл жизни. Выяснить, как заставить другого пони чувствовать к тебе то же, что и ты к нему. Для кого-то это просто. Для других — ну, есть причина, по которой я существую.
Это причиняло Диму боль, и он подумал о Дарлинг. Любил ли он ее? Или его заставили испытывать к ней чувства? Было ли все это его собственным выбором, его волей? Способна ли Дарлинг вообще любить после того, что с ней сделали? Боль усиливалась, когда Дим не находил ответа. Пустоты внутри него болели, желая чем-то заполниться.
Все это было в прошлом... и прямо сейчас, было безумное существо-гиппогриф, проклинающее молоток, которую он хотел бы сделать своим будущим. У нее было свое будущее, и, возможно, именно это делало ее привлекательной: ее цель, ее решимость, ее желание и стремление найти свою мать. Именно тогда, глядя на нее, разговаривая с голосом внутри своей головы, он понял, что восхищается другой живой, дышащей душой. Ее страсть, ее цель, они пробудили в нем что-то, что-то великое, что-то грандиозное.
Для Дима это было очень важным осознанием.
Возможно, помогая ей реализовать свое будущее, она захочет разделить его.
У тебя получается, — прошептал розовый голос в глубине его серого вещества, словно жемчужина, застрявшая в глубине сознания. Я так горжусь тобой. Это сочувствие, Дим, и иногда оно бывает отвратительным, но если позволить себе чувствовать его, то ты станешь лучшим пони.
— Я и раньше чувствовал сочувствие, — проворчал он, не в восторге от этого обмена мнениями.
Несомненно, чувствовал, — ответил розовый голос. Но двигало ли это тобой когда-нибудь? Ты когда-нибудь садился и задумывался о своем будущем из-за этого? Прямо сейчас ты размышляешь о том, как пожертвовать огромным количеством времени и собственными планами на будущее, чтобы помочь ей достичь ее целей, ее мечты. Ты придал значение ее чувствам и сделал их равными, а возможно, и превосходящими твои собственные. Возможно, это самый нравственный поступок, который ты совершил за всю свою жизнь, Дим. Это то, что я делаю для тебя. Я жертвую частью своего будущего, своего времени, трачу много энергии в надежде, что ты станешь лучше.
Немного подумав, Дим ничего не ответил на это и молчал.
Я устала, Дим. Мы еще поговорим, но на время я должна замолчать. Мне было приятно наконец-то установить с тобой связь. Подумай над тем, что было сказано.
С этими словами голос внутри его головы умолк.
— Ваш друг страдает от печальной болезни.
Блекберд бросила взгляд на пегаса в углу своего зрения, но не повернула головы. Он, как и большинство пегасов, которых она встречала, был наблюдательным, но этот казался гораздо более наблюдательным. В чашке дымился чай, немного пахнущий хвоей, и в него было налито немного драгоценного меда. Чай еще не успел остыть, чтобы его пить, но ей уже хотелось его отведать.
— А дальше, я полагаю, ты будешь рассказывать мне, как он опасен, — сказала она в ответ, надеясь, что это не слишком язвительно или грубо.
— О, я не знаю, опасен ли он, — ответил Гезундхайт и покачал головой из стороны в сторону. — Вы знаете это лучше меня. Но у него печальная болезнь. Счастье будет даваться ему с трудом, а радость будет ускользать от него. Для него это всегда будет борьба.
— Это что-то в духе друидов? — спросила она.
— Наверное. — Гезундхайт пожал плечами, и на его лице появилось нечто, похожее на улыбку. — Может, и так. Я всегда хорошо читал пони, но после поездки в Рощу, пони и другие существа стали для меня как книги.
Протянув один коготок, она окунула его в чай, но обнаружила, что он еще горячий. Она вытащила его, немного помахала им, а затем сунула в рот. От сладости у нее заложило уши, а аромат чая был таким, какого она никогда не испытывала. Ей это очень понравилось, и она вытащила свой коготь-палец изо рта только после того, как последняя сладость исчезла.
Солнце уже уходило на запад, а на востоке притаилась тьма, ожидая, когда свет отступит. Луна уже взошла, и казалось, что она гонится за солнцем, играя с ним в вечную игру в пятнашки. Что-то в этом навеяло Блекберд поэтические строки, и она удовлетворенно вздохнула.
— Твой друг, я так и не узнал его имени, думаю, он отправится за озерным чудовищем. Результат меня беспокоит.
— Я бы сказала, что у озерного чудовища проблемы, — ответила Блекберд. — Я знаю его совсем недолго, но достаточно давно, чтобы понять, что он знает, что делает. Он не стал бы вступать в схватку с озерным чудовищем, если бы не был абсолютно уверен в исходе.
Немного приподняв голову, она посмотрела на Дима, который что-то делал с длинными деревянными шестами. Ее когти напряглись — нервная реакция, — и она покачала головой, не понимая, что он делает. Слишком большая часть ее зрения была заслонена, а Дим находился слишком далеко. Каменный домик кузнеца был единственной постройкой на земле, а все остальное, включая то место, где она сейчас сидела, находилось на деревьях, в целях безопасности.
— Я думаю, твой друг… Я думаю, что он собирается нанизать чудовище на гарпун, — сказал Гезундхайт.
— Тогда, я думаю, монстра ждет плохая ночь. — Почувствовав беспокойство, Блекберд подумала о том, что ее пистолет имеет внушающую доверие тяжесть. Он был старым — антиквариат ушедшей эпохи, — но все еще смертоносным, все еще функциональным. Массивный револьвер на черном порохе, она называла его Нянька, и именно этот оберег хранил ее. Если вдруг Дим попадет в беду, она надеялась, что сможет что-то сделать.
— Я встречал еще одну такую, как ты, — сказал Гезундхайт, пытаясь завязать разговор.
— О? — Это отвлекло внимание Блекберд от Дима, и она повернулась, чтобы посмотреть на своего пегаса-компаньона. Из его чашки поднимался пар и прилипал к его пушистому лицу.
— У Гелиофанта есть дочь, — ответил Гезундхайт, откинувшись на спинку своего грубоватого деревянного стула. — Я встречался с ней лишь однажды, на очень короткое время. Она частично мантикора, частично пони.
— О. — Блекберд сидела и моргала. — Зачем об этом говорить?
— Ее любят немногие, но боятся многие. — Друид повернул голову, и его взгляд остановился на Блекберд. — Она сосредоточена на немногих и игнорирует многих. Тебе следует поступать так же.
— Понимаю. — Глаза Блекберд сузились, и она изучала пегаса с кошачьей пристальностью. — Так вот чем занимаются друиды? Говорят мудрые, мистические вещи незнакомцам?
— Мы стремимся к идеалу. — Гезундхайт усмехнулся и кивнул Блекберд.
Подняв чашку, Блекберд поджала губы и подула на чай, готовясь сделать первый смелый глоток. Внизу готовился Дим, а кузнец катил бочки ото входа в свой домик. Она не могла понять, зачем Диму понадобились бочки, но верила, что он знает, что делает.
Убийство было его делом, и если кто и мог убить кого-то бочкой, так это Дим. Она поднесла чашку с чаем к своим нежным, пушистым губам, понюхала, а потом пустила слюни. Она любила сладости, а этот чай пах сладко, но еще он пах хвоей. Сладости, хорошие сладости, были в дефиците, когда перелетаешь с места на место в поисках мамы.
Первый глоток, хоть и горячий, был блаженством.
— Подозреваю, что я понимаю, что задумал ваш друг…