Абсолютно серый-2: Мир стал серым
12. Убийца встал еще до рассвета…
Снился ли ему сон? Видел ли он сон? Дезориентированный, Дим с трудом различал, что реально, а что нет. В ноздри ударил резкий привкус чернил, глаза слезились от него. Он лежал в постели — теплой, мягкой, одной из самых приятных, в которых он не спал уже очень и очень давно. Как давно ему не было так комфортно? Он не знал. Ответа не было. В этот непонятный момент, когда он оказался в ловушке между дремотой и бодрствованием, это сильно встревожило его, и он пришел в себя, как пловец, покидающий глубину, чтобы подняться на поверхность.
Он задыхался.
Чернила. Ему снова снились чернила. Бумажная пони. Предупреждение, которое он не мог вспомнить. Предупреждение? Он закашлялся, жестким хриплым кашлем, и рот наполнился легочной жижей. Голова закружилась, он поднялся с кровати, немного пошатался по полу, вспомнил, что надо надеть очки, прошаркал к окну, открыл его, высунул голову и отхаркнул.
Хорошо еще, что внизу никого не было.
На улице все еще было темно, но ненадолго. Дим снова закашлялся, выдохнул из глубины легких какие-то резиновые, склизкие комки и снова выплюнул в окно. В глазах поплыли звезды, а в ушах запела кровь. Поскольку на улице было еще хорошо и темно, он снял очки и выглянул в маленькое круглое окошко.
Сейчас, в этот момент, он был совершенно обычным пони, высунувшим голову из окна. Это была, пожалуй, самая нормальная вещь, которую он когда-либо делал в своей жизни. Пони делали окна только для того, чтобы высовывать из них свои головы. Непонимающие глаза метались из стороны в сторону, он внимательно осмотрелся, и его рассинхронизированные моргания глаз теперь были видны без очков, но увидеть их было некому.
Дим решил, что ему не нравятся окна. Конечно, он мог выглянуть наружу, но и внутрь могли заглянуть разные вещи. Пони любили заглядывать в окна так же, как и выглядывать из них. Втянув голову, он захлопнул окно. Не обращая внимания на то, что он находился на высоте более пятнадцати метров в воздухе, пегасы и единороги могли ходить по стенам. Он находился внутри дерева, что само по себе было удивительно. Комната была сделана из живого дерева, как и кровати. Обе. Блекберд все еще спала на одной из них. Ее тело было слишком длинным, чтобы поместиться в кровати, но, поскольку она была гибкой, это не имело значения. Она свернулась в тугой клубок и заняла только половину кровати.
Дим пережил еще один нормальный момент, пока смотрел на спящую Блекберд. Она выглядела милой, невинной, а ее тело поднималось и опускалось с каждым вздохом. Мысли о Дарлинг наводнили его разум, и с каждым новым всплывшим воспоминанием дыхание становилось все более поверхностным, а горло перехватывало. С Дарлинг, даже когда все казалось сложным, все было просто. Она была его игрушкой, его развлечением. Сколько раз он будил ее ото сна, проникая в нее? У нее не было возможности противостоять ему, не было силы, способной заставить его остановиться, не было возможности сказать — нет.
С Блекберд он не знал, как к ней подступиться. Как установить связь. Она не подчинялась ему ни в каком виде, ни в какой форме. Когда Дим начал думать, когда он начал сравнивать их двоих, он начал понимать, и, что еще хуже, ему стало стыдно. Другие мысли росли, как нежелательные сорняки в саду его разума, захватывая плодородные грядки его памяти. В их отношениях с Дарлинг не было никаких усилий, никакой работы, никакого настоящего испытания. Никакой борьбы. Все ее существование, ее цель, ее смысл жизни заключался в том, чтобы удовлетворять его. Даже ее кьютимарка отражала это.
