Абсолютно серый-2: Мир стал серым

1. Отбытие

Дим сразу понял, что перед ним летающая смертоносная ловушка, и сейчас смотрел именно на нее. Корабль Блекберд, если его вообще можно было так назвать, представлял собой собранную воедино летающую мусорную кучу из случайного хлама, который был сложен вместе. Дим стоял на причале, не уверенный, что такой корабль вообще может летать, даже если магия делает это возможным. Для того чтобы подняться на борт, нужна смелость, и он отхлебнул из бутылки рома, которая была у него с собой.

Корабль начинал свою жизнь как деревянное цыганское вардо, украшенное витиеватой резьбой. Судя по всему, оно было немалых размеров — достаточно для семьи пони или одного гиппогрифа. Колеса и оси были сняты, и теперь под кораблем лежал клубок ткани, дерева и веревок — месиво, назначение которого он не мог понять. Мотогондола сверху — длинная, тонкая, сигарообразная — была слишком мала для корабля. С боков вардо виднелись два пропеллера, которые не были связаны ни с какими двигателями, только шкивы и ремни. Они тоже сильно смущали его.

В передней части корабля находилось место, куда можно было запрячь пони, в данном случае Блекберд, а это означало, что скомпонованный дирижабль тянули, а не приводили в движение. Дим вздохнул и, повернувшись, увидел, что Блекберд смотрит на него с гордым выражением лица. Ему было неприятно, что она так гордится этой почему-то держащейся в воздухе мусорной кучей, но он сдержал свои презрительные слова.

— Я сама сделала его из мусора и отходов, — сказала Блекберд, повернувшись, чтобы посмотреть на свой корабль.

— Как он вообще летает? — спросил Дим, не уверенный, что может доверять своим глазам.

— Ну, это требует немного больше электричества, чем обычно. — Блекберд указала когтями на пропеллеры по бокам. — Когда я начинаю тянуть его, эти пропеллеры вращаются и вырабатывают электричество. Электричество активирует газ целестий, и он обеспечивает подъемную силу. Он становится сверхлегким, когда я набираю достаточную скорость. У меня есть большой банк батарей, которые я должна постоянно заряжать, чтобы поддерживать подъемную силу, чтобы он мог оторваться от земли.

По крайней мере, наука подтверждается. Дим нахмурился, опасаясь, что у науки низкие стандарты. Нужно было поговорить с наукой, надеясь все исправить.

— А еще я сделала парус! Он складывается снизу, так что если в том направлении, куда я направляюсь, дует попутный ветер, я могу развернуть парус и просто плыть по течению. — Блекберд улыбалась, и ее зеленые глаза блестели от радости. — Я не получила политехнического образования, но я выросла практиком!

— Действительно. — Дим не знал, что его больше раздражало: то, что корабль летал, или раздражающий энтузиазм Блекберд. Он выпил еще больше алкоголя, чтобы закалить нервы, но сколько бы он ни пил, ему не удавалось подавить или заглушить свой ужас. Из всего, что он делал, из всех опасностей, с которыми сталкивался, из всех ситуаций эта была худшей.

Он умрет, если поднимется на борт, в этом он был уверен.

— Блекберд… как раз та птичка, которую я искал! — голос был рокочущим, в нем слышалось тревожное счастье, фальшивое счастье. — Я пришел забрать то, что мне причитается, Блекберд.

Пока Дим разворачивался, Блекберд успела сказать следующее:

— Я тебе ничего не должна, так что проваливай, Гренадин. — Позади него стоял один из самых крупных минотавров, которых он когда-либо видел, — большое, немного красноватое существо. Под ржавой шкурой бугрились мускулы, а из кобуры торчала огромная рукоять пушки.

— Слушай, я заплатила тебе за свинец, а ты мне ничего не дал. Поэтому я забрала свои деньги обратно.

— Так не бывает, птичка. — Массивный минотавр засунул большие пальцы за пояс и улыбнулся Блекберд. — Никто не забирает у меня деньги. Никогда.

— Так ты говоришь, что я была первой? Что я сорвала твою вишенку? Вот теперь я чувствую себя состоявшейся.

Широкая ухмылка минотавра исчезла, и Дим почувствовал, как напряглись его мышцы.

— Вытащишь эту ручную пушку, — сказал Дим тихим голосом, — и я сварю тебя в твоей собственной сперме.

Минотавр поднял одну огромную, румяную, мозолистую руку:

— Я не собираюсь с тобой драться. Сколько бы она тебе ни платила, я могу удвоить. Сколько она тебе платит?

Дим не знал этого минотавра и никогда не видел его раньше. Возможно, он прибыл с другого ближайшего острова. Однако он знал одно. Ему не нравилось это бычье существо, совсем не нравилось. Он подозревал, что его репутация здесь ему не поможет, и не был уверен, что этот конфликт можно разрешить мирным путем.

— До сих пор она не заплатила мне ни одной монеты. — Слова Дима были мягкими, почти шипящими.

— Хорошо. — Минотавр кивнул. — Уходи, пока не пострадал, чтобы я мог вытащить из задницы Маленькой Птички все, что мне причитается… одна сорванная вишенка заслуживает другой.

— В мире не хватает прекрасных, идеальных задниц, — начал Дим и откинул шляпу с лица, открыв вытаращенные глаза… — Меня тошнит от мысли, что ты осквернишь одну из них своим отвратительным стейком в трубочке.

— У меня идеальная задница? — Блекберд наклонила голову, пытаясь разглядеть ее получше.

Минотавр тоже отвлекся, открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова так и не прозвучали. Без предупреждения Гренадин внезапно загорелся, его плоть расплавилась, как воск, а жир превратился в горючие масла, которые стекали вниз, еще больше разжигая пламя. Посторонние начали кричать, Блекберд тоже, взмахнув крыльями, отпрыгнула в сторону.

Для Дима это был самый обычный вторник.

— Ты поджег его! — в тревоге закричала Блекберд; похоже, она была очень удивлена таким поворотом событий.

— Очень точное наблюдение. — Дим сделал несколько шагов назад, подальше от бьющегося, пылающего быка. Раздался громкий взрыв, от которого все его мышцы напряглись, и только через секунду он понял, что сработала ручная пушка. Минотавр перевернулся, ему чуть не оторвало ногу, и он упал в грязную, наполненную сточными водами гавань. — Надеюсь, ты недавно не ела, — заметил Дим. — Внезапные судороги во время полета были бы поистине жестокой участью.

Теперь океан горел, по поверхности воды плясали яркие сине-зеленые языки пламени, и Дим, не ожидавший такого исхода, прищелкнул языком. Из-за одного неосторожного пожара, от которого загорелся океан, может сгореть весь город Черепаха-Туга. Озаботившись собственной безопасностью, он повернулся к Блекберд, которая теперь стояла в шоке с открытым ртом.

— Нам пора, пока твой корабль не загорелся.

У Блекберд были большие, мощные по меркам любого существа крылья, а размах их составлял около трех взмахов пегаса… на каждом крыле. С каждым взмахом крыльев корабль набирал скорость и обретал подъемную силу. Позади нее горела гавань Черепаха-Туги, огонь охватил огромное пространство океана.

Диму не было грустно смотреть на это. Цыганское вардо, ставшее теперь воздушным кораблем, немного выровнялось в полете, и он осмотрел свое окружение. Внутри повозки была только одна комната. У стены стояли откидные койки, их было две, и он догадался, что Блекберд устроила вторую койку, на случай, если найдет свою мать. Переднее окно открывало великолепный вид на мускулистую задницу Блекберд, а заднее окно представляло собой компактную круглую раму для картины, из которой открывался захватывающий вид на горящую Черепаха-Тугу.

Трудно было понять, на что он хочет смотреть.

Его трясло, страшно трясло, и Диму пришлось упереться копытами в пол, чтобы не упасть. Он чувствовал, как конвульсивно дергается боковая сторона лица, а спазмированные мышцы дергают его за ухо, оттягивая его вниз, и одновременно заставляют морщиться уголок глаза. Бормоча, он пытался уверить себя, что еще одна жизнь — несколько жизней — не имеет значения. Он все еще жив, он пережил Черепаха-Тугу.

Мир стал для него еще более серым, все, что он когда-то знал, во что верил, уходило, отдалялось от него, исчезало из его поля зрения. За последние несколько месяцев все черное и белое, что когда-то оставалось, размылось до неузнаваемости. Было только одно добро: выживание, и только одно зло: слабость. Он очищал свои слабости, свои пристрастия, каждый из своих недостатков рассматривал критическим взглядом, а затем делал все возможное, чтобы отсечь их, изгнать.

— Твой великолепный член — все еще слабость, — прошептал голос Дарлинг Дарк, заставив его ухо дернуться в такт тикам на лице. Ее издевательский смех наполнил его голову, эхом отдаваясь внутри черепа, и он зажмурил глаза, гадая, спасет ли его этот розовый голос.

Увы, пока что розовый голос молчал.

Он стянул очки, и то немногое, что освещало вардо, пронзило его глаза, словно иглами. Резкая боль прояснила голову и одновременно усилила головокружение. Моргая, он пытался заставить свои глаза оставаться открытыми, чтобы впустить свет, и мучительная боль вытеснила из его сознания издевательский смех мертвой сводной сестры.

Вспотев, он потянулся телекинезом, откинул нижнюю койку, сбросил с себя снаряжение, седельные сумки и упал на нее, не замечая множества черных волос и обрывков черных перьев. Задыхаясь, он с трудом перевел дыхание, и его многочисленные пристрастия вернулись с новой силой. Один маленький конфликтный момент почти уничтожил его. Его язык сморщился, жаждущий соли с кокой или опиумом, он не мог определить. Его кожа вся горела, а из пор сочился соленый пот.

Дрожа в постели, он притянул к себе бутылку с ромом, сжимая ее в передних ногах, как младенца, и, закрыв глаза, захрипел. Смех Дарлинг пропал, но на смену ему пришло нечто гораздо худшее — хмыканье его матери. Его уши заложило, когда он услышал колыбельную Десире, и его лихорадочный мозг вспомнил ее сладкие песни. Как красиво она пела ему, прижимая к себе.

— Мама, прости меня… — Его слова оборвались, а зубы заскрипели. За несколько мгновений до этого он весь горел, но обильное потоотделение привело к тому, что он озяб. Его голова покоилась не на подушке, а на тонком матрасе, и он потерся щекой о грубое одеяло.

Еще несколько раз хныкнув, он затих.

Благословенная прохлада ночи наполнила вардо, и, открыв глаза, Дим увидел, что Блекберд смотрит на него своими странными, щелевидными зелеными глазами. Кошачьими глазами. На мгновение, пока он пытался проснуться, ему стало интересно, каково это — быть мышью. Ужасно болели кишки, кожа чесалась, словно под ней ползали жуки, а в ушах стоял звон.

— Ты заболел? — спросила Блекберд.

— У меня ломка, — ответил Дим, решив быть честным и прямолинейным.

— О… — Блекберд выдохнула это слово с тихим хрипом, а ее глаза наполнились беспокойством. — Мой отец рассказывал мне истории о том, как он помогал моей матери бросить пить. Это было очень трудное время для нее. — Она на мгновение задержала взгляд на Диме, а когда заговорила снова, то это был приглушенный шепот. — Представляю, как это трудно. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе.

Дим ничего не ответил, но вздрогнул от проявления доброты, и все его тело дернулось. Во рту появился ужасный привкус, что-то медное, а по болезненной пульсации, наполнявшей голову, он заподозрил, что во сне скрежетал зубами.

— Ты поджег Гренадина, — сказала Блекберд, качая головой. — Не знаю, как я к этому отношусь. То есть мне нужен грубый и готовый помощник, потому что я постоянно сталкиваюсь с такими существами, как Гренадин, но ты… ты… ты просто поджег его. Тебя это не беспокоит?

— Не знаю, — ответил Дим, по-прежнему оставаясь правдивым. — Думаю, меня больше беспокоит адреналиновая дрожь после боя. Он угрожал моим интересам, и с ним нужно было разобраться. Нужно было привести пример.

— Спасибо, что спас меня, но я была бы очень признательна, если бы ты свел возгорания к минимуму. — Блекберд моргнула, ее почти светящиеся зеленые глаза на мгновение исчезли за веками, а когтистые пальцы подергивались. — Думаю, мне будут сниться кошмары о том, что я видела. Я никогда раньше не видела, чтобы кто-то так умирал. Сейчас я даже не могу осознать это, и, кажется, у меня шок.

— Твой отец помогал твоей матери? — спросил Дим, меняя тему.

