Абсолютно серый-2: Мир стал серым

51. Курица

После долгого разговора с Эри Дим был растерян, запутался и не знал, что делать. Эри, она обидела его, она была одной из тех, кто навязал ему эту жестокую судьбу, и какая-то часть его души хотела убить ее за то, что она сделала. Это была его голосистая часть, и Диму было трудно не предаваться этим болезненным мыслям о мести.

Отягощенный своими проблемами, Дим подумал о Дарлинг, еще одной обидчице. У нее было так мало выбора, и вместо того чтобы попытаться помочь ей, он убил ее. Это была одна из многих вещей, которые он мог бы сделать по-другому, но не сделал. Почему и по какой причине? Он не знал. Убийство Эри ничего не дало бы, и можно было не сомневаться, что от этого ему станет только хуже. Какое бы чувство удовлетворения или мгновенного удовлетворения он ни получил, убив ее сейчас, оно будет компенсировано потом многими унылыми часами, проведенными в размышлениях задним числом.

Звон стекла отвлек его, и, сфокусировав взгляд, он понял, что смотрит на свою еду, которую так и не съел. Он устал, нуждался во сне и достиг той нервной фазы, которая бывает при недосыпании. Его соседи по столу были слишком заняты, набивая рты, чтобы замечать его страдания, и он почувствовал в своей груди крошечную, но горячую искру обиды на них за это. Эри на этом роскошном угощении не было, потому что она снова исчезла, отправившись делать то, что от нее требуется.

— Эй, Пирожок, у тебя странная кьютимарка. Я никогда раньше не видела такой на пони. — Блекберд говорила все это с полным ртом еды, но Дим был слишком отвлечен, чтобы ухмыляться или жаловаться на то, что она отвратительный примитив. — Куриную ножку я узнала, но что это за штука, с которой она скрещена?

— Лютня, — ответил Бард и откусил кусок маслянистого коричневого хлеба с корочкой.

— Это немного странно. Я имею в виду куриную ножку.

— Для пони — да, но пирог с курицей — чудесное блюдо для романтиков.

— Правда? — Блекберд наклонила голову набок и проглотила все, что было во рту.

— Я верю, что это так. — Правая бровь Барда выгнулась дугой, а его некрасивая коричневая грива зашуршала от внезапного подергивания ушей. — Это кулинарный шедевр, пирог с курицей, и даже с украденной частью моей души я могу печь лучшие пироги.

От отвращения Дима чуть не вырвало, но он каким-то образом сохранил самообладание. Не испытывая никакого аппетита, он решил, что пора оправдываться:

— Прошу меня извинить, но мне действительно нужно поспать. Прошу прощения. Блекберд, я думаю, мы в безопасности, так что нет необходимости стоять в дозоре, как мы планировали.

— О… поспи, Дим. Тебе это необходимо. Я проверю тебя позже, хорошо? — В глазах Блекберд читалась теплая забота и что-то еще, неизвестное Диму. — Может быть, я смогу раздобыть яиц и приготовить их для тебя позже.

— С удовольствием, — ответил он, пока его желудок делал сальто-мортале. — А теперь извини, мне пора.

Держа в когтях кусок жирного хлеба, Блекберд смотрела, как Дим уходит, но хотела, чтобы он остался. Это было чудесное время, а чудесные времена в последнее время были в дефиците. Пока он шаркал к двери, почти волоча за собой копыта, она сидела в кресле, почти затаив дыхание, но не осознавая этого, погрузив когти в хлеб.

Затем, мягко щелкнув дверью, он исчез, и некоторое время было трудно дышать. Блекберд несколько раз моргнула, опустилась в кресло и сосредоточилась на хлебе, который держала. Это был странный хлеб, и она никогда не пробовала ничего подобного. Маслянистый, даже жирный, хлеб имел почти мясной вкус.

— Что это за штука? — спросила она.

