Абсолютно серый-2: Мир стал серым

100. Паучья Королева передает привет

На кратчайшее мгновение показалось, что законы известной реальности больше не действуют. Кристаллический излучатель застыл — по-другому это явление не описать — и не рассыпался сразу на тысячи мелких осколков. Он висел прямо над полом, борясь с неизбежным, и Дим чувствовал, как в жалкий, отвратительный артефакт вложено чувство самосохранения. Раздраженный сопротивлением неодушевленного предмета, Дим пришел к выводу, что, если дать ему достаточно времени, кристаллический излучатель обретет истинную разумность, собственную злобную силу воли. Он был создан из жизни, украденных жизней, и жаждал вернуться к жизни, чтобы выразить свою ярость.

Пока хрустальный проектор боролся за то, чтобы не разбиться о пол, иллюзия вокруг Дарк Десире рассеялась, открыв ее истинную форму. Гниющий череп, в основном лишенный плоти, с глазами, похожими на угольные ямы. Плоти на шее почти не осталось, а та, что осталась, высохла и плотно прижалась к позвонкам. Дарк Десире превратилось в противоположность красоте, и ее трупные прелести больше не разжигали вожделения смертных — по крайней мере, большинства из них.

— Черт возьми, ты слишком уродлива, мама, — проворчал Дим в застывший во времени момент. — Держу пари, тебе приходится подкрадываться к своему отражению в зеркале.

Дарк Десире завыла от ярости, она выла как банши, очень, очень уродливая банши, и пока она стояла там, бессильная от ярости, Дим вызвал всплеск магии, чтобы разбить хрустальный проектор. Когда он ударился об пол, по комнате прокатилось страшное громовое эхо, от силы которого он едва не свалился с копыт. Кристалл, вновь подчинившийся законам реальности, взорвался.

Когда реальность в округе начала разрушаться и одновременно восстанавливаться, Дим обнаружил, что он еще не закончил, нет, его ждет продолжение. Эмоции выплеснулись из него в виде слов — самых ужасных слов — даже когда взрыв начал пронзать его иглами мучительной магии. Спина выгнулась дугой, мышцы напряглись, и Дим сконцентрировал свою боль в последнем оскорблении перед финалом, ибо что еще он мог сделать?

— Я больше никогда не смогу играть с тобой в прятки, мама — такую уродину совсем не хочется искать. В какую отвратительную старуху ты превратилась!

Из разбитого кристалла выскочили измученные призраки. В смерти они были гротескными пародиями на те формы, которые имели при жизни, искаженные, ожесточенные. Дарк Десире присоединилась к ним и закричала, а ее иллюзорная форма излучала изысканную агонию, когда заклинание разрушилось. Призраки бросились на нее, свою мучительницу, но ее тело было бесплотным, и их ярость оказалась напрасной. Тогда, все еще пронзительно крича, они обратились к Диму, ибо мертвые ненавидели живых, потому что у живых в изобилии было то, чего не было у мертвых.

Дим, чувствуя их желания, их ненависть, их сдерживаемое разочарование, проецировал свою собственную ненависть на Дарк Десире. Когда они приходили за ним, когда они проникали внутрь него, проникали сквозь него, он ничего не делал, чтобы остановить их, потому что отказывать им было неправильно. Это были жертвы, а не враги, и они жаждали выплеснуть свой яд, выразить протест против великой несправедливости, допущенной по отношению к ним. Призраки, почувствовав, что кто-то отнесся к их беде с пониманием, на мгновение отступили.

Подумав о Шантико, Дим собрался с силами и предложил свое тело. Отчаявшись получить избавление, призраки обрушились на него и, не встретив сопротивления, вгрызлись в него. Один за другим они расположились в пространстве, которое занимало тело Дима, и так получилось, что Дим Дарк, ставший проводником мертвых, совершил нечаянную некромантию. Озверевшие призраки навалились на него, и глаза Дима приобрели зловещий тартарианский свет. Колдовской огонь горел на его плоти, тошнотворный и зеленый, а когда его рот открылся, послышался неземной крик.

