Абсолютно серый-2: Мир стал серым

112. Жара и влажность

Заслуженная власть — это не то же самое, что власть данная или власть взятая. По неизвестной причине эти слова пронеслись в мыслях Дима и заставили его задуматься. Попыхивая трубкой и пуская облака сладкого дыма, насыщенного гвоздикой, он отправился на поиски Блекберд. Что такое сила? И что такое добро? Это были отвлеченные мысли, но хорошие, желанные отвлечения. Хром дал ему много пищи для размышлений, много поводов для раздумий.

До сих пор Дим хотел власти ради власти; это казалось ему совершенно естественным, совершенно разумным. Но теперь он желал власти по другим причинам. Власти, чтобы защитить своих друзей. Власти, чтобы заставить вещи происходить, вещи, которые он считал правильными. Он хотел власти, чтобы защитить тех, у кого не было власти для себя.

Порядочность Блекберд основательно подкосила его в самом худшем смысле.

Слова Мартине преследовали Дима больше, чем он мог бы признать. Ему было интересно, что Мартине думает о Хроме, но у него не хватало мотивации пойти и спросить. Попыхивая трубкой, он размышлял о том, насколько сложной стала его жизнь, и о том, что сейчас он думает обо всем, чему раньше не придавал значения.

Например, о том, что он верил, будто может идти по срединному пути и при этом поступать правильно.

Проблема с моральным компасом, как считал Дим, заключалась в том, что он указывал только одно направление. Если кто-то шел в другую сторону, в любом направлении, он удалялся от единственного направления, которое имело значение, и это было приемлемо. Для Дима обходные пути были вполне приемлемы. Даже предпочтительнее. Нужно было останавливаться и смотреть на достопримечательности, которые могла предложить нравственная сельская местность.

Услышав голос Блекберд, его уши непокрытые шляпой навострились.

Когда дверь открылась, голова Блэкберд повернулась почти бескостным, неестественным образом, и увидела, как Дим вошел. Без шляпы его было видно гораздо больше — все правильные части. Его блестящая черная грива сверкала голубоватыми бликами, а любопытно изогнутые заостренные уши притягивали взгляд. Дим не был красив в традиционном понимании этого слова, он был смущающе женственным. Блекберд страдала из-за своего интереса, который часто оставлял ее в недоумении и более чем легком замешательстве.

У двусмысленного влечения были свои плюсы и минусы.

— Смотри, Дим, — сказала ему Бомбей, когда он вошел в комнату. — Посмотри на улицу. Смотри!

Пока Дим приближался, ступая так, как умел только он, Блекберд с сожалением отвела взгляд, чтобы посмотреть в окно. Снаружи Хром совершал невозможные магические подвиги, и наблюдать за этим было одно удовольствие, даже если она и была в ярости от того, что серебряный дракон говорил такие неприятные вещи.

Теперь, выглядя как настоящий дракон, огромный серебряный змей размахивал когтями, словно дирижер, и с каждым движением, с каждой волной, с каждым жестом здания собирались сами собой. Мосты восстанавливались. Водопроводные трубы переставали течь, а оборванные концы соединялись. За считанные мгновения Хром делал ремонт, на который в противном случае ушли бы месяцы, а то и годы. Даже булыжники мчались по разбитым бульварам и собирались воедино, как пазл.

— Эти пони…

— Да, Дим. Они поклоняются дракону, — сказала Бомбей, прежде чем Дим успел закончить свой вопрос.

— Хмм, — хмыкнул Дим, а потом снова — Хмм.

Теперь он стоял у окна, и Блекберд могла видеть его краем глаза. Когда она дышала, то чувствовала его запах, запах гвоздики, конопли, Дима. Она легко могла обхватить когтями его костлявую шею и почти все тело. В данный момент он был чист, ухожен. Когда он был в своем аристократическом облике, он казался ей наиболее привлекательным, но и в его растрепанном виде тоже кое-что было.

Но самой интригующей чертой были его непохожие глаза, и из всего, что можно было разглядеть, они нравились ей больше всего. Она позволила себе мгновение пьянящей влюбленности, мгновение девичьей скрытной незрелости, которая почти заставила ее хихикнуть. Дим не был любителем хихикать, да и смеялся он нечасто. Он не был склонен к легкомыслию, и порой Блекберд хотелось, чтобы он был немного игривее. У Дима были свои недостатки, но она могла с ними смириться.

— Я понятия не имею, сколько ему лет, — сказал Дим, его слова были несколько затуманены трубкой, которую он держал в углу рта. — Мне странно, что во мне есть часть его сущности. Как бы я ни старался, я не могу осознать этот факт. Мы с ним разные существа.