Блекберд нервно рассмеялась:

— Помог. — Она кивнула. — Моя мать поймала его и собиралась съесть. В те времена она была не слишком доброй. Будучи тем, кем она была, она немного поиграла со своей едой, потому что, действительно, кто может удержаться от этого, и мой отец применил к ней свою магию…

— Магию? — Глаза Дима сузились, поскольку магия любого рода привлекала его внимание.

— Поругание. — Блекберд усмехнулась, вспоминая, и глаза ее повеселели. — Какая-то джуджу земных пони. Я и сама к ней прикоснулась. — Потянувшись, она убрала гриву Дима с его морды, открыв непохожие друг на друга глаза. — Он чуть не ободрал ей перья, как рассказывала моя мама, а потом стал читать ей нотации чуть ли не до смерти. Моя мать сделала единственное, что могла сделать в той ситуации.

— И что же это было? — Дим обнаружил, что хочет знать.

— Она влюбилась в него. — Блекберд рассмеялась, издав странный птичье-кошачий звук.

— Как… странно.

— Это ты мне говоришь. — Блекберд убрала когти от лица Дима и начала чесать шею. — Моя мать была самой подлой, самой мерзкой, самой коренастой, самой зубастой охотницей, которая когда-либо брала в лапы револьвер. Она оставляла за собой след из трупов, куда бы ни шла. Многие сочли бы ее неисправимой тварью, но только не мой отец, Стинкберри.

Дим промолчал.

— После того как он отругал ее и заставил подчиниться, он начал пытаться ее вылечить. Она бросила пить и стала гораздо менее злой. Через некоторое время они с папой стали друзьями, а потом и больше, чем друзьями, и другие земные пони тоже начали ей доверять. — Лицо Блекберд стало тоскливым и печальным, но в то же время каким-то счастливым. — Она стала защитницей… Она прошла путь от налетчика и бандита до защитницы. Это заняло некоторое время, но она добилась признания, что для гиппогрифа очень трудно. Грифоны не хотят тебя принимать, да и пони тоже. Но мой отец ругал любого пони, который хотел сказать что-то плохое.

— Я догадываюсь, что что-то случилось.

— Да. — Блекберд кивнула. — Случилось. Она переместила большую часть своего веса, отчего летающее вардо слегка покачнулось. — Пару лет назад мой отец отправился по своим делам… он доставлял молоко и сыры для фермера, на которого работал. Он отправился по своему маршруту, и его ограбили бандиты. И не просто бандиты, а очень плохие бандиты. Такие, какой была моя мать.

Услышав это, Дим понял, или, по крайней мере, ему так показалось.

— Когда констебли нашли тело моего отца, от него мало что осталось. Его повозку использовали на дрова. — Блекберд слегка фыркнула, но постаралась держать себя в копытах — Узнав новости, моя мать снова начала пить, много пить. Она достала свои ружья из тайника, спрятанного за камнем на камине, и сказала мне, что идет на охоту. Больше ничего, никаких других слов, никаких прощаний, ничего. Она просто идет на охоту.

Закрыв глаза, Дим вздохнул.

— Я ждала почти год, живя с фермером, на которого работал мой отец. Я тоже работала на него. Я была занята, ждала, когда мама вернется домой, и пыталась справиться со своим горем, потому что мой отец очень расстраивался, если я начинала грустить. Через год я решила искать свою мать, Старлинг, начала готовиться и в один прекрасный день отправилась на ее поиски. И вот… я здесь.

Наступила многозначительная тишина, а когда Дим снова открыл глаза, то обнаружил, что Блекберд смотрит на него самым необычным образом. Он понял, что хочет пить, и ему нужно было что-нибудь выпить. Прохладный ветерок прошелся по его ребрам, заставив вздрогнуть, и он подумал, как долго он спал.

— Знаешь, ты начинаешь выглядеть достаточно хорошо, чтобы поесть, — заметила Блекберд, потянувшись и погладив Дима когтем по носу. — Я лучше займусь делом и приготовлю нам что-нибудь поесть.

Впервые Диму было искренне интересно узнать своего товарища, и он обнаружил, что хочет узнать больше. Он не стал расспрашивать, не стал лезть на рожон, решив, что со временем все станет ясно. Она была красива, в каком-то экзотическом смысле, хотя и достаточно велика, чтобы внушать страх. Она была крупной, как львица, и даже больше. По какой-то причине его ничуть не беспокоило, что она только что пошутила о том, что съест его, но эта мысль не давала ему покоя.

Развернувшись в тесном пространстве вардо, Блекберд дразняще предупредила Дима:

— И если мне покажется, что ты пялишься на мою киску, пока я готовлю, я выцарапаю тебе глаза, мистер Я-Поджигаю-Вещи. Посмотрим, смогу ли я этого сделать.

2. В смерти родственная душа

В жизни было много вещей, которые Дим просто не понимал, и причины, побудившие Блекберд позволить ему путешествовать с ней, были одной из них. Он был недоверчивым, параноиком, подозрительным, и, будучи таким существом, ему было довольно трудно общаться с теми, кто не был таким. Летающий вардо уже лег в дрейф, и батареи были полны, к большому облегчению Дима. Ничто так не будоражит чувства, как постоянно тонущий корабль.

Она была удивительно эквинной, если учесть, что так похожа на кошку. Но она не была похожа на домашнюю кошку, нет. Единственным ориентиром для Дима были описания больших кошек, которые он читал в книгах, и она им соответствовала. Конечно, сзади у нее были копыта, а спереди — когти, но что-то в ней все-таки было. У нее не было усов, зато были глаза со щелевидными зрачками, что означало, что ее генетика была случайной. Хуже всего было то, что ее, казалось, легко отвлечь, хотя, возможно, она притворялась. Вполне возможно, что она притворялась.

— Мне кажется странным, что тебя не слишком беспокоит то, что я поджег Гренадина. — Дим, молчавший некоторое время, почувствовал себя странно из-за того, что нарушил дружескую тишину. — То есть, думаю, тебя это беспокоило, но твоя реакция… была недостаточной. — Пока он говорил, он заметил, как помрачнело выражение ее лица.

— С тех пор как я уехала из дома, я насмотрелась всякого, — ответила она.

— Я тоже кое-что повидал. — На данный момент Дим решил оставаться честным и прямым.

— Нет, — ответила Блекберд, покачав головой, — ты делаешь то, что другие пони, другие существа. Я стреляла в нескольких существ, и каждый раз я колебалась, потому что не хотела этого делать. Но ты… ты просто поджег его. Ты как моя мать.

Дим нахмурился, не в силах понять, хорошо это или плохо. Его глаза сузились, а желудок заурчал, еще не решив, стоит ли держать в себе съеденное. Рядом с ним стояла недопитая бутылка рома, но в данный момент он не чувствовал потребности в ней. Его спутница была загадкой, и пить ее было куда приятнее, чем ром.

— Почему ты позволила мне пойти с тобой? — спросил Дим. — Я явно сумасшедший. Я не тупой, я знаю, какой я. Я не понимаю. Если ты уже давно здесь, достаточно давно, чтобы повидать всякое, то, конечно, должна знать, что таким пони, как я, доверять нельзя. Я опасен. Ты не кажешься мне глупой.

— Я должна верить, что в мире еще есть добро, — ответила Блекберд. — Мой отец… каждую ночь он спал рядом с гиппогрифом, которая пыталась его съесть. Он любил ее… по-настоящему любил, и каждый день помогал ей смириться с реальностью, которая была ее жизнью… жизнью… тем существом, которым она была. Ей было трудно принять это, и ей приходилось много работать, чтобы быть хорошей, в то время как для многих это было естественно. У меня уже было несколько компаньонов, из которых ничего не вышло. Некоторым было трудно понять, что — нет означает — нет. Одного мне пришлось выбросить в океан. Возможно, мне придется выбросить в океан и тебя… но я лучше рискну и пожну плоды, если они последуют.

— Справедливо. — Дим кивнул, радуясь, что сейчас он может быть искренним, а не язвить.

— Я должна доверять кому-то из пони. — Голос Блекберд упал почти до шепота. — Моя мать должна была верить, что кто-то из пони может ее полюбить, а мой отец должен был верить, что мать не передумает и не съест его. Вся община, в которой я выросла, должна была научиться доверять ей, а она должна была научиться доверять им. Вся моя жизнь прошла в рассказах о важности доверия.

Это было… интригующе. У Дима не было причин доверять чему-либо; более того, он вырос в такой обстановке, что, оглядываясь назад, можно сказать, что доверие было его слабостью. Он доверял своей матери — потому что жеребенок должен доверять матери, — а Дарлинг доверяла ему. Каждый из них в той или иной мере посягал друг на друга, но его мать своими чудовищными действиями перешла все границы, в результате чего и он, и его сводная сестра Дарлинг потерпели крушение как пони.

В открытые окна дул прохладный ветерок, и Дим задумался о высоте над уровнем моря. Это была любопытная мысль, учитывая другие темы, на которых зациклился его разум, и она отвлекала. Сидя здесь и дрожа, он понял, что снова хочет, чтобы ему доверяли, и что он хочет доверять, хотя это было бы глупостью.

Затем, в приступе крайней паранойи, он подумал, не связан ли розовый голос с этим странным чувством тоски, не манипулирует ли он им каким-то образом. Часть ее, кем бы она ни была, поселилась в его сознании — так сказала ему морская ведьма. Возможно, лучше было бы спросить, почему он доверял морской ведьме? Он не знал и не мог ответить.

— Надеюсь, ты не против, но я собираюсь выключить свет и лечь спать. — Блекберд потянулась к довольно тусклой электрической лампе, не сводя глаз с Дима. — Спокойной ночи. Тебе нужно постараться выспаться.

— Я собираюсь посидеть в темноте, — ответил Дим и подумал о том, чтобы забраться на крышу. У него были способы и средства, чтобы сделать это и не разбиться насмерть об океан внизу. Он мог бы также забраться на верхнюю койку, если бы возникла такая необходимость. Из всех возможных вариантов у него на уме был только один — присматривать за батареями.

Он не верил, что эта рухлядь останется в воздухе.

Утро разгоралось, открывая великолепный прибрежный горизонт, который Дим изучал через очки. Это был не остров, а скорее материк, так ему казалось, но он не совсем понимал, где находится. Всю ночь они дрейфовали на север и восток. И вот теперь, с попутным ветром и развернутым парусом, они мчались к далекой земле, паря на высоте около ста пятидесяти метров над сине-зеленой водой.

Дим никогда раньше не видел паруса под судном.

С тех пор как он находился на материке, в окружении цивилизованных пони, прошло немало времени, и по мере приближения земли в нем росла нервозность. Продолжающееся молчание розового голоса грозило выбить его из колеи, стать его погибелью. Какая-то его часть нуждалась в том, чтобы его отругали, чтобы его наказали, потому что его моральный компас в какой-то момент сломался, и он больше не знал магнитного севера.

Существовали только живые и мертвые, а Дим все еще был среди живых.

Даже в теплых восходящих потоках, поднимавшихся от океана, Дим дрожал, страдая от мучившей его абстиненции. Он бросил курить в самом худшем месте, какое только можно себе представить, — в пиратском притоне, и каким-то образом остался верен себе, избавившись от пристрастия к опиуму и коке. С гашишем все было в порядке, он не проявлял той вопиющей слабости, какую вызывали тяжелые наркотики, но он начал подозревать, что и с алкоголем придется завязать, познакомившись с Блекберд.

Она сидела с ним на крыше летающего вардо и чинила с помощью иглы небольшую рыболовную сеть. Блекберд была очаровательным существом, самодостаточным и, как оказалось, достаточно умным для отвратительного примитива. Тот факт, что она привлекала его, вызывал в нем отвращение к самому себе, и его отталкивало собственное жгучее любопытство к ее фелиноидной женской форме. Хуже того, это любопытное чувство вожделения лишь подчеркивало тот факт, что он соблюдал целибат с тех пор, как покинул свой дом, а осознание собственной сексуальной дисфункции переполняло его стыдом.

Хотя он и мог испытывать эрекцию, она возникала в самый неподходящий момент, и никогда тогда, когда он этого хотел. Само предположение секса, стимуляции, само понятие вызывало у него вялость, и даже механическое удовлетворение оказывалось невозможным. Но Блекберд, эта химера, это существо-салат, пробудила в нем что-то, что он хотел бы оставить в спящем состоянии.

— Я бы хотел когда-нибудь снова стать вменяемым, — промолвил Дим, не в силах больше выносить тишину, и был шокирован внезапным предательством своих уст. Он сидел и моргал, а кончик его шляпы колыхался на сильном ветру, удивляясь тому, что заставило его сказать то, что он только что сказал. Для Дима здравомыслие было сложным понятием, поскольку оно означало гораздо больше, чем просто психическое здоровье. Он понимал, знал, что снова стать вменяемым — значит получить сексуальную разрядку.