Тысяча разных голосов закричали одновременно — хор проклятых. Сила крика разорвала то, что осталось от проекции духа Дарк Десире, и, пока крик продолжался, осколки кристаллического проектора рассыпались в мелкую пыль, сгорая в колдовском огне. Дим, наполненный духами, не стал их отвергать, нет, он принял их с вновь обретенным чувством сострадания. С ними поступили очень несправедливо, у них отняли жизнь, а затем и законную смерть.

Им нужен был голос, чтобы выразить свой гнев, горе и утрату, и Дим безропотно предоставил его им. Неземные вопли продолжались, эхом разносясь по купольной комнате, и Дим ничего не делал, чтобы заглушить их боль. Словно пьяница, перебравший вина, он впивал ее в себя, жадно впитывая их боль, и Дим делал ее своей собственной. Многие страдали от Дарк Десире — а значит, и от Грогара. Эти бедные несчастные, изголодавшиеся по милосердию и состраданию.

Все, чего они хотели, — это последний шанс выразить свои эмоции, что они и сделали через Дима.

Каким-то образом хрупкое тело Дима пережило системный шок, но его разум грозил распасться. Только благодаря состраданию он смог удержаться и не потерять ту крошечную искру, которой был Дим, в массовом беспорядке, происходившем в его сознании. Что касается духов, то ярость постепенно сменилась благодарностью, и Дим не ослабел, а окреп, когда призраки вложили в него часть себя — в знак благодарности за сострадание и доброту. То, что когда-то было отнято у них, теперь они отдавали свободно.

Один за другим они исчезали, и крик, вырвавшийся изо рта Дима, стал затихать. Бледные формы выплывали наружу, уносимые вихрями крика, и существовали лишь мгновение, прежде чем исчезнуть. Когда худшее осталось позади, страшное колдовское пламя замерцало, потускнело и стало розовым. Дим стоял в очищающем пламени и дергался, его глаза были не более чем розовыми лужицами инферно, а последний крик уходил в небытие.

Когда он моргнул, последний огонь потух в его глазах, и Дим с трудом пришел в себя. Он чувствовал себя сильным и слабым, измученным и ожившим, истощенным и пополненным. Его мозг зудел, а в самой душе царило необычное ощущение. Первыми его мыслями были моральные: он занимался некромантией, заключил сделку с духами, но ему хотелось верить, что его мотивы чисты и что он поступил так по правильным причинам. Но разве может быть хорошая причина для некромантии? Он сомневался в этом и с огромной грустью осознавал, что его душа стала еще чернее. Еще один непростительный поступок, затерявшийся среди множества его проступков.

И все же только благодаря этому мерзкому поступку Дим понял, как страдают души, попавшие в рабство. Такова была судьба мира под властью Грогара: закованные в кандалы души, лишенные вечного покоя. Служение и рабство без конца и без передышки. Лучшим исходом было бы служить Грогару добровольно, но в конце концов это мало что значило, потому что всех заставят служить. Дрожа, Дим не стал гнать от себя эти мысли, но заставил себя утонуть в них. Теперь он понимал, что поставлено на карту, и это знание заставляло его чувствовать себя маленьким и совсем незначительным.

В одиночестве, без спутников, с тяжелым сердцем, Дим прошептал молитву Шантико…

Тело болело, оставаясь одновременно и ослабленным, и окрепшим, Дим подошел к арке с аликорнами. Его хрупкое тело достигло пределов издевательств, которые оно могло выдержать, и все же каким-то образом он продолжал идти. Из арки, образованной крыльями аликорна, свисала магическая завеса, и когда он приблизился, то увидел по ту сторону завесы паука. Некоторое время он изучал паука, ничего не говоря, и заметил, что у него нет глаз, ни одного.

Любопытствуя, он обогнул одного из аликорнов, чтобы посмотреть на занавес с другой стороны, но обнаружил, что паук переместился вместе с его взглядом. Паук по-прежнему находился по другую сторону занавеса, напротив него, и Дим знал, что с какой бы стороны он ни стоял, паук всегда будет появляться на дальней стороне занавеса. Это была пространственная тюрьма, куда более хитроумная, чем простое окаменение. Он снова обошел одного из аликорнов, чтобы иметь возможность наблюдать, как меняется перспектива местонахождения безглазого паука.

