Абсолютно серый-2: Мир стал серым

114. Война началась

---

Город был каким-то странным образом знаком, но Дим не узнавал его. Высокие башни с декоративными башенками, сделанными из золота, серебра и меди; куполообразные конические крыши, словно короны, возвышающиеся над красивыми, сверкающими шпилями; гранитные булыжники, гладкие от многовекового использования. Это место было удивительным, великолепным…

Это был Кантерлот.

На улицах не было видно ни души, ни малейшего признака существования жизни. Витрины магазинов были пусты, бесплодны, торговая пустыня. Улицы не были заполнены транспортом. Дим напряг слух, услышав звук безмолвной пустоты, потому что такая тишина была оглушительной. Солнце и луна были единым целым на небе — красивое призрачное затмение, которое ослепляло глаза.

Дим шел один среди узких каньонов Кантерлота, пытаясь найти дорогу.

Луна над головой звала его, тянула к себе, и он чувствовал ее по-новому, без всякого осмысления. Кантерлот был городом, построенным на Кантерхорне, высокой горной вершине, и казалось, что луна находится прямо над головой. Он подумал, что, возможно, в этом и заключается смысл Кантерлота — быть ближе к небесным светилам над головой.

Оставшись в одиночестве, Дим остановился и в благоговейном ужасе уставился на небо, словно на разорванную завесу. Стали видны другие планеты: Терра Секундус, Терра Тертиус, Терра Квартус, все остальные. Он знал, что небо — это в основном иллюзия, но его представление о нем было ограниченным. Из всех планет Терра Секундус была самой завораживающей и самой страшной. Она была расколота почти надвое, и огромная часть ее отсутствовала — примерно такая же, как и луна.

Эта истина была спрятана не просто так, и Дим, любитель всего непонятного, знал, почему. История семьи — это то, в чем он хорошо разбирался. На протяжении веков было много лун. Луны приходили и уходили. Они были расходным материалом. Заменяемыми. Лишь немногие пони понимали истинную силу аликорнов — настоящих, реальных аликорнов, а не второсортных самозванцев.

По дорожке рысил жеребенок — единорог, и его, казалось, совершенно не беспокоила ужасающая правда, витавшая над головой. Дим изучал жеребенка, пытаясь понять, что в нем не так. Но жеребенок казался совершенно обычным жеребенком в совершенно заброшенном городе.

— Где все существа? — спросил Дим.

Жеребенок в ответ уставился на него пустым взглядом:

— Все… существа?

Дим вздохнул, осознав, что теперь говорит как иностранец:

— Пони. Где все пони?

— Празднуют появление новых принцесс, — ответил жеребенок.

— Принцесс? — Дим поднял голову. — Во множественном числе?

— Ты чужак. — Жеребенок сделал шаг назад и заметно задрожал.

— Я просто отсутствовал некоторое время. — Дим использовал свой самый очаровательный, самый харизматичный, аристократический голос. — Теперь я вернулся. Расскажи мне, что случилось? Этот жеребенок почти наверняка не был жеребенком, но пока что он ему подыгрывал.

— Найтмер Мун вернулась, — сказал жеребенок Диму. — Твайлайт и ее друзьям пришлось сражаться с ней. Но Найтмер Мун была сильна, и много чего было разрушено. Например, Понивилль. Элементы Гармонии превратили Твайлайт и ее друзей в принцесс, и теперь, когда Селестии больше нет, Твайлайт и ее друзья будут править. У нас шесть принцесс.

Это было слишком странно. Дим, как всегда сдержанный, изучал жеребенка и надеялся, что что-то в этой ситуации откроется, что-то, что могло бы объяснить, что происходит на самом деле. Сам факт, что жеребенок появился именно тогда, когда появился, и то, что Дим не помнил, как сюда попал, как сюда добрался, — все это вместе указывало на то, что что-то не так.

Хотя все вокруг было довольно впечатляющим, что-то в этом было не так. Это было похоже на… фильм, проецируемый на экран. Ему не хватало глубины и реалистичности. В окружающем мире не было ни движения, ни жизни, кроме одного жеребенка, появившегося из ниоткуда. В этом мире не было жизни, и он определенно не был реальным. Если это было царство снов — а оно вполне могло быть таковым, — значит, кто-то очень плохо его контролировал. Чтобы оживить сны, требовалась невероятная воля и сила, а это место было мертвым.

— Ты слишком умный, — сказал жеребенок, сверкая глазами.

— Кто ты? — спросил Дим. — И что здесь происходит?

В ответ жеребенок преобразился. Он посинел, его ноги стали длинными, как и шея и тело. Из его боков выросли крылья, а рог стал необычайно длинным. Когда жеребенок превратился в Луну, ее проказливый смех эхом разнесся по пустым улицам Кантерлота. Неуверенность Дима возросла в разы, и он не стал ослаблять бдительность.

— Кажется, твоей силы не хватает, — заметил он, надеясь вызвать ответную реакцию, которая могла бы раскрыть больше. — Это, — он жестом указал на все вокруг, — дилетантство. Мои способности в этом царстве только начали развиваться, но я могу добиться большего, чем эта низкопробная попытка.

Глаза Луны вспыхнули жутким внутренним светом.

— Желаешь увидеть демонстрацию моей силы? — спросила она зловещим голосом.

Дим начал подозревать, что это не Луна, что привело к другим вопросам, многим вопросам. Он видел сон, но, возможно, это был не сон. Возможно, это царство снов, но не царство снов Луны. Однако, скорее всего, это все же было сновидческое царство, а значит, в нем были свои правила. А если правила были, то он мог их изменить, подстроить под свою волю. Здесь он будет гораздо сильнее, чем в мире бодрствования, — если, конечно, его предчувствия окажутся верными.

