Абсолютно серый-2: Мир стал серым
36. Домогательства к эквинным
— Значит, сегодня у тебя появился друг? Я правильно понимаю?
— Мы с Гратином полностью сдружились. Надеюсь, мы еще встретимся. — Пока Блекберд говорила, она казалась вполне довольной собой, и хотя Диму нравилось видеть ее такой, это также наполняло его каким-то странным, не поддающимся определению страхом. Сейчас, как никогда раньше, Блекберд представляла собой загадку.
— Почему? Как? — забеспокоился Дим, опасаясь, как бы Блекберд не сошлась с кем-нибудь еще.
— Нам обоим нравятся маленькие пони. — Улыбка Блекберд была дразнящей и заставила Дима растеряться.
— Это достойно дружбы? — Это было довольно странно, и Дим был уверен, что не любит делиться. Хотя он старался контролировать свои собственнические чувства, они были сильными, запутанными и более чем немного пугающими. Он не был пони, склонным делиться, нет, Дим брал и оставлял себе. В ошеломляющий момент самопознания Дим обнаружил, что у него есть косточка ревности.
— Думаю, да. Это наша общая черта. Мы оба любим маленькие, пушистые, милые вещи.
Навострив уши, Дим отверг это предположение. Он не был маленьким, по крайней мере по меркам пони, и уж точно не был милым. Тем не менее, он был довольно пушистым, и это было правдой, но сейчас он обиделся на Блекберд за то, что она указала ему на это. Почему обиделся? Он не знал, но чувствовал себя правым. Раньше она угрожала его мужскому превосходству, когда сказала, что хочет потрогать его ямочки. Теперь она называла его маленьким, пушистым и милым.
Это было унизительно в худшем смысле этого слова.
Если сексуальные домогательства существуют, то и к эквинным тоже, и это было ужасно. За считанные мгновения Дим достиг невероятного уровня понимания того, через что приходится проходить кобылам всего мира: оклики, улюлюканье, похабный свист и тому подобное. И вот теперь он стал объектом столь же унизительных и оскорбительных домогательств. Как Блекберд могла так поступить с ним?
Неужели она не уважает его эквинности?
Теперь Дим оказался в той же ловушке, что и те, кто стал объектом сексуального интереса: он должен соответствовать ожиданиям Блекберд, должен быть маленьким, пушистым и милым, потому что если он не будет таким, ее внимание может привлечь что-то другое, маленькое, пушистое и милое, и именно в этот момент Дим понял, как устроен мир. Он был ужасен. Унизительным. Оскорбительным. Если бы он отверг все эти штучки с милыми пони, на него бы смотрели косо и потенциально игнорировали, не любили, оставляли неудовлетворенным, заменяя другим пони, который бы принял позорное, унизительное состояние существования, которое заключается в том, чтобы быть милым пони.
Были феминистки, маскулинистки и, в данный момент, новорожденный эквинист.
— Для меня есть нечто большее, чем быть милым и пушистым и обладать расчесываемыми гривой и хвостом, — сказал Дим Блекберд, чувствуя потребность протестовать против своей объективации.
— Не намного больше, — поддразнила Блекберд в ответ. — Скажи, Дим, хочешь морковку? Я взяла немного с чаепития.
Дим почувствовал, что ему очень нравится сладкая, приторная морковка, но ему не по вкусу глазурь стыда, деградации и унижения, которой покрыта эта морковка. Если он откажется от морковки, не пойдет ли Блекберд искать другую милую, пушистую, крошечную лошадку, чтобы запихнуть в нее свою морковку? Он мог бы попробовать укусить ее за пальцы, но это могло бы плохо кончиться, ведь Блекберд тоже умеет кусаться. Те, кто подчинялся домогательствам к эквинным и терпел позор, были вознаграждены порочной любовью и удовлетворением… а те, кто не подчинялся… через несколько мгновений Дима захлестнуло новое чувство неуверенности и сомнений, которое ему совсем не нравилось. Он хотел морковки, хотел, чтобы его причесывали, дарили ласку, но не хотел, чтобы его принижали или умаляли из-за этого.
В какой-то неизвестный момент началась новая опасная игра, и Дим не понимал ее правил…
Когда солнце опустилось за горизонт, температура резко упала, и Дим был почти уверен, что умрет от холода. По мере того как ползучая тьма сгущалась, иней образовывал ледяную корку на палубе и гондоле. На носу образовались маленькие ледяные шипы — прекрасное зрелище, но жуткое ощущение. Рваный плащ Дима был слишком тонким, чтобы защитить его от такого холода.