Игла на сети не остановилась, не дрогнула, не перестала двигаться, но Блекберд все же подняла голову. На ее лице не было видно ни малейших признаков поддразнивания, ни насмешливого выражения, только терпеливая задумчивость, когда она сидела и кивала, продолжая плести. Отсутствие реакции почти сводило с ума: Дим ожидал чего-то иного, чем спокойствие, ему нужно было что-то другое, что-то вроде удара кремня о сталь или какая-нибудь другая емкая метафора.

— Итак, что ты узнала о своей матери на данный момент? — спросил Дим, пытаясь смягчить неловкость, которая навалилась на него и Блекберд, словно стая незваных чаек, страдающих поносом. Что угодно было лучше, чем это, что угодно.

— Она ушла, чтобы разыскать их, — ответила Блекберд, и в ее голосе звучала боль, которую Дим слишком хорошо понимал. — Она узнала их число, их имена и отправилась их выслеживать. Убийства были ее делом, она относилась к ним, как утка к воде. Мой отец говорил, что у нее не было того маленького укола совести, который заставлял бы ее задуматься, прежде чем сделать что-то плохое.

Остановившись, Блекберд на мгновение покачала головой, и ветер зашелестел перьями ее крыльев. — Нет, моей маме пришлось потрудиться, чтобы стать хорошей, и ей пришлось нелегко. Она росла одна, была предоставлена сама себе, и мир сделал из нее плохого родителя. Тон ее голоса стал жестче, а игла для плетения сети набрала скорость в ее ловких, проворных когтях. — Но она была хорошей матерью, мой отец всегда говорил ей об этом, наверное, пытался ее успокоить.

Дим молча сжимал наполовину полную бутылку рома, не зная, хочет ли он выпить.

— Первым бандитом, которого она настигла, был алмазный пес по имени Грис-Грис. Я узнала о нем в маленькой рыбацкой и жемчужной деревушке в сотне километров от места, где я родилась. Он поселился там, нашел себе хорошую суку и промышлял тем, что защищал рыбаков и ныряльщиков за жемчугом. — Блекберд начала качать головой, и было видно, что ей трудно продолжать. — Я узнала эту историю от жителей деревни, и она не из приятных.

— Меня не интересуют приятные истории, — заметил Дим.

— Нет, полагаю, что нет. Я думаю, что ты и моя мама могли бы обмениваться историями и прекрасно ладить. — Игла для плетения сети остановилась, и она сжала сеть в своих судорожно сжатых когтистых пальцах. — Не знаю, насколько правдива эта история, но жители деревни говорили, что она устроила ему засаду. Она раздробила ему оба колена, а потом отправилась к нему в усадьбу, делая то, что у нее получалось лучше всего. Убила его суку, а затем одного за другим зарезала его щенков прямо у него на глазах. Рассказы разнятся, но одно остается неизменным… После того как она убила его детенышей, она приготовила их и подала Грис-Грису его последнюю еду. Она заставила его съесть каждый кусочек, а затем убила, проткнув ему кишки и оставив истекать кровью. Горожане говорили, что слышали его вопли боли несколько дней, прежде чем он окончательно скончался. Никто не пришел ему на помощь.

— Полагаю, это подходящий конец. — Когда глаза Блекберд сузились до тонких щелей, Дим пожалел о своих словах, или, по крайней мере, ему так показалось. Он не мог понять, что она чувствует, — его опыт сопереживания был убог и недостаточен. — Я мог бы поступить и хуже… Послушай, Блекберд, ты можешь не понять того, что я собираюсь сказать, но твоя мать была права, поступив так, как поступила. Эти отвратительные примитивы… они медленно учатся… ленивы, своенравны, невежественны… они наглы. Преподавать ему урок было бы бесполезно. Нет, нужно было отомстить и доказать свою правоту. Я не думаю, что это делает твою мать плохой пони… э-э, существом. Ей было не все равно, что делать, и благодаря ее наставлениям мир стал лучше.

— Я даже не знаю, что ответить. — Она моргнула, покачала головой, а потом замолчала.

— Ты не можешь примириться с глупостью. — Дим нашел слова на языке, хотя и боялся их произнести. — Но есть лекарство. Те, кто приходили искать меня, требовать меня, забирать меня, пытаться подчинить или убить, были глупы. Они были глупы, они были слабы… и одного за другим я вылечил их. Даже ту пони, которую я очень любил… Я должен был вылечить ее от этой болезни, от этой болезни ее разума. Твоя мать была целительницей, которая лечила свинцовыми пилюлями, а я очищаю болезни огнем и магией.

Блекберд фыркнула, но ничего не сказала.

— Я не просил быть таким, — сказал Дим, чувствуя необходимость защищаться, объяснять свои действия. — Я не хотел быть таким. Я не хотел, чтобы это случилось, а случилось много плохого. Как и твою мать, которую вырастил холодный, равнодушный мир и выкормил из экзистенциальной соски…

— У моей матери был клюв, — вмешалась Блекберд.

— Моя собственная мать лепила меня, как глину, с самого рождения воспитывая во мне чудовище. Со временем ты поймешь всю глубину моих слов и, без сомнения, убежишь от меня. И будешь права. Я проклят и вышел за пределы досягаемости искупления.

— Чушь собачья. — Блекберд мотнула головой из стороны в сторону, и ее зеленые глаза вспыхнули гневом. — Моя мать… она могла бы быть искуплена… она совершала ужасные вещи… чудовищные вещи. Но она все равно остепенилась и прожила жизнь в благопристойности, жизнь в добре. Если бы моего отца не убили, она была бы сейчас дома, пела, смеялась и любила, и я была бы рядом с ней. Она все еще была бы тем добрым существом, которым пыталась стать.

Вздохнув, Дим ужаснулся собственному ответу:

— Но ведь жизнь должна была найти в ней самое худшее, не так ли? Убийцы, сумасшедшие, душегубы и тому подобные… у них не бывает счастливых историй. Жизнь умеет отнимать у них спокойствие. Так будет и со мной. Вот почему я не могу вернуться домой. Я не могу исправить то, что натворил. Лучшее, на что я могу надеяться, — это окончательно проиграть.

— Я не согласна. — Мрачная хмурость лишила лицо Блекберд красоты. — Совсем не согласна. Мой отец… он приложил слишком много усилий, чтобы спасти мою мать, чтобы искупить ее, чтобы пробудить в ней лучшее… это что-то значит! Я не позволю украсть этот смысл!

— Мои извинения. — Дим склонил голову, подавляя желание сказать еще что-нибудь, понимая, что это не тот спор, который он хочет выиграть. — Я не хотел тебя расстраивать, и мне очень жаль, что я так поступил.

Блекберд бросила на него мрачный взгляд:

— Я не буду на тебя обижаться…

3. Становимся чистыми

Холодный пот струйками стекал по бокам Дима под насквозь промокшим легким плащом. Этот город слишком сильно напоминал ему другой, воспоминания были слишком свежими, слишком яркими и вызывали во рту жажду, которую не могла и не хотела утолить вода. Пастуший Берег представлял собой тонкий, хрупкий струп, одна лишь мысль о котором способна вызвать струйку больной крови. Разум Дима изо всех сил старался защитить его, убедить, что галлюцинация была реальной и что в тот день погибло много бандитов. Его разум отчаянно пытался внушить ему, что это действительно были разбойники и что он не был причиной разразившейся гражданской войны, разорвавшей острова Гриттиш на две части.

Его тонкие ноги — почти как у трубочиста, учитывая его нынешнее состояние, — дрожали так сильно, что было удивительно, что он оставался в вертикальном положении. Вонь собственного пота была кислой, неприятной, и он чесался в каждой запекшейся щели. Вес наполовину наполненной бутылки рома, которую он держал, напоминал то, чем, по его представлениям, должно было быть поднятие луны — поистине невыполнимая задача, — и он изо всех сил старался не уронить ее.

Дороги здесь были немощеные, даже не гравийные, а просто грунтовые. Здания были скреплены тяжелыми балками, а затем отделаны плетнем. Крыши были соломенными, а в большинстве окон стояли стекла, что свидетельствовало об определенном уровне благосостояния. Здесь не было ни электричества, ни признаков какой-либо модернизации, а городские колодцы представляли собой живописные достопримечательности для туристов.

Здесь были грифоны, а большинство составляли пони. Дим надеялся, что отношения между ними дружеские — охранный рэкет был делом привычным, — и искренне надеялся, что за время его пребывания здесь ситуация не изменится к худшему. На шаткой деревянной сторожевой башне у городских ворот двое грифонов-фузилёров несли вахту, вцепившись в два фузила, которые, судя по всему, относились к эпохе античности. Они беспрепятственно пропустили его и Блекберд через ворота.

Глупая ошибка? Только время покажет.

— Мистер, вы примете ванну. — Тон голоса Блекберд не оставлял места ни для споров, ни для торга, ни для переговоров. Будучи немного крупнее Дима, она использовала свою массу для устрашения, а ее перья распушились, еще больше усиливая эффект. — Вардо — очень маленькое помещение, чтобы его делить, а ты… от тебя воняет так, что аж глаза режет.

— Это может быть приятно? — Дим не возражал против такого предложения, более того, он приветствовал его. Он жаждал смыть с себя вонь Черепахи-Туги. Может, и подстричься было бы неплохо, но при мысли о том, что кто-то будет орудовать ножницами слишком близко к его ушам, уголок его рта начал подергиваться.

— Здесь есть прачечная и магазин товаров повседневного спроса. Интересно, что они продают? У меня заканчиваются патроны и порох. — Уши Блекберд повернулись, и Дим впервые заметил, что на кончиках у них кисточки, совсем как у ночных пони-пегасов.

Дим даже не пытался скрыть, что смотрит на Блекберд. Это было самое черное существо, которое он когда-либо видел, — глубокий, насыщенный, блестящий черный цвет. Каждый сантиметр ее тела был черным, насколько это вообще возможно, за исключением задних копыт и когтей, которые были темно-серого цвета. Даже птичья кожица на передних ногах, спускающаяся к когтям, была черной, гипнотического оттенка. Ее грива была похожа на пряди полуночи, и то, как они прижимались к ее лицу и шее, наводило Дима на поэтические мысли.

— С Гренадином… у тебя был шанс отвернуться от меня… ты мог взять его деньги, уйти и бросить меня на произвол судьбы. — Блекберд покачала головой, и ее слегка завитая прядь скользнула по левому глазу, а затем уперлась в висок, пока она держала голову наклоненной на одну сторону, чтобы смотреть на Дима. — Я имею в виду, что ничего тебе не заплатила. Почему?

— Я бы очень хотел вступить с тобой в плотские отношения, — промурлыкал Дим в ответ. — Я хочу проникнуть в глубины твоей тьмы. — Ошеломленный, он недоумевал, что заставило его сказать это, и за темным стеклом очков его глаза расширились от внезапного ужаса. Блекберд могла свернуть ему шею, и, без сомнения, он позволил бы ей это сделать. Возможно, ему это даже понравится.

— Что ж, я не могу винить тебя за честность. — Ее голова выровнялась, а губы напряглись, обнажив выпуклости длинных острых клыков. — Напоминаю: нет — значит — нет, и не смей предавать мое доверие. Когда-то ты должен спать, и тогда я сброшу тебя за борт.

— То, что меня выбросят за борт, повредит моим планам завоевать твое доверие. — Дим не мог поверить в слова, вылетающие из его уст, в искренность, честность, уязвимость. — Доверие очень важно, если пони решил лечь со львицей.

— Хм, наверное, да. — Выражение лица Блекберд стало задумчивым. — У моей матери были когти, способные пробить борозды в стальном листе. Она была большим, грузным, сильным существом и выполняла много тяжелой работы на различных фермах, за которыми присматривала. Да, да, — восторженный кивок заставил ее голову покачиваться вверх-вниз, — я понимаю, о чем ты говоришь.

Дим вздохнул с облегчением.

— Моя мама однажды вытащила из грязи трактор с паровым двигателем. Конечно, ей помогали, но те немногие пони-пегасы, что были у нас в округе, не смогли бы сделать это без нее. Теперь я думаю… Моей маме действительно пришлось немало потрудиться, чтобы завоевать их доверие. Как можно позволить такому большому, такому могущественному существу жить рядом с собой и не испытывать при этом ни капли страха? Хм… Наверное, это объясняет, почему маленькие пони так медленно принимают меня. Может быть, я просто принимала свою домашнюю обстановку как должное.