Доминирующая синяя кобыла топнула левым задним копытом, и ее серебряный башмак звонко ударил по булыжникам. Дим упал влево — зловеще упал — и, ударившись о булыжники, провалился сквозь них. На краткий миг его словно подвесили в какой-то густой, вязкой жидкости, но он провалился сквозь преграду. Затем он падал, нет, поднимался, пока не оказался в стоячем положении.

Он все еще был в Кантерлоте, но не в Кантерлоте. Все углы были неправильными, никаких прямых углов. Каким-то образом его повернули, перевернули, поставили с ног на голову, и теперь он стоял на нижней стороне того места, где находился раньше. Тени были неправильными, искаженными, живыми и движущимися. Все было окутано темной дымкой, золото не блестело, серебро не отражало, а медь казалась тусклой. Это была темная, извращенная версия Кантерлота, с покосившимися, кривыми башнями и нарушенной геометрией.

Он словно провалился сквозь поверхность реальности или упал в зеркало. Внизу теперь был верх, вверху — низ, и где бы он ни находился раньше, все было под ними. Это… это было место с кошмарной энергией, и он чувствовал, как она проникает в самую его душу.

Возможно, он ошибался и ее стоило бояться.

В этом месте он чувствовал себя сильным, живым. Он подозревал, что должен был быть потрясен, или испуган, или испытать какую-то реакцию, которая ослабила бы его, но этого не происходило. Луна, которая, несомненно, не была Луной, изучала его, наблюдая и ожидая его реакции. Он предпочел сохранять нейтралитет, лишь тонко аристократически усмехаясь. Без ухмылки он просто не был бы самим собой.

— Вы с Твайлайт оба, возможно, самые умные смертные этой эпохи — хотя и по разным причинам. Я не думала, что смогу обмануть тебя, но я думала, что смогу поиграть с тобой какое-то время. Достаточно долго, чтобы найти слабое место. Любопытно, но мне кажется, что здесь ты сильнее. По крайней мере, из этой встречи еще можно что-то извлечь.

Пока что Дим воздерживался от ответных действий, надеясь, что и он сможет чему-то научиться.

— Ты доставил своей матери неприятности, Дим. Ты сломал проектор. Она просто вне себя, по крайней мере, была, пока проектор не сломался, и тогда она осталась одна. — Неизвестная сущность захихикала над своей шуткой, но Дима это ничуть не развеселило. — Ты действительно все испортил с Утту, Дим. Утту нужно было заставить ответить за свои преступления.

Почти беззаботно Дим создал сигарету с гвоздикой и коноплей, зажег ее и закурил. Совершенно-точно-не-Луна наблюдала за ним, приподняв одну бровь, и, увидев, что она на мгновение отвлеклась, он воспользовался случаем, чтобы выпустить дым ей в лицо. Утту, рассудил Дим, должно быть, и есть та паучья мерзость, что была в шахте.

Двойник Луны кашлянула, и Дим обратил на это внимание.

— Кто ты? — спросил он.

— А, — прокашлявшись, ответила Луна. — Кем ты хочешь, чтобы я была?

По шерсти голубого аликорна пробежала рябь, как по воде в пруду после того, как туда бросили камешек. Искажения распространялись по ней, неся с собой рябь, и полуночный синий оттенок стал фиолетовым. Подобно восходу солнца, темный пурпурно-синий цвет становился все ярче, и вот уже виднелся теплый розовый цвет. Мышцы напряглись, перья зашуршали друг о друга, и неземная грива Луны перестала струиться. Она тоже изменила цвет, приобретя оттенки фиолетового, розового и бледно-золотистого. Глаза Луны тревожно закатились кверху, но лишь на мгновение, а когда опустились обратно, стали сияющими пурпурно-малиновыми.

Теперь двойник носил тело Кейденс.

— Если ты не умеешь петь Боевой Гимн Эквестрии, я не впечатлен.

Глаза Кейденс вспыхнули злобным внутренним светом.

— Твоя мать была права. Ты и впрямь очень раздражаешь. В то время как Твайлайт — вся такая дружелюбная, ты с поразительной легкостью наживаешь себе врагов.

— Я склонен вызывать беспокойство у простодушных, — ответил он с безупречной аристократической невозмутимостью.

Существо, принявшее облик Кейденс, теперь взъерошило свои пресловутые и буквальные перья. Дим почувствовал и увидел гнев — зачатки гнева, но все еще гнев. Он почти наверняка находился в каком-то царстве снов или на изнанке царства снов, которое могло быть измерением кошмаров. У Грогара теперь было свое собственное царство снов, и Дим подозревал, что именно там он и находится.

Но он не знал, с кем — или с чем — имеет дело.

Неизвестное существо претерпело еще одно превращение. И снова его шкура покрылась рябью, двигаясь, волнообразно, как широкие океанские волны. Оно немного уменьшилось, потеряв в росте и массе, и темнота поглотила яркий розовый цвет, как хищный злокачественный рак, ищущий здоровую, живую плоть. На этот раз глаза сморщились, разлагаясь, и по щекам неизвестного существа потекло вязкое желе.

Оно становилось им…

Нет, не им.

Дарлинг.

Тошнотворное недомогание поглотило плоть Дима, его внутренности, и холодный пот залил его яйца, которые не прошло и мгновения, как были сжаты ледяной хваткой. Его внутренности извивались, как взволнованные змеи, и он почувствовал тошноту. Чувство вины обрело собственную жизнь, и он начал слышать голос Дарлинг у себя в голове. Слов было не разобрать — сотни, а может быть, и тысячи слов произносились одновременно. Это было сущим безумием, и Дим чувствовал, как его разум устремляется туда, куда сердце не хотело бы.

Его концентрация страдала, воля ослабевала, и на него накатывали волны слабости.