Неужели его мать, Дарк Дезире, каким-то образом повлияла и на судьбу Дарлинг Дарк? Неужели ее кьютимарка была навязана, чтобы сделать ее благодушной? Покладистой? Может ли кьютимарка быть имплантирована, а свобода воли отменена? Несмотря на то что в маленькой комнате было тепло, Дим дрожал, и от холодного пота его шерсть блестела от пота.
Пустота затаилась, фантастический, страшный хищник, та самая пустота, из глубины которой Дим видел себя выглядывающим. Пустота преследовала его, тоска навалилась на него, как миазмы чумы, и он вспомнил, как впервые в жизни почувствовал, что у него есть хоть какой-то смысл существования: он ушел из дома, бродил по Кантерлоту, совершенно слепой. Борьба была столь же захватывающей, сколь и пугающей.
И это было страшно.
Все это слепое блуждание имело смысл, и за эти ужасные, жалкие, мучительные мгновения Дим сделал больше, чем за все годы жизни до этого момента. Он покинул дом, бежал из страны, а потом ему пришлось самому зарабатывать на жизнь. Прибытие на Гриттишские острова, попытка сделать себе имя, утвердиться — все это было так многозначительно, так целеустремленно, и, оглядываясь назад, можно сказать, что это было вполне приемлемо.
Каждая крупица редких, странных, чудаковатых и даже эзотерических знаний, полученных во время домашнего обучения, была использована с пользой. Сомнительная магия, которой его научила семья, нашла практическое применение в реальном мире. Его обучение было обширным, и все темные, запретные и сомнительные темы вдалбливались в его мозг с ранних лет. Он знал то, чего не знали другие волшебники, и это давало ему преимущество перед остальными.
Но все это не помогло ему в общении с Блекберд, которая повергла его в смятение. Он не знал, как начать. Приходилось… начинать все сначала. Начать свое приключение с самого начала, когда он был слеп, беспомощен и не имел ни малейшего представления о том, как устроен мир. Она стоила того, чтобы приложить усилия к ее познанию. Однако за все эти осознания приходилось платить, и с каждой мыслью, с каждым воспоминанием о том, как все было, с каждой надеждой на то, как все могло бы быть, Дим чувствовал, что снова погружается в пучину.
Это было слишком много, слишком непреодолимо, и он снова оказался в самом начале, ослепленный, испуганный, в панике и нуждающийся в помощи. Зрелость Дима рухнула, поскольку семнадцать лет жизни не подготовили его к этому, и он снова стал жеребенком, потерянным и нуждающимся в руководстве.
Когда он пришел к выводу, что ему не к кому обратиться, это было слишком тяжело для Дима.
Раннее утро, перед самым рассветом, было отличным временем для нападения стриксов, так как они любили заставать врасплох тех, кто только начинал свой день. Дим хоть и отвлекся, но не остался невнимательным. Он стоял и курил на балконе, глядя в сторону озера. Планирование и подготовка были важнее, чем реальный бой. Гарпуны и бочки нужно было сделать огнеупорными. Он наложил на бочки ремонтные чары, которые заставили отдельные деревянные доски соединиться, сделав их более прочными. Часы подготовки — и всего несколько минут боя.
Все прошло без сучка и задоринки.
Он никогда не подвергался реальной опасности со стороны других существ, только от своих собственных ошибок или неудач. Попыхивая дымом, он размышлял о своем существовании, о Блекберд и о многочисленных прозрениях, которые он пережил после пробуждения не далее как полчаса назад. Утренняя прохлада продлится недолго, и он ожидал, что день будет жарким.
Услышав стук копыт, он повернул голову в одну сторону и увидел приближающегося единорога. Он вроде бы узнал эту кобылу, так как видел ее несколько раз, и она приближалась к нему с настороженной опаской. Она выглядела испуганной, но в то же время какой-то взволнованной и все еще полусонной. Единственное, чего она не делала, так это не следила за стриксами. Дим нахмурился.
— Я видела тебя в окно, — сказала кобыла, подходя ближе.