— Я знаю все о само собой разумеющихся вещах…

— Не сомневаюсь. — На лице Блекберд появилось облачко беспокойства. — Пойдем, приведем себя в порядок, я устала вонять.

Вода жгла, но в хорошем смысле. Она была горячей, почти слишком горячей, и впитывалась в грязные, покрытые коркой места. Боль в крупе была почти невыносимой, а рядом с собой Дим слышал шипение Блекберд, которая пыталась устроиться в своей медной ванне. Она, конечно, была слишком большой, и это было все равно что пытаться запихнуть пони в ведро. Дим рассудил, что он может запихнуть пони в ведро, но это будет грязно. Будет очень много хлюпанья.

С большой осторожностью Дим стянул очки. В комнате было темно, жалюзи задернуты, а масляные лампы горели слабо. Он немного приглушил свет, оставив его на терпимом уровне, и, несколько раз моргнув, его глаза привыкли к нежелательному, непрошеному свету. Над ним висело множество труб, все они вели к угольному медному котлу, светившемуся в углу тусклым оранжевым светом.

— На Черепахе-Туге не хватало чистой пресной воды, — сказал Дим, пытаясь начать разговор со светской беседы. — Ванны были, но они стоили королевского выкупа. Правда, можно было купить использованную воду для ванны или очень использованную воду для ванны, если вы были почти на мели.

— Уф! — раздался всплеск, когда Блекберд с трудом втиснулась в ванну.

— Проблемы? — спросил Дим, и он был благодарен, что тени скрыли его улыбку.

— Да! Как же мне вычистить мусор из моей кошачьей щелочки в этой крошечной чашке, в которой я нахожусь? — Снова раздался плеск, а затем изо рта Блекберд полилась череда ругательств, как беженцы, бегущие от войны.

— Ты говоришь не так, как другие кобылы, которых я знаю. — Дим поднялся и одной мокрой передней ногой протер глаза, пытаясь очистить их от грязи и копоти. Горячая вода, впитавшаяся в лицо, была очень приятной, но глаза щипало не очень приятно.

— Я выросла на ферме с пони, у которых были ярко-красные обожженные солнцем шеи. — Раздался металлический скрип, а затем звук скрежета металла о деревянный пол. — Мы не жалели слов, и образованность определялась тем, насколько вульгарным ты мог быть. Если ты надеялся рассмешить пони, то должен был быть изобретательным. Нужно было быть еще более изобретательным, чтобы вызвать у пони отвращение.

— Так ты ходила в школу? — спросил Дим.

— Сначала нет… когда я была маленькой, я все еще была больше всех пони моего возраста… и школьная учительница беспокоилась об этом. Маму это взбесило, и она все усугубила, но папа, в конце концов, все уладил, проявив терпение и спокойствие. Я была хорошей ученицей, и миссис Кловер была рада, что я у нее есть.

— Могу я задать тебе более личный вопрос? — Эти слова Дим произносил медленно, опасаясь отказа.

— Почему бы и нет… Мы ведь находимся на стадии знакомства и доверия друг к другу. Давай.

— Каково это — быть помесью? Гиппогрифом?

— Знаешь, я отвечу тебе только потому, что ты, кажется, не обижаешься на мое существование. — В голосе Блекберд прозвучала боль, горечь, и вся ее жизнерадостность исчезла. — Грифоны — это химеры, помеси, но они стали устойчивыми, гармоничными помесями. А вот мы, гиппогрифы… — ее слова оборвались, и она замолчала.

Молчание затянулось, и Дим засомневался, будет ли она продолжать. Боль в ее голосе была ощутима, ее нельзя было игнорировать, и чувство, что он совершил ошибку, поселилось в глубине его сознания. Ему хотелось бы вернуть вопрос назад, но сделанного не воротишь. Оставалось лишь надеяться, что она не обидится на него.

— Мы, гиппогрифы, — дисгармоничные химеры. Нас создали на бегу, собрали вместе с помощью магии, и магия пытается заставить все разные части работать. Из-за этого мы склонны к хаосу… мы можем быть жестокими, опасными и непредсказуемыми. Мой отец… Мне хочется думать, что он подавлял во мне хаос, но у меня все равно бывают моменты. Есть причина, по которой и пони, и грифоны не доверяют гиппогрифам в целом, и почему нас боятся.

— Грифоны тоже могут быть жестокими, опасными и непредсказуемыми. — Сбитый с толку, Дим не мог понять, что было сказано, и его острый ум отбросил все остальное, чтобы попытаться разобраться в вопросе.

— Могут, но из грифонов получаются прекрасные солдаты. У них гордая, благородная, боевая история, полная дисциплины и чести, или они были таковыми до упадка. — Раздался тихий вздох, и жесткие нотки в голосе Блекберд смягчились, когда она заговорила снова. — Мы, гиппогрифы, не имеем хорошей истории. Слушай, прости, я дала тебе ответ и не хочу больше говорить об этом.

— Я понимаю. — Дим и в самом деле понял, а когда замолчал, долго думал о своей собственной истории и истории Дома Дарков.

Дим чувствовал себя как новый пони. Гладкий, блестящий, хорошо расчесанный, ухоженный, он почти чувствовал себя так, будто хочет покрасоваться. Его шерсть грулло теперь была почти зеркальной. Сдав всю одежду в прачечную, включая шляпу волшебника, он продержался на солнце достаточно долго, чтобы забежать в единственное в городе кафе, которое находилось в одном помещении с трактиром.

По-прежнему в очках, он сидел в темном закоулке, читал газету и пил кофе. В зубах он держал портсигар (в экстренных случаях он служил волшебной палочкой), а самокрутка с гвоздикой и коноплей выпускала сизый дым, который ленивыми петлями вился вверх. Перед ним остывала миска с похлебкой из кукурузы и картофеля — скоро он займется этим.

— Признаться, ты хорошо вымылся, — сказала Блекберд, работая свежей наждачной доской, которая издавала скрипуче-царапающие звуки, пока точила и шлифовала когти. Она работала быстрыми движениями, точными, быстрыми и проворными для существа ее размера. — Помоги мне найти мою мать, и я буду тебе очень благодарна.

Газета Дима слегка взъерошилась, но он не показал своего лица.

— Думаю, когда я найду ее, мне придется помочь ей снова стать трезвой. Мне не очень хочется этого, но это такая же работа, как и любая другая. Когда я разберусь с ней, тогда, может быть, возможно… ты сможешь попросить у нее разрешения пригласить меня на свидание. А пока я вне доступа.

На этот раз он опустил газету, а затем прищурился сквозь очки.

— Поскольку моего отца больше нет, вам придется получить разрешение от кого-то…

Примечание автора:

— Она была красива, но она была красива так, как красив лесной пожар: то, чем можно любоваться издалека, а не вблизи.

Терри Пратчетт

4. Из уроков…

Следующим пунктом назначения был город под названием Клоппенбург, расположенный примерно в пятидесяти километрах вглубь страны на развилке реки посреди огромного первозданного леса. Это было суровое место, независимый город-государство, живущий по своим правилам, законам, обычаям и традициям. Из того немногого, что рассказала ему Блекберд, Дим понял, что его навыки, возможно, пригодятся и там. Теперь становилось понятно, зачем ей понадобился компетентный, профессиональный убийца… волшебник.

Пока Блекберд летала, Дим занимался тем, что улучшал Вардо. Он отремонтировал несколько деталей — задача была для него достаточно простой, — счистил коррозию с клемм аккумулятора и заложил основу для первого из многих защитных заклинаний. Блекберд постоянно боялась, что ее вардо украдут, и Дим намеревался это исправить. Нежелательные, непрошеные гости будут страдать… от последствий.

Точно так же, как любой пони, заглянувший в его седельные сумки, обнаружил бы, что вытаскивает оттуда лишенный плоти скелет…

Диму уже не нравилось то, что он видел, и у этого места было какое-то ощущение. Диму, конечно, не нравилось это предчувствие, эта неуловимая мысль. Вытащив самокрутку с гвоздикой и коноплей, он вставил ее в свободный конец своего длинного, декоративного серебряного мундштука, поместил его в угол рта, а затем прикурил, небрежно воспользовавшись магией огня.

— У меня хорошее предчувствие, — сказала Блекберд своему теперь уже курящему спутнику.

— Правда? — Дим недоверчиво, но с готовностью выслушал ее.

— Знаешь, Дим… пони играют в такую ролевую игру, где они притворяются искателями приключений. Ну, знаешь, лучники, рыцари, волшебники, воры и тому подобное. Они бросают кости, у них есть бумажки с основными положениями, которые помогают им определить успешность своих действий, например, ударить по чему-то мечом или произнести заклинание. Короче говоря, они притворяются, что похожи на тебя… и, полагаю, в меньшей степени на меня.

— Что? — Дим в недоумении покосился на сигарету в своем мундштуке. — Почему мы заговорили об этом сейчас?

— Ну, мой последний компаньон много знал об игре, и я думаю, что это перетекло в его реальную жизнь. Он постоянно кричал о бросках кубиков и спасбросках, требовал, чтобы я делала спасброски против его проверок харизмы, кричал: “Я надел мантию и шляпу волшебника!”, удивлялся, когда бои проходили не совсем так, как планировалось, и в конце концов, когда он стал невыносим и не понял намека на то, что нет — значит нет, мне пришлось выбросить его из повозки в море. Надеюсь, он сделал свой спасительный бросок.

— Что это за хрень? — спросил Дим, раздраженный до предела и неспособный объяснить, почему. Самокрутка покачивалась вверх-вниз на конце своего длинного держателя. — Я не бросаю кости, я бросаю головы!

— Я в этом не сомневаюсь. — Блекберд дружелюбно кивнула, чтобы успокоить своего собеседника. — Ты уже доказал, что гораздо, гораздо способнее любого из моих спутников, так что не расстраивайся.

— И еще одно небольшое замечание, прежде чем мы уйдем, — начал Дим и сурово посмотрел на Блекберд сквозь очки. — Не надо нанимать убийцу и жаловаться, когда он делает свою работу. Я не такой, как те болтливые, некомпетентные олухи, которых ты нашла. Я уже давно работаю на профессиональной основе. Если хочешь, чтобы все было чисто, найми горничную или заведи дворецкого. Я навожу порядок.

— Ты действительно убийца, не так ли? — Голос Блекберд понизился почти до шепота, а в глазах появилась грусть. — Многие пони… многие существа так говорят… некоторые из моих прежних спутников так говорили, но опыт путешествий доказал, что они лгут. Может быть, поэтому я чувствую надежду. Давай, Дим… пойдем, сделаем свои дела в этом ужасном месте, а потом уйдем отсюда.

— Оставайся рядом со мной, Блекберд. Я не смогу выполнять свою работу, если ты будешь блуждать или отходить от меня. Что бы ты ни хотела получить здесь, я помогу тебе это сделать. Но только если ты позволишь мне делать то, что я умею лучше всего. — Дим сделал несколько затяжек, наполняя легкие успокаивающим дымом. Он чувствовал себя лучше, чем когда-либо за долгое время, но знал, что это умиротворяющее ощущение закончится, как только возникнет какой-нибудь конфликт или насилие.

Тогда его начнет трясти, и ему захочется принять немного соли с добавлением коки. А когда тряска окажется слишком сильной или боль станет невыносимой, потребность в солях с опиумом, несомненно, окажется слишком сильной, и страдания начнутся всерьез. Беда спокойствия, понял Дим, в том, что оно слишком хрупкое. Он еще немного попыхал, и десны начали неметь от гвоздики. Горлу тоже стало легче, а жуткая боль в легких начала стихать.

— Кого мы ищем? — спросил Дим, подготавливая свой разум к наложению нескольких защитных заклинаний.

— Пони по имени Гримми. — На мгновение Блекберд показалось, что он рассмеется, но это прошло. — Это не очень большая зацепка, но я слышала, что он нанял мою мать на работу и в качестве оплаты назвал ей имя и адрес. Он должен быть здесь, управлять некоторыми лесозаготовительными поселками.

— Нам придется найти этого Гримми и надеяться, что он щедро поделится тем, что знает. — Дим вздохнул, затягиваясь и выдыхая дым сигареты с гвоздикой и канабисом. — Он может попытаться заставить нас работать. Пойдем, приступим к делу.

Опилки, похожие на грязно-коричнево-черные снежинки, покрывали все доступные поверхности. Они сыпались с неба, дрейфуя, падая в медленном, мечущемся, непредсказуемом танце, создаваемом ветром и поднимающимся горячим воздухом. Угольные котельные выбрасывали облака едкого, удушливого черного дыма и пепла. Улицы были заполнены существами всех типов.