— Не понимаю, почему это тебя беспокоит, — сказал Диму двойник, продвигаясь вперед. — На самом деле я совершенно озадачена. Я не понимаю. Что в этой форме тебя беспокоит? Ты хочешь поделиться? Хочешь ли ты говорить об этом, бесконечно сопеть о своей слабости, как ты это делаешь с Блекберд?

Когда неизвестная двойник приблизилась, Дим отступил, его замутило и затошнило.

— Сам факт того, что ты не понимаешь, свидетельствует о твоей слабости. — Голос Дима дрожал, то повышаясь, то понижаясь в тоне, и в нем слышалась какая-то тревожная визгливость. — Это подтверждается и твоим идиотизмом, когда ты пытаешься спровоцировать меня на ответную реакцию. Ты не знаешь, что я держу в себе… что я сдерживаю.

— Покажи мне! — потребовала двойник.

В тот момент, когда это имело наибольшее значение, Дим замешкался. Он подумал о более приятных моментах между ним и Дарлинг, моментах, которые можно было считать невинными, если вообще можно было считать что-то между ними невинным. Были и счастливые моменты — правда, оскверненные пороком и моральной грязью. Смех Дарлинг эхом отдавался в его ушах — неприятный, пронзительный, издевательский смех.

Дим почувствовал, что сжимается, превращаясь в жеребенка. Он терял себя понемногу и испытывал ужас при мысли о том, что произойдет, если он продолжит уменьшаться. Неужели его распускают понемногу? Распутывали, как свитер? Что именно из него вытягивали?

Хотел ли он спастись?

Он не был уверен, что сможет сражаться прямо сейчас, но он мог бы сбежать, пока слабость не одолела его. Собрав все свои силы, он топнул правым задним копытом — и эффект был мгновенным. Он упал вправо, словно вращаясь на каком-то неизвестном, невидимом, непостижимом космическом стержне. Его копыта уперлись в какую-то несуществующую точку. В одно мгновение он ударился о булыжники и начал проходить сквозь них, когда они перешли в странное, непонятное жидкое состояние.

Затем он поднимался влево, возвращаясь в вертикальное положение. Это царство было немного ярче, немного лучше, немного добрее к его чувствам, хотя и не намного. Голова кружилась, Дим пытался прийти в себя, потому что знал, что сейчас начнется драка. Что-то пыталось протащить его обратно, затащить на задворки царства снов.

Правила здесь были очень строгими; все было факсимиле чего-то другого, и, заимствуя эту форму, оно заимствовало и правила, связанные с ней. Застыв от страха, он наблюдал, как его двойник фазами перемещается по булыжникам. Как он мог сражаться с этим существом в шкуре Дарлинг?

Его побег прошел не так, как планировалось.

Потея и дрожа, Дим размышлял, не придется ли ему убить Дарлинг во второй раз. Сможет ли он проявить необходимую жестокость? Он не знал. Он не был уверен. Сейчас ничто не имело смысла — лишь серый туман затуманивал его внутреннее зрение. В отчаянии он схватился за луну над головой: она была плоской, всего лишь проекция на каком-то непонятном потолке, но стоило ему прикоснуться к ней, как она стремительно обретала реальность. Она отклеилась, как наклейка, немного повиляла в двухмерном пространстве, а затем начала выпячиваться в трехмерное, раздуваясь почти как воздушный шар.

Когда Дим бросил луну, двойник Дарлинг сбежала. Луна обрушилась вниз, сокрушая здания, которые рассыпались в сверкающий песок, текущий как жидкость. Когда луна врезалась в Кантерлот, раздался страшный грохот, и она стала кататься среди башен, как шар для боулинга в Тартаре, изогнувшийся в поисках кеглей. Луна была шириной всего в дюжину метров или около того, такого же размера, как и при проецировании на потолок. Однако она имела вес и массу и служила прекрасным отвлекающим маневром.

— Может быть, следующим я сброшу солнце, — сказал Дим, пытаясь прийти в себя.

Все вокруг превращалось в песок — тот самый песок, который можно было найти в глазах спящих. Если наблюдать за этим местом, то оно становилось реальным, своего рода количественной реальностью, в лучшем случае — эфемерной, не более чем песочные замки в воображении. Вокруг него рушился город Кантерлот, а луна катилась по нему.

— Забавно, Дарлинг… Когда-то я обещал тебе луну!

Вдалеке послышались крики, но двойника он не увидел. Дим воспользовался этой возможностью, чтобы прийти в себя, отдышаться, восстановить нарушенное чувство сосредоточенности. Песок снов закружился вокруг него, сначала совсем немного, но потом превратился в вихрь, а затем и в песчаную бурю. Дим стоял в глазе бури, невредимый, и поднимался с земли, увлекаемый силой снов.

Разрушенные здания превращались в ужасающие, кошмарные формы, отвратительные аморфные массы, созданные по воле Дима, и теперь Диму снились шогготы — существа, некогда поглощенные Пустотой. Ибо в том-то и дело, что Дим был колодцем кошмаров, пучиной бесконечной, непостижимой глубины. Пустота видела вещи, делала вещи, поглощала вещи, о которых лучше забыть, а Дим был Пустотой.

Дим был крышкой над колодцем, а некоторые вещи лучше не трогать.

С глумливым рычанием он выпустил своих гончих. Похожие на амеб сгустки кошмаров из глаз двигались с удивительной скоростью. Они светились колдовским зеленым светом, и протоплазменные конструкции не подавали никаких признаков того, что когда-то были песком, превратившись в неживое существо по воле Дима.

НЕУЖЕЛИ ТЫ СОЧЛА РАЗУМНЫМ НАСМЕХАТЬСЯ НАДО МНОЙ В ЦАРСТВЕ, ГДЕ Я ПРИНЦ?

Вокруг Дима пески того, что раньше было Кантерлотом, превратились в кошмарную, гротескную пародию на Тартар. Образовались бурлящие кальдеры, огненные озера, моря магмы, из их глубин поднимались ужасающие существа. Дим оставался в подвешенном состоянии, удерживаемый вихрящимся пылевым дьяволом, состоящим из частиц снов.

