Абсолютно серый-2: Мир стал серым

11. Уходи, приманка

---

Аморфные облака образовывали вокруг луны странные фигуры, не имеющие формы и не обладающие четкими очертаниями. Словно новорожденный к матери, облака прижались к луне, когда она поднялась в небо, и она стала красноватой, почти кроваво-оранжевой. Заряженный цилиндр револьвера Блекберд лежал на столе перед ней, и она начала разбирать остальное оружие. Нянька был не просто револьвером, а пушкой, реликтом другого времени, другой эпохи. Ствол девяностого калибра внушал ужас: черная зияющая пустота, заключенная в эбеново-черном железе. Это была волшебная палочка, которая выполняла только один трюк, но этот трюк выполнялся хорошо.

Абракадабра! И вот появляется труп.

Кисточкой она смазывала каждую подвижную деталь, каждый шарнир, каждый штифт; ее когтистые пальцы, казалось, двигались сами по себе, не обращая почти никакого внимания на свою задачу. Она была быстра, проворна, скоординирована, и ее спутники за столом обратили на это внимание. Ночь была полна звуков, заставляя прислушиваться и поворачивать головы в поисках стриксов или других опасностей.

— Кто научил тебя этому? — спросил Гезундхайт, не сводя глаз с быстро двигающихся когтистых пальцев Блекберд.

— Моя мама, — спокойно ответила она и бросила боковой взгляд на пегаса рядом с ней. — Она убрала свои большие пушки, но держала при себе несколько небольших пистолетов. Я начала свое приключение не с этим оружием, но теперь оно у меня есть. Кое-кто пытался найти новый способ снять шкуру с кошки, и я не согласилась с его попытками.

— Я тоже иногда возражаю против некоторых вещей. — Дим сделал глоток чая. — Я, например, не люблю бандитов.

Кобыла-единорог вынесла поднос с хлебом, сыром и различными лесными фруктами. Она поставила его на грубый деревянный стол, кивнула Гезундхайту, а затем, улыбнувшись, удалилась, чтобы пойти в дом, где было безопасно. Находиться на улице ночью было опасно; разумные оставались за запертыми дверями и закрытыми окнами.

— У тебя есть что-то общее с моей матерью, — сказала Блекберд Диму, и тот почувствовал холод в ее голосе. Учитывая то, что случилось с ее отцом, она сама не испытывала ни жалости, ни угрызений совести по отношению к бандитам или налетчикам. — Она научила меня стрелять. Думаю, она ожидала, что я стану такой же, как она, — защитницей. Я не против охоты, но не люблю оставлять после себя кровавое месиво.

Она смотрела, как Дим левитирует кусок хлеба и ломтик сыра. И хотя она ничего не сказала, ее охватило беспокойство, потому что, по ее мнению, ее спутник ел недостаточно. Это немного пугало ее, ведь для того, чтобы найти ее мать, он должен быть в самом лучшем состоянии. В данный момент в нем чувствовалось странное спокойствие, которое казалось ей неуместным, учитывая то, что он задумал.

Переведя взгляд на Гезундхайта, она спросила:

— И как же пегас получил имя Гезундхайт?^[1]

Это заставило каштаново-коричневого пегаса улыбнуться:

— У меня аллергия на облака. Нет, правда, аллергия. Стоит мне приблизиться к ним, и я начинаю чихать. Это настолько плохо, что я не могу пролететь сквозь них. Моим родителям пришлось покинуть Клаудсдейл, и я считаю, что это к лучшему: возможно, они спасли меня от фашизма, который там укоренился. На земле я вырос честным, добрым и разумным. Не хочу этого говорить, но я впечатлительный тип. Может, поэтому я и стал друидом.

Прожевав, Дим повернулся, чтобы изучить пегаса, но за очками его глаз не было видно. Взгляд Блекберд задержался на остроконечных ушах Дима, которые в данный момент не были покрыты. Его уши… эти уши. Они были особенными и неповторимыми. Когда Дим закончил жевать, он сглотнул, и она услышала, как он сказал:

— Иногда нам полезно покидать свой дом…

На мгновение показалось, что Дим собирается сказать что-то еще, но после нескольких секунд ожидания выяснилось, что ничего другого и не предвидится. В слабом свете масляного фонаря, горевшего над головой, Блекберд начала собирать свой револьвер, Няньку. Гезундхайт тоже принялся за еду, с громким чавканьем вгрызаясь в зеленое яблоко.