В Эквестрии и, в меньшей степени, на Гриттишских островах можно было встретить эквестрийцев. Пони были преобладающим видом. В других местах, таких как это, встречались разумные существа. Существа, обладающие самосознанием, интеллектом и способностью к общению. В Эквестрии и, в меньшей степени, на островах Гриттиш можно было встретить много свободы и свободных существ. Индивидуальность по большей части уважали, за исключением тех случаев, когда это было не так.

Здесь, в этом месте, все было иначе. Команды закованных в кандалы земных пони тянули бревна и повозки под треск кнутов. Сутенеры всех видов и разновидностей продавали принадлежащую им мужскую и женскую плоть любому клиенту, у которого были и потребность, и деньги. Здесь, как и на Черепаха-Туге, сильные оставались свободными, а слабые жили в рабстве.

Таков был этот мир, и так будет до тех пор, пока с ним что-нибудь не сделают.

Дим испытывал искушение что-то предпринять, ведь что-то во всем этом беспокоило его, как и на Черепаха-Туге. Однако он держал свои мысли и чувства при себе, не обращая внимания на порывы. Он был здесь, чтобы выполнить работу — обеспечить безопасность своей спутницы, — и хотя ему не платили, нужно было думать о своей гордости. Гордость требовала, чтобы он выполнял свою работу как можно лучше.

Он был наемным волшебником, даже если уже не был Харш Винтером. Некоторое время он пытался стать Харш Винтером, создать образ нового пони, попытаться начать все сначала, но это не удалось. Теперь он не знал, кем или чем он был. После того как он опустился на самое дно, попытки поддерживать существование Харш Винтера потеряли смысл.

Возможно, Харш Винтер был всего лишь еще одним пони, которого он убил.

Отвратительные примитивы жили здесь, не опасаясь последствий, здесь не было ни дворян, ни правителей, ни принцессы, которая держала бы их в узде. Это были крестьяне, крепостные и прочий сброд без надлежащей иерархии. Такую жизнь создавали простолюдины, предоставленные сами себе. Это вызывало у Дима тошноту, выворачивало желудок и напоминало ему о необходимости общественного порядка. Никогда еще место так не нуждалось в правильных, благонамеренных дворянах и нескольких рыцарях.

Как бы ни был он извращен, как бы ни испортила его мать и семья, каким бы циничным, горьким и измученным ни был мир, Дим все равно принадлежал к прекрасной королевской семье: Принцессы Луны. Как бы он ни был испорчен, в глубине его души, сам того не ведая, оставался крошечный фрагмент его сущности, не тронутый и не запятнанный всем случившимся.

В Черепаха-Туге эта частичка открыла один глаз. Теперь, в Клоппенбурге, она зевала. Она зевала, проснувшись после долгой дремоты, и пыталась прийти в себя. При идеальных обстоятельствах этот крошечный фрагмент просыпался в идеальных сосудах, пони, с рождения воспитанных для того, чтобы творить добро, служить королевству, подчиняться велению аликорнов, защищать дело гармонии. Этот крошечный фрагмент пробуждался в благородных отпрысках пони, у которых были пути и средства, ресурсы и стремление творить великое добро в этом мире. В идеальных пони, в идеальных условиях, в идеальных обстоятельствах эти крошечные фрагменты, эти мельчайшие частички душ древних аликорнов творили великие дела.

Этот оказался в Диме, и, проснувшись, был очень, очень смущен.

— Эй, ты… сколько за пизду? — спросил скрипучий голос. — Она выглядит экзотично. Она продается? Я удивлен, что ты не запряг эту пизду. Ей подрезали крылья?

Дим сделал паузу и почувствовал, как его позвоночник напрягся, а все эмоции улетучились. Повернув голову, он посмотрел на смазливого алмазного пса, который пыхтел трубкой. На поясе у него висел бандольер, виднелся один пистолет и не было видно кошелька с монетами:

— Ну, это зависит от ситуации, — начал Дим, надеясь, что Блекберд ему доверяет. — Сколько у тебя есть?

— У меня не так много. Но у меня есть доступ к немалой сокровищнице, так что у меня найдется. — Бриллиантовый пес теперь выглядел обнадеженным, а в его глазах читалась проницательность. — Я все провернул законно и все такое, и теперь у меня есть корпорация, которая помогает мне с покупками. Рабочие довольны. Это все равно дешевле, чем повышать им зарплату, я думаю.

— Да, полагаю, так и есть. — Дим улыбнулся, и это, без сомнения, было ужасное зрелище. Это было не только дешевле, чем повышать зарплату, но и рабы могли быть проданы позже, для других целей. Дим посмотрел на алмазного пса сквозь очки и решил, что перед ним не убийца, а торговец. — Я уверен, что мы сможем договориться о справедливой цене. Пойдемте, обсудим дела.

— Но Масах, я не хочу, чтобы меня продавали, — пронзительно запричитала Блекберд. — Масах — хороший Масах, потому что ему нравятся маленькие жеребята, а не моя тугая маленькая пизда.

— Молчи… пизда. Знай свое место. — Дим почувствовал облегчение, но ничем не показал этого, не выдал себя. — Еще один твой выпад, и я отрежу тебе язык, чтобы использовать его в качестве туалетной тряпки.

— Она немного болтлива, — сказал алмазный пес, выглядя обеспокоенным.

— Некоторые будут платить больше за такие развлечения. — Диму стоило большого труда не рассмеяться из-за всей этой нелепости. Он смотрел, как алмазный пес обдумывает его слова, и через мгновение засаленый пес кивнул.

— Да, некоторые могли бы. Так веселее вламываться внутрь. — Алмазный пес, попыхивая трубкой, начал потирать щеки и задумчиво посмотрел на Дима.

— Я сделал ее очень послушной. Как видите, не нужно ни шлеек, ни подрезания крыльев. Нечего портить ее прекрасную, идеальную плоть. — Дим жестом указал на свою спутницу, и Блекберд теперь изо всех сил старалась выглядеть как можно более кроткой.

— Масах, пожалуйста, мне нравится стирать твое белье и быть твоей служанкой. Мне нравится шить твою одежду!

— А она умеет готовить? — спросил алмазный пес.

— Она умеет готовить, убирать, шить и выполнять все домашние обязанности. — Теперь Дим понял, насколько проницательна и умна Блекберд. Она выдавала себя за слишком выгодную сделку, чтобы от нее отказаться, даже тонко намекала на то, что она… нетронута. Может, Блекберд и не была убийцей, и Дим не сомневался в своей первоначальной оценке, когда впервые увидел ее, она была умна. Если он был волшебником, то она — мошенницей? Он начал вспоминать их разговор, но сейчас было не время отвлекаться.

— Думаю, мы сможем договориться, — с нетерпением произнесла алмазная собака. — Следуйте за мной.

5. Непростительные грехи

Комната была, по любым меркам, темной и грязной. Окна, пожелтевшие и непрозрачные от никотина, были покрыты паутиной трещин и дыр в стеклах. Стены и потолок тоже пожелтели, а пол вряд ли когда-нибудь мыли. Дим жалел Блекберд, что ей приходится пачкать когти о пол, когда она ходит. Вонь внутри стояла неописуемая: запах прокисшего пива, испорченной еды, прогорклого табака и покрытых спермой простыней, сильно пропеченных у радиатора.

Это был запах разврата, и Дим хорошо знал его, живя в Черепахе-Туге.

Ужасающая антисанитария стала для Дима поводом убить всех присутствующих существ. За столом в углу сидел единорог с очками для чтения, которые остро нуждались в полировке. Минотавр полудремал в кресле, прислонившись спиной к стене, а его копыта упирались в грязный стол. В комнате была одна дверь, несомненно, ведущая в подсобку или две, и Дим не спускал с нее глаз.

— Масах, у меня нехорошие предчувствия, берегись, — сказала Блекберд Диму.

Когда он повернулся, чтобы посмотреть на нее, нахмуриться, бросить на нее самый уничижительный взгляд, на который только был способен, он заметил, что ее ручная пушка отсутствует. Ее массивного, почти комически огромного револьвера нигде не было видно. Черт, подумал он про себя, а она хороша. Ему пришло в голову, что он не единственный профессионал в этой комнате. Объяснить, что такое ручная пушка, будет сложно, но не невозможно, если он вообще будет объяснять.

— Эй, Цинк, кажется, я нашел для нас отличный экземпляр, — обратился засаленный алмазный пес к единорогу, сидевшему за столом.

Единорог, Цинк, поднял голову и посмотрел на Блекберд поверх очков. Дим изучал его, следя за глазами, мордой, ушами, и дыхание Дима стало поверхностным, когда рог единорога зажегся. Ожидание было долгим и мучительным — несколько секунд растянулись в вечность, — и он почувствовал облегчение, когда ящик стола с металлическим лязгом открылся. Это был звук монеты, драгоценного металла — звук, хорошо знакомый Диму.

— Цинк, она опытная. Домашняя. Нетронутая. Судя по всему, очень послушная.

— Да… — тихо прошептал единорог из-за немного деформированной губы. — Это как раз то, что я искал. Мы можем поручить ей работу по уборке этого места, а заодно и составить мне компанию. — Пока единорог говорил, он начал считать и складывать монеты на столе.

— Масах, пожалуйста, я помогу тебе поймать тех жеребят…

— Тихо, пизда. — Слова прозвучали с такой жестокостью, что Цинк вздрогнул.

Однако когда единорог за столом пришел в себя, он спросил:

— Она хорошо умеет приманивать жеребят?

— Ну… — Дим растянул слово, а затем, после драматической паузы, кивнул. — Видите ли, она очень склонна к материнству. Она умеет заставить малышей доверять ей. У меня есть определенные… как бы это сказать… склонности к жеребятам. К молодым. Она очень хорошо заботилась о моих нуждах.

— О боже, да она просто сокровище. — Цинк выложил на стол еще несколько разнокалиберных монет, и теперь там образовалась приличная кучка. — Значит, вы можете послать ее на работу и рассчитывать, что она вернется?

Дим кивнул:

— Полагаю, я идеальный хозяин. Я не нахожу ее привлекательной, ни в малейшей степени. — С каждым словом он надеялся, что его защита не подведет. Если бы этот Цинк был опытным, он бы уже знал, что его обманывают, а этот обман был аховым. Сейчас, в этот самый момент, Цинк мог пытаться затянуть все как можно дольше, чтобы дать время своей магии подействовать, и Дим прекрасно понимал это.

Времени на то, чтобы понять, с каким единорогом он может иметь дело, не было, и Дим решил сделать первый шаг. Каждая секунда промедления увеличивала риск, а сюрпризов, похоже, не предвиделось. Он с легкостью привел в действие свой рог и выпустил телекинетический заряд, надеясь на лучшее. Как оказалось, у Дима не было причин для беспокойства. Голова Цинка лопнула, как киста, и его мозги брызнули на стену позади него, образовав узор, почти похожий на бабочку. Очень кровавую бабочку.

Минотавр проснулся, фыркнув, но первым отреагировал алмазный пес. Не успел он повернуться, как Дим выпустил еще один телекинетический заряд, от удара которого череп собаки разлетелся вдребезги. Потянувшись разумом, он схватил быка за рога и одним движением телекинеза повернул голову минотавра на триста шестьдесят градусов. Раздался тошнотворный хруст, и минотавр с изумленным, полусонным, искаженным болью лицом упал со стула. Он упал с грохотом, достаточно сильным, чтобы стул, на котором он сидел, подпрыгнул, а потом оказался лежащим с головой, повернутой под неестественным углом.

Вздохнув с облегчением, Дим поблагодарил себя за то, что все прошло без проблем. Это было слишком просто, единорог за столом должен был быть более осторожным, более осведомленным, более параноидальным. Никакой защиты. Ни одной защиты, ни малейшей. Возможно, мертвый пони был не слишком похож на единорога, и при мысли об этом губы Дима скривились в презрительной усмешке. В огромном мире Дим научился многому, но один урок выделялся больше всех остальных. Есть только одно добро — выживание, и только одно зло — слабость. Быть слабым и прийти в такое место, как это, было большим злом по отношению к самому себе. Этот единорог, этот Цинк — неужели он полагался на наемную силу, в то время как собственной у него было очень мало? Этого никогда не было достаточно. Никогда, никогда не было достаточно. Цинк совершил непростительный грех, и это успокаивало Дима по поводу его поступка.

