Абсолютно серый-2: Мир стал серым

115. В любви и на войне одно остается неизменным

— Это продолжается. — Блекберд вытерла тонкую струйку крови, пропитавшую уголок рта Дима, и зашипела, когда ей удалось лишь размазать ее, отчего стало еще хуже. — Как будто ему небезопасно спать. Ему постоянно снятся эти сны. Я не знаю, что делать. Дим засыпает, а потом вдруг оказывается в опасности или уходит в странные места.

— Если тебя это утешит, — Хром сделал паузу, видимо, тщательно подбирая следующие слова, — … я считаю, что с этого момента он будет в большей безопасности. Все пошло не так, как планировал Великий Враг. В Диме проснулась великая сила. Великий Враг — это много чего, но он не глуп. Они не совершат одну и ту же ошибку дважды. Дим — бесспорный хозяин этого поля боя.

— Что случилось? — Блекберд отбросила окровавленную ткань в сторону и повернулась лицом к Хрому, который был в обличье единорога.

— Битва…

— Не трахай мне мозги!

Блекберд двигалась невероятно быстро для существа такого размера, и казалось, будто она исчезла из одного места, чтобы снова появиться в другом. Каким-то образом она стала еще темнее, еще чернее, словно ее невероятно черная шкурка нашла новые царства тьмы, чтобы исследовать их. Казалось, сам свет померк вокруг ее тела, и она окуталась темной дымкой, размывшей ее силуэт. В считанные секунды она оказалась у Хрома, и ее левые когтистые пальцы сомкнулись вокруг его горла. Не успело дрогнуть веко, как она подняла его с пола и стала сжимать с такой силой, что глазные яблоки грозили выскочить прямо из глазниц.

— Еще раз скажешь “битва”, хуесос, и мне плевать, кто ты такой! Я откручу тебе голову! — Она неистово трясла его, раскачивая крошечное тело единорога, словно ненужную куклу, а ее когти все крепче сжимались вокруг его горла. Любопытная тьма окутала ее тело, а свет мерцал и искажался вокруг нее. — Перестань нести херню и скажи мне то, что я хочу знать!

Хрома швырнуло на пол, где после сильного удара он на мгновение застыл. Через секунду или около того он начал скрести копытами горло, пытаясь втянуть воздух через сдавленную трахею. Блекберд нависла над ним, угрожая, и черные тени заметно плясали по угольным просторам ее шкуры. Она снова подняла когти, и странные усики концентрированной тьмы закружились вокруг ее черных когтей.

— И ты, и Дим меняетесь. — Голос Хрома доносился отовсюду и ниоткуда. Он все еще судорожно хватался за горло, пытаясь отдышаться, — жертва слабости выбранного им тела. — Дай мне время прийти в себя, и я расскажу тебе больше о том, что происходит, даю тебе слово.

— Не скажешь мне того, что я хочу знать, — обратилась Блекберд к лежащему подле нее единорогу, — … и я использую это твое тело как когтеточку!

Влажное, хриплое дыхание Дима встревожило Блекберд, но, если не считать кашля и крови, он казался более спокойным во сне, чем обычно. Все, что только что рассказал Хром, не давало ей покоя, настораживало и тревожило. Но дракон также заверил ее, что впредь сон Дима будет в основном спокойным. Протянув лапу, она вытерла кровь с губ Дима, чтобы не испачкать наволочку.

— Дим изменился, — сказала Хром тихим, напряженным голосом, — и ты вместе с ним.

Блекберд устремила свой напряженный, хищный взгляд на Хрома, который все еще тер горло одним копытом, не сводя с нее настороженных глаз. Она не могла винить его за такую осторожность. Но что он мог знать? Она была влюблена, а любовь делает тебя безрассудным. Бесшабашным. К тому же Хром был высокомерен. Заносчив. Немного придурковат. Впрочем, Дим тоже был таким. Но разница была в том, что Дим ей нравился. Хром? Не очень.