И хотя он жаждал ощутить объятия ночи, пора было зайти в помещение и найти убежище. Внизу, похоже, назревала буря, но здесь они были в безопасности. Воздух был разреженным, но в то же время хрустящим, чистым и бодрящим. Дим заметил, что ему приходится дышать гораздо чаще, чтобы получить необходимый кислород, но это не было слишком тяжело. В каком-то смысле это было приятно, жизнеутверждающе, напоминало о том, что нужно дышать чаще и осознанно относиться к своим усилиям.
В инее появились лица, Дим мог их разглядеть, они были похожи на духов, корчащихся в агонии, с широко раскрытыми глазами и ртами, кричащих, вопящих, стенающих о своей застывшей судьбе. Вдоль стальных рельсов и опорных стоек, соединявших корабль с гондолой, образовались светящиеся струйки плазмы. Шторм внизу должен был быть очень сильным, чтобы коронарные разряды возникали на такой высоте.
В молчании Дим повернулся, чтобы уйти.
В помещении было не лучше. Было холодно, воздух был разреженным. Лежа в гамаке, Дим был почти уверен, что замерзнет до смерти, и не знал, как переживет это путешествие. В центре чулана, который они называли своей комнатой, была труба с обжигающе горячим паром, но конденсат застывал на стенах в виде зазубренных кристаллов. Весь корабль скрипел, а металл пел странную песню, когда холод проникал в самые кости судна.
Каждый его вдох застывал в крошечных хлопьях снега, которые неслись вниз, закручивая метель. Как бы он ни кутался в плащ и одеяло, согреться не удавалось. Лежа в гамаке, он оставался беззащитным и незащищенным, не имея никакой реальной защиты. Дим был уверен, что в любую минуту у него заскрипят зубы, потому что он никак не мог заставить их перестать стучать.
Смерть от переохлаждения казалась неизбежной.
Магия была одним из вариантов, но она истощала силы, а заклинания он мог применять лишь до тех пор, пока не наступит истощение. В какой-то момент ему понадобится сон, и тогда он попадет в беду. Пока он лежал, укутавшись в одеяло и плащ, Дим начал понимать, почему древние пони носили одежду — меха и шкуры, — и был уверен, что если бы у него был доступ к таким вещам, он бы носил их сейчас без отвращения и жалоб.
— Дим… Дим, я беспокоюсь о тебе.
У Блекберд под ним были свои проблемы: она не очень-то умещалась в своем гамаке. Тем не менее, после многочисленных неудач и падений на пол не менее дюжины раз ей все же удалось устроиться. Несколько раз она чуть не обожглась о трубу посреди комнаты. Чудесный день превратился в кошмарную ночь.
— Дим, ложись сюда и спи со мной — нет! Я не это имела в виду! Спускайся сюда, я тебя согрею. Нет, это тоже звучит не очень.
Каким-то образом ему удалось сосредоточиться достаточно долго, чтобы наложить заклинание, и в мгновение ока Дим перебрался из одного гамака в другой. Как только он оказался на груди Блекберд, она принялась сдирать с него одеяло и плащ, а затем объединять их со своим собственным одеялом. Ее плотная шкура и эластичная кожа были горячими, как печь, и он прижался к ней, дрожа от холода. Немного повозившись с одеялами, Блекберд обернула свои крылья вокруг Дима в изолирующий кокон. Это были не короткие крылья пегаса, а массивные крылья грифона, которые полностью поглотили его.
— Не позволяй себе никаких фантазий, — предупредила Блекберд, обхватывая Дима своим бескостным телом. — Ты как лед. Ты такой холодный, что мне больно от твоего прикосновения. Надо было раньше что-то сказать. — Пока она говорила, то продолжала сворачивать одеяла вокруг них в кокон, приподнимая и поворачивая свое тело так, чтобы просунуть под него края и углы.
Теперь, когда ему стало немного теплее, дрожь Дима усилилась, и он свернулся в позу эмбриона на животе Блекберд. Он подтянул ноги и копыта как можно ближе и плотнее к животу, и все это время терся о нее, наслаждаясь ее теплом. Если повезет, он скоро снова почувствует свои копыта, ноги и яички, хотя и не хотел испытывать боль, которая наверняка придет, когда они оттают.