— Что он имел в виду, когда говорил о Проклятии Найтмер? — спросила Бомбей. — Когда вы двое разговаривали, об этом заходила речь? Ты собираешься стать Найтмер, как принцесса Луна?

— Я не кобыла. — Усмешка Дима была идеально невозмутимой. — Хром сказал мне, что потомки Луны притягивают безумие и злые силы, которые их искушают. Он назвал это наследственной слабостью и сказал, что она в той или иной степени затрагивает всех нас, каждого из тех, в ком есть хоть капля крови Луны. Худшие аспекты этого не замечают большинство из нас, но тех из нас, кто проявляет признаки силы, тех из нас, кто исключителен, эта тень преследует.

Блекберд оказалась более чем заинтригована этим разговором по целому ряду причин. Она хотела заполучить Дима — более того, у нее были на него планы, — и эта нависшая угроза бросала тень на ее планы. Это не обескуражило ее, отнюдь, но заставило насторожиться. Стать осмотрительной. Это заставляло ее задумываться о том, что может быть.

— И ты сделал это своей силой? — спросила Бомбей.

На это Дим пожал плечами, и его худое тело завибрировало от движения:

— Не знаю, как. Хром мало что говорил на эту тему, так что я остаюсь в неведении на этот счет. Возможно, у Луны есть более глубокие познания.

— Может быть, это потому, что принцесса Луна стремится быть хорошей и борется за это, а ты… ты просто борешься за то, чтобы быть собой. Если бы ты ходил в свете, как советует Хром, то эта злобная тьма могла бы прийти и задушить тебя, Дим.

— Возможно. — Дим снова пожал плечами, и Блекберд почувствовала покалывание в женских местах.

— Интересно, как это влияет на Эри. — Подняв лапу, Бомбей потрепала пушистый подбородок, и ее усы затрепетали. — У нее бывают необычные приступы меланхолии. Трудно сказать, что их вызывает — ее прошлое, ее характер или эта злобная тень. Не знаю, все кажется таким двусмысленным. — Отражая ее задумчивое настроение, хвост свернулся в вопросительный знак и так и остался, пока она потирала подбородок.

Они втроем наблюдали, как дракон творит чудеса внизу. Блекберд была рассеянна, Дим — задумчив, а Бомбей, казалось, с удовольствием потирала подбородок. Когда казалось, что разговор может перейти в тишину, Блекберд желала, чтобы ее спутники продолжали говорить. Ей хотелось слышать голос Дима — что-то в нем успокаивало, вселяло уверенность.

И к тому же он был приятен.

Погрузившись в свои мысли, Блекберд вытянула один когтистый палец, просунула его под прядь Дима и щелчком откинула ее вверх, подальше от его лица. Она снова упала, но это было прекрасно. Это было хорошо, даже ожидаемо, поскольку давало ей повод снова прикоснуться к нему. Он поморщился — звук, заставивший напрячься все мышцы ее тела, особенно те, что находились в потайных местах, — но он не отстранился от нее. Все становилось лучше, легче, возможно.

Без предупреждения Дим вынул трубку из уголка рта, и Блекберд ахнула от неожиданности, когда трубка оказалась между ее раздвинутых губ. Только когда трубка слегка щелкнула о ее зубы, она пришла в себя. Стыдливо попыхивая трубкой, она позволила головокружительному чувству блаженства овладеть собой. Затем, с такой же неожиданной внезапностью, трубка была вынута, и Дим возобновил курение.

— Я оставлю вас наедине, — почти шепотом сказала Бомбей. — Не делайте ничего необдуманного. — Выдохнув, Бомбей отступила от Блекберд и, сделав несколько шагов, повернулась к двери.

Наконец-то они остались наедине, без обязательств и давления. Только они вдвоем, а может, и втроем, трудно сказать. Дим сидел на том, что можно было с натяжкой назвать диваном: с тонкими подушками, обеспечивающими лишь минимальный комфорт, и внушительным деревянным каркасом, с голыми, без подушек подлокотниками. На таком сидели по необходимости, и то недолго.

Что касается Блекберд, то она сидела на полу, прямо перед диваном, что предоставило ей редкую возможность видеть Дима глаза в глаза. Она видела его и в лучшие, и в худшие времена; она видела его со всех возможных сторон во время их путешествий. Но она предпочитала видеть его глаза в глаза. На нем не было ни очков, ни шляпы, ничего, что скрывало бы его лицо, его идеальное, прекрасное лицо.

