Абсолютно серый-2: Мир стал серым

23. Прогулка после полуночи

Когда Дим пробирался через лес, перебегая от тени к тени, он был не один. Голос его дорогой, мертвой сестры пел ему, как это часто случалось, когда он оставался один, и пел громко и отчетливо даже без обычных веществ, изменяющих сознание, загрязняющих его кровь. Она была его Geist der Qual^[1], его наказанием, и ее жалобная песнь продирала новые царапины на и без того израненном сердце Дима, заставляя его тосковать по сладкой разрядке от коки или опиума.

Холмы были оживлены звуками троллей. Медленно передвигающихся и глупых ночью, Дим знал, что нужно избегать их и уклоняться, если удастся, или оглушать и убегать, если не удастся. Ему нужно было максимально экономить магию, пока он пробирался к Ведьме Ягуар, которая затаилась в старой сторожевой башне, стоявшей неподалеку от того места, где раньше находилась прибыльная золотая шахта. Теперь это был дом для летучих мышей, наполненный целым состоянием летучего дерьма — неиссякаемым источником богатства, если только заботиться о летучих мышах.

Перебегая от одной рощицы деревьев к другой, он смотрел на луну и думал о том, что она могла принадлежать ему. Эта мысль была пугающей, нежеланной и заставляла его сердце биться еще сильнее. Призрачный голос сестры звучал вместе с его мыслями, напевая какую-то историю о трагической неудавшейся любви.

— Я молода, я знаю, но, несмотря на это, я кое-что умею. Я научилась у тебя, я действительно многому научилась, действительно многому научилась. Любовь — как пламя, она обжигает, когда горяча. Любовь причиняет боль… ооо, любовь причиняет боль…

— Заткнись, дорогая, я пытаюсь проскочить мимо троллей, — прошептал Дим, глядя на бескрайнее небытие вокруг него, которое меркло по сравнению с небытием внутри.

— Ты сжег меня, Дим… твоя любовь была как пламя, а я — как мотылек… зачем тебе понадобилось сжигать меня, Дим?

— Потому что, насколько я помню, в тот момент ты вела себя как настоящая сука.

— Я просто хотела любить тебя, Дим… почему ты не попытался спасти меня? — спросила она плаксивым, певучим голосом.

Укрывшись за деревом, Дим глубоко вздохнул: пот струился по его бокам, а к влажным стрелкам прилипли частички земли. Он задрожал и почувствовал, как глазные яблоки завибрировали в глазницах. Кровь, казалось, бурлила в венах на шее, а мышцы на тонких ногах дрожали. Почему он не попытался спасти ее?

— Твой жеребенок был в моей утробе, когда ты убил меня, — произнесла Дарлинг сладким, манящим шепотом, который Дим так хотел почувствовать у своего уха.

От этого он отшатнулся и зажмурил глаза — опасное занятие, когда тебя окружает целая армия троллей. Когда он собрался ответить, вместо этого раздался сотрясающий тело всхлип, за которым последовал неистовый вопль боли и ярости. Этого просто не могло быть, не могло, и он не хотел верить страшным словам своей мертвой сестры. Это был обман, все это было обманом, и это был кошмар…

Но это было не так.

Дим понял, что не спит, и открыл глаза, настороженно озираясь на троллей.

— Бросься троллям, Дим, и все будет кончено в считанные секунды. Когда ты умрешь, мы с тобой сможем быть вместе… навсегда. Мать позаботилась об этом. Мать предвидела это и готовилась к этому, Дим. Иди к нам, Дим, и позволь нам покончить с твоей болью, с болью жизни. Она становится невыносимой, не так ли?

Как ни старался, Дим не мог игнорировать ни леденящий душу голос, ни манящий зов сирены.

Боль жизни была невыносимой, этого нельзя было отрицать. Он сорвался с места, стиснув зубы и размышляя о том, каково это — умереть от отвратительных когтей троллей. Зависимость — это особый вид боли, он знал это точно, и сейчас Дим понимал, что испытывает ломку от Дарлинг. Он нуждался в лечении — рецидив сейчас звучал вполне приемлемо — и ему требовалось немного этого сладкого, сладкого яда, разливающегося по его венам.

