Абсолютно серый-2: Мир стал серым

111. Приглашение к свету

Еда была вкусной, но мало чем удовлетворяла. А вино? То же самое. Короткое появление Дарлинг наложило отпечаток на настроение Дима. Хотя в нем было сожаление, не говоря уже о боли, он был более задумчивым, более погруженным в себя, чем кто-либо другой. Пока он ел, он размышлял, задаваясь вопросом, как все могло бы быть. Оглядываясь назад, он обретал мудрость, а с мудростью — ясность. С ясностью он увидел гораздо большую картину.

Даже если бы он остался дома, в какой-то момент гнусные планы его матери стали бы известны. Дом не смог бы долго оставаться домом, и им пришлось бы бежать: такой исход был неизбежен, неотвратим. Это был бы ужасный исход, знал Дим, потому что тогда он попал бы в лапы Грогара, не имея ни малейшего чувства собственного достоинства, которое обрел за время пребывания на островах Гриттиш. Возможно, он принял бы Грогара только ради комфорта, или от скуки, или просто чтобы продолжить свое мертвое, приглушенное существование.

Его спутники рассмеялись, и Дим отвлекся, но не настолько, чтобы потерять ход мыслей. Тот Дим, прежний, был воплощением слабости: мягкий, бесхребетный, хнычущий, без малейшего чувства характера. Что же касается Дима, которым он был сейчас… Он переводил взгляд с одного спутника на другого, за исключением Блекберд, потому что боялся того, что мог увидеть.

Их бой был его боем. Почему? Совсем недавно он убеждал себя, что знает причины, но теперь сомневался. Однако это сомнение не было самоистязанием. Нет, это было интроспективное, самоисследующее сомнение. Он искренне беспокоился о собственных мотивах, и слова Мартине, как и слова Паучьей Королевы, эхом отдавались в глубинах его сознания.

Какая-то часть его души жаждала поговорить с Шантико.

— Дим.

При звуке его имени все его мысли разлетелись в разные стороны. Голос был властным, даже повелительным, и если раньше он был дружелюбным, добрым, то теперь ничего подобного не было. Держа вилку для фондю наперевес, Дим встретился взглядом с Хромом, драконом, носившим тело единорога. Его голос был холодным, совершенно лишенным тепла и эмоций. Дим понял, что с ним не разговаривают, а, скорее, обращаются к нему.

— Почему ты укрываешься в тени, Дим? — Обе передние ноги Хрома уперлись в стол, и не-единорог наклонился вперед. — Если бы ты только шагнул к свету, Дим… принял его. Ты не был бы так уязвим для этих… вторжений. Твои отклонения подвергают риску и тебя, и твоих спутников. Зачем так поступать с ними?

За столом воцарилась тревожная тишина, даже звон посуды и бокалов казался приглушенным. У Дима не было ответа, по крайней мере в данный момент, и слова Хрома вывели его на чистую воду. Не-единорог отпил из своего бокала вина, скорчил гримасу и поставил бокал на стол. Дим, не желая показывать, насколько он потрясен, откусил от пропитанного сыром хлеба, насаженного на конец вилки для фондю.

— Посмотри на себя… посмотри, как ты поднялся над своей низменной природой. Ты силен, Дим… с этим не поспоришь. Но если бы ты только шагнул к свету… ты мог бы стать поистине великим. Твое имя будут помнить в веках. За хорошие вещи, заметь. А не позор. Отбрось свое вырождение и сделай шаг к свету, Дим.

Сузив глаза, Дим с усмешкой посмотрел на дракона в теле единорога:

— Знаешь, я не призываю тебя уйти в тень вместе со мной. Я недостаточно ханжа. Мне кажется, в этом есть что-то от меня. Шантико, как сила праведности, выбрала меня своим глашатаем… а не какого-то напыщенного, болтливого, самодовольного болвана.

— Эти эмоции… эта страсть… этот огонь. Он горит только ради твоей собственной цели. Своим великим умом ты не продвигаешь никаких великих целей, кроме своих собственных эгоистичных целей. Есть дворяне, Дим, и есть дворяне. Те, кто действительно рожден править. Сейчас ты никому не нужен, даже самому себе. Твоя нерешительность сделала тебя уязвимым, даже слабым, перед натиском Врага. Но ты мог бы сделать больше. Посмотри, что ты сделал здесь. Но это… это ты недостаточно старался.

— Твоя лесть — всего лишь укол оскорбления под видом комплиментов. Неужели это и есть манеры драконов? — Дим увидел, как по лицу Хрома пробежала темная тень, и его охватило злобное ликование, которое он старался не выдать. — Неужели праведникам не нужны манеры за столом? Не уважаешь хозяев? Как получилось, что я, существо, которое ты порочишь и пытаешься опозорить, придерживаюсь лучшего этикета, чем ты? Говори что хочешь о моем вырождении, но у меня безупречные манеры за столом.