— Клянусь светом Луны, — пробормотал Дим, скорее себе, чем своим спутникам, — я почти наслаждаюсь собой. Не могу припомнить, чтобы я чувствовал себя так… когда-либо. Странное спокойствие для такого проклятого, как я. — Он вежливо откусил кусочек хлеба с сыром, скривив губы, а затем стал жевать в задумчивом молчании.

Вскинув бровь, Блекберд взглянула на Гезундхайта, но увидела, что он смотрит на нее, и у него тоже приподнята одна бровь. На лице пегаса было беспокойство, настоящее, искреннее беспокойство, а в его глазах она увидела боль. Его сострадание к незнакомцу тронуло ее, заставило почувствовать что-то в груди и дало столь необходимое напоминание о том, что в мире еще есть добро. После посещения Черепахи-Туги или Клоппенбурга об этом было легко забыть.

— Зачем ты сюда пришел? — спросил Дим, как только его рот опустел. — Зачем пришел в это место?

— Я? — Гезундхайт выглядел немного удивленным тем, что ему задали этот вопрос. — В Эквестрии уже было много целителей, которые заботились о ее нуждах. Гелиофант велел нам отправиться на поиски плохих мест в мире, ведь целитель нужен не здоровым и ухоженным. Я бродил недолго, а потом нашел вот это место. Беженцы. Они хотели уйти от греха и порока. Мы поселились здесь.

Услышав это, Блекберд кивнула:

— Это хорошее место.

— Я беспокоюсь, что с ростом это место станет таким же, как все остальные. — На морде Гезундхайта мелькнула грустная, но все же какая-то надежда. — Я сделаю все, что в моих силах, но в глубине души я знаю, что это место, скорее всего, вырастет за пределы того, что я способен обрезать.

— Вот почему нам нужны ответственные дворяне. — Уши Дима приподнялись, а обращенные внутрь острия почти соприкоснулись. — Таков путь вещей. Похоже, вся сложность в том, чтобы найти хороших дворян. Увы, я не знаю, где их искать.

— В Эквестрии происходят великие реформы, или происходили, когда я уезжал. — Гезундхайт посмотрел на свое яблоко, выглядя немного угрюмым, и вздохнул. — Дворяне возвращались к власти, и пони радовались. Устанавливался новый порядок, но я не думаю, что кто-то из пони понимает, что это за новый порядок, пока что. Возникает новая форма правления.

— Я только немного читал в газетах, — заметил Дим, пока Гезундхайт откусывал от яблока. — Новый феодальный договор. Больше защиты и гарантий со стороны короны в обмен на большее количество услуг со стороны крестьянства. Централизованное управление не совсем сработало, и крестьянство жаждет возвращения локализованных вотчин. Весь мир наблюдает за этим.

— Действительно, наблюдает, — ответил Гезундхайт, набивая рот яблоком.

— Я не понимаю многого из того, что было сказано. — Блекберд ненавидела свое признание, свое невежество — она чувствовала себя немного глупо, но ее спутники, похоже, не думали о ней хуже. С облегчением она вставила цилиндр в револьвер и с удовлетворительным щелчком зафиксировала его на месте. Она улыбнулась своей лучшей улыбкой, на мгновение подняла револьвер в знак приветствия, а затем убрала его обратно в кобуру.

Тем временем Дим доел свой хлеб и сыр:

— Я собираюсь прогуляться…

---

Дим исчез, и Блекберд начала беспокоиться. Сидя за столом на деревянном балконе высоко среди деревьев, она чувствовала себя немного бесполезной в этот момент. Она сомневалась, что стрельба по озерному чудовищу принесет много пользы, а Дим собирался идти один. Что, если он потерпит неудачу? Что, если что-то случится? Как она найдет свою мать без него? Как она спасет его?

— Кажется, ты волнуешься.

— Да, — призналась Блекберд, и ей стало противно от тех чувств, которые поднялись в ней. Она снова почувствовала себя жеребенком, маленьким, неумелым, беспомощным жеребенком, и это чувство она ненавидела больше всего на свете. В животе запорхали бабочки — нет, не бабочки, а паразиты, которые роились в ней и пожирали ее изнутри.

— Думаю, у вашего друга есть все шансы. Он сделал целую партию гарпунов, и они с кузнецом прикрепили их к бочкам, чтобы использовать в качестве поплавков. Это разумный план, если кто-то из пони сможет подобраться достаточно близко, чтобы сделать то, что нужно сделать. — Глаза Гезундхайта задержались на тарелке с едой, но он ни к чему не потянулся.