Дверь не открывалась, и это беспокоило Дима. Может, за ней кто-то ждет в засаде? Прячется? Может, там сидит какой-нибудь тупоголовый тупица и обделался от ужаса? Пока Дим следил за ней, Блекберд подошла к столу и начала перебирать монеты, сложенные на нем. Цинк обмяк в своем кресле, и большая часть верхней части его черепа отсутствовала. В его голове не осталось глаз, чтобы наблюдать за тем, как Блекберд забирает монеты. Когда стол был очищен, она перешла к содержимому его запертого ящика.

— Я вижу, ты не против ограбления, — заметил Дим, пока Блекберд выгребала монеты из уже не запертого ящика.

— Это не ограбление, — ответила Блекберд, а затем фыркнула, чтобы подчеркнуть свой резкий ответ. — У меня достаточно денег, чтобы заплатить тебе сейчас. Половина этого — твоя.

— Это очень щедро. — Дим оценил щедрость Блекберд и понял, что его новая спутница нравится ему еще больше. Она так понравилась ему, что он не стал провоцировать ее, спросив: — Значит, убивать нельзя, а грабить можно?

— Это не грабеж! — Блекберд несколько раз цокнула языком, один раз хлопнула крыльями по бокам, а ее длинный хвост с оперением мотнулся из стороны в сторону. — Это рациональное использование. Мы используем эти деньги на благое дело. Мы собираемся потратить эти деньги, отдать их хорошим, честным торговцам и быть щедрыми в наших подаяниях. Жизнь моей матери и ее благополучное возвращение домой стоят больше, чем этот куш.

— Ты использовала меня, чтобы убить Гренадина. — Для Дима это не было вопросом. — Ты знала, что он придет за тобой, и пришла за помощью.

— Может быть. — Этот ответ Блекберд не был ни признанием, ни отрицанием. — Ты был рыцарем, который примчался ко мне на помощь, когда я хлопала ресницами. Обычно в толпе всегда есть один. Обычно они живут достаточно долго, чтобы я успела добраться туда, куда мне нужно, а потом мне приходится искать следующего. Что-то подсказывает мне, что эти дни прошли, и я застряла с тобой.

— О… ты хороша. — За очками глаза Дима сузились до щелей, и он позволил себе поглазеть на великолепные задние конечности Блекберд, пока ее хвост метался из стороны в сторону.

— Считай, что это проверка при приеме на работу. Если бы ему пришлось драться с тобой и убивать тебя, я бы, скорее всего, успела сбежать. Но вместо этого…

— Я поджег его.

— Да. — Блекберд обернулась, чтобы посмотреть через плечо, и сменила тему, сказав Диму: — Мы богаты. Здесь много монет разного достоинства. В основном золото и серебро. Позже мы разберемся с ними вместе. Я не хочу, чтобы ты думал, будто я тебя обманываю, раз уж мы стали равными партнерами. Она моргнула раз, потом второй, а затем спросила: — Ты пялишься на мою задницу? Я почти уверена, что да.

— Да, — ответил Дим, покачав головой отрицательно.

— Я не против, чтобы ты смотрел, но не трогал. Нет — значит нет. — Очистив ящик, Блекберд повернулась лицом к Диму. — Так что… мы будем обыскивать это место на предмет ценных вещей или уйдем сейчас, пока кто-нибудь из пони не объявился? Мы не знаем, что находится за дверью. Что будем делать, партнер?

Исказив рот в яростном оскале, Дим повернулся и уставился на дверь…

Их седельные сумки теперь были намного тяжелее, и Дим чувствовал себя уверенно, как только обзавелся большим грузом. Сам того не осознавая, он слегка распрямился, наслаждаясь ощущением, что седельные сумки шлепают его по бокам, по крайней мере сейчас. Контора скупщика была невелика. Передняя комната, задняя комната и грязный, тесный чердак с несколькими кроватями. Дим нашел тайник в половицах наверху, и в нем оказалось небольшое состояние в золотых эквестрийских битах.

Эквестрийские биты оказывались в самых странных местах.

У Блекберд был план, как найти Гримми, и он был прост. У Гримми, как у какого-нибудь начальства или предводителя пони, несомненно, есть работники, и эти работники, несомненно, тратят свою зарплату где-нибудь. Этим местом, скорее всего, окажется какой-нибудь захудалый и шумный бар, возможно, служащий еще и борделем. Дим уже снова чувствовал себя грязным, и, как только он покинет это мерзкое место, выдаваемое за цивилизацию, ему понадобится ванна.

— Похоже, это то самое место, которое нам нужно, — сказала Диму Блекберд, указывая когтями.

Зажмурившись от отвращения, Дим посмотрел на огромный улей отвратительных примитивов. Здание высотой в пять этажей было небрежно сколочено из деревянных досок и слегка накренилось. Пограничная архитектура была непростительной мерзостью в глазах Дима, и у него возникло искушение сжечь его дотла, просто чтобы успокоить себя. Достаточно было бы одной искры, или даже выдернуть одну доску из того, что можно было назвать фундаментом, если бы он не хотел поджечь весь окружающий лес. Из двустворчатых дверей в передней части дома доносились звуки рояля, а одно из окон было разбито, оставив зазубренные осколки, с которыми ничего нельзя было поделать.

— Что-то мне подсказывает, что я никак не смогу войти сюда одна и выйти папиной дочкой, — сказала Блекберд тихим, почти журчащим голосом.

— Ты пытаешься уговорить меня быть более заботливым? — спросил Дим.

— Нет. — Блекберд покачала головой. — Когда я вошла в то место на Черепахе-Туге, я была до смерти напугана. Мне не везло, и я это знала. Я попадала все в худшие и худшие места и знала, что рано или поздно это окажется в моей собственной заднице. — Наклонив голову набок, она краем глаза взглянула на Дима. — Моя мать в своих странствиях попадала в плохие места. Я не знаю, как она это делала. Я не такая, как она.

— Давай покончим с этим, — сказал Дим своей спутнице. — Держись рядом со мной. Я знаю, что ты можешь позаботиться о себе сама, но если ты будешь рядом со мной, я смогу укрыть тебя своим щитом.

Глубоко вздохнув, Блекберд приготовилась к худшему…

Внутреннее убранство салуна было кошмаром интроверта. На каждом табурете, на каждом стуле, на каждом сиденье было мясо.

Так много существ стояли, что образовалась давка. Пять шагов в заведение, и Дим понял, что простыни на кроватях наверху вряд ли менялись между клиентами. Здесь было полно вшей, червей, паразитов… и это были всего лишь посетители, которые пили теплое кислое пиво.

С помощью магии он сформировал телекинетический клин и устремился вперед к бару, не обращая внимания на крики протеста существ, отпихиваемых с его пути. Он не приносил извинений, ему было просто все равно, и с каждым шагом ему приходилось бороться с желанием поджечь это место. Огонь — великий очиститель, и, убрав эту грязь, он окажет услугу всему миру.

Добравшись до бара с прижавшийся к крупу Блекберд, Дим крикнул бармену, чтобы его услышали:

— Эй, я ищу пони по имени Гримми!

— Правда, что ли? — ответил пони, который не был барменом. Грубоватый на вид пегас с одним мутным, поврежденным глазом стал рассматривать Дима. У пегаса был довольно сильный эквестрийский акцент, а толстые мышцы, проступавшие под его покрытой шрамами кожей, говорили о том, что он — грозный грубиян. — Я так понимаю, вы здесь по поводу работы… разгона профсоюза… мы не можем этого допустить. Проклятые неблагодарные работники… они просто не могут насытиться. Жадность разрушает мир, это так. Я могу разбить кучу голов, чтобы заставить их остановиться. Как только проклятая идея проникает в сознание, каждый рабочий считает себя вправе.

— Да. — Дим кивнул. — Я здесь по поводу работы. Однако инструкции о том, как связаться с Гримми, были неясными.

— Похоже на то. Ему нравятся смекалистые. — Пегас фыркнул, а затем отрыгнул, выпустив дурно пахнущие едкие миазмы. — К северу от города, у развилки реки, вы найдете особняк Гримми Рича. Опасайтесь охраны. У некоторых из них есть винтовки.

— Спасибо, — ответил Дим и искренне вежливо кивнул пегасу, давно пережившему лучшие времена. Повернувшись лицом к своей спутнице, он сказал: — Пойдем, нам нужно узнать о работе.

Примечание автора:

— Независимо от вида, самый смертоносный пол — всегда женский. Мужчины будут сражаться, пока не умрут. Женщины доведут дело до могилы, а потом найдут способ вернуться.

Шеррилин Кеньон

6. Поворот

Особняком его можно было назвать, только если сильно прищуриться и иметь слишком активное воображение. Большая часть здания не была покрашена, а некоторые доски уже начали сереть. Из середины строения возвышался купол, расположенный высоко над входной дверью. В куполе виднелись вооруженные охранники, и Дим наблюдал за ними, а они — за ним. Неподалеку, в пристройке, стоял угольный котел, который, несомненно, обеспечивал особняк горячей водой и электричеством.

Дим был осторожен: некоторые из этих пушек были не маломощным оружием на черном порохе, а мощным современным оружием, которое, как он знал, могло пробить его щиты, хотя некоторые из его более продвинутых защитных щитов могли бы обеспечить защиту и получше. У него не было никакого преимущества, и поэтому он переключился с “агрессивного” на“дипломатический”. Властвуя над другими, он ничего не добьется.

Пони стоял на веранде, наблюдая за ними, и, когда они приблизились, рысью спустился по кривым ступенькам. Затем он встал в некошеной траве, выжидая, наблюдая, и Дим заметил на его морде своеобразную ухмылку. От этой ухмылки Диму стало не по себе, хотя он и не мог сказать почему, а от дневной жары он чувствовал себя еще более раздраженным. В этой части света было слишком жарко, чересчур жарко, и он жалел, что не находится дальше на севере.

— Приветствую вас, — сказал пони, когда Дим и Блекберд были примерно в двадцати шагах от него. — Меня зовут Гримми Рич, и я ждал вас. Надеюсь, вы воспользуетесь моим гостеприимством, и мы сможем получше узнать друг друга.

Блекберд ответила:

— Странно, что вы знаете меня, а я вас нет.

— Я знал твою мать. — Голос Гримми был мягким, культурным и образованным. — Я очень любил ее, и в те моменты, когда у нее была ясность ума, она рассказывала мне истории о тебе. — Подняв одно копыто, жеребец жестом указал на дом позади себя. — Для меня будет большой честью, если вы последуете за мной внутрь. Я приготовил чай и еду. Кофе тоже есть. Когда я узнал, что в городе появился большой черный гиппогриф, я был почти вне себя от радости.

— Что же нам делать? — тихим шепотом спросила Блекберд у своего спутника.

— Пока что, — ответил Дим, — мы подыграем ему. Я уверен, что он захочет чего-нибудь.

— Мы с удовольствием выпьем с вами чаю! — раздался по двору голос Блекберд, испугав нескольких птиц, которые с испуганными криками разлетелись в разные стороны, выпустив из себя страх. — Я действительно очень рада, что вы знали мою маму. Я беспокоилась о ней и пыталась ее найти.

— Пойдемте… пойдемте в дом, и мы еще поговорим. На улице слишком жарко разговаривать.

Стиснув зубы, Дим приготовился к худшему.

Дима обдало порывом почти прохладного воздуха. Это был движущийся воздух, и от него колыхался широкий край его шляпы. Душистый аромат цветов витал в воздухе, и он слышал жужжание электрических вентиляторов. Здесь было почти приятно, и Диму стало не по себе от того, как постыло он выглядел. Если снаружи все выглядело ужасно, то внутри было немного лучше: деревянные полы, ковры и достаточно чистая штукатурка на стенах.

Он снял шляпу, свернул ее и сунул в левую седельную сумку.

— О боже, ваш спутник — один из катхиавари… как экзотично и восхитительно. Посмотрите на него… посмотрите на каждый его прекрасный сантиметр. Наверняка есть несколько очень красивых сантиметров, которые можно было бы выставить на всеобщее обозрение…

Дим сразу же понял две вещи. Кто-то находился в его личном пространстве, и Гримми Рич обладал потрясающей красотой. Дима это вполне устраивало, и он был рад, что может отвлечься. Краем глаза он взглянул на земного пони и понял, что жеребец вполне увлечен: в его глазах читалось вожделение.

— Интересные пони, катхиавари. Природные мистики. Их магия уникальна. Правильно ли я понимаю, что он ваш… телохранитель? Или у вас более глубокие отношения?

— Вам интересно немного побыть наедине с моим спутником? — спросила Блекберд.

— Да, конечно, — ответил Гримми Рич, а затем с его губ сорвалось непристойное хихиканье. — Какой великолепный экземпляр!