— Ты не уважаешь доброту…

— Думаю, ты хочешь сказать, что я не боюсь тебя и не подчиняюсь твоим самодовольным, надменным требованиям. Твоя отстраненность вызывает у меня отвращение. Вы, драконы, могли бы сделать больше для мира. Но нет… Ты пришел на помощь только по просьбе другого. Пока ты и тебе подобные только и делали, что упивались собственной славой, сколько существ погибло здесь? Сколько страдало? Как долго продолжался этот упадок, пока такие способные существа, как ты, ничего не делали? К черту тебя, и к черту твое ленивое высокомерие, змей. — Затем, вспомнив о своих манерах, он жестом указал на двух спасенных им драконов и добавил: — К вам это не относится. По крайней мере, вы двое помогали миру.

Проминенс, казалось, пришла в ужас от такого обмена мнениями и отвела глаза.

Мотт, бросавший опасливые взгляды в сторону Хрома, прочистил горло и сказал:

— Если позволите, я хотел бы обратить внимание на то, что Дим прав. Вы, старшие драконы, ничего не делаете, пока вам это не выгодно, и при этом смотрите на нас свысока и обращаете внимание на наши недостатки.

— Мы не можем вмешиваться во все, потому что вы, недолговечные существа, всегда находитесь в состоянии конфликта. Ваши общества меняются слишком быстро, чтобы мы могли за ними угнаться. Когда-то, когда рабы восставали против своих хозяев, правильным решением было помогать им поддерживать порядок. Теперь все изменилось. Когда рабы восстают, чью сторону мы принимаем? Изменения, которые вы и вам подобные вводите… изменения ради изменений… и всегда так быстро. Некоторым вещам мы позволяем случиться, а потом предоставляем истории судить, кто был прав, а кто нет. Трудно сказать, когда наступает подходящее время для участия в жизни общества. С вашим родом все выглядит как кризис. — Хром, говоривший спокойным тоном, налил себе еще вина, не сводя взгляда с Дима.

Блекберд ерзала на своем месте, как будто сидела на раскаленных углях, и Диму хотелось, чтобы она не так отвлекала его. Ее лицо всячески искажалось, когти сгибались, а позади нее хвост бил по пустому воздуху. Как раз в тот момент, когда Дим собирался сказать Блекберд что-нибудь о том, что она делает, у нее нашлись свои слова.

— Ты только что защищал рабство? Это то, что считается хорошим?

— Когда-то это было приемлемо, — ответил Хром, все еще говоря безэмоциональным тоном.

— Я думала, добро незыблемо. — Блекберд бросила на Хрома хищный взгляд, и это отвлекло его внимание от Дима.

— Это было благородно. Массы обретали цель, смысл и трудились во имя высшего блага. А теперь оглянись вокруг. Посмотри на шпану. У этих существ нет ни цели, ни смысла, и каждый из них трудится ради цели, не превышающей их собственного выживания.

— Это очень похоже на разговоры рабовладельцев…

— Ты совершенно не способна увидеть общую картину своей короткой, ничтожной жизни. Вот почему мы не вмешиваемся. Наши и твои взгляды совершенно несовместимы. — Хотя его голос не изменился, Хром нахмурился.

Но прежде чем он успел сказать что-то еще, Проминенс заговорила, и сделала это с большим красноречием:

— Эмбер пытается создать родину драконов. Она считает, что мы слишком долго сидели сложа лапы и ничего не делали, пока мир вокруг нас страдал. Мы способны на великое добро, но слишком долго мы только и делали, что заботились о своих собственных эгоистичных интересах. Именно поэтому нас с Тодом отправили в мир, чтобы мы научились действовать лучше. Мы — драконы. Мы могучие и сильные драконы. У нас благородная репутация? Нет. Мы придурки. Эгоистичные, жадные, алчные придурки.

— Проминенс, — начал Хром, его спокойствие исчезло, а тон стал назидательным.

Но его прервали, когда она продолжила:

— Великий позор Эмбер в том, что мы ничего не предпринимали, пока этот конфликт не затронул нас. На нас охотятся. Нас убивают. Большие драконы ушли в затворничество, прячась в своих тайных местах, пока не пройдет эта беда, а мы, маленькие, застряли, пытаясь выжить сами. У нас нет друзей. У нас нет союзников. Нас ненавидят из-за того, как поступили вы, старшие драконы. Мы расплачиваемся за ваше бездействие. У нас нет доброй воли, и теперь мы вынуждены просить о помощи. Мы не реализовали свой потенциал.

— Эмбер не права в том, что делает. Мы, драконы, не должны вмешиваться.

Проминенс ощетинилась, а теперь и Тод, который плохо отреагировал на гнев своего компаньона.

— Тогда почему ты здесь и помогаешь им? — потребовала Блекберд.

— Потому что Селестия попросила меня об услуге, — без колебаний ответил Хром.

— Значит, твое представление о добре — это долго дремать, а проснувшись, проверить, стал ли мир за это время лучше или хуже? — Когти Блекберд забарабанили по столу, и, пока она ждала ответа, ее острые зубы заскрежетали за губами.

Хром не ответил. Он сидел и пил вино, его глаза сверкали каким-то непонятным, но явно угрожающим взглядом. Дим чувствовал напряжение в воздухе — и магию тоже. Он был почти уверен, что чешуя Хрома слегка погнулась от этого обмена, и древний дракон был зол.

