Абсолютно серый-2: Мир стал серым

113. Gute Nacht

нем. Спокойной ночи

Спутанные простыни и одеяла образовывали нежелательные комки в самых неподходящих местах. Блекберд лежала на спине, глядя в потолок и слушая, как рядом с ней дышит Дим. Звуки, которые он издавал, волновали ее, а тело напряглось от беспокойства. После долгого дня, проведенного практически без дела, было приятно ничего не делать. Полупроснувшись, полузасыпая, она думала о поцелуях — а их было много.

Ничего не произошло, и ничего не должно было произойти. Только поцелуи. Много поцелуев. Но тут вернулась меланхолия Дима, а вместе с ней Блекберд заподозрила возвращение призрака Дарлинг. Но Дим не прогнал ее — в последующие мгновения и часы они сблизились настолько, что Блекберд даже не верила, что это возможно. Не было сказано ни слова, но они отдыхали вместе, наслаждаясь обществом друг друга в дружеском, приятном молчании.

А не в неловкой, тягучей, ненужной тишине.

Дим дремал, но сон был для Блекберд неуловимой добычей. Запах вина щекотал ей нос, но выпивка в крови не способствовала дремоте. Что ей было нужно — чего она хотела — так это хорошенько растереть одно место. Блекберд нужно было побаловаться с киской и выплеснуть свое разочарование, но сейчас это казалось несбыточной мечтой. Она подумала о том, что надо бы заняться сексом, и порадовалась тому, как восхитительно грязно звучит это слово.

У девушки были потребности.

Какими бы сильными ни были ее потребности, она еще не была готова, как и Дим. На данный момент этого было достаточно. Это было хорошо. Он был рядом с ней, и этого было достаточно. Она хотела перевернуться на бок, но это означало бы перевернуться и попытаться найти то идеальное положение, при котором она не лежала бы на крыле каким-то ужасно неудобным образом. К тому же это означало бы потревожить Дима, который в данный момент лежал на одном из ее крыльев. Ну, частично. Его голова покоилась на теплом, пушистом, удобном месте, и она была уверена, что это доставляет ему комфорт, а ей — дискомфорт, но это было нормально. Все было в порядке.

Громовой треск выстрела окончательно разрушил мир и тишину ночи.

Блекберд вскочила с кровати и повалила Дима на пол. Один выстрел. Из других комнат, комнат ее спутников, послышались крики. Пока Дим приходил в себя и поднимал себя с пола, Блекберд вооружалась, как обычно делают, услышав посреди ночи стрельбу. Она услышала, как Дим зарычал, и холодный свет, исходивший из его рога, не принес ни утешения, ни успокоения.

Дверь распахнулась, и Блекберд навела револьвер на темный силуэт в дверном проеме. Это был Мотт, и вооружен он был своим безумно-нелепым четырехствольным ружьем. Прикусив губу, Блекберд опустила пистолет и постаралась успокоить нервы. Бейли стояла позади Мотта, ее грива была накручена на бигуди.

В коридоре послышались грубые, лающие крики солдат…

Собрав магию наизготовку, Дим обвел взглядом переполненный коридор, чтобы понять, что происходит. На Мунро были только бриджи, а револьвер он держал в дрожащей руке. Прямо за ним стояла Пьюк Паддл, и Дим не мог не заметить, что на ней была ночная рубашка. При других обстоятельствах он мог бы насладиться этим зрелищем, но сейчас было не время. Мотт и Бейли были вооружены до зубов и готовы к действию. Даже Проминенс и Тод вышли из своей комнаты и пытались уберечь свои хвосты от того чтобы на них наступили.

— Бомбей.

Что-то в том, как Мотт произнес ее имя, леденило кровь Дима. Дверь Бомбей была закрыта, и она никак не отреагировала на звук выстрела. Дима охватило необычное, нежелательное чувство тошноты, и он застыл на месте, уставившись на дверь, и по его телу струился холодный пот.

— Почему Бомбей не выходит из своей комнаты? — спросила Блекберд почти по-жеребячьи. Отпихнув Бейли в сторону, Блекберд направилась к двери, но заколебалась, прежде чем войти. — Бомбей, ты в порядке?

Дим увидел, как у Мотта сжались челюсти.