— Насколько нам удалось выяснить, Белладонна должна была прощупать защиту Дима. — Хром сделал паузу и, слегка повернув голову, посмотрел на Дима. На нем было лицо единорога, но выражение его лица было совершенно чужим. Какие бы выражения он ни делал под маской единорога, они не очень хорошо передавались на лице млекопитающего, и общий эффект был тревожным.

— Конечно, Дим уловил…

— Именно это Дим и делает, — сказала Блекберд, не обращая внимания на то, что она его перебивает.

— Дим не только понял, что происходит, но и придумал, как использовать правила их кошмарного царства. Когда он отнял у них абсолютный контроль и взял управление на себя, это дало нам возможность вторгнуться в их царство снов и перевести бой на них. Это была огромная неудача с их стороны, потому что теперь принцесса Луна может в любой момент отправиться в набег. Зараза был сильно ослаблен во время нападения, но мы знаем, что он поправится. А что касается Грогара…

Уши Блекберд напряглись.

— Грогар потерял большую часть своей силы. Силы, на накопление которой ушли годы. Великий Враг сделал попытку получить силу, потерпел неудачу, и это дорого им обошлось. Дим стал сильнее… впрочем, как и Зараза, если верить принцессе Луне. Это не моя компетенция. Полагаю, время покажет, и мы увидим, когда Зараза полностью восстановится. Пока же он скрывается.

Кровать заскрипела и задрожала, когда Дим закашлялся, а на губах Дима заблестела свежая кровь. Блекберд тут же принялась за уборку, пожевав губу и обдумывая все, что сказал Хром. Похоже, битва была выиграна, но дорогой ценой. Дим слегка зашевелился, когда она вытерла ему губы, его веки дрогнули, но он не проснулся. Он пробормотал что-то неразборчивое, а затем снова погрузился в глубокую дрему.

Она не могла припомнить случая, чтобы он когда-нибудь спал так крепко.

Сейчас он выглядел почти умиротворенным, и это… это настораживало.

— Дим заслужил мое уважение.

Блекберд не могла поверить своим ушам.

— Он сделал что-то, чего я не могу понять. Часть меня хочет злиться на него, но другая часть меня уважает его поступок. Но я не могу понять, почему он это сделал. — Хром глубоко, с хрипом вдохнул, и его налитые кровью глаза расфокусировались. — Это совершенно непонятно.

На языке Блекберд вертелось несколько ответов, но ни один из них не казался адекватным.

— Он договорился с Грогаром об освобождении принцессы Кейденс. Это возмутительно… Грогара можно было истощить… ослабить… отбросить назад. Принцесса Кейденс по глупости пошла туда, куда не следовало. Она ослушалась прямого приказа принцессы Селестии. Эта кобылка глупая… упрямая. В ней есть вся болезненная глупость юности… и я тоже хочу на нее сердиться.

Хром вздохнул.

— Но принцесса Кейденс вслед за Димом погрузилась в кошмар, из которого уже не выбраться. Грогар закрепил там крошечную часть себя, часть своей души. Анимагия. Грогар создал Узы Мучений и был готов удерживать душу Дима до тех пор, пока его воля не будет подавлена и его сущность не будет собрана. — Брови Хрома нахмурились, и на секунду ему почти удалось стать единорогом, когда он изобразил озабоченность и замешательство.

— То же самое заклинание удерживало бы и Кейденс, и в конце концов Грогар истощил бы и ее. Но Дим сделал неожиданное, — глаза Хрома метнулись в сторону Дима, — … и что-то внутри него проснулось. Что-то ужасное. Что-то, чего очень боится принцесса Селестия. Оно проснулось, и вдруг Дим оказался не в кошмарной бездне с Грогаром… нет… Грогар оказался в кошмарной бездне с Димом. Принцесса Луна сказала, что чувствует ужас старого козла, его страх, и это леденит ей душу.

Не в силах сдержаться, Блекберд хихикнула. Это вырвалось наружу прежде, чем она успела что-либо предпринять, и она увидела, как Хром окинул ее суровым взглядом. Она попыталась подавить хихиканье, но это только усугубило ситуацию. Серебряный единорог покачал головой и, когда хихиканье вырвалось наружу, прищелкнул языком.