— Ты велел Диму выйти на свет… творить добро, в то время как твои сородичи дремлют веками, оставляя нас и свою молодежь страдать, пока мир меняется к худшему. — Когти Блекберд перестали барабанить и теперь вырезали в дереве глубокие борозды. — Лицемер! — Она выплюнула это слово с такой яростью, на какую только была способна.

— Меня не будут судить такие ничтожные и недальновидные существа. — С этими словами Хром исчез.

— Мне нужен воздух! — закричала Блекберд, отталкиваясь от стола.

Дим смотрел, как она поднимается; он подумывал присоединиться ли к ней, но нужно было есть фондю, а также пить вино.

По одному или парами компаньоны удалялись от стола. Вскоре после ухода Блекберд ушла и Бомбей. После этого ушли Мотт и Бейли, причем Мотт сказал, что у него есть дела перед их уходом, но ни разу не упомянул, что это за дела. Следующими были Джоли и Гратин. Джоли вежливо сообщила им, что хочет убедиться в том, что Солнечное Жало в полном порядке.

Даже когда гости уходили, жизнерадостное настроение Перл Фишер не ослабевало.

Мунро наслаждался едой, и, судя по всему, Пьюк Паддл тоже. Ее вилка была слишком велика для нее, но это не мешало ей стараться, чтобы все получилось. Проминенс была растеряна — настолько, что ничего не говорила, вообще ничего не говорила и смотрела в свою тарелку, пока ела. Что касается Тода, то он просто сидел, ухмылялся, сиял, просто был счастливым драконом, каким он и был.

— Дела обстоят так, как обстоят, — сказала Перл Фишер, улыбаясь теплой, любезной улыбкой. — Не все из нас ходят в свете, и это нормально. Ткачи, при всей их мнимой доброте, идут по Срединному Пути.

Дим, заинтригованный, позволил своему лицу показать это.

— На Срединном Пути есть доброта. — Глаза Перл Фишер были яркими, притягательными, и было понятно, почему Шансон был влюблен в нее. — Или мне так сказали. Если честно, я никогда не задумывалась об этом. Они делают то, что делают, а я делаю то, что делаю. Ткачи не говорят мне, что делать, а я не говорю Ткачам, что делать. С чего бы это? — Она сильно тряхнула головой, отчего ее уши слегка дернулись.

— Джиби Кинг, ты спас гоблина. Разве это не доброта? Те из нас, кто действительно принимает добро и свет, не могут пощадить такое существо. Никакой терпимости. Мне стыдно говорить об этом, но мы, хорошие, заботимся о своих. О тех, кто выглядит как мы, говорит как мы и ведет себя как мы. Здесь нужно извлечь урок, потому что… Я не говорю, как они, не выгляжу, как они, и не веду себя, как они. Может, я и единорог, но я больше зебра, чем пони. Те, кого Хром может назвать добрыми, захватили наш остров, колонизировали его и сделали мой род рабами. Так много было сказано.

Мунро вздохнул.

— Ты вздыхаешь. Почему? — спросила Перл Фишер.

— О… — Молодой минотавр, поставленный в тупик, протянул руку. Но через мгновение он сдался и заговорил. — У нас, минотавров, есть кастовая система. Она считается хорошей… но… я сомневаюсь в ней. У меня есть сомнения. Я не уверен, что это хорошо. Это порядок, и я полагаю, что это хорошо… но хорош ли порядок? Я имею в виду, что рабство — это форма порядка, а тираны могут поддерживать мир. Но разве мир под тиранией — это хорошо?

— В этом и заключается опасность отъезда из дома, юноша. Мы знакомимся с другими мыслями и подвергаем сомнению то, что знаем. Некоторых это пугает. Я знаю это, как и то, что многие здесь чувствуют угрозу от меня. — Улыбка Перл Фишер на мгновение померкла, а глаза потемнели. Но это длилось недолго, и ее солнечный настрой проявился.

— Возвращаться домой будет тяжело, — пробормотал про себя Манро.

Для Дима возвращение домой было невозможным, но, несмотря на эгоистичные мысли, он почувствовал симпатию к своему камердинеру. Он взглянул на двух молодых драконов, один из которых не согласился со старшим. Каково ей было дома, подумал он. Она уехала, и, как и Мунро, ее горизонты были расширены. Раздвинулись. Возвращение домой может оказаться трудным или легким, сказать было невозможно.

— Покой тирании, — сказал Дим тем, кто его слушал, — сродни покою могилы. Индивидуальность подавлена. Самость умирает. Бойтесь тихих мест, где никто не смеет говорить и не смотрит вам в глаза. Вот чему я научился в своих странствиях. — Редкая улыбка украсила его лицо, хотя он и не осознавал, когда это произошло. Через мгновение он кивнул своим соседям по столу и хотел сказать последнее: — Пожалуйста, извините меня. Спасибо, Перл Фишер, трапеза была прекрасной. Вы были очень любезной хозяйкой.