Джоли и Гратин — их комната находилась в другом зале, в другом крыле — обогнули угол, за ними следовала многочисленная охрана. Маленькая кобыла и большой грифон были потными и грязными, и было совершенно очевидно, чем они занимались, чтобы скоротать ночные часы.

— Открой дверь, Бёрд, — сказал Мотт срывающимся голосом.

Блекберд кивнула и сделала то, что ей было велено.

Одна лапа все еще подергивалась. Лапа Бомбей свисала вниз с края кровати, и пальцы ее лапы все еще были согнуты. Рядом с кроватью, на полу, лежал пистолет, из ствола которого поднимался завиток дыма, похожий на вопросительный знак. У изголовья кровати царил беспорядок, и чем меньше времени Дим уделял его разглядыванию, тем лучше.

Блекберд резко вдохнула, а затем захлебнулась рвотой.

В редкий момент нежности Дим оттащил ее и развернул, чтобы избавить от ужасного зрелища. Это привело к последствиям: горячая, обильная рвота Блекберд забрызгала все его передние копыта. Вонь желчи и прокисшего вина поднялась и ударила в ноздри Дима, и прежде чем он успел отреагировать, Блекберд снова блеванула.

— Ты, тупая пизда, как ты могла…

— Мотт, не делай этого! — Бейли шагнула ближе, но отступила, увидев выражение лица своего партнера.

— Мы бы посидели с тобой! — Голос Мотта был неровным, срывающимся от ярости. Скрежеща зубами, он поднял стул, а затем разбил его о стену. — Ты могла бы рассказать нам! Ты не должна была оставаться одна! Ты все время говорила нам, что все в порядке! Зачем ты нам врала? — Скрежеща зубами, он принялся пинать разлетевшиеся в щепки останки стула.

Булькнув и едва не подавившись, Блекберд изверглась с потрясающей силой, так что содержимое ее желудка подпрыгнуло и разлетелось, обдав все в зоне поражения — включая Дима, который в момент совершенной стоической выдержки просто стоял на месте. Мунро зажал рот рукой и, качая головой, удалился из комнаты.

— Ради всего святого, Дим! Не стой столбом, уведи Блекберд отсюда! — Из уголка рта Мотта потекла струйка крови, и губа уже распухла. — Чертов кровавый Тартар! Бомбей, как ты могла так поступить с нами? Ищите записку! Лучше бы там была чертова записка! Дим! Вытащи Блекберд отсюда!

Мотт, хоть и был в ярости, оказался прав. Дим потянул Блекберд, но она не отреагировала. Тогда, в момент спокойствия, противоречащего кризису, Дим понял, что, выпроводив Блекберд, он только все испортит. Ему нужен был более прямой способ уйти — добраться прямо до ванной, чтобы они оба могли привести себя в порядок и не оставлять следов на коврах.

Потянув эфир вокруг себя и Блекберд, как занавес, Дим удалился.

Блекберд представляла собой жалкое зрелище. Она лежала на кровати, свернувшись калачиком. На данный момент она перестала всхлипывать, но Дим знал, что в любой момент это может начаться снова. Привести ее в порядок оказалось непростой задачей: она была большим и тяжелым существом, и все это время рыдала. Сердце Дима не было готово к такому натиску, а его сырые, недавно восстановившиеся эмоции были слишком уязвимы.

Как бы ни было больно, он не пытался спрятаться от своих чувств и позволил им поглотить себя. Сидя в кресле рядом с кроватью, он смотрел в пепельную глубину своей трубки и думал о последних часах жизни Бомбей. Какими бесконечно долгими были для нее ночи, как они тянулись, должно быть, невыносимо, а рассвет был лишь далекой мукой, потому что дневные часы не приносили утешения.

Он подумал о своем собственном душевном состоянии после смерти Дарлинг и о том, как выражалось его горе. Его разум, желая помучить его, вызвал в памяти смутные воспоминания о резне. Его собственное падение по спирали было весьма впечатляющим. Он чувствовал себя виноватым за то, что думал о себе, за то, что размышлял о своих проблемах, пока Блекберд страдала рядом с ним.