— Конопляный хлеб, — ответил Бард, наполняя свой бокал вином. — Климат здесь довольно прохладный, поэтому мало что растет. Конопля растет вопреки всему, у нас есть капуста и много корнеплодов. Но этого недостаточно, и нам все равно приходится иногда импортировать еду из других мест, что несказанно беспокоит Модесто. Он стремится к самодостаточности.

— Мне это нравится. — Затем, без лишних слов, Блекберд запихнула всю жирную коричневую горбушку в рот и принялась жевать.

— Знаешь, ты ему нравишься, — сказал Бард, поднимая свой бокал с вином. — Но у него разбитое сердце, которое еще совсем не зажило. На самом деле оно может никогда не зажить. У меня есть нюх на такие вещи. — Затем он поднес бокал к губам, закрыл глаза, откинул голову назад и выпил все одним долгим глотком.

Блекберд хотела что-то ответить, но ее рот был так набит, что она даже не пыталась. Неужели это было так очевидно для всех пони, или это природа Барда — знать такие вещи? Она смотрела, как коричневый земной пони отрыгивает и похлопывает себя по груди, она продолжала жевать хлеб, который было трудно есть. А может, есть его было вовсе не трудно, просто она положила в рот слишком много.

Отрыгнув во второй раз, Бард поджал губы и, прикрыв рот копытом, выдохнул кислый воздух. Некоторое время он смотрел на бутылку с вином, а потом Блекберд заметила, что он снова смотрит на нее. В его лице читалось любопытство — по крайней мере, она думала, что это любопытство, но сказать было трудно, — а в глазах блестела таинственная пьяная мудрость, которую можно обрести, лишь допив до дна множество бутылок.

— Держу пари, из моей ожиревшей печени получится отличный паштет, который можно будет намазать на крекеры, — пробормотал он. Потянувшись, он схватил бутылку в щетку, но не налил себе стакан, нет. Подняв бутылку, он отпил еще, закусил губу, а затем на его лице появилась кривая улыбка. — Наверное, мне небезопасно возвращаться в Гасконей. Я уехал оттуда в спешке. Сначала я попробовал нежный цветок дочери шерифа, нашел его по своему вкусу, а затем постучал по ее бугорку. Шериф, конечно, отреагировал, и он со своим отрядом довольно долго охотился за мной.

Бомбей Сейбл захихикала и проткнула инжир вытянутым когтем.

— Не представляю, как Бомбей меня терпит. — Бард поднял бутылку с вином в знак приветствия своей спутнице, а затем вылил остатки в глотку.

— Хорошо быть влюбленной и искать приключений, — сказала Бомбей, повернувшись лицом к Блекберд, все еще держа инжир на когте. — На мой взгляд, это идеальные условия для расцвета любви. Опасность создает правильную ситуацию для развития самой настоящей любви. Пара, которая никогда не была вместе в бою, никогда по-настоящему не узнает, что значит быть близкими. — Закончив говорить, она сунула в рот инжир и тщательно прожевала его.

Блекберд, навострив уши, проглотила все, что попало ей в рот, и оно твердым, плотным комком отправилось вниз по пищеводу:

— Я еще не знаю, что я чувствую к Диму. Он… он немного пугает меня, пугает так, что мне трудно выразить словами. Я не хочу влюбляться, я хочу найти свою маму. Но вот я отвлекаюсь, потому что Дим и моя мама так похожи во многих отношениях, и мне легко понравиться ему, потому что он так напоминает мне ее. Но как только я найду ее… что ж… я сделаю все, чтобы окрутить Дима вокруг своего маленького когтистого пальчика. Но я не могу допустить, чтобы что-то случилось до тех пор, пока не найду свою мать. Таковы правила. Я не хочу успокаиваться и сдаваться. Мне нужна мотивация, чтобы не поддаться ленивым кошачьим побуждениям.

— Ленивые кошачьи побуждения — это самое худшее, — сказала Бомбей, набивая рот кусочками инжира.