— Беда, беда, неужели ты не видишь… ты превратил меня в развалину, а теперь не оставишь меня в моих страданиях. Я видела твои глаза, и я вижу, как смерть маскируется… нависла надо мной… нависла надо мной…

Иногда Дарлинг могла быть настоящей пиздой.

— Я избита, я разорвана, разбита, выброшена и потрепана. Слишком шокирующее зрелище… слишком шокирующее зрелище. Беда, о беда, о беда, отойди от меня. Я заплатила свой долг, теперь не оставляй меня в моих страданиях. Беда, о беда, пожалуйста, будь добр. Я не хочу драться, и у меня мало времени.

Отвлекаясь от окружавшей его опасности, Дим торопился, и все его тело было мокрым от пота. Он дрожал, и потребность в чем-то, что могло бы избавить его от боли, электрическим током проходила по его нервам, заставляя его дергаться и корчиться, как марионетку, привязанную к неуклюжему кукловоду.

— Я наблюдала за тем, как ты испытываешь тупую, ноющую боль. Теперь ты решил показать мне то же самое. Никакие выходы и реплики со сцены не заставят меня испытывать горечь или относиться к тебе недоброжелательно.

На мгновение Дим подумал о том, чтобы броситься к троллям. Это было предпочтительнее. Неужели его судьба будет такой каждый раз, когда он останется один? Где был тот розовый голос в его голове, чтобы спасти его? Он чувствовал ее раньше. Неужели это все, на что он рассчитывал в жизни? Его сестра будет петь свои проклятые песни?

— Дикие пони не могли утащить меня… дикие, дикие пони не могли утащить меня. Я знаю, что ты приснился мне, грех и ложь… У меня есть свобода, но у меня мало времени. Вера разрушена, слезы должны быть выплаканы… давай жить после смерти. Дикие пони не смогут утащить меня…

Вот и все, целая ночь этих мучений, которые будут продолжаться до тех пор, пока он не оступится или не покончит с собой, а может быть, оступится и покончит с собой. В любом случае, ничего хорошего это не сулило, а в битве с применением магии такая рассеянность могла оказаться фатальной. Возможно, смерть была предпочтительнее, возможно, неизбежнее. Если он не мог получить сладостное освобождение от наркотиков, то, возможно, он мог получить сладостное освобождение от большого сна.

Какой конец может наступить?

Впереди был луг, широкое безбрежное пространство, лишенное деревьев. В лунном свете Дим мог видеть патрули троллей, снующих туда-сюда, — зрелище поистине неестественное. Его сестра все еще пела свои мучительные колыбельные для проклятых, и его отвращение к ней возросло в разы. Его сердце сжалось, когда он понял, что у него нет легкого пути вперед. Он уже испытывал физическое истощение, а тут еще и душевная усталость. Возможно, пришло время повернуть назад.

Или нет?

Через луг протекала извилистая река; широкая и глубокая, она текла в том направлении, куда ему нужно было идти. Взгляд на нее наводил его на безумные мысли, но это было не страшно, потому что он и так был в бешенстве, натерпевшись от сестры с серенадой. Нахмурившись, он оторвал от губ серебряный мундштук, поднес его к лицу и стал изучать, думая о реке.

Иногда хорошо быть сумасшедшим.

Серебряный стержень был длиной около пятидесяти сантиметров, достаточно длинный, чтобы дым не попадал в глаза и лицо. Достаточно длинный, чтобы дым не поднимался в шляпу. Но достаточно ли он длинный, чтобы использовать его в качестве дыхательной трубки? Выяснить это можно было только одним способом, и Дим отправился совершать великое открытие.

Потея, дрожа, сгорая от жара и одновременно замерзая, Дим с плеском погрузился в прогретую летом воду реки. Камни шатались под его копытами и грозили сломать его слабые щетки. Сломанная нога сейчас была бы просто катастрофой и превратила бы его в легкую добычу для троллей. Быстро текущая вода была прозрачной, а когда он зашел чуть глубже, то почувствовал под копытами и песок, и камни.

Мимо его ног проплывали рыбы, а тонкие волоски хвоста начали расходиться в воде. Зажав мундштук в губах, он позволил себе погрузиться под воду, а затем, к своему удивлению, обнаружил, что может дышать. Течение реки ударялось о его спину, подталкивая его вперед, и шум воды заполнил его уши, заглушив песню сестры.