В нем чувствовалась опасная романтика, и она это знала. Молодая гиппогрифка, не слишком сведущая в мире, существо, только что пришедшее с фермы. Сельская община, которую она называла домом, никогда не предлагала ей ничего, кроме сурового, черно-белого взгляда на мир, а серый цвет оставался лишь для бурных дней или пепла в камине. Хорошее было хорошим, плохое — плохим, и единственным доказательством разнообразия была история любви ее родителей. Увидеть мир и все, что он может предложить, было, мягко говоря, ошеломляюще.

Затем наступил тот день в Черепахе-Туге.

Дим ворвался в ее жизнь и стал причиной гибели смысла.

Блекберд была полностью поглощена своим увлечением, хотя оно и было опасным. Она отклонилась от того, что считала важным, — от поисков матери. Вихрь событий, окружавших Дима, захлестнул ее, поглотил, и выбраться из этой воронки было невозможно. Она вложила слишком много своего чувства себя в его выздоровление, в его благополучие.

Но она не осталась без награды: теперь она понимала своего отца.

— Нам нужно поговорить о третьем пони в наших отношениях, Дим.

Она видела, что ее слова застали его врасплох. На краткий миг он оказался обнаженным, уязвимым, и она увидела его панику. Это было редкое зрелище — видеть его таким обнаженным. Протянув лапу вверх, она положила левые когтистые пальцы на его правую переднюю ногу и приласкала его. Это была неизведанная страна, новые горизонты, и Блекберд ориентировалась только на свое чутье. Туманная звезда, не дающая направления, но единственная звезда, которая у нее была.

— Какой она была, Дим?

— Как и я, она едва ли была с Темным Идеалом, — ответил он не более чем шепотом. — Но, полагаю, это не имело значения. Насколько я понял, мы не должны были быть Дарками, а лишь сосудами для наследия Треннога. Что бы это ни было. Полагаю, семейная гордость заставила нас наложить свой собственный образ на шедевр Треннога.

Горечь в голосе Дима заставила Блекберд вздрогнуть, но не отвернуться.

— Она не была хорошей ученицей. Дарлинг не хватало сосредоточенности, ей не хватало стремления, амбиций, воображения, и она довольствовалась тем, что была кроткой. Наказания приходили к ней часто. Оглядываясь назад, можно сказать, что она должна была страдать, ведь им нужна была покорность, но быть слишком кроткой, слишком слабой противоречило Темным Идеалам и влекло за собой мучения. Полагаю, существует тонкая, тонкая грань. Мы должны были быть покорны прихотям друг друга, но также…

Его слова резко оборвались, лицо исказилось, а дыхание участилось.

То, что он сказал дальше, удивило Блекберд:

— Мне нравится, как у нас с тобой все складывается. Вот, например, сейчас. Мы могли бы побыть вдвоем. Только мы. Мы вдвоем. Но ты заговорила о Дарлинг. Твое чувство альтруизма заставляет тебя помогать мне, даже ценой собственного счастья и комфорта. Я не понимаю, что тобой движет, но… я ценю то, что ты делаешь. То, что ты делаешь, заставляет меня хотеть быть лучшим пони, хотя, возможно, не в том смысле, который признает Хром.

Горячий румянец расцвел в пустотах Блекберд, а затем разлился по всему телу, заставив кожу затрепетать. Под крыльями стало невыносимо жарко, и она почувствовала, как в ее пушистых задних лапах поднимается влажность. Дим ценил ее. Его слова подняли ей настроение, и темные тени, отбрасываемые всеми теми ужасными вещами, что произошли, теперь казались чуть менее интенсивными. Чуть менее всепоглощающими.

Ее собственная реакция пугала, но в то же время возбуждала и будоражила ее. По мере того как ее задняя часть продолжала увлажняться, во рту у нее пересохло. Переполненная эмоциями, она прильнула к нему, ощутив на своей мордочке горячее дыхание Дима, и тут же почувствовала холодную, ледяную дрожь ужаса. Все было сложно. Все запуталось, смешалось и запуталось. Стало безумным.

Протянув лапу, она намотала локон гривы Дима на вытянутый когтистый палец. Шелковистость, мягкость — словно тончайший пряденый шелк. В его гриве были густые пряди, которые становились гладкими только после мытья, но грубели от пота и труда. Его глаза двигались — она видела, как они прыгали вокруг, несомненно, переходя от одной черты к другой на ее лице.

Свободными когтистыми пальцами она вырвала трубку у Дима изо рта.

Ее рот и губы были слишком сухими, чтобы целовать Дима, но она все равно это сделала. Наклонив голову на одну сторону, она прижалась мордочкой к его морде и, слегка раздвинув губы, пригласила его внутрь. Они оба колебались, но она ценила эти неловкие моменты, она наслаждалась ими, как тем, что они есть. Когда поцелуй, наконец, состоялся, все было так, как она надеялась.