Услышав смех, он приостановился, и, пока он стоял и смотрел, вздувшееся брюшко паука распахнулось. Из него показался желтый глаз, который некоторое время вращался, прежде чем сфокусироваться на Диме. Дим никогда раньше не видел паука с гигантским глазным яблоком в брюшке. Паук мог видеть только позади себя, и он повернулся на какой-то невидимой, непостижимой поверхности, чтобы получше рассмотреть своего гостя.

— Дим Дарк, — произнес паук андрогинным голосом, который был настолько же манящим, насколько и тревожным. — Я наблюдал за тобой с тех пор, как ты попал в мою паутину. Давненько я не встречал родственной души. Конечно, у тебя нет причин доверять мне, но уверяю, я не желаю тебе зла. Ты доставил мне немало удовольствия, не говоря уже о том, что избавил меня от серьезного раздражителя. За это я тебе благодарен.

Дим кивнул — молчаливый, но вежливый жест.

— Полагаю, у тебя есть вопросы. — Паук подкрался к краю занавеса и, казалось, прижал свое пожелтевшее глазное яблоко к мерцающему барьеру. — На них я отвечу со всей болезненной правдой, на которую способен, мой друг некромант.

Услышав это, Дим нахмурился, потому что правда могла быть весьма ужасной.

— От тебя несет магией Треннога, — заметил паук, изучая Дима.

Эри упомянула Треннога, а Дим ничего о нем не знал, кроме того, что он демон и, возможно, немного засранец. Когда казалось, что другие знают о тебе больше, чем ты сам, это расстраивало, но он сдержал свои эмоции. Напустив на себя бесстрастный вид, он окинул хозяина бесстрастным, свинцовым взглядом.

— Тренног Исказитель Плоти, раз ты, очевидно, не знаешь. Он своего рода скульптор, работает с живой средой и считает себя неплохим художником. Ваша семья научилась его ремеслу, особенно твоя грубая и требовательная мать. Она много практиковалась, формируя крыс в качестве хобби. Полагаю, каждому свое.

— Ты союзник герцога Трюффе? — спросил Дим, надеясь, что Тренног его не слишком интересует, но опасаясь, что хозяин может читать его, как хорошо потрепанную книгу.

— Союзник? — Раздался щебет, похожий на скрежет тысяч крошечных волосатых лапок. — Я убедил герцога Трюффе отпустить меня… это все его копыт дело. Я солгал ему. Сказал ему, что если он освободит меня, то я буду обязан выполнять его приказы. Что, конечно, совсем не так. Он возомнил себя императором Фэнси. Я планировал съесть его, как только выберусь, ведь наверняка его высокомерие такое жирное и вкусное. Я всего лишь полудемон, и меня действительно нельзя привязать. Вот так я и оказался здесь. Я обманул нескольких кентавров и нескольких аликорнов. Век живи — век учись, и все такое.

— Значит, ты обещал герцогу Трюффе абсолютную власть, — сказал Дим, не отвлекаясь на мысли о Тренноге. — И если у тебя будет достаточно времени и кровавых жертв, ты сможешь освободиться из своей тюрьмы?

— Да, и твоя мать прибыла сюда с целью моего освобождения… и порабощения. Возможно, в прошлом я дважды или трижды обманывал Грогара.

Не в силах подавить свою реакцию, Дим захихикал — горловым, хрипловатым звуком.

— Мы с тобой единомышленники, Дим Дарк, — сказал паук, и голос его стал более женственным. — Мы оба эгоисты, преследуем собственные цели, работаем для себя. Я заглянула в твое сердце, Темный, и это было все равно что смотреть в зеркало. Добро и зло не имеют для нас значения, и мы не рабы порядка. Мы следуем своим собственным прихотям. Мы вышли за рамки черного и белого.

Внимая медоточивым словам, Дим не отвлекался от своих мыслей, но не мог не слушать.

— Ты не понимаешь, — продолжал паук, — но это не страшно. Я очарован твоей очаровательной наивностью. Твой разум все еще находится в ловушке черно-белого мышления. Добро и зло. Хаос и гармония. Я оставил все это много веков назад и теперь живу в угоду собственным прихотям. Я предан тем, кто добр ко мне, и мстителен к тем, кто хочет меня использовать. Скажи мне, Темный, понимаешь ли ты разницу между свободой и вольницей?

— Есть разница? — Вопреки здравому смыслу, Дим оказался заинтригован.