Только безумный пони мог попытаться сделать это, и Дим был готов к этому. Он зашел чуть глубже и обнаружил, что дно реки состоит в основном из песка и мелких гладких камешков, которые щекотали его стрелки. Голос сестры теперь звучал глухо, заглушаемый быстрым течением реки. Погрузившись в воду, Дим продолжил свой путь и постарался немного расслабиться.

Предстояла битва, и ему нужно было быть на высоте.

Странная тишина волновала Дима, когда он стоял, обливаясь потом, за грудой валунов. Ни поющей сестры, ни песни, ничего. Почему-то это тревожило и отвлекало даже больше, чем ее истошные вопли. Несмотря на тишину, он был не один, нет, он был не один. Что-то было здесь, рядом с ним, наблюдало за ним. Ведьма Ягуар? Возможно. Она могла оказаться сильнее. Ведьма могла даже обладать магией, которая каким-то образом удерживала его сестру на расстоянии, если такое вообще возможно.

Отряхнувшись и немного поколдовав, он почти обсох, и Дим понял, что дрожит уже не так сильно, как раньше. Возможно, долгое купание в реке пошло ему на пользу. Ленивые облака задерживались перед луной, лишая ночь яркого, серебристого лунного света. Было темно, сумрачно, и это вполне устраивало Дима. В слабом свете он видел все в мельчайших подробностях.

Вдалеке высилась башня, а из осыпавшегося окна на верхнем этаже виднелся теплый оранжевый отблеск огня. Он подумал о том, чтобы начать бой прямо сейчас, ведь он мог заставить этот источник огня — каким бы он ни был — расцвести, как цветок весной. Но не было никакой гарантии, что его внезапный огненный шар что-нибудь сожжет.

С большой долей осторожности Дим начал проверять, нет ли заслонов, зная, что обязательно найдет какое-нибудь защитное заклинание. У абиссинцев было много атакующей магии, но он не был уверен, что у них много защитной магии. В основном чары были уделом единорогов, но и другие существа могли накладывать их (и накладывали).

Это ставило Дима в невыгодное положение, поскольку он не знал о своем противнике почти ничего, ни о магии, ни о привычках. Ругаясь под нос, он принялся накладывать свои собственные обереги, начав с обычных защит: Стальная зашита, отводящий от его плоти немагическое железное и стальное оружие, многочисленные защиты от заклинаний, иммунитет к огню, защита от молний, защита от холода и Авангард Платины, повышающий его сопротивляемость магии до значительного уровня.

Хотя Дим не был самым могущественным из волшебников, он был образован и подготовлен. Обычно этого преимущества хватало, чтобы пережить большинство схваток, но только против других единорогов и отвратительных примитивов, которым не хватало его впечатляющего образования. Услышав треск, Дим быстро обнаружил, что не только у него есть образование.

Прямо на него несся огненный ламасу, призванный элементаль-фамильяр. Дим знал, что такое ламасу, только благодаря своему значительному образованию: у него было тело льва (или иногда быка), крылья птицы и голова морщинистой обезьяны, как у кентавров. Этот был полностью сделан из пламени, и он мчался вниз по холму от башни, прямо на него.

Разумеется, Дим отреагировал на ситуацию самым подходящим образом:

— Вот дерьмо.

Он мог бы развеять пламя, но это истощило бы силы и дало бы Ведьме Ягуар представление о его относительной силе. В данный момент он был невосприимчив к огню, но если элементаль-фамильяр обладал психокинетическим элементом, он мог нанести и физический урон. Это было столь же опасно для жизни, сколь и захватывающе, и все мысли о проблемах улетучились из его головы.

Когда ламасу приблизился слишком близко, Дим принял нехотя решение: он вызвал инферно дьявола, огненную разновидность пылевого дьявола. Это было, конечно, истощающее заклинание, но оно давало ему союзника и позволяло занять элементаля-фамильяра. При появлении дьявол испустил ужасающий стон, а затем вихрем унесся прочь, чтобы сразиться с пылающим ламасу.

Пролетая над землей, дьявол подхватывал пыль и магию, набирал силу и увеличивался в размерах. Начав с малого, воронка в мгновение ока удвоила свою ширину и высоту, и по мере того, как она пожирала пламя ламасу, становилась только больше. Дим понял, что сделал правильный выбор. Уничтожив ламасу, он обратил внимание на старую разрушающуюся сторожевую башню.