— Я не была бы достойной хозяйкой, если бы променяла своего раба на услуги. — В голосе Блекберд звучали извинения, и она слегка склонила голову. — Я должна быть уверена в нем…

— О, конечно, я понимаю. — Гримми поднял одно копыто, на мгновение обмахнулся веером, а затем пренебрежительно махнул копытом. — Мне нужно отправиться в Виндию и сделать кое-какие покупки! Из-за краха интересов Гриттиш там появился рынок покупателей.

— Полагаю, мой спутник будет рад присоединиться к нам за чаем. — В голосе Блекберд появились жесткие нотки. — Я бы очень расстроилась, если бы его заставили идти и ждать в другом месте, пока мы разговариваем. Опять же, это вопрос доверия. Я хочу, чтобы мой слуга был счастлив.

— О, не волнуйтесь… не волнуйтесь… если я не могу с ним поиграть, то хотя бы могу на него посмотреть! — Гримми зашагал на месте, его уши торчали от возбуждения, а глаза блестели от удовольствия. — Пойдемте… присоединяйтесь ко мне… Я умираю от желания познакомиться с вами с тех пор, к тому же я слышал о вас истории, и мне просто необходимо выпить немного чая! Пожалуйста, присоединяйтесь ко мне!

За всю свою жизнь Блекберд никогда так не нервничала. Даже при первой встрече со своим нынешним спутником она не чувствовала себя так. Ее когти дрожали, и казалось, что все ее тело бьется в нервных конвульсиях. Кресло было слишком маленьким для нее, стол — слишком низким, но она как-то выкрутилась. Рядом с ней Дим все еще устраивался поудобнее, и его ничуть не беспокоил тот факт, что не далее как час назад он покончил с жизнями трех существ.

Это вызывало у нее чувство брезгливости, но она не собиралась отказываться от его помощи. Он был настоящим волшебником, как он говорил, и она знала, что с его помощью у нее больше шансов найти свою мать, Старлинг. В то же время она немного обижалась на него за то, что за этим причудливым столом он знал, что делает, а она — нет. В данный момент она чувствовала себя как пьяный минотавр в фарфоровой лавке.

— Как вы познакомились с моей матерью? — спросила Блекберд, задавая первый из многих вопросов.

— А, обстоятельства. — Гримми наклонился вперед, уперся передними ногами в стол, вздохнул, и его глаза приобрели отстраненный вид. — У меня был босс… грубый… злой… он держал рабочих в узде. Грифон. Хорошо дисциплинирован. Утверждал, что был солдатом, но я не знаю… так или иначе. Видимо, до него дошло, что его прошлое возвращается и преследует его. Он знал, что твоя мать придет, что она ищет его. Я не знаю, как он узнал, но он удрал. Он украл кучу моих денег и свалил.

— Умно. — Блекберд стало интересно, какое ужасное наказание придумала ее мать для этого парня, и она слегка вздрогнула. Все это было ошеломляющим, ее трясло, и ей было трудно усидеть на месте. Она чувствовала, что уже близка к тому, чтобы найти свою мать, и тогда все они смогут вернуться домой. Даже Дим.

— Старлинг пришла ко мне, разыскивая его. Я, конечно, все рассказал ей и упомянул, что он удрал с небольшим моим состоянием. Этот ублюдок украл средства на финансирование приобретений. Она не стала терять времени и отправилась за ним. Честно говоря, я думал, что вижу это великолепное создание в последний раз. — На мгновение на глаза Гримми навернулись слезы, но он смахнул их. — Она была измученной душой, как я узнал позже.

— Она вернулась? — Блекберд наклонилась вперед, желая услышать больше.

— К моему удивлению, да. Она вернулась с большей частью украденных денег и отрубленной головой моего босса. В клюве у него были зажаты его собственные причиндалы. Это было довольно жутко. Я не ожидал увидеть эти деньги снова, но они были на месте. Я не просил твою мать возвращать их, не совсем так, поэтому я чувствовал, что должен ей чем-то заплатить. Она спросила, не могу ли я помочь ей найти знакомых… и я, конечно же, ей помог.

— Похоже, у вас действительно был шанс узнать мою мать, так как же?

— Ну, видите ли, это заняло время. Я использовал корпоративные каналы и ресурсы. Я решил, что некоторые из этих неприятных типов, которых она искала, могут быть наемниками, и я оказался прав. Она осталась со мной… как моя гостья. Я помогал ей восстанавливать здоровье, у нее было несколько огнестрельных ранений и, конечно, разбитое сердце. Я никогда не видел, чтобы существо плакало так, как она. Она плакала, когда спала, но никогда — когда бодрствовала. Я сидел у ее постели по ночам, потому что чувствовал необходимость что-то сделать.

На сердце Блекберд поселилась свинцовая тяжесть, и она откинулась в кресле, когда Дим начал подавать им чай. Это было неожиданно, и она не могла понять, пытается ли он быть с ней милым, утешить ее или просто играет свою роль ее подневольного слуги. Она посмотрела на Гримми, который выглядел довольно оживленным и, возможно, немного грустным.

— Иногда она рассказывала мне истории о тебе, твоем отце, и я знаю, что произошло. — Гримми слегка склонил голову. — Я сожалею об этом, чего бы это ни стоило. — Пони выдержал паузу, прежде чем продолжить: — Твоя мать догадалась, что ты можешь искать ее, и оставила мне послание, чтобы я передал его тебе.

— И что же? — спросила Блекберд, наклонив голову набок, пока Дим наливал ей в чашку немного молока.

— Иди домой, Блекберд, и не забывай о могиле своего отца.

Невидимая петля затянулась на ее шее, и Блекберд поняла, что не может ответить. Она боролась со слезами, но не могла, и ненавидела себя, когда чувствовала, как они катятся по щекам. Когда она наконец смогла что-то сказать, то не узнала собственного голоса:

— Я не могу пойти домой. Я нужна своей матери. Мой отец никуда не денется, а за его могилой будут ухаживать те, кто его любил.

— Простите, что я вмешиваюсь, — сказал Дим, и его голос звучал изысканно и вежливо, — но похоже, что вы действительно были ее другом.

Гримми рассмеялся, но в дергающихся ушах Блекберд это прозвучало грустно:

— Как только Старлинг поняла, что я пламенный гей, она открылась мне. Такое бывает, знаете ли. Единственное, чего я хотел от нее, — это общения и компании.

— Так, если позволите спросить, как земной пони вроде вас умудряется жить в таком месте? — Вопрос Дима прозвучал мягко, очаровательно и обезоруживающе.

— О… Гримми снова рассмеялся. — Я хорошо защищен. Я очень, очень ценен для компании, на которую работаю. Они обеспечивают мою безопасность и тратят много денег на мою защиту. Видите ли, это мой талант… Я беру одну золотую монету и превращаю ее в две. Это так же легко, как дышать. — Он поднял чашку с чаем и держал ее между двумя передними копытами, при этом его глаза блестели. — Мой талант не работает, когда меня принуждают, видите ли. Это должно быть то, что я хочу делать. К тому же у меня хорошая голова для бизнеса, так что я гораздо, гораздо более ценен для них, когда работаю с позиции власти.

— И все же вы по-прежнему птичка в позолоченной клетке. — Дим хмыкнул, а затем замолчал.

— Ну, конечно же, да. Я не дурак. Весь этот комфорт, вся эта власть, все это, — он жестом указал на все вокруг, — лишь средство, чтобы я был доволен и работал на них. Я все еще раб, просто у меня гораздо более приятные оковы. Почему я должен хотеть покинуть все это? Ты знаешь, что делают с земными пони в этой части мира? Я не вчера родился.

Повертев головой из стороны в сторону — посмотрев сначала на Дима, а потом на Гримми, — Блекберд почувствовала, что что-то упустила, какую-то часть этого тонкого обмена мнениями. Теперь здесь царило напряжение, она чувствовала это, что-то неприятное. Повернувшись, чтобы снова посмотреть на Дима, она не увидела его необычных глаз, спрятанных за очками. Его лицо представляло собой стоическую маску, а тонкие, крошечные ноздри не выдавали никаких эмоций.

— Вы не знаете, куда отправилась моя мать? — спросила Блекберд, когда ужасное предчувствие начало брать свое. — Есть ли у вас какие-нибудь зацепки, по которым я могла бы пойти? Куда я могу пойти?

Гримми вздохнул и покачал головой:

— Неужели я никак не могу убедить тебя вернуться домой?

— Нет. — Когда она произнесла это слово, сердце Блекберд заколотилось о ребра.

— К востоку от Грифонстоуна, за горами Мировая Стена, есть маленькая провинция под названием Прансильвания. Это было одно из мест, куда твоя мать планировала отправиться. Один из тех парней, на которых она охотилась, отправился туда. Другой отправился в Марезель, в Фэнси. Третий тоже направлялся в Фэнси, в местечко под названием Гасконей. Я не знаю, куда ваша мать отправилась в первую очередь, но уверен, что она бывала в этих местах. Она не кажется мне склонной бросить все… и я полагаю, вы берете с нее пример.

Блекберд покраснела.

Чувствуя себя немного неловко, она принялась за еду, собирая угощения с различных подносов и тарелок, стоявших вокруг нее на столе. К своему удивлению, она обнаружила тосты с креветками — любимое блюдо ее матери, и один только вид этого блюда вызвал в ее голове поток воспоминаний. Ее отец, Стинкберри, пристрастился к креветочным тостам, потому что Старлинг настояла на том, чтобы он их попробовал. В итоге ее отец полюбил тосты с креветками, но от них у него были ужасные газы. Блекберд начала вспоминать множество приятных совместных обедов и любовь, которую разделяли ее родители.

— Твоя мать… она была мне очень дорога… У меня много знакомых, соратников, деловых партнеров… но она… она была моим другом, — с тоской произнес Гримми. — Я желаю ей добра. Если сможешь найти ее, заставь ее вернуться домой. Сделай все, что должна. Не могла бы ты сделать это для меня?

Блекберд с набитым креветками ртом кивнула.

Примечание автора:

У Дима есть секрет…

7. Начни сначала

Дим никак не мог поскорее покинуть суету этого ужасного места. Здесь были все необходимые доказательства того, что отвратительным примитивам нельзя доверять правление, управление или иное самостоятельное существование. Это место, а также Черепаха-Туга навсегда останутся в его памяти как пример анархии, которая существует, когда простолюдины предоставлены сами себе.

Блекберд шла рядом с ним, и в данный момент он изо всех сил старался не смотреть на нее. В данный момент между ними все было непросто. Она была счастлива, полна надежд, ликовала по поводу новостей о матери. Дим же, напротив, не был ни счастлив, ни полон надежд, и сейчас он испытывал весьма своеобразные ощущения. Причина этого заключалась в том, что у Дима был секрет.

Его трясло, и неважно, почему это произошло — причин было слишком много, чтобы их перечислять, — и теперь непреодолимое желание удовлетворить свои желания начало брать верх над ним. В какой-то момент, которого он не заметил, кока и опиум перестали быть полезными добавками, помогающими ему, и превратились в жестокую необходимость. Чтобы унять подступающую дрожь, он достал из-под широкополой шляпы тонкий серебряный футляр, открыл его и вытащил свежую самокрутку с гвоздикой и коноплей. Футляр был спрятан обратно в шляпу и исчез со вспышкой магии.

Он слегка поблескивал, так как на самом деле был немного влажным. Он вставил ее в конец своего длинного, тонкого, серебряного мундштука, засунул его в угол рта и прикурил, задумавшись. После нескольких затяжек ужасный зуд в мозгу немного утих, а поскольку это был свежая самокрутка, гвоздика оказалась очень сильной. Язык, десны, горло и легкие уже начали неметь. Его тело никогда не адаптировалось к физическим нагрузкам, таким как ходьба, а проблемы с легкими, похоже, только усугублялись.

По крайней мере, гвоздика оказалась эффективным болеутоляющим средством.

— Куда мы отправимся в первую очередь? — С помощью малой толики магии Дим подкрепил свой вопрос дымчатым вопросительным знаком. Это был простой, но сложный трюк, ведь он не использовал магию единорога. Нет, эта магия пришла из других мест, и, если бы он использовал ее в полную силу, получилось бы огненное дыхание.

— Пока не знаю, — ответила Блекберд и краем глаза взглянула на своего спутника. — Есть предложения?

— Ты спрашиваешь меня? — Дим продолжал попыхивать, и с каждым вдохом он чувствовал, как его спазмированные мышцы понемногу расслабляются. — Как, по-твоему, поступила бы твоя мать?

— Я не знаю! — огрызнулась Блекберд. — Я не думала, что моя мать в один прекрасный день достанет оружие и начнет пьяную месть! Я очень расстроена и разочарована в ней! Без отца она просто развалилась на части! Она не могла держать себя в узде, даже ради меня, своей дочери, и ей пришлось пойти на убийство! Я действительно не знаю этой ее части… она была скрыта от меня в детстве.