Дверь открылась без единого стука. Дим поднял голову, прищурился и едва не зашипел от боли, когда свет из коридора ослепил его глаза. В дверном проеме показался силуэт жеребенка, который Дим не мог разобрать, учитывая его нынешнее состояние слепоты. Он поднял одно копыто, как бы защищая глаза от света, и отвернул голову.

— Я решила проведать вас двоих. — Голос Джоли дрогнул до такой степени, что казалось, будто он может сломаться. — Все уже убрано. В комнате. Ковры. Бомбей. Какой беспорядок!

Блекберд хныкала.

— Пришлось усыпить Мотта. Лауданум или что-то еще. Не знаю. Он совсем потерял голову и начал крушить вещи. За ним сейчас присматривает Бейли. Мотт не смог найти записку. Никакой причины. Ни послания. Ни последнего прощания. Никогда не думала, что доживу до того дня, когда Мотт сломается. Он — крепость. Бейли держится, но я боюсь, что это притворство. Если Мотт может сломаться, то и Бейли тоже. Они же один и тот же пони.

Быстро моргая, Дим попытался прояснить глаза.

— Раз уж тут так тихо, я пришла проведать вас обоих. И, возможно, поговорить. Дерьмо, я не знаю. Гратин тяжело это переносит и хочет побыть один. Я не хочу быть одна. Я не могу быть одна. Я не знала, куда себя деть. Поэтому я обошла всех наших, надеясь найти место, где можно остановиться.

Ничего не сказав, Дим жестом указал на кровать.

— Ты не против? — От обычной уверенности Джоли не осталось и следа.

— Мы не против.

В словах Блекберд не было ни капли приглашения, но это не имело значения. Джоли нерешительно подошла к кровати, откинув уши назад и опустив хвост. Вскочив на ноги, она неуверенно встала на угол, но это продолжалось недолго. Блекберд, протянув лапу, схватила крошечную кобылу и рывком притянула ее к себе. Джоли была кукольного размера по сравнению с Блекберд, чуть больше мягкой игрушки, и маленькая рыжая кобыла исчезла из поля зрения Дима, который все еще был ошеломлен.

— Я до сих пор не могу поверить, что Гратин отослал меня. — Теперь слова Джоли были приглушенными, сдавленными. — Как он мог отослать меня? Я нуждалась в нем. Как я могла быть ему не нужна?

Дим не знал. У него не было ответа. Как справиться с горем — это то, чего он еще не понимал. Его мысли снова обратились к Дарлинг, и он почувствовал, как открываются горячие, свежие раны. Сначала Дарлинг, потом Бард, а теперь Бомбей. Дарлинг была пони, к которой у него были чувства. Не любовь, как он думал раньше, но что-то. У них было что-то общее, пусть и нездоровое, но от этого не менее реальное, чем от всех этих манипуляций.

Что касается Барда, Пате о Пуле был его другом. Начало дружбы оставалось дружбой. Некоторые дружеские отношения длились долго, а другие — нет. Дим понял, что его дружба с Бардом была особенной из-за того, чему она его научила — то есть дружбе. И не той странной, влюбленной дружбе, которую он разделял с Блекберд, а дружбе другого типа.

Он и Бомбей сблизились из-за того, что потеряли. Они делились своим горем и стали близки. Подвел ли он ее? Мог ли он сделать больше? Неужели его эгоизм стоил ему друга? Возможно, если бы он был более внимателен… Нет. Он прервал себя и напомнил, что никто из них не ожидал такого развития событий.

Самобичевание продолжалось, не прекращаясь; возможно, если бы он был лучшим другом, Бомбей не покончила бы с собой. Закрыв глаза, Дим попытался придумать, как выпутаться из этой передряги, но его мозг все время находил новые способы всадить нож в рану. Если бы только они с Блекберд заставили ее остаться, а не проводили время наедине друг с другом. Бомбей и Блекберд так много времени проводили вместе, они стали близки. А Дим, как и подобает эгоисту, хотел, чтобы Блекберд побыла с ним.

Горе, как злокачественный рак, разрасталось. Дим, осознавая свои недостатки, сознавая свои промахи, позволил ему захлестнуть себя. Ему нужна была эта боль, это наказание. Его друзья заслуживали лучшего, и они его получат. Возможно, он был не самым лучшим пони, и, хотя доброта не была его путем, дружба давала свой свет.

Это был свет, который он мог хотя бы терпеть.