ВЫ — ВСЕГО ЛИШЬ ТЛЕННЫЕ МОТЫЛЬКИ. ВСЕГО ЛИШЬ ОБРЫВКИ НЕУДОБСТВ. МОЙ ЗАКЛЯТЫЙ ДОЛГ — ВЫСЛЕЖИВАТЬ И ИСТРЕБЛЯТЬ НЕЧИСТЬ, ПРОБРАВШУЮСЯ В ЦАРСТВО СНОВ. ЭТО МЕСТО — ЛИШЬ ЗАГРЯЗНЕННАЯ, ОСКВЕРНЕННАЯ НАСМЕШКА, И КАК ТОЛЬКО Я ПОЛНОСТЬЮ ВОЗВЫШУСЬ, Я ПРИВЕДУ СЮДА СВОИ АРМИИ И СОТРУ С ЛИЦА ЗЕМЛИ ЭТУ КОЩУНСТВЕННУЮ КЛЯКСУ НА РЕАЛЬНОСТИ. ТЫ НАЖИЛА СЕБЕ ВРАГА, ПОДОБНОГО КОТОРОМУ ЕДВА ЛИ СМОЖЕШЬ ПОСТИЧЬ!

Дим не видел, но слышал, как двойник сказала:

— Зараза, мне понадобится небольшая помощь!

И снова царство снов, это ложное царство сдвинулось, и кошмарный Тартар, который вызвал Дим, начал разрушаться. Потухли костры, потемнели светящиеся моря магмы, и мало-помалу погас свет. Твердые предметы снова превратились в песок, и блестящие, зернистые частицы стали исчезать, растворяясь в какой-то невидимой, непознаваемой, непонятной пустоте.

Все растворилось в небытии, которое легко можно было принять за темноту. Свет померк, как и все остальное. Даже зачарованные Димом зверушки поддались внезапному сдвигу, протоплазменные сгустки иссушились, испарились и разлетелись в пыль. Дим почувствовал приближение чего-то первобытного, и снова кровь его похолодела.

Ведь он был Пустотой в зачаточном состоянии, еще не достигшей своей силы.

Из первозданной тьмы поднялась бесформенная, аморфная масса, и Дим, подвешенный в колыбели из ничего, ощутил такой ужас, какого никогда не знал. Смех эхом прокатился по пустоте — смех Дарлинг, и он был таким же издевательским, как и при жизни. Он лишил его воли, решимости, и Дим снова оказался раздавлен слабостью.

Два глаза, похожие на светящиеся адские ямы, обрамляли лицо, не имеющее четких очертаний. Лицо, которое корчилось, извивалось, по поверхности которого ползало нечто, чего Дим не мог разобрать. Но уши его слышали, и он услышал какой-то звук, слабый, тревожный шорох неясных тел, скользящих друг по другу за стенами, за пределами видимости, тот самый звук, который заставлял жеребят замирать и беззвучно кричать в ледяном ужасе в своих кроватках.

— Я чувствую… болезнь внутри тебя. — Словно тысяча скрипучих, писклявых голосов заговорили одновременно. — А, потребление… один из моих многочисленных источников силы. С помощью потребления я превращаю сильных в слабых и кормлю свое многочисленное потомство. Мы получаем пропитание и поддержку через кашель, хрипы и страдания. Твоя мать передала нам этот великий паразитический дар.

Дим почувствовал жуткую щекотку в легких и стиснул зубы, чтобы подавить кашель, грозивший вырваться наружу. Здесь существовали правила, и он подчинялся этим правилам. Он чувствовал, как легкие сморщиваются, наполняются мокротой, а вдохи — те, что удавалось сделать, — становятся сухими. От слабости мышцы дрожали, а от недостатка кислорода перед глазами плясали бело-голубые звезды.

— Я — Зараза, — сказала бесформенная фигура. — Как ты, несомненно, уже понял, я — воплощение болезни. Не только плоти, но и разума. По ночам я проникаю в царство Луны и охочусь на ее подданных. Я выкачиваю из них силу и превращаю ее в свою собственную. Я, как черви, забираюсь в их разум, в их тела, и скоро, очень скоро, я заражу сами души живых.

Дим изо всех сил пытался вдохнуть, но кашлял и отплевывался. Ему казалось, что он тонет. Он прислушивался к бульканью в собственных легких и думал о том, что случится, если он умрет здесь, в этом царстве. Вся его показная бравада покинула его, и, несмотря на всю свою силу, сейчас он был слаб, как котенок.

— Тебе суждено проиграть, — сказал Зараза. — Я буду пировать на бедняках, которых ты и тебе подобные игнорируют. Твое жестокое обращение с теми, кто ниже тебя, дало мне силу, которую ты даже не можешь постичь. На каждого вашего сородича, умирающего в сточной канаве, приходится бесконечное число моих сородичей, которые обретают форму, смысл и цель. Все ваше общество построено на спинах тех, кто ниже вас, выжимает из них жизнь, давит их, и я пришел, чтобы высасывать их соки. Ваш образ жизни — моя сила.

— Мы будем бороться с тобой, — вызывающе произнес Дим.

— Вы не сделаете ничего подобного, — ответил Зараза. — Вы и ваша грязь. Все ваше общество — это фабрика грязи. Загрязнение. Все ваши блестящие тостеры, блендеры и приборы для удобства, чьи побочные продукты — загрязнение, — сладкое, сладкое молоко, которое мы сосем. Вы загрязняете сам воздух, которым дышите. Как говорится, вы гадите в собственных гнездах. Воду, от которой вы зависите, вы отравляете и загрязняете. И при этом вы называете мой род грязным. Мы, крысы, питались вашими загрязнениями. Мы жили в вашей грязи. Мы влачили жалкое существование в ваших канализациях. Мы жили в твоей испорченной тени и страдали от твоих многочисленных ядов.

