Абсолютно серый-2: Мир стал серым

99. Дорогая мамочка

Настроенная железная клетка не поддавалась магическому прикосновению Дима, и он стоял в нескольких шагах от нее, на его лице была бесстрастная маска задумчивости. Над клеткой горел колдовской зеленый свет лампы, от приближения к которой Дим почувствовал слабость и тошноту. В клетке пара драконов, прижавшись друг к другу, наблюдала за ним полузакрытыми глазами, настороженно и недоверчиво. Хотя у него ужасно получалось, он попытался успокоить их еще раз.

— Как я уже сказал, я не желаю вам зла и планирую вытащить вас. Только не знаю, как. Думаю, мне придется вернуться, потому что мне нужно беречь свои магические резервы. Я не знаю, какие битвы меня еще ждут. Но я хочу помочь вам, правда хочу.

В этих словах Дим почувствовал странное сострадание, ведь он действительно хотел помочь им. При виде их сердце его сжималось самым необычным образом — примерно так, как он представлял себе бедную задницу Блекберд. Сама мысль о том, что их держат в клетке, наполняла Дима эмоциями, которые он не мог определить, кроме гнева. Но сейчас было не время для гнева, нет, он должен был сохранять спокойствие, иначе вполне мог погибнуть в следующей схватке.

С этими драконами жестоко обращались. Им удаляли зубы. Когти были вырваны с корнем. Чешуя была содрана. Все части со временем отрастали, и Дим, изучавший алхимию почти всю свою жизнь, прекрасно понимал, что происходит. Во многих случаях применения алхимических реагентов свежесть гарантировала действенность. Убийство драконов означало бы потерю, но сохранение их жизни гарантировало постоянный, стабильный приток необходимых, жизненно важных компонентов. От одной мысли о такой жизни Дима передернуло, и он моргнул, глядя на лампу, излучавшую колдовское сияние.

Магическое чутье подсказывало ему, что для создания лампы использовалась живая энергия — в горнило, породившее ее, были влиты жизни. Связанные души можно было использовать для наложения любых чар, хороших и плохих. Некоторые добровольно отдавали себя, в то время как другие подвергли свою сущность пыткам и извратили ее ужасным образом. Внутренне содрогнувшись, но не нарушив внешнего спокойствия, Дим вспомнил о жертвенном алтаре, мимо которого он проходил.

Разочаровавшись, Дим понял, что ничем не может помочь драконам, только не сейчас. Возможно, он мог бы открыть клетку, но это вымотало бы его, а это может оказаться фатальным. Дим сделал шаг назад, и чувство тошноты покинуло его, когда колдовской огонь перестал освещать его. Когда он вернется, то освободит драконов и все связанные и измученные души, которые находились в лампе. Но пока…

— Даю вам слово, — обратился Дим к паре драконов, — которое я редко даю. Это очень ценная вещь. Я не жду от вас понимания, но не заблуждайтесь, я вернусь за вами. А это значит, что мне придется пережить все, что произойдет дальше, чтобы сдержать свое слово, а это может оказаться непросто.

Один из драконов, самка, подняла голову и посмотрела на него. Она была бледно-фиолетовой, и при лучших обстоятельствах ее можно было бы назвать красивой среди себе подобных. Дим ждал, надеясь, любопытное пламя горело в его груди, потому что у него было искреннее желание добраться до этих существ, чтобы они доверяли ему. Дим обнаружил, что жаждет этого, его душа жаждет этого.

Когда она заговорила, голос дракона был хриплым и слабым:

— Меня зовут Проминенс. Я потеряла надежду на то, что кто-нибудь нам поможет.

— Проминенс… Эри послала меня найти тебя и дракона по имени Скалио…

— Тод, — сказала Проминенс, поглаживая своего спутника ласковым, добрым прикосновением. — Ты знаешь Эри? Почему ты не сказал об этом?

На это у Дима не нашлось ответа.

— Мы хотели только помочь, а потом все это случилось. Тода выбрали из-за его улыбки, а он вроде как простодушен, так что я должна была его защищать. — Ее лицо приняло какое-то непонятное, но явно несчастное выражение. — Я не справилась.