Тяжелый труд и рутина не были к ней благосклонны. Она была молода, но тяжелая жизнь состарила ее. В уголках ее глаз появились морщины, одно ухо было зазубрено и имело дырку, а копыта были в таком состоянии, что любой благородный дворянин упал бы в обморок. Его взгляд задержался на дырке в ухе и зазубринах. Он видел такие раньше, и ему стало интересно, сама ли она сняла свою бирку или ей помогла какая-то добрая душа. Лучше спросить, как она освободилась? Сама ли она спаслась? Какой-то спаситель? Какой-то рыцарь-изгнанник?
Должно быть, с ним что-то не так, потому что что-то в этом отвратительном примитиве вызывало у него чувство жалости. Вспомнив о своих манерах, он отвернулся и перестал пялиться. Несомненно, она стеснялась дырки в ухе — позорного знака рабыни. У Дима тоже была такая дырка, но она находилась внутри, где ее не было видно.
— Меня зовут Фэнси Ченси, — сказала она, ее голос был робким и дрожащим.
Дим ничего не ответил, но кивнул.
— Не хочешь ли ты немного полежать со мной?
Дим не позволил себе отреагировать, но сохранил каменное выражение лица.
— Ты новый, другой, и это возбуждает…
— Зачем ты так с собой поступаешь? — спросил Дим, и его голос был лишен эмоций.
Фэнси Ченси стояла, заикаясь, не в силах вымолвить ни слова. Сделав глубокий вдох, она попыталась снова, но безуспешно. С третьей попытки ей удалось сказать:
— Не осуждайте меня. Это то, что я знаю. Это почти все, что я знаю. Я смирилась с этим.
Серебряный ствол мундштука, висевший в уголке рта, покачивался вверх-вниз, пока он снова поворачивал голову, чтобы посмотреть на бледно-зеленую кобылу:
— Я тоже привык к этому, — пробормотал он, и от его слов кобыла навострила уши. В слабом свете он увидел, как в ее глазах заблестели слезы.
— Прибереги это, — сказал он, его голос был ровным и бесчувственным, как у мертвеца. — Оставь это для достойного пони.
— Но я… но нет… но ты не понимаешь…
Одна бровь Дима приподнялась, а другая опустилась вниз.
— После того, что я пережила, никто не сочтет меня достойной.
Вздохнув, Дим выпустил облако синего дыма, окутавшего его лицо. Слова — ее слова — ранили его, но где находилась эта боль, он не мог понять, не мог осознать: на его теле не было ни одного места, на которое он мог бы указать и сказать, что чувствует боль. Он снова подумал о Дарлинг и почувствовал, как метафорический бич треснул по его метафорической спине. Он поморщился, извлекая реальную боль из абстрактных понятий.
— Этого уже не спасти, — почти хныча, сказал Фэнси Ченси. — Оно уже ушло.
— Я знаю. — Слова вырвались наружу в виде дыма с ароматом гвоздики и конопли. — Но это у тебя отняли. Украли. Теперь у тебя есть свобода. Я не знаю, к чему я веду. — Появилась третья, невидимая сущность, и это была Неловкость. Дим остро ощутил ее присутствие и вздрогнул.
Смущенная, молодая кобыла стояла, фыркая, и по ее щекам катились слезы:
— Сначала я ненавидела это, это было болезненно, больно, это причиняло мне боль, и какое-то время я думала, что они разорвут меня пополам. Всегда был этот ужас. Но потом, в один прекрасный день, все изменилось… — Ее голос прервался, и она придвинулась к Диму чуть ближе.
— И что случилось? — спросил Дим, хотя ему этого не хотелось.
В ответ раздался полный стыда шепот.
— Я начал получать от этого удовольствие.
Зубы Дима ужасно щелкнули о серебряный конец мундштука, когда он попытался удержать его на месте и не дать ему выпасть изо рта. Это было больно — на удивление, — зубы снова заскрипели, и каким-то образом, даже с электрическими разрядами боли, пронизывающими голову, ему удалось поймать падающую серебрянный мундштук своей магией. Маленькие зазубренные осколки зубов грозили порезать ему язык, оседая в мягких, уязвимых, мясистых местах под ним, откуда сочилась слюна. Перегнувшись через перила, он принялся отплевываться и отхаркиваться, пытаясь избавить рот от сколов эмали.