Зараза сделал паузу, а затем продолжил:

— Мы были созданы, чтобы использовать худшие стороны тебя и тебе подобных. А теперь об этом потреблении, которое я чувствую…

— Ты рассказал мне о средствах своего уничтожения…

— Я ничего такого не делал. — Зараза наклонился ближе, его лицо превратилось в массу колышущихся теней. — Остановите ли вы бесконечное, непрекращающееся производство на ваших фабриках? Оставите ли вы свои города? А как насчет угля, того самого, что служит топливом для вашей бесконечной индустриализации? Выключите ли вы свои машины? Даже сейчас темпы индустриализации ускоряются в преддверии войны, подобной которой этот мир не видел уже много веков. Пока вы готовитесь к битве, я набираюсь сил. Повернете ли вы ход истории, чтобы остановить меня? Думаю, нет. Более того, я уверен, что ты и тебе подобные пойдете вперед к забвению, и именно там я встречу вас. Вы добровольно пойдете в мою пасть, и все ради любви к своим блестящим, бессмысленным сокровищам и приборам, которые делают жизнь сносной.

Дим начал подозревать, что его мать обрекла мир на гибель, и возненавидел ее еще больше.

Из темноты поднялась рука и обхватила Дима, раздавив его. Рука была сделана из крыс. Дим чувствовал, как они впиваются когтями в его кожу, перебираются через него и цепляются друг за друга. Коллектив крыс, крысиный улей, крысиный синаптический узел. Вот так конец света. Он пытался что-то сказать, пытался вести себя вызывающе, но не мог дышать. Рука сдавливала его тело, а легочное месиво забивало дыхательные пути.

А потом крысы оказались внутри него. Он почувствовал, как они пробираются внутрь, заползают в рот, когтями ковыряют анус, кусают и рвут мягкую, обнаженную плоть живота. Оглушительный писк заглушал его собственные крики — крики, вырвавшиеся наружу, когда кишащие твари вгрызались в его внутренности. Из всех болей самой страшной была боль в легких — она разрывала его душу.

— Я воспользуюсь твоей силой и сделаю ее своей, — бесстрастно произнес Зараза. — Когда ты ослабеешь, я стану сильнее. Мы станем сильнее. Мое потомство научится использовать силы Пустоты. Каждый кровавый комок мокроты, который ты выкашляешь, будет напоминанием о том, что мы у тебя забираем. Честно говоря, я удивлен, насколько это просто. Я… Мы ожидали битвы. Но эта встреча не принесла ничего, кроме разочарования. По крайней мере, Фликер — достойный противник. Ты… ты как мечты, из которых состоит твоя сущность. Маленькие клочья извращения и отвращения, ничего не значащие.

Дим снова попытался закричать, но рот его был полон крыс, множеством крыс.

Появился свет.

Блестящие, прекрасные, серебристые лучи лунного света пронзили тьму. Стали видны когти, массивные когти, впивающиеся в бархатную завесу черной пустоты и разрывающие ее на части. Серебряные когти, сияющие ярким, дающим надежду светом. Дим почувствовал, как крысы отступают, когтями вырываясь из него, чтобы присоединиться к своим собратьям в теле Заразы.

Огромная когтистая рука потянулась в пустоту мертвых снов, раздвигая основы этой реальности, и внутрь просунулось величественное серебряное рыло. Хром разрушил барьеры, и оттуда хлынул еще более яркий серебряный свет, а следом за ним — принцесса Луна и ее кричащий, эхолокационный проводник.

Зараза отпустил Дима, бросив его для борьбы с неожиданными незваными гостями, нарушившими этот уединенный момент, и Дим, лишившись воли, сосредоточенности и концентрации, погрузился в небытие. Крылатые драконьи пони-пегасы вливались в разлом тысячами, а Хром, сверкающий титан, всё рвал и рвал, увеличивая брешь.

Принцесса Луна была не одна, она была лишь передовым отрядом, и на нее и ее войска легла основная тяжесть входа. Навстречу, чтобы противостоять им, хлынул копошащийся Зараза, даже когда другие пробились сквозь зияющий разлом. Дим погрузился во тьму, не знавшую дна, в яму, не имевшую границ. Твайлайт Спаркл сияла, как горящая, непокорная звезда. Она была окутана пурпурным пламенем. Ее появление помогло оттеснить тьму, и из-за ее внезапного появления из Заразы послышалось множество шипений и писков.

Хром, открыв огромную прореху, прыгнул на Заразу, и они сцепились, зависнув в небытии. Луна и ее рой тоже настигли Заразу, а Твайлайт пустила в ход свою магию. Сверкнули рога, могучие взрывы эхом разнеслись по небытию, и появилась принцесса Селестия, прибывшая так, как могла прибыть только она. Величественная аликорн, пылающая в огне битвы, ехала на колеснице, запряженной дюжиной фениксов. Она держала наперевес огромный молот и собирала свои силы ужасающим боевым кличем.

Еще одна проскользнула почти незамеченной. Стройная розовая фигурка пронеслась сквозь рваный разлом, почти незаметная в огненном следе принцессы Селестии. Пока остальные сражались с Заразой, розовая фигурка в одиночестве сложила крылья и нырнула в черную бездну вниз, туда, где умирал свет — туда, где пал Дим.

---

Чернота превратилась во что-то другое, еще более мерзкое. Нет, это была не чернота, не тьма… это было отсутствие существования. Дим не знал, как долго он падал, но битва наверху уже давно затихла. Он кувыркался вниз головой, и, хотя не мог их видеть, Дим подозревал, что его внутренности развевались вслед за ним, как праздничные ленты.