— Всякое бывает, — ответил Дим, стоически принимая ситуацию. — Потерпи еще немного, а когда я закончу, я освобожу тебя. Иначе Эри будет недовольна мной.

— В это я верю. — Впервые в жизни Проминенс выглядела обнадеженной. — Эри работает с Эмбер над созданием государства драконов. Это будет славно. Не думала, что когда-нибудь выберусь отсюда и увижу это.

Хотя Диму было больно, он должен был идти, и пока он стоял, колеблясь и сомневаясь, он не мог не задаться вопросом, каково это — смотреть, как уходит твой потенциальный спаситель. Особенно если его больше никогда не увидят. Некоторое время он подумывал о том, чтобы вызволить драконов из клеток, но не был уверен как это сделать. Проминенс, лишившись сил, снова опустила голову и с болезненным хныканьем рухнула на землю.

Диму пришло в голову, что он не сможет просто уйти. Впервые в жизни его решимость полностью подвела его. Он чувствовал, как какой-то неведомый конфликт раздирает и терзает его изнутри, оставляя сырым и уязвимым. Это было нечто, о чем он имел лишь смутное представление благодаря книгам, и он был почти уверен, что перед ним дилемма героя, момент, когда герой разрывается между долгом и необходимостью.

У Дима был долг перед этими бедными душами, но необходимость диктовала ему готовиться к бою.

Когда он был жеребенком, то всегда считал, что эти моменты внутреннего конфликта — всего лишь ненужная мелодрама, средство вбросить буквы в рассказ, чтобы расширить пространство между обложками, но, наконец, столкнувшись с этим сам, он пытался вспомнить, как герой готовится встретить дилемму лицом к лицу. Все попытки провалились, и Дим остался ни с чем; он пропустил эти части рассказа, потому что все эти жалкие эмоции были просто глупы. Кто читает этот бред?

Так и не попрощавшись, Дим ушел.

Пока Дим спускался по темному проходу, направляясь навстречу судьбе, которая его ожидала, его разум захватила мысль о том, что он — герой. В одиночку он пробрался в шахту, вызывающую безумие, уже убил одно неописуемое зло и столкнулся с дилеммой героя. Теперь же, с каждым шагом на негнущихся ногах, он приближался к неизвестному будущему, к неизвестному исходу, и он догадывался, что и кто его ждет.

Как он переживет это? Он не знал, но он дал слово Проминенс и Тоду освободить их. Неудача означала нарушение слова, а это было для него хуже смерти. Умереть было легко, а вот сдержать слово — трудно. У Харша Винтера была железная репутация пони, умеющего держать свое слово. Был один пони, чье слово было его залогом. Это имя, Харш Винтер, имело вес, и упоминания его было достаточно, чтобы получить практически любую работу. Харш Винтер был скрупулезным исполнителем, и он был известен тем, что держал свое слово.

Но Дим не давал драконам своего слова как Харш Винтерс, нет.

Никаких шарад, никаких иллюзий, никакого обмана… Он дал слово как Дим Дарк.

Думать об этом было мучительно, как ни о чем другом.

Проход открылся в массивную круглую комнату с куполообразным потолком. В комнате возвышались два огромных каменных аликорна; они стояли поодаль друг от друга, раскинув крылья и образуя естественную арку, с которой свисала мерцающая завеса магии. В центре комнаты возвышался хрустальный шпиль, пылающий колдовским огнем, а из кристаллического аппарата проецировалась одинокая призрачная фигура.

— Димми… Я ждала тебя. — Призрачная форма Дарк Десире мерцала, пока она поворачивалась к нему лицом. — Пока ты играл с этими ужасными бандитами прошлой ночью, я была здесь и претендовала на настоящий приз. Ты немного опоздал на вечеринку, Димми… теперь осталось только прибраться.

— Значит ли это, что ты — прислуга, которой предстоит убирать после ухода гостей? — спросил он со стоическим спокойствием. Задав свой вопрос, он почувствовал, как по его внутренностям пронесся буйный рой теплых мурашек, когда лицо матери исказилось от ярости. — Хорошего слугу не должно быть ни видно, ни слышно. Проваливай, вонючая, засиженная мухами служанка, и занимайся своими делами.