— Здешние жеребцы не будут со мной грубы. Они не причинят мне вреда. Они не будут кусать меня или пинать. — Голос Фэнси Ченси звучал одновременно возбужденно и затравленно. — А теперь, когда я переспала с ними, большинство из них не хотят иметь со мной ничего общего. Теперь у меня есть сильная потребность.
Казалось, Дим обречен думать о Дарлинг, и, что еще хуже, он думал о своей матери и о том, как она сказала, что Дарлинг испытала конфуз с оргазмом. Он тоже испытал спутанный оргазм, и, похоже, ущерб оказался необратимым. В тот день его сексуальность пошла по всем направлениям, оставив в нем похоть, которой никто не должен был обладать.
— Я не ублюдок, — пробормотал Дим про себя.
— Я видела, как трахали мою мать, — сказала Фэнси Ченси, глядя на свои копыта. — После этого за нее заплатили и увезли в какое-то место под названием Зверинец. Мне было семь лет.
Ничего не ответив, Дим оторвал от губ мундштук и передал его кобыле рядом с собой.
Она приняла, и на мгновение их магия соединилась. Ее магия была не более чем искрой, мерцающим пламенем на свече. Конечно, этого недостаточно, чтобы защитить себя. Она сделала затяжку, закашлялась, захрипела, а потом попробовала снова. Почти сразу же ее глаза стали сонными, а на лице появилась грустная, душераздирающая улыбка.
— Я не была достаточно красива, чтобы меня отправили в Зверинец. Меня продали группе шахтеров.
— Ладно, раз уж мы, похоже, затеяли этот ужасный разговор, несмотря ни на что, я должен спросить, как ты освободилась? Давай пропустим все плохое и перейдем к хорошему, если уж нам придется продолжать обсуждать это, хорошо? — Нахмурившись, Дим выдернул мундштук из ее рта и вставил его обратно между губами, чтобы затянуться тем, что осталось.
— Четыре пони появились, — начала Фэнси Ченси, и казалось, что она почти с нетерпением жаждет рассказать об этом. Выражение ее лица стало сонным, даже спокойным, и она шаркала копытами. — Два единорога и два пегаса. Один из единорогов был шоколадно-коричневый, большой парень, а другой — маленький, и, по-моему, альбинос. У одного из пегасов была радужная грива. — Она на мгновение улыбнулась, и что-то в ее глазах изменилось, но что именно, Дим сказать не мог.
— Там была большая драка, и я думала, что эти четыре пони станут новыми рабами, но случилось много всего плохого, и там был летающий говорящий меч, и большой коричневый, он все время крушил пони своим щитом, а альбинос… она была страшна. У нее было много магии. Когда битва закончилась, нас освободили, а потом они повернули реку и затопили шахту, из-за чего она обрушилась. Я не знаю, зачем они это сделали, но они это сделали. Мы что-то копали, но верховный пони так и не сказал, что именно. Мы просто продолжали копать вниз.
— Хорошо. Я ожидаю чего-то взамен за мое сочувственное ухо. Чай и завтрак были бы кстати. — Дим увидел слабый розовый свет на горизонте, и его охватило чувство предвкушения.
Он хотел посмотреть, как поджарится озерное чудовище:
— У вас есть яйца? Я бы очень хотел яичницу.
Сбитая с толку, Фэнси Ченси стояла, моргая:
— У нас… у нас есть утиные яйца…
— Ну тогда я буду есть утиную яичницу. И тосты тоже.
— Но я… но мы… но ты… ты и я…
— Хорошо бы что-нибудь сладкое. Кисло-сладкое было бы лучше. А теперь иди!
Моргая в замешательстве и виляя хвостом из стороны в сторону, молодая кобыла побежала исполнять просьбу Дима.