Даже взрывы здесь не давали света. Дим даже не слышал их, но чувствовал, как творится магия. В дело вступали такие страшные волшебства, самые опасные, самые жуткие, такие, что могли расколоть планету надвое — или вырвать свежую луну из запасной планеты. Не в силах собрать волю и собраться с силами, чтобы спастись, Дим продолжал падать навстречу судьбе, которая его ожидала.

И тут на мгновение он увидел слабый свет далеко над собой, или, по крайней мере, ему так показалось. Вполне возможно, что это был обман зрения, ложный свет, какой бывает в абсолютной и полной темноте. Опускаясь в сокрушительные глубины бездонного небытия, он любовался темнотой, ибо не испытывал перед ней никакого страха.

ТЫ ДОРОГО МНЕ ОБОШЕЛСЯ.

Дим прекрасно знал, кому принадлежит этот голос, но по какой-то причине не боялся.

СТОЛЬКО ВРЕМЕНИ БЫЛО ПОТРАЧЕНО НА ТО, ЧТОБЫ ПРЕСЛЕДОВАТЬ ТЕБЯ, ПЫТАТЬСЯ ЗАМАНИТЬ К СЕБЕ. СТОЛЬКО ВРЕМЕНИ И СИЛ ПОТРАЧЕНО ВПУСТУЮ. ЧАСТЬ МЕНЯ ХОЧЕТ ПОКОНЧИТЬ С ТОБОЙ, НО Я НЕ МОГУ ПОЗВОЛИТЬ, ЧТОБЫ ЭТИ ОСКОРБЛЕНИЯ В МОЙ АДРЕС ПРОДОЛЖАЛИСЬ. ТЕБЕ ПРИДЕТСЯ ОТВЕТИТЬ ЗА ТО, ЧЕГО ТЫ МНЕ СТОИЛ. ТЫ БУДЕШЬ СЛУЖИТЬ МНЕ. ТЫ СТАНЕШЬ СЛУГОЙ, КОТОРЫМ БЫЛ СОЗДАН.

— Сколько же еще тебе это будет стоить? — Дим едва узнавал свой собственный хриплый голос. — Я не буду служить…

ЗАТЕМ, ОДИН ЗА ДРУГИМ, Я УНИЧТОЖУ ТВОИХ ДРУЗЕЙ. Я РАЗРУШУ ВСЕ, ЧТО ТЫ ЛЮБИШЬ. Я БУДУ ШЕПТАТЬ ИМ В УШИ СЛОВА БЕЗНАДЕЖНОСТИ И ОТЧАЯНИЯ, ОТРАВЛЯЯ ИХ СЕРДЦА, УМЫ И ДУШИ. ОНИ УМРУТ… ВСЕ ОНИ УМРУТ. ОДНОГО ЗА ДРУГИМ Я УЛОЖУ ИХ НА ДНО И УНИЧТОЖУ. ОНИ УМРУТ ЖАЛКОЙ СМЕРТЬЮ, С ПОМОЩЬЮ ЛЮБЫХ СРЕДСТВ, КОТОРЫЕ ЕСТЬ В МОЕМ РАСПОРЯЖЕНИИ.

— Дим! Не слушай!

В темноте послышался шум перьев, а затем появился слабый, мерцающий розовый свет. Но свет не выдержал, его заглушило отсутствие бытия. Что-то приближалось, приблизилось, Дим почувствовал, как что-то оживает внутри него, обжигает самую сердцевину его существа, возвращая тепло, надежду и возрождая часть его воли.

— Сражайся! Дим, ты должен сопротивляться, иначе мы оба пропали! Я не смогу одолеть эту тьму!

Странно, но ощущение падения, казалось, замедлилось. Словно тусклый оранжевый уголек, воля Дима мерцала, но этого было достаточно, чтобы оживить его внутреннее пламя. Он попытался зажечь свет, чтобы помочь своей спутнице, но ничего не получилось. Там, где она принесла лишь мгновение света, он ничего не мог сделать. Мрачное отчаяние вновь закралось в его разум, а вместе с ним и крошечный хрупкий огонек его воли грозил погаснуть.

ГЛУПОЕ ВОПЛОЩЕНИЕ СЛАБОСТИ, ЗАЧЕМ ТЫ ПОСЛЕДОВАЛА ЗА НИМ В НЕБЫТИЕ? ИЗ МОИХ ЛАП НЕ ВЫРВАТЬСЯ. ЭТО КОШМАР, ОТ КОТОРОГО ТЫ НЕ ПРОСНЕШЬСЯ. СВОЕЙ ГЛУПОСТЬЮ ТЫ ОБРЕКЛА МИР НА ГИБЕЛЬ.

— Любовь — это не глупость! — прорычал женский голос. — Моя любовь поддерживает меня даже в этом месте, каким бы оно ни было! Я преодолела свои страхи из-за любви к другому! Я отважусь на эту тьму!

ОН НЕ ЗАСЛУЖИВАЕТ ЛЮБВИ. Я ЗАГЛЯНУЛ В ТВОЕ СЕРДЦЕ. Я ЗНАЮ ТВОЮ ТАЙНУ. ТЫ БОИШЬСЯ, ЧТО ВЗРАЩИВАЕШЬ МОНСТРА, КОТОРЫЙ МОЖЕТ УНИЧТОЖИТЬ МИР, КОТОРЫЙ ТЫ ТАК ЛЮБИШЬ. ТЫ РАЗГОВАРИВАЕШЬ ТИХИМ ШЕПОТОМ С ДРУГИМИ ПРЕДСТАВИТЕЛЯМИ СВОЕГО РОДА, ПРИДУМЫВАЯ СПОСОБЫ ПОКОНЧИТЬ С НИМ, ЕСЛИ ОН ПРЕДАСТ ТЕБЯ.

— Я не могу отрицать этого! То, что ты говоришь, — правда. Но моя надежда поддерживает меня, как и сейчас. Дим вполне может уничтожить мир… Спасти его — авантюра, но я готова на нее пойти. Без любви он уничтожит мир. Любовь — единственное, что удерживает его от твоей власти, Грогар!