— Итак, что касается той печальной болезни, о которой ты говорил…

— И что же? — спросил Гезундхайт.

Она подумала о своей матери, прежде чем продолжить:

— … можно ли ее вылечить?

Первый ответ прозвучал в виде пожимания плечами, которое Гезундхайт сделал как передними ногами, так и крыльями. Затем мудрый пегас заговорил:

— Иногда. Может быть. Не все существа восстанавливаются после этого. Как и тело, разум тоже может быть поврежден. Можно нанести длительный вред. Редко, если вообще когда-либо, он исправляется сам по себе, и чтобы вылечить его, нужен целитель. Такой, как принцесса Ми Аморе Каденза, императрица Кристальной Империи. Я слышала, что она может вылечить все, что угодно… залечить любую душевную, телесную или духовную рану.

— Он, — она сделала паузу, сомневаясь, что сказать дальше, — измученная душа. Как и моя мама. Мой отец исцелил мою мать. Я не знаю, как, возможно, он сделал это просто своим существованием, тем не менее он ее вылечил. Может быть, эта принцесса могла бы помочь и моей маме. — Блекберд закрыла глаза и вспомнила лица своих родителей — образы, впечатанные в ее память.

— Я вижу еще одну измученную душу, — мягко прошептал Гезундхайт.

Открыв глаза, Блекберд повернула голову и уставилась на пегаса рядом с собой.

Она уже собиралась что-то сказать, может быть, даже что-то необдуманное, но ночное небо над озером озарилось яркой вспышкой света, осветив окрестности. Взмахнув сложившимися крыльями, она вскочила с места и в один миг оказалась у перил. Прищурившись и облокотившись на перила, она посмотрела в сторону озера, надеясь увидеть Дима.

От увиденного у нее перехватило дыхание. Что-то чудовищное всплыло в озере, и она увидела извивающиеся щупальца. Она увидела пламя, и источником этого пламени был Дим. С такого расстояния он был крошечным и маленьким, но она могла его разглядеть. Он мерцал яркими вспышками магии, стремительно появляясь и исчезая.

Произошел самый мощный взрыв, который Блекберд когда-либо видела, и из озера поднялся столб бушующего огня, разворачивающийся, как свиток. Звук был оглушительным, а ударная волна обрушилась на нее с такой силой, что это было похоже на пощечину. Вся ее кожа запылала, словно от солнечного ожога, а из глаз потекли слезы. Зрение помутилось, и она вцепилась когтями в поручень, не желая отворачиваться. Огненный столб все еще поднимался, все еще рос, все еще цвел, и от него волнами исходило тепло.

— Это самое прекрасное, что я когда-либо видел, — пробормотал Гезундхайт, занимая место рядом с Блекберд. А потом, возможно, как бы невзначай, добавил: — Озеро горит.

— Да, такое бывает. Он поджег океан в первый день, когда я его встретила.

— Столько разрушительной силы… и все же даже вулкан служит воле Терра Фирмы. Я не буду бояться, а наоборот, буду проявлять благоговение. — Гезундхайт слегка склонил голову, но не сводил глаз с озера.

Ее когти впились в перила, а желудок совершал сальто-мортале. Блекберд забыла, что Дим — ее лучший шанс найти мать, и думала только о его безопасности. Он все еще телепортировался там, внизу, иногда даже выныривая на воздух над озером и каким-то образом не падая в воду, прежде чем снова исчезнуть.

Раздалось шипение магии, а затем Дим оказался прямо на балконе. Блекберд закричала, она не могла сдержаться, она кричала, как маленькая испуганная кобылка, обнаружившая, что под ее кроватью сидит настоящий монстр. Дерево затрещало под ее когтями, когда она вцепилась в перила, сдавливая их своим ужасом. Когда в легких уже не осталось воздуха, она хрипло и рвано вдохнула, чтобы наполнить их, а потом снова закричала, и этот крик помог ей восстановить поврежденную женскую чувственность.

Пошатываясь, Дим опустился на стул, и Гезундхайт помог ему. Блекберд пришла в себя после нескольких затяжных вдохов, а затем тоже оказалась рядом с Димом. Дима сильно трясло — она никогда не видела ничего подобного — и она гадала, что с ним. Может, он ранен? Отравлен?

— Дело сделано, — сказал Дим сквозь клацающие зубы. — Тварь не может погрузиться под воду.

— Чем я могу вам помочь? — спросил Гезундхайт.