— Мне даже не так холодно. Ну, то есть я немного замерзла, но не так, как ты. Наверное, это потому, что я создана для таких высот, у меня есть магия, которая позволяет мне дышать разреженным воздухом, и у меня есть толстая пушистая шерсть, которая не пропускает холод.
Стиснув зубы, Дим старался не дрожать, и он ненавидел Блекберд за то, что у нее есть то, чего нет у него. Гамак раскачивался из стороны в сторону, и он не мог не задаваться вопросом, что может случиться при сильной турбулентности. Может ли труба представлять опасность? Возможно. Труба была достаточно горячей, чтобы от нее шел пар, но реального тепла в комнате не давала.
— Интересно, что сейчас делает моя мама? — спросила Блекберд, и в ее голосе послышались жеребячьи нотки. — Мне постоянно снятся плохие сны, что след пропадает и я не могу ее найти. Вообще, снов было много. Моя мама была добра ко мне, и теперь я просто обязана найти ее, чтобы помочь ей исправиться и мы могли быть вместе, и, может быть, мы сможем поговорить о моем отце. Я тоже по нему скучаю, но мне как-то легче, потому что его больше нет и мне не нужно о нем беспокоиться.
В какой-то смутный момент Дим осознал, что его обнимают, и подумал о том, что он чувствовал раньше. Сейчас ему было слишком холодно, чтобы беспокоиться об этом. Если бы Блекберд захотела надеть на него ошейник и завязать ленточки на гриве, он бы, наверное, позволил ей, лишь бы не замерзнуть. Но как только он оттает… наступит расплата. Возможно, он даже повысит голос.
— Я боюсь засыпать, Дим, — прошептала Блекберд, и в ее голосе было больше жеребячьего, чем когда-либо прежде. — Мне постоянно снятся плохие сны… Дим, я убила нескольких пони… все произошло так быстро и так запутанно. Мой папа, он в моих снах, и он ругает меня. Мне стыдно за то, что я сделала, Дим, я чувствую себя такой виноватой, а папы здесь нет, чтобы сказать мне, что все в порядке и что я просто сделала то, что должна была сделать, или что бы он мог сказать. Я не знаю, что бы он сказал обо всем, что только что произошло, и это меня беспокоит.
— Есть один пони, которого я убил, о чем очень сожалею, — сказал Дим в ответ и тут заметил, что слышит, как бьется сердце Блекберд прямо под его левым ухом.
— Дарлинг?
— Да. — Голос Дима был похож на болезненное шипение, вырвавшееся из-под его все еще стучащих зубов. — Иногда я думаю о том, что ты сказала… о насилии… о том, что я тоже жертва…
— И?
— Я просто думаю об этом. — Ухо Дима подергивалось и билось о грудную клетку Блекберд. Под ее крыльями становилось тепло и немного влажно. Дим не возражал, он был рад этому, но по мере того как он оттаивал, он понимал, что это не так уж удобно, как можно было подумать. У нее были кости, твердые места, Блекберд не была удобной постелью, и задним умом он понимал, что ей, вероятно, так же неудобно, как и ему.
— Я не знаю, что между нами будет. — Блекберд вдохнула, и Дим приподнялся вместе с ее грудью. — Дарлинг… похоже, мне придется делить тебя с призраком, и после разговора с Шорт Стич я, кажется, смирилась с этим. Я не хотела разглашать твои секреты, но мне нужна была помощь. Пока ты спал, я пережила настоящий кризис.
— Я не обижаюсь на тебя.
— Спасибо, это действительно много значит. Мне приятно рассказать тебе, потому что я беспокоилась об этом и чувствовала себя виноватой, а после того, как я убила, это чувство вины не давало мне покоя.
Дим почувствовал, как между ним и ее крылом просунулись когти. Он немного напрягся, не зная, чего ожидать, и тут же ощутил опасное щекотание ее когтистых пальцев о его кожу головы. Это было одновременно и волнующе, и пугающе. Пальцы были также весьма приятны, и в считанные мгновения он оказался бессилен, точно так же, как когда Шантико гладила его. От этого, а также от постоянного увеличения и уменьшения объема груди Блекберд под ним и от обилия тепла его охватила сонливость.
И хотя он был уверен, что Блекберд есть что сказать, Дим погрузился в дремоту…