Для Дима открылась страшная правда, но он не держал на Кейденс зла. В нем не было ни малейшего чувства обиды. Он подозревал, что должен чувствовать обиду, что должен злиться, но… Кейденс была его другом. То, что она делала, казалось вполне разумным. Ничего личного, просто забота о выживании мира, в чем ее нельзя было упрекнуть.

Влияние Грогара задушило их обоих, погасило существование. Это все еще было царство снов — только очень плохая его часть, — и у него были свои правила. Он подумал о том, что его дым заставил двойника закашляться. Крысы Заразы опустошили легкие Дима, нанеся здоровью аликорна неизвестно какой вред. Правила, пусть иногда и гибкие, должны были соблюдаться.

Чтобы существование вернулось, сущность Грогара нужно было как-то удержать. Она должна была куда-то деваться, и если ее удастся выкачать достаточно быстро, то, возможно, Кейденс сможет спасти их обоих, потому что Дим знал, что в данный момент он не в состоянии спасти себя. Все, что у него осталось, — это непокорность, злоба и презрение. Не те добродетели, на которые рассчитывала Кейденс, но они должны были сработать. Она пришла за ним, рискуя собой и, если верить Грогару, самим миром.

Что может случиться с миром, если Принцесса Любви окажется в ловушке кошмара, из которого она не может пробудиться? Ее тело могло бы выжить, но ее влияние было бы ослаблено. Она спустилась в бездну вместе с ним — она последовала за ним в такую тьму, которая, как он знал, свела бы с ума большинство пони. Что поддерживало ее?

Не только Зараза мог извлечь из этого урок. Часть Дима была оторвана — и оторвана — снова. Но это была глупая ошибка: вторжение Заразы оставило что-то после себя. Невольно что-то было дано взамен, и сейчас Дим черпал эту энергию, думая о Кейденс.

Сущность Грогара нужно было как-то удержать, и Дим знал только один способ.

Дим закрыл глаза — не то чтобы это имело значение. Но когда глаза открылись, их открыл уже не Дим. Пустота жаждала. Она всегда была голодна, всегда нуждалась в питании. Она питалась отходами, детритом. Существо, чьей целью было пожирать отвратительные отклонения, которые реальность отвергала. Глаза его открыл голодный, израненный младенец.

Грогар перестал быть источником уничтожающего существование ужаса и превратился в пищу.

Потребление Дима — его болезнь — стало его природой; потреблять.

Так он и сделал.

Открыв рот, он вдохнул, борясь, пытаясь заполнить легкие. Нет, не легкие. Это был не воздух, которым он дышал или в котором нуждался. Он обратился к магии, но ему пришлось быть осторожным, так как он не хотел поглотить Кейденс. Нет, Кейденс останется невредимой, ведь она не причинила ему никакого вреда.

Тройное состязание воль сместилось, когда Дим сосредоточился на удушающей мертвенности, которая была сущностью Грогара. В ней чувствовался привкус неправильности, и Дим, не зная о последствиях и не заботясь о них, глубоко испил. И тут же последовала реакция: из бездонных глубин поднялся вой, многоголосый, словно сама реальность закричала от боли.

— Дим! Что ты делаешь! Не делай этого! — В голосе Кейденс звучала абсолютная паника, и ее едва можно было расслышать над воплями агонии Грогара. — Дим! Остановись! Так наступит конец света!

Кейденс была права, и именно таков был план Дима. Этому царству — миру как таковому — должен был прийти конец. Младенец Пустоты не был Пожирателем Миров, но спящий младенец Пустоты мог мечтать о том, чтобы съесть целые галактики, точно так же, как жеребенок может поглотить целую банку печенья. В этом и заключалось его предназначение — пожирать и поглощать. Дим был перепрофилирован, перед ним открылся новый путь, и теперь, преисполненный странного чувства надежды, он начал свое путешествие.

Словно подтверждая свои подозрения, Дим увидел мерцающий розовый свет. Его было немного, но это был свет, и он отбрасывал слабый ореол на лицо Кейденс. Она оскалила зубы, возможно, скрежетала ими, а в ее глазах светилась внутренняя ярость. Кончик ее рога светился с силой крошечного розового солнца, и мало-помалу этот свет пробирался по ее телу, изгоняя ничто, прилипшее к ее плоти.

— Нет… как… как это возможно… Дим… ты контролируешь это! Остальные ошибались! Ты не бездумный пожиратель! Продолжай! Продолжай! Я доверяю тебе! Всем сердцем, разумом и душой я доверяю тебе!

Эти слова подняли дух Дима и разожгли огонь в каком-то забытом холодном месте внутри него. Она не стала бы говорить такие вещи, если бы не имела их в виду, — не сейчас, не в этом месте, не тогда, когда Грогар мог черпать силу в предательстве. Страдальческие вопли Грогара — настоящий хор проклятых — теперь радовали Дима. Это был сладкий звук страдания.

ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?

— Я выбрал свой путь, — ответил Дим, продолжая глубоко пить и с каждой секундой набираясь сил. — Возможно, я родился, чтобы стать заменой, запасным вариантом, который был необходим в силу обстоятельств. Моя мать и другие пытались переделать меня, перепрофилировать в нечто иное. Селестия и другие использовали меня в своих целях, но я не виню их за это, ведь это гораздо милосерднее, чем уничтожить меня полностью. Я не стану рабом. Я не буду подчиняться чужим прихотям.

Свет Кейденс становился все ярче, и тьма Дима не поглощала его.