— Это не смешно. — Теперь Хром заговорил хриплым голосом. — Дим мог бы предотвратить страдания стольких существ. Неисчислимое количество невинных могло бы быть спасено, если бы Дим удержал душу Грогара. Но Дим заключил сделку с этим чудовищем и отпустил его, чтобы Кейденс могла спастись. Я не могу понять, почему.

Блекберд вспомнила, как Дим вернулся за ней. Он мог бросить ее на произвол судьбы, но не сделал этого. Она понимала и знала, почему он заключил сделку с Грогаром. Диму было наплевать на общее благо — нет, если подумать, он был довольно эгоистичен. Она подумала, нельзя ли как-то объяснить это Хрому, но какая-то часть ее души не была уверена, что дракон когда-нибудь поймет. Хром был существом гармоничным и добрым, а Дим — нет. И она тоже. Будучи гиппогрифом, она по природе своей была хаотичной, ее различные части боролись между собой. Она была наполовину хищником, наполовину добычей.

Что же касается Дима… он был тем, кем был, и имел форму пони.

— Принцесса Кейденс была бы приемлемой потерей, — сказал Хром, потирая горло. — Все меняется со временем… Через несколько веков она могла бы освободиться сама или быть освобожденной. Возможно, родится какая-нибудь маленькая пони, и ее судьбой станет освободить ее или даже заменить ее. Гармония и существование — это река. Течение нельзя остановить, но иногда река выбирает новое русло. Потеря принцессы Кейденс была бы лишь незначительной, временной неудачей. Река течет независимо от этого.

Услышав такие слова от Хрома, Блекберд одновременно разозлилась и расстроилась, хотя и не могла сказать почему. Как ни старалась, она не могла понять его позицию, так же как и он ее. То, что он считал приемлемым, она находила чудовищным. Но, опять же, она была смертной и, возможно, недальновидной. Она прикусила язык, чтобы сдержать поспешные, горячие, гневные слова, и вспомнила свой прежний выпад, когда схватила серебряного единорога за горло.

— Что заставляет вас, недолговечные смертные, принимать такие скоропалительные и сиюминутные решения? Неужели вы не понимаете долгосрочной выгоды? Неужели ваше мышление ограничивается лишь секундами, минутами и часами, которые вы проживаете? Пожалуйста, не души меня снова. Я просто хочу понять.

— Эти секунды, минуты и часы — все, что у нас есть, — сказала Блекберд, разжимая когти. — Его вопросы приводили ее в ярость по непонятным причинам, но она чувствовала, что он не пытается выбить из нее ответ. Он просто искренне не понимал, и часть ее ярости сменилась жалостью. — Вот почему Дим гораздо более симпатичное существо, чем ты. Для нас даже секунда страданий иногда кажется годами. Я знаю, как это было для меня. Дим вернулся за мной и спас меня. Ему не нужно было этого делать. Я не была нужна Диму. Но те минуты пыток показались мне целыми годами жизни… ты… ты просто не представляешь. Дим… он пытался избавить эту принцессу Кейденс от такой участи… но ты… ты позволил бы ей страдать. В моих глазах это не делает тебя хорошим, это делает тебя черствым и холодным, ты, хладнокровная гребаная рептилия.

— Полагаю, я это заслужил.

— Ты чертовски прав. Все в тебе оскорбительно. Твое презрение к нам…

— Я не отношусь к вам с презрением!

— Заткнись, или я оторву тебе голову. — Блекберд снова почувствовал, как напряглись ее когти. — В каждом твоем слове сквозит презрение к нам и нашим жалким, коротким жизням… но ты позволяешь нам, ничтожным созданиям, поклоняться тебе и твоему великолепию. Вчера вечером я потеряла подругу, потому что эти секунды, минуты и часы стали для нее слишком долгими. А ты… ты… ты не понимаешь, насколько драгоценны эти секунды, минуты и часы. Это все, что у нас есть. У нас их конечное число. Одна из моих лучших подруг выбросила все оставшиеся у нее секунды, минуты и часы, потому что не могла смириться с тем, что проведет их в одиночестве. А может, это было по каким-то другим причинам, я не знаю. Часть меня хочет верить, что она сделала это из-за любви. Скажи мне, Хром, ты любишь?