— Безусловно. — Паук, похоже, на время перешел на вежливый женский голос, и несколько раз моргнул, изучая Дима. — Свобода — это свобода, которую дает жесткое соблюдение закона. Не делай плохого другим, и с тобой не поступят плохо. Подчиняйся общественным договорам, и ты будешь настолько свободен, насколько позволяет закон.

— А вольница? — спросил он, не удержавшись.

— Отсутствие закона. Ничего не запрещено. Делай, что хочешь, без последствий.

Поджав губы, Дим тщательно обдумывал эти слова.

— Я диктую условия свободы всем, кто имеет со мной дело, — пояснила паучиха, сплетая из своих слов чарующую паутину. — Пока мои законы соблюдаются, в стране царит свобода. Я буду поддерживать с тобой общественный договор и не съем тебя. Но нарушь мои законы — и ты волен умереть. Ты не такой уж и другой, Темный. Ты справедлив в отношениях с другими, я видела это своими многочисленными глазами, и ты безжалостен к тем, кто этого заслуживает. Вот почему я решила помочь тебе. Я хочу видеть, как ты развиваешься, как растешь. Я ничего не хочу от тебя взамен, и ты не будешь мне обязан, Темный.

Прищурившись, Дим с подозрением изучал своего хозяина, но какие эмоции, какие чувства можно было различить у паука? В ее словах была доля правды, что делало их невероятно опасными. Как она сама заявила, она выдавала садистскую правду, столь же болезненную, сколь и глубокую. Меньше всего он ожидал, что эта королева пауков поможет ему, поэтому и был так настороже.

— Хорошо, что ты параноик, Темный. — Заерзав на месте, паук снова захихикал, издавая непристойный звук, не способствующий здравомыслию. — Я стояла на твоем месте, не зная, что делать дальше. Мой отец, — она сделала небольшую паузу, и ее восемь ног задрожали, — был никудышным пауком-трахальщиком. Демонам бывает скучно, и я не могу винить его за то, что он искал способы скоротать свое тоскливое существование. Но я, не будучи ни демоном, ни обычным существом, не нашла поддержки. И если быть до конца честной, мое сердце тронуто жалостью к тебе. Будучи творением Треннога, ты не такой, каким кажешься внешне. Будь добр к тем, кто принимает тебя, Темный, и будь фантастически жесток к тем, кто причиняет тебе боль или использует тебя в иных целях. Нет никакой морали, кроме той, которую ты творишь.

Эти слова вызвали у Дима серьезные опасения, поскольку в них была доля правды, а также элементы того, что он так хотел услышать. Как он ни старался, он не мог отвергнуть их как ложь, но и не мог принять их за чистую монету. Над ним издевались, но, возможно, деликатно. А может, и нет. Определить это было невозможно.

— Ты не считаешь меня злым? — спросил Дим, рискуя и обнажая душу.

— Что есть добро? — ответила она, покачивая грудной клеткой и животом. — А что есть зло? Аликорны навязывают другим волю Гармонии, а Грогар стремится к миру во всем мире, к прекращению конфликтов. Гармония сделала рабами самую могущественную расу мистиков, которая когда-либо существовала, а Грогар стремится покончить с этой тиранией. Мы с тобой оказались посередине, разрываясь между двумя тиранами, стремящимися навязать нам свою волю. Какой у нас есть выбор? Лучшее, на что мы с тобой можем надеяться, — это прокладывать кровавую полосу через наших врагов, пока наконец мы не останемся одни.

Ошеломленный, Дим не нашелся, что ответить.

— Кентавры… кентавры подружились с аликорнами. Эти прирожденные мистики, эти странники, и они пытались усовершенствовать дизайн Гармонии. Пытались сделать ее лучше. Они копались в крошечных свитках, хранящих чертежи живых существ, и переписывали их. Не в силах оставить все как есть, кентавры создали высшую расу тиранов… и эти тираны стали рабами. Теперь кентавры исчезли. Я думаю, их уничтожила Гармония. Потому что, скажем прямо, изменение аликорнов было не совсем гармоничным, не так ли?

— Нет… — Дим рассеянно покачал головой. — Наверное, нет.