— Преследуй меня на свой страх и риск, Грогар. Посылай своих гончих, трус, но сам не приходи за мной. Я сожру тебя к херам собачьим. Сколько лет тебе понадобилось, чтобы медленно накопить ту силу, которую я поглощаю сейчас? Тебе не сбежать от меня. Если бы ты мог, тебя бы уже не было. Так что все, кто сейчас здесь, все, кого ты послал, твоя сила — моя сила. Вы — мерзость из мерзостей. Выполняя свое предназначение, я обретаю силу.

ТЫ ЗАПЛАТИШЬ ЗА ЭТО СО ВРЕМЕНЕМ…

— Освободи Кейденс, — потребовал Дим.

НИКОГДА!

— Освободи Кейденс, и я отпущу тебя, сохранив часть твоей силы.

— Дим, нет! Не смей!

— Откажись от власти над ее душой, и я позволю тебе сбежать, Грогар. Освободи ее от кошмара, и я даю тебе слово, я отпущу тебя.

ТЫ ПОКАЗАЛ СЕБЯ ПРИВЕРЖЕНЦЕМ СВОЕГО СЛОВА. ЗАЧЕМ ТАК ПОСТУПАТЬ? ТЫ СТАВИШЬ МЕНЯ В НЕВЫГОДНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ. ТЫ МОГ БЫ ВЫЙТИ ИЗ ЭТОГО ПОЛОЖЕНИЯ С СИЛОЙ, ЧТОБЫ ОБЕСПЕЧИТЬ СЕБЕ СВОБОДУ. ТЕБЕ НЕ ПРИДЕТСЯ УМИРОТВОРЯТЬ АЛИКОРНОВ ИЛИ УНИЖАТЬСЯ ПЕРЕД ИХ КОПЫТАМИ ЗА СВОЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ. В ОБЩЕМ, Я НАХОЖУ ТВОЮ ПОТРЕБНОСТЬ ТОРГОВАТЬСЯ ОЗАДАЧИВАЮЩЕЙ.

— Дим! Я серьезно! Не делай этого! У тебя есть средства, чтобы значительно ослабить его! Моя жизнь стоит этой цены! Дим, я никогда, никогда не прощу тебя, если ты согласишься на это!

— Я и так сделал много непростительного, — пробормотал он про себя. — Что же еще? Что такое песчинка в пустыне?

— Дим, нет! Он у нас! Ты можешь осушить его прямо сейчас, а потом принять бой! Луна узнает твои мысли, если ты позволишь ей посмотреть! Она поймет, что ты сделал и почему! У тебя будут силы, чтобы сразиться с Грогаром! Моя жизнь — небольшая цена.

КАК ТЫ МОЖЕШЬ ТЕРПЕТЬ ТАКУЮ СЛАБОСТЬ?

— Как можно жить с такой тупой глупостью? — В ответ Дим почувствовал, как все больше сущности Грогара вливается в него, заполняя пустоты, принося с собой знание и понимание. Он знал, что теперь у него хватит сил освободиться, но не у Кейденс. Она навсегда останется погруженной в кошмары и сон. Он не мог этого допустить. Она пришла за ним, рискуя собой, и он должен был отплатить ей тем же.

А если нет, то какой смысл в дружбе?

Где-то бушевала битва с Заразой. Дим смутно осознавал это, он чувствовал это. Она все еще была в этом царстве, но в отдалении, над пропастью, в которую он погрузился. Кейденс боролась, ее свет распространялся все шире, но он знал, что она не может освободиться. Она бросилась в лужу смолы, а он был приманкой. Несомненно, она добровольно, сознательно полезла в смолу, и Дим, понимая, что она прислушивается к своему чувству самосохранения, осознал, что любит ее за то, что она сделала.

— С каждой секундой моя сила растет, а твоя убывает, — сказал Дим Грогару. — Что же делать? Оставайся здесь столько, сколько захочешь, Грогар.

ОНА СВОБОДНА!

С этими словами Кейденс исчезла, и Дим больше не мог чувствовать ее надежду и доброту. Ее свет — его свет — исчез. Несомненно, она проснется в ужасе, ее сердце будет колотиться, но она проснется, и это было все, что имело значение. Почувствовав, что Грогару не нужно слов, Дим отпустил его и прекратил страшное высасывание.

Нечто хлынуло в пропасть небытия, и Дима подняло, он вознесся на восходящих потоках. Его мысли обратились к Дарлинг, и это были мучительные, покаянные мысли. Он не смог ее спасти. О, в каком-то смысле он мог ее спасти. Он мог бы пощадить ее, но ее разум и душа были потеряны, а существо — это нечто большее, чем тело. Дарлинг Дарк была обречена на тьму, и он ничего не мог с этим поделать. Она по глупости забрела в темные места в поисках власти, или чего там еще хотела эта глупая кобылка.

Кейденс спустилась в глубины, она отважилась на битву с тьмой. Не то чтобы она что-то выиграла — напротив, Кейденс потеряла все. Но Кейденс спустилась во тьму ради него. Это озадачило его не меньше, чем вдохновило. Она так многим рисковала… и ради чего? Любовь явно не была заблуждением и глупостью, в чем Дим уже начал убеждаться, а дружба не была актом невыносимого идиотизма.

Она, несомненно, рассердилась на него. Существовала явная вероятность того, что Кейденс его не простит. Если придется, он сможет с этим смириться. Это было бремя, которое он был готов нести. Она рисковала всем, она рисковала потенциально большой потерей, и ради чего? Ради него? Он подумал о своих друзьях, о Бомбей, и наконец его мысли обратились к Блекберд.

Как любила говорить Блекберд, он вернулся за ней. Это было то, чего он не должен был делать. Он мог бы уйти и избавить себя от многих проблем. Но он этого не сделал. Он принял решение вернуться и спасти Блекберд по причинам, которые, как ему казалось, он не понимал и не мог понять. А Кейденс… Кейденс последовала за ним во тьму.

Поднявшись из бездны, в которую он упал, Дим задумался о том, чтобы последовать за Кейденс к свету.