Дракон в облачении единорога не ответил. Блекберд изучала его глаза, надеясь прочесть в них что-то о его характере, заглянуть в его душу, но, заглянув в эти глубины, она не увидела ничего знакомого, только чужой, неизвестный интеллект. Единственное, что она могла разобрать, — это то, что он размышляет, и продолжает делать странные, жуткие выражения, драконьи выражения, которые плохо передаются на лице млекопитающего.

— Я позволяю другим поклоняться мне ради их блага, а не ради моего собственного. Это делает их счастливыми. Это дает им цель и смысл их жизни.

Блекберд ожидала услышать от Хрома совсем другое, и уж точно не то, что хотела. Все в этих словах приводило ее в ярость, а кровь закипала, и она крепко сжимала челюсти. Может, он просто пытался сменить тему, потому что ему было неловко, или же считал, что она недостойна ответа?

По когтям Блекберда заплясали струйки черной тени.

— Эта пони — принцесса Кейденс, — начала Блекберд. — Насколько я понимаю, она — принцесса любви. Логично предположить, что ее интерес к Диму связан именно с любовью. Если бы Дим не любил, я не думаю, что принцесса Кейденс стала бы делать то, что она делает. Ты сказал, что она ослушалась приказа… Что ж, я скажу тебе, почему она это сделала. Любовь, идиот. Мы совершаем глупые и невероятные поступки ради любви. Я чуть не оторвала тебе голову именно по этой причине. Несомненно, эта пони, принцесса Кейденс, любит Дима. А что касается самого Дима, то Дим учится любить. Он пытается, и это чертовски лучше, чем то, что делаешь ты. Когда другие поклоняются тебе, они любят тебя, но ты ничего не делаешь в ответ. Принцесса Кейденс показала, что любит Дима, следуя за ним, куда бы он ни пошел, а Дим, несмотря на все свои недостатки, а их у него немало, проявил немного любви в ответ. Вот почему он сделал то, что сделал, ты, невежда с мозгами ящерицы.

— Без обид, — Хром сделал пренебрежительный взмах копытом, — … но это, похоже, вредит твоему собственному выживанию. Ты сама сказала, что совершаешь глупости. Как выжить после такой глупости и безрассудства? Как вы… все вы… до сих пор не стерли себя с лица земли? Я видел, как поднимаются и падают ваши нации. Целые империи возводились кирпичик за кирпичиком, чтобы затем рассыпаться в прах. Я уже несколько раз наблюдал, как этот мир заканчивается… и при всем моем уме и мудрости я не могу объяснить, как вы упорно выживаете.

Блекберд, расстроенная, не была уверена, что у нее хватит ума обосновать свою точку зрения.

— Вы все такие чудесные создания. Ваши песни. Ваша музыка. Культура и искусство, которые вы создаете. Все эти легкомысленные вещи, которые вы делаете ради красоты… Я восхищаюсь этим. Целые жизни, проведенные в погоне за красотой. Вы и ваши археологи, вы даже изучаете эстетику и красоту тех, кто пришел и ушел до вас. Я восхищаюсь вами, но не могу вас понять.

По необъяснимой причине Блекберд почувствовала, что слова дракона ее успокаивают. Тени, пляшущие вдоль ее когтистых пальцев, растворились в небытии, и она почувствовала, что ее вулканический гнев утих настолько, что к ней вернулась часть разума. Она поняла, что Хром старается, и это могло объяснить, почему он здесь и терпит ее оскорбления. Блекберд задумалась, может ли она быть лучшим представителем своего вида.