— У кентавров был план, — продолжил паук мягким, приятным голосом, — … выпустить на просторы вселенной огромную армию аликорнов. Они должны были отправиться в путь и вернуть себе погибшие миры. Восстановить жизнь. Навести порядок. Эта армия должна была пойти и оттеснить тьму. Таков был план… Но что такое свет без тьмы? Что есть жизнь без смерти? Эти темные места… эти мертвые миры — все они существуют не просто так, но кентавры были ослеплены своим рвением.

Отвернувшись, Дим сосредоточился на пыльном, покрытом паутиной полу и внимательно обдумал сказанное. Возможно, это правда или полуправда. Конечно, это могла быть и ложь, сказанная так, чтобы показаться правдивой, или просто то, во что искренне верил его хозяин. Что бы ни было сказано, это было опасно, и Дим начал понимать, почему это существо было заперто в тюрьме. Подобные слова были слишком взрывоопасны для большинства слушателей, а мысли — слишком губительны.

Можно ли то же самое сделать с ним?

— Здесь, внизу, у меня есть хранилище, — сказала паучиха Диму, постукивая восемью лапками. — Открыть его можно только с помощью королевской крови…

— Подожди. — Дим повернул голову, чтобы встретиться взглядом с паучихой. — Почему ты думаешь, что я смогу открыть его, а не Дредфул Дарк?

Ликуя, паучиха исполнила небольшой танец, а гнилостный зрачок ее глаза сузился до булавочного укола:

— В силу того, что ты есть и чем должен был стать, если бы все сложилось иначе. Уверяю тебя, дверь откроется для тебя, и внутри ты найдешь самые полезные для тебя вещи. Я хочу, чтобы они были у тебя, чтобы ты мог занять достойное место в этом мире. Артефакты, запертые самим Мучиком, когда он в последний раз наведался сюда со своей свитой лакеев. Он был глупцом и слишком доверял непостижимой магии кентавров. Открыть этот замок может только тот, кто имеет королевскую кровь, что в общем случае означает аликорна. Зная об опасности, они бы оставили хранилище в покое. Но ты…

Дим увидел злобу в желтушном глазе паука.

— Моя ненависть не к тебе, Темный, а ко всему миру. — Пожелтевший глаз сузился, а зрачок приобрел расплывчатую форму черепа. — Я был правдив, когда говорил, что жалею тебя. Мы с тобой — родственные души. Ты покинешь эту тюрьму, и я осознаю путь вещей. Меня похоронят и на время забудут обо мне. За это я не держу на тебя зла. Я просто хочу помочь единомышленнику, чтобы, возможно, ты не погрузился в отчаяние и безнадежность, как когда-то я. — Она сделала жест ногами, указывая на все вокруг. — Были совершены ошибки, Темный.

В этих словах была опасная доля правды, ужасающий избыток правды, и Дим не чувствовал нечестности. Это заставляло его не доверять, но в то же время надеяться — два совершенно разных и противоречивых чувства. Его свинцовый взгляд задержался на хозяине, пытаясь как-то прочитать ее, но у нее не было ни черт лица, ни выражения, только волосатое паучье брюшко, на котором располагался больной желтый глаз с меняющим форму зрачком.

— Кто-то должен стать чемпионом среди серых. — Зрачок смещался, меняя форму, пока не стал напоминать что-то вроде чешуек, раскачивающихся из стороны в сторону, — этакая чернильная клякса со смыслом. — Я ничего от тебя не требую. Я лишь хочу дать тебе возможность выбрать свой путь. Вот и все. Хранилище находится за дверью с роговым замком посередине. Чтобы ты мог выбрать свой путь, я сейчас уйду. Удачи тебе, что бы ты ни выбрал.

Прежде чем Дим успел что-то сказать, его хозяин исчез. Он был уверен, что она все еще в своей тюрьме, но в данный момент ее не было видно. Она оставила ему разум, отягощенный мыслями, и он не сомневался, что эти мысли превратятся в вопросы. Это оставит его в тревоге на долгое-долгое время. В этом, пожалуй, и был смысл. Почти застыв на месте и не двигаясь, Дим попытался вспомнить, когда кто-нибудь так сильно издевался над ним, говоря ему правду. Была ли это правда? Трудно сказать… еще труднее сказать… но в этом была какая-то честность.

Шлепнув седельными сумками по бокам, Дим отправился взглянуть на дверь хранилища.