Над куполообразным потолком был устроен бальный зал для танцующих теней, не обращающих внимания на такие мелочи, как подъем и спуск. Иллюзорный образ его матери дрожал от убийственной ярости, и Дим, в общем-то, чувствовал себя неплохо, если принять во внимание все обстоятельства. Дарк Дезире никогда не умела хорошо скрывать свои эмоции, она была страстной, непостоянной и склонной к сбивчивым приступам или полетам фантазии. Его мать даже не могла ответить, а ее иллюзия грызла губу, выдерживая апоплексический приступ желчи.

— Я убил дядюшку Дредфула, — объявил он, и его спокойствие полилось, как горькая жидкость из источника его самодовольной, аристократической усмешки. — И я с сожалением сообщаю тебе, что покойный дядюшка Дредфул не превратится в лича, как было запланировано. — Когда глаза матери сузились до щелей, он едва не взвизгнул от ликования при виде ее недовольства. Она была не более чем проекцией и ничего не могла ему сделать. Не будет ни упреков, ни быстрого наказания за его уничтожающую язвительность.

— Мы забрали этих ложных аликорнов…

— Какая пиррова победа, — заметил Дим, прерывая ее, и его спокойствие разбилось о слова матери, словно кованый шар. — Все, чего тебе это стоило, — это Дредфул, на которого, я уверен, были потрачены немалые ресурсы. Дядя Дредфул, я уверен, был верным решением, в то время как эти псевдоаликорны остаются неизвестным результатом. Стоило ли оно того?

И снова ярость матери говорила о многом, и он наслаждался ее негодованием, выпивая его, как хорошее выдержанное вино. Именно такое вино ему и нравилось — крепкое, с пьянящими нотками высокомерия. Даже кислая горечь была ему по вкусу, и он наслаждался этим моментом, одаривая мать самым злобным взглядом, на какой только был способен, — а для Дима Дарка это о многом говорило. Мало кто мог сравниться с Димом по надменности, когда он был в настроении, ведь он был вершиной надменного воспитания, надменности, развитой и доведенной до совершенства.

— Кажется, я умею убивать Дарков, — продолжал он, подходя к кристаллическому излучателю. — Неплохо, учитывая, что я был слабым. Я соответствовал идеалу Дарков, но лишь едва-едва. Впрочем, это не имело значения, ведь я был всего лишь сосудом, средством достижения цели. Важным было мое тело, и я полагал, что если бы пошел на поводу у плана, то стал бы обладателем невыразимой, непостижимой силы. Увы, в подростковом возрасте во мне развился бунтарский, противоречивый характер, и я стал склонен к своевольным, дерзким выходкам. Я вижу, что ты не планировала этого, не так ли, мать? — Его мать сейчас была почти на грани, и Дим с трудом сдерживался, чтобы не заржать от ликования.

— Я наслаждаюсь своей дерзостью. — Уши Дима встали дыбом, а уголки рта оттянулись, обнажив зубы, что было почти, вроде бы, но не совсем улыбкой. — Скажи мне, мама… что будет, если я разобью этот кристалл? Насколько ценным он должен быть… Я даже не могу представить, сколько магических ресурсов требуется для создания столь сложного творения. Учитывая мои познания в подобных вещах, я бы сказал, что на это ушли месяцы работы, не считая всех жизней, потраченных на создание некромантического проектора.

Единственным ответом ему был злобный взгляд матери.

— Я вижу, что иллюзия, которую ты проецируешь, довольно реалистична… видимость жизни. Ты недовольна существованием лича, мать? Тебе не идет вид иссушенной, высохшей мумии? Твоя когда-то сочащаяся влагой, капающая при ходьбе пизда, наверное, напоминает два листа пергамента, если я рискну предположить.

— Ни в одном языке, ни в одном существовании не найдется слов, достаточных для того, чтобы выразить мою ненависть к тебе. — Проецируемый дух Дарк Десире замерцал, и выражение выражение ее лица усилилось.

— О, уверяю тебя, это чувство взаимно, Мать Пизда.

Из проекции Дарк Дезире послышался скрежет ее зубов.