И тут Дим услышал это — мягкое предположение в его голове. Розовый голос, который раньше раздражал, теперь казался почти успокаивающим. Не стой столбом, скажи что-нибудь приятное, Дим. Воссоединись со своей первородной сущностью.

Сказать что-то приятное оказалось гораздо сложнее, чем Дим предполагал, и, когда он напрягся, его разум не смог выдать ничего вразумительного. После нескольких секунд задумчивого пыхтения он сказал следующее:

— Иногда мы знаем своих матерей не так хорошо, как нам кажется.

— Нет… — Блекберд со вздохом произнесла это слово, покачала головой из стороны в сторону, а затем без всякого предупреждения выхватила у Дима мундштук. Не обращая внимания на его испуганное хмыканье, она сделала несколько затяжек, сумела немного вдохнуть, а потом изо всех сил постаралась не брызгать слюной, пока вставляла серебряный мундштук обратно между губ Дима. — Ты прав, — слова выходили как дым, — ты абсолютно прав. И я так зла, что не могу мыслить здраво.

Он чувствовал что-то в своем сознании — кусочек осознания внутри себя. После долгого отсутствия это ощущение вернулось, и оно его встревожило. В его мысли вторглись, возможно, изучая то, что он недавно сделал, и Дим замер, почувствовав шок и ужас в своем сознании.

Дим! Что ты натворил? Почему? Зачем ты это сделал?

Розовый голос знал. Конечно, она знала. С тяжелым сердцем Дим обдумывал свои поступки, что и как он сделал, зная, что розовый голос в его сознании все узнает. Да, его совесть узнает об этом, и тогда наступят моменты, подобные этому. Почти спотыкаясь, он заставил себя снова зашагать, и теперь его движения казались почти механическими.

— Он был слишком слаб, чтобы освободиться, — пробормотал Дим, не понимая, что его личный разговор произносится вслух. — Моим копытом двигало милосердие, а не злость…

Не лги мне, я все еще чувствую злобу!

Дим скривил губы в злобном оскале, и его голос стал еще громче. Его лицо исказилось от ярости, а из ноздрей повалил дым, образуя сине-серые завитки:

— Это была попытка проявить милосердие! У меня не очень хорошо получается! Я пытаюсь, хорошо?

— Дим, ты в порядке? — Блекберд придвинулась к Диму, попав в поле его зрения, и помахала когтями перед его лицом. — Этот твой спор с самим собой меня беспокоит. Этот голос в твоей голове не дает тебе покоя?

— Да! — огрызнулся Дим. — Он ставит под сомнение мои благородные побуждения! Я сделал то, что должно было быть сделано!

Признайся в своих поступках компаньону, Дим, и ты будешь меньше страдать.

— Заткнись! — рявкнул Дим и зажмурил глаза, а все его тело начало дрожать. — Я сделал то, что было необходимо! Я не собираюсь страдать из-за того, что поступаю правильно!

Дим, поверь, что она останется твоей спутницей и после того, как ты признаешься в своем проступке.

— МОЛЧАТЬ! — Голос Дима прогремел как гром, он придал физический импульс Блекберд, которая едва не упала, и вызвал панику на улицах. Несколько окон разбилось вдребезги, и казалось, что окрестности дрожат в ожидании того, что он еще скажет.

Старый Кантерлотский Голос оказывал влияние не только на справедливых и добрых, но и на подлых и злых. Крошечная частичка добра, его право по рождению, дар его рода, теперь не спала, капризничала и требовала какого-то осмысленного существования. Она таилась в его душе, как зуд, существуя там, где ее нельзя было достать, и не было средств, чтобы ее почесать.

Дим чувствовал себя виноватым, но, опять же, как и все остальные живые души вокруг него в радиусе примерно трехсот метров. Блекберд пришлось потратить несколько долгих секунд, чтобы прийти в себя, а когда она пришла в себя, то расправила крылья и, сделав несколько взмахов, поднялась в воздух. Ловко маневрируя, она перелетела через Дима, потянулась вниз, осторожно подхватила его и улетела в том направлении, где был пришвартован вардо.

Вардо находился там же, где они его оставили, и, похоже, был в полном порядке. Дим, опустившись на землю, сел в траву, пытаясь разобраться в себе. Розовый голос сейчас ничего ему не говорил, и он чувствовал, что источник голоса разочарован.

На небольшом расстоянии от него в траве вышагивала Блекберд, выглядевшая обеспокоенной, испуганной и встревоженной. Когда Дим поднял голову, чтобы посмотреть ей в глаза, она не отвела взгляд, что еще больше смутило его и оставило чувство тревоги. Она была прекрасна, даже сейчас, даже не пытаясь, не прилагая усилий.

— Кто я для тебя? — спросил Дим и почувствовал холодную дрожь страха, когда слова покинули его рот. Чего он боялся? Он не был уверен. Последствий? Честного ответа? — Скажи, я всего лишь средство достижения цели? — Он даже не был уверен, как давно они знакомы. Время уже превратилось в сплошное пятно. Ему нужно было что-то исправить, подлатать протекающий корабль, который погружался в черные глубины бездны.

Теперь он дрейфовал, затерянный в сером море, без морального компаса, который мог бы его направить. Звезды Луны не светили, и он не мог ориентироваться. Попыхивая остатками самокрутки, он подумал о том, чтобы зажечь еще одну, но так и не смог понять, чего же он хочет в данный момент. Блекберд все еще смотрела на него, но уже перестала расхаживать. Он видел, как ее когти сгибаются и впиваются в землю.

— Я была не права, когда пыталась использовать тебя, — сказала Блекберд, и ее обычный веселый голос пропал. — Я была так увлечена тем, что пыталась сделать, чего хотела добиться… У меня нет хорошего оправдания. Мне очень жаль. — Она села, и ее длинный хвост обвился вокруг нее. — Честно говоря, я думала о том, чтобы бросить тебя здесь… просто улететь и оставить тебя здесь. Ты меня пугаешь… Я была рядом с плохими, плохими типами, но ты… ты хуже всех. Когда ты убил тех трех парней, я поняла, что если ты действительно захочешь напасть на меня, то я ничего не смогу сделать, чтобы остановить тебя. Эта мысль постоянно крутится у меня в голове, и я не могу перестать думать об этом.

— Я хуже всех, — согласился Дим. С некоторыми вещами нельзя было спорить.

— Да ладно, не будь таким. — Выражение лица Блекберд стало умоляющим. — Слушай, моя мама не была такой уж замечательной, но она одумалась. Ты меня пугаешь, и я это признаю, но вот я здесь, все еще пытаюсь поговорить с тобой, и я волнуюсь за тебя, потому что ты вдруг начал спорить, и не со мной.

— Да, но ты остаешься… ты держишь меня рядом, потому что я все еще могу быть полезен? — Дим скорчился в траве и хотел только одного — оказаться в прохладной темной комнате. — Если ты хочешь уйти прямо сейчас, я не стану тебя останавливать. И не стану тебя ненавидеть. Возможно, так будет лучше. Мы помогли друг другу. Я — вдали от этого ужасного острова, а ты — в своих поисках. Мы оба получили то, чего хотели, так что все получилось.

В данный момент все его представления о рыцарстве не имели особого значения, идеалы не имели никакого смысла, а чувство цели, которое он когда-то имел, улетучилось, как пылинки на ветру. Даже работа волшебником по найму не казалась такой уж привлекательной, в ней не было ни романтики, ни чувства долга. Перед ним зияла бездна пустоты, и когда Дим перегнулся через край, чтобы заглянуть внутрь, он увидел, что выглядывает сам.

Несколько раз моргнув, галлюцинация исчезла, и мир вернулся в обычное состояние.

— Привет, меня зовут Блекберд Коффин, и…

— Что такое? — потребовал Дим.

— … Я ищу свою мать. Мир оказался не таким, каким я его себе представляла, и теперь я застряла, притворяясь тем, кем не являюсь. Я совершала поступки, которые мне не по душе, и в последнее время я запуталась в том, кто я на самом деле. Я давно запуталась в себе, но я зашла слишком далеко, чтобы повернуть назад. Я не могу продолжать идти вперед в одиночку, теперь я это вижу, вижу ясно как день… но я просто не могу остановиться.

— О чем ты говоришь, девочка? — Дим прищурился сквозь очки и почувствовал необычное ощущение в голове.

— Все сложилось не так, как я надеялась, — продолжала Блекберд. — Я поступилась всеми своими ценностями. Я сделала то, что обещала никогда не делать. Теперь, когда я все больше отчаиваюсь, я даже начала задумываться о тех ужасных вещах, которые поклялась себе никогда не делать, например о продаже собственной задницы, потому что это практически единственный актив, который я могу предложить, но мне пришло в голову, что есть существа, которые просто возьмут ее и оставят себе, а я потеряю всю себя в процессе. Я не хочу унижаться. Мне стыдно признаться, что я даже пыталась заманить тебя обещаниями того, что может быть. И я чувствую себя ужасно… правда… поэтому я хочу начать все сначала.

Дим тоже когда-то начинал все сначала. Покинув свой дом и уехав за границу, он начал все сначала. Он помнил, как жаждал, чтобы мир дал ему шанс, хотя бы один шанс, чтобы он смог доказать свою состоятельность. Он стал Харшем Винтером и, как мистер Винтер, сделал себе имя. Успех ему принесла не фамилия, мистер Винтер был никем.

Теперь маленькая девочка отправилась на поиски своей матери, и это был как раз тот случай, когда рыцари древности непременно взялись бы за дело. Это было справедливое дело, достойный поход, именно то, что нужно было будущему рыцарю для самоутверждения. Никто не мог опровергнуть благое намерение вернуть дочь матери. Что-то внутри Дима дернулось, и он вскинул голову.

Это был шанс начать все сначала. Не как Харш Винтер, а как Дим Дарк.

— Меня зовут Дим Дарк, и я помогу тебе. А теперь давай уйдем, пока последствия моего поступка не настигли нас…

— Что? — Блекберд тревожно заморгала.

— Я должен признаться во многих грехах, но самый последний может представлять для нас опасность.

С воплем Блекберд отпрыгнула в сторону, чтобы пристегнуть себя к вардо.

8. Кошка забирается в скворечник

Клоппенбург стал для него очередным бедствием, как и его дом, Кантерлот, Эквестрия, Гриттишские острова, Пастуший Берег и Черепаха-Туга. Вардо, взлетевший, как брошенный кирпич, покачивался, когда Блекберд расправила парус внизу, и ветра было более чем достаточно, чтобы нести их на север. Как это ни странно, но парус торчал из днища корабля, и это даже имело какой-то странный смысл, как лодка плыла сквозь облака, отражая морское судно внизу.

Дим нашел бутылку рома, откупорил ее и сделал глоток. Он ужасно обжигал — это был нехороший ром, — но помог унять дрожь, овладевшую его телом. Он совершил нечто ужасное, всего лишь еще один ужасный поступок в длинной череде ужасных поступков, и его разум уже спешил оправдать его.

Розовый голос умолк, по крайней мере сейчас, но он остро ощущал, что присутствие в его сознании активно. Он сделал еще глоток и с наслаждением ощутил, как немеют губы. Приторно-сладкий аромат рома обжег его носовые пазухи, а жгучее ощущение пробралось по задней стенке горла, проникая в мозг.

Когда он моргнул, его зрение стало серым, и в мире не было ни одного цвета. В панике он моргнул еще раз, и после нескольких морганий все, что он смог увидеть, — это мир, освещенный различными оттенками розового. Или, может быть, розовато-серый, он не мог определить. Он смотрел на розовый мир, пока глаза не начали гореть и слезиться, а затем снова моргнул. Теперь мир снова выглядел нормально, так, как и должен был выглядеть через толстое дымчатое стекло его очков.

Вардо перестало быть вардо и превратилось в скворечник, потому что Блекберд забралась внутрь. Она пролезла внутрь через заднюю дверь, но открыла только верхнюю половину, а не нижнюю. Будучи крупной девушкой, она вынуждена была протискиваться, извиваться и дрыгаться в слишком маленьком отверстии, и выглядела очень похожей на птицу, залезающую в скворечник. Наконец она протиснулась и рухнула на пол, раскинув конечности в стороны.

— Когда я начинала это путешествие, клянусь, это отверстие было больше, — пробормотала Блекберд, усаживаясь поудобнее и отдуваясь.

С этого ракурса, с этой позиции Дим понял, что не вся Блекберд была черной. Часть ее тела была ярко-розовой, и он