— Дим просто такой… напряженный, понимаешь? То есть, конечно, он тихий, много хмурится, и иногда мне хочется, чтобы он побольше говорил, но в нем есть такая напряженность, как у моей мамы. Как вспыхивали ее глаза, когда она оценивала ситуацию, или как она двигалась, чтобы перехватить какую-то угрозу, которая подвергала опасности нашу общину. — Вздохнув, Блекберд почувствовала, как что-то сжимает ее сердце, и это было больно. — Я все думаю, не мучает ли она себя из-за того, что моего отца убили, и переживаю, что ей еще хуже, потому что она подвела всю нашу общину. Мама придерживалась высоких стандартов, но после смерти моего отца, думаю, она сильно сбилась с пути. Когда Дим вернулся в Птерошани, чтобы спасти меня, в нем был тот же убийственный накал, что и в моей матери… Видеть его таким, это как бы помогает сохранить память о моей матери, если в этом есть какой-то смысл.

— Почему бы тебе не рассказать нам обо всем, что произошло, — обратилась Бомбей к Блекберд, — ведь твоей матери было нечего рассказать. Когда мы ее знали, у нее была бешеная жажда крови. Это лишало ее разума, и с ней было трудно иметь дело.

— Хотела бы я знать, с чего начать… Раньше я знала, но все так запуталось…

Лежа на спине, Дим смотрел вверх, в сторону потолка, который никак не мог разглядеть. В комнате было темно, и ему было удобно, так почему же сон так неуловим? Потребность в нем была — наряду с усталостью и изнеможением, — но перескочить из одного царства в другое было проблематично.

В кишках появилась тупая боль, но он не был уверен, что это голод. Иногда боль возникала во время более тревожных состояний, и единственное, что помогало, — это опиум. Но теперь это уже не вариант, поскольку Дим не хотел быть рабом такого ужасного хозяина. В остальном все было в порядке — привычка курить не доставляла ему особых проблем, но зависимость от коки и опиума была просто калечащей, и он знал это.

При мысли о том, как он лежал в гамаке с Блекберд во время путешествия в Истанбулл, у него возникало приятное щекотание, которое начиналось в районе пупка и шло вниз. Вместе с этим чувством почти возбуждения пришел и страх, глубокий страх, от которого Дим покрылся холодным потом. Это возбуждение, наполненное страхом, это волнение, наполненное ужасом, этот страх — все это наполняло его откровенной паникой, от которой сердце бешено колотилось, а каждый вдох застревал в сжатом горле.

Кровь превратилась в лед в его жилах, а прерванная эрекция заставила его член еще глубже уйти в ножны, и при этом ему казалось, что на яички давит огромная тяжесть. Корчась в постели, он перекатился на бок, свернулся калачиком, а затем сделал над собой усилие, чтобы продолжать дышать.

Именно сейчас он нуждался в розовом голосе в своей голове, но она молчала. Дим подозревал, что и сам знает, почему, но не знал, как обратиться к Эри по этому поводу. Он подумал о Морской Ведьме на Черепаха-Туге и о том, как она страдала после резни на Пастушьем Берегу. Возможно, ему нужна прорицательница-зебра, которая помогла бы ему справиться с бедой.

Вспотев, Дим не мог насладиться своей роскошной постелью. Морщась, он каким-то образом умудрился перевернуться на спину и понял, что ему придется столкнуться с Эри по этому поводу, и это его раздражало. Не начнется ли ссора? Рассердится ли она? Не возьмет ли верх его собственный гнев? От страха, что ситуация перерастет в нечто нестабильное, Дима бросило в дрожь, ведь он и так был довольно встревожен тем, что Эри обидела его, и тем, что она причастна к его ужасному существованию.

Зарычав, Дим поднялся с кровати, словно упрямый труп, выбирающийся из могилы. Полулежа и полусидя, он споткнулся и рухнул на пол. Лежа на полу, он ворчал, ругался и думал о том, чтобы поджечь все вокруг. Заставив себя успокоиться, он застыл на месте и попытался перевести дыхание, в то время как его задняя половина по-прежнему путалась в постельном белье.

Пришло время встретиться с Эри и прояснить ситуацию.