Не обращая внимания на ярость матери, Дим изучал кристалл-излучатель. Внутри него в бесплотном океане плавали запертые души — это было устройство, питающееся страданиями. Что касается самого кристалла, то он был закреплен в подставке из меди и бронзы, практичной и функциональной, но не художественной или красивой. Несомненно, дядя Дредфул установил его здесь, а раз дяди Дредфула нет, то и убирать этот беспорядок больше некому. Дим, правда, возмущался, что ему приходится убирать за своей семьей, но кто-то должен был это делать.

— Я беспокоюсь за тебя, Димми. Вся эта слабость, которую ты культивируешь. Я думала, что воспитала тебя лучше.

Сделав паузу, Дим снова обратил внимание на мать.

— Твои друзья и это твое растущее сострадание… это неустойчивая комбинация, Дим. Представь, как больно будет твоему сердцу, когда Блекберд убьют, изнасилуют и возродят как одну из Предвестниц Грогара. Что ты тогда сделаешь? Ведь ты сделал себя таким слабым и уязвимым.

Хотя Дим и был разгневан, внешне он никак не проявлял этого и сохранял стоическую выдержку. Ему хотелось разбить кристалл об пол прямо здесь и сейчас, дать волю своей ярости, может быть, даже закатить истерику, но с тех пор как он покинул дом, он изменился. Повзрослел. Он приспособился к враждебному, безразличному, бесчувственному миру, который был безразличен к его нуждам. Вместо гнева Дим предпочел почувствовать надежду, потому что в словах матери была доля правды.

Возможно, она сама не понимала, что сказала о его растущем сострадании. А было ли у него сострадание? Похоже, да — настолько, что это вызывало у матери некоторую тревогу. Если у него есть сострадание… возможно, его проклятие не так уж гарантировано. Что может изменить характер пони?

— Ты уже потерял одного, Димми. — В голосе матери теперь звучал могильный холод. — Скоро падут и остальные. Смерть заберет их одного за другим. Для тебя было бы милосердием умереть первым, чтобы избавить себя от боли грядущего. Но, уверяю тебя, ты умрешь последним. И только после того, как ты увидишь их мучительный конец и возрождение, чтобы исполнить Его волю. Видишь ли, в чем дело, Дим. Смерть — это наша победа и ваше поражение. А смерть… смерть неизбежна.

— Хорошо запомни эти слова, Мать Пизда, потому что я планирую заставить тебя съесть их, когда уничтожу твой оживший труп. — Ледяной стоицизм Дима был почти идеальным противостоянием бесстрастным, вызывающим эмоции угрозам его матери. Он изменился, и осознание этого стало проникать в его серое вещество. Дело в том, что он изменился не сам по себе, нет, его изменили друзья, в первую очередь Блекберд, но остальные, вероятно, сделали больше, чем он им приписывал. Смерть Барда сильно изменила его, и Дим не мог и не хотел сбрасывать это со счетов. Горе и боль всплыли на поверхность, едва не разрушив его стоическую выдержку, но вместо того чтобы оттолкнуть эти чувства, он позволил им захлестнуть себя.

Хотя это было не очень приятно, но, несомненно, правильно.

Возможно, память о Пате о Пуле навеяла Диму вдохновение, ибо такова была магия Барда. Он почти видел лицо друга в своем воображении, и каким-то странным образом боль утраты и скорбь оградили Дима от мучительных жестоких слов матери. Это была значимая, глубокая боль, и он принял ее. Горе защитило его сердце, и Дим смог смотреть на мать без оговорок, страха и сомнений.

Больше не было необходимости обмениваться словами. Его мать была пустым сосудом, полным пустых угроз. Если его друзья падут в бою — а такой исход, несомненно, возможен, — это не ослабит его. Нет, это укрепит его и его решимость. Вместо того чтобы сломить его, Дим знал, что потеря послужит ему стимулом. Возможно, не для того, чтобы поступить правильно, а для того, чтобы сделать все необходимое, чтобы другие не знали этой потери.

В сострадании Дим нашел силы, и свет надежды ярко вспыхнул в нем.

Отвернувшись от матери, он протянул одно копыто и сильно толкнул кристаллический излучатель.