— Кровь стынет в жилах, а я по глупости приучил свое тело к коке и опиуму. — Дим на мгновение стиснул зубы, и его тонкие губы скривились от боли. — Это тело все еще хочет…

— Я понимаю. — Голос Гезундхайта был мягким, а жеребец-пегас просто стоял, опустив уши, и на его лице читалось глубокое выражение боли.

Потянувшись, Блекберд сорвала с головы Дима шляпу и заметила, что она совершенно сухая. Он даже не намок, сражаясь с озерным чудовищем. Она потянулась внутрь, достала серебряный портсигар, в котором хранились его сигареты, открыла его и вытащила самокрутку. Дим, возможно, предвидя ее действия, уже достал свой серебряный мундштук, и теперь он парил перед ее лицом.

Она вставила один конец самокрутки в держатель, а затем протянула его Диму, который взял его. Длинный серебряный стержень свисал из уголка его рта, покачиваясь вверх-вниз, а зубы были стиснуты. В трубке мелькнуло пламя, а затем конец косяка засветился вишнево-красным светом. За свои хлопоты она была вознаграждена порцией дыма, но не стала возражать.

— С поплавками на месте существо истощит себя. Когда наступит рассвет, солнце должно прикончить его. — Гезундхайт вернулся на свое место, сел и уперся передними ногами в стол. — Баумхаус в долгу перед вами.

— Подождем до рассвета, — ответил Дим, и из его рта, словно стремящиеся к цели усики, поползли завитки дыма. — Посмотрим, сработает ли мой план и выдержат ли поплавки.

Повернув голову, Блекберд посмотрела в сторону озера, которое все еще горело. В воде плавал островок пламени, и слышались слабые мучительные крики. Она понимала, что только что произошла битва, ее быстроту и внезапность. Каждая секунда, проведенная в бою, — это секунда риска. Шанс, что что-то случится, пойдет не так, что план провалится. Дим вошел в воду, выманил монстра на поверхность, вступил с ним в бой, значительно ослабил его и проткнул гарпунами.

Время и солнечный свет завершат начатое Димом.

Она снова повернула голову, чтобы взглянуть на Дима, и он оказался в нескольких сантиметрах от ее морды. Он тяжело дышал, и она слышала, как что-то дребезжит внутри его туловища. Этот звук встревожил ее, и, не задумываясь, она потянулась и дотронулась до него. Он на мгновение отшатнулся, на его лице появилось растерянное выражение, а затем, попыхивая мундштуком, он расслабился. Блекберд не унималась и принялась разглаживать его плащ. Когда-то это была тонкая, изящная ткань, но теперь она была довольно ветхой и драной.

— Гелиофант говорит, что искусство боя заключается в том, чтобы свести риск к минимуму. — Гезундхайт нервно хихикнул и покачал головой. — Не уверен, что верю в это. Гелиофант очень рискует, когда идет в бой, и, судя по тому, что я о нем знаю, он ничего не планирует. Он просто импровизирует в зависимости от ситуации.

— Мне приходилось импровизировать, — прохрипел Дим, пытаясь успокоиться. — Я предпочитаю планировать. Я… хрупкий. — Он сделал огромную затяжку и, раздувая ноздри, задержал ее как можно дольше. Когда необходимость дышать одолела его, голубой дым вырвался наружу огромным клубящимся облаком с запахом гвоздики.

Принюхавшись, Гезундхайт сузил глаза:

— Я не ожидал почувствовать гвоздику. Почему гвоздика?

Прошло несколько секунд, прежде чем Дим ответил:

— Гриттишские острова повредили мои легкие… угольная пыль. Я слаб и вырос в стерильной среде. Пыль, загрязнение, миазмы — все это было тяжело для меня. На Черепахе-Туге был отставной судовой врач. Он был пьяницей, но все же разбирался в медицине.

— Понятно. — Пони-пегас вздохнул. — Я собираюсь приготовить чай. Возможно, это тебе поможет. Что-нибудь теплое и успокаивающее. Может, у Ченси остался бульон или суп.

Блекберд, не удержавшись, и ткнула когтями в плащ Дима, и слабые нити разошлись от ее прикосновения. Она нахмурилась — по-женски неодобрительно, — а потом сказала Диму тихим шепотом:

— Когда мы доберемся до более цивилизованного места, я куплю ткань и сошью тебе новый плащ.

— Ты шьешь? — спросил Дим, и она увидела удивление на его лице. — Ты не показалась мне домашним существом.

Улыбка расплылась по ее обеспокоенному лицу, а в зеленых глазах заиграло веселье:

— Вообще-то я предпочитаю шить, а не воровать и убивать…