— Я наблюдал за вашими сородичами и даже пас их, когда вы были всего лишь примитивными зверями, едва имевшими свой собственный язык. Вы были восхитительны, действительно были. В то время как другие из моего рода довольствовались тем, что ели вас, мне нравилось наблюдать за вами. Я решил научить вас всему, за что подвергся бесконечным насмешкам со стороны своих сородичей. Когда я погружался в долгую дремоту, то искренне беспокоился, будешь ли ты и тебе подобные рядом, когда я проснусь. Мне было трудно представить себе мир без вас. Вы все были такими восхитительными существами.

— Очнувшись от долгой дремоты, я обнаружил, что в мире царит зло. Настоящее зло. Ужасное зло. И вместо того чтобы объединиться для борьбы с этим злом, вы все были заняты борьбой друг с другом. Грифоны ели пони. Прото-единороги были заняты тем, что исследовали глубину своей магии и выплескивали в мир невообразимые ужасы. Мир стал одним из кошмаров, настолько, что даже стал опасен для меня и мне подобных.

— После очередного долгого сна я с радостью обнаружил, что вы и ваш род еще не уничтожили себя, но уже на пути к этому. Хотя мои сородичи говорили мне, что я сошел с ума, я попробовал использовать подход “удержания в когтях”. Я сделал из вас и вам подобных тех, кого вы бы назвали рабами. Это было для вашего же блага. Я заставил вас перестать драться и сделал все возможное, чтобы вбить в ваши крошечные, мохнатые, пушистые головы хоть немного цивилизации. Я принес гармонию и порядок. Все стало лучше.

— Через несколько снов появились кентавры. Существа, совсем не родные для этого мира. Но они пришли сюда и сделали то, что не смог сделать я. Они возвысили тебя и твой род. Кентавры разбрелись в поисках ответов. Они начинали не как кентавры, а как нечто совсем другое. Вид, который ссорился, препирался и довел себя почти до полного исчезновения.

— Но они изменили себя. Изменили свою природу. Они привили себе кусочки других видов, надеясь, что это изменит их сущность. Эти кентавры, еще не кентавры, бродили по Вселенной в поисках другой эволюционировавшей жизни и пытались понять ее. Они пытались ковать жизнь и оттачивать ее, как это делают со сталью. Были выбраны эквинные существа, выбраны… потому что эквины были общительными стадными животными. А кентавры, кем бы они ни были до того, как стали кентаврами, таковыми не являлись. Они были кровожадными грубиянами.

— Кем бы они ни были, они находили это настолько отталкивающим, настолько ужасающим, что стерли свои воспоминания об этом, потому что не могли смириться со своим прошлым. И здесь, на этой планете, в этом месте, кентавры заново открыли себя. Усовершенствовали себя. И вы… все вы… вы возвысились. Ваш потенциал был признан. Возможно, потому, что они боялись собственного прошлого, кентавры попытались провести вас через то, что наверняка станет худшими частями вашего будущего.

— Ты спрашиваешь, люблю ли я. Люблю. Я очень сильно люблю. Я испытываю огромную любовь ко всем вам в целом, хотя, признаюсь, у меня бывают проблемы с отдельными индивидуумами. Но да, я люблю. Я наблюдаю за вами, потому что люблю вас. Я здесь, в этом месте, пытаюсь все исправить, потому что люблю вас. Я не знаю, что у меня получается, но я пытаюсь. Селестия очень дорога мне, и ее мысли, ее мнение, ее чувства — они важны для меня. Я завидую ей, знаешь ли. У нее есть такая чудесная связь с жизнью, которую я хотел бы иметь. Так что я не только люблю, но и ревную.

Все слова Хрома — а их было немало — обрушились на Блекберд как удар исподтишка. У нее не было ни дыхания, ни слов, ни ответа, она даже не могла ничего ответить. Ей и в голову не приходило, что дракон может испытывать ревность. Сейчас она чувствовала себя крошечной, маленькой, незначительной и неуверенной в себе. Как мало она знала. Вся ее злость, весь ее пыл покинули ее, и она оказалась в странном положении.

Она хотела помочь Хрому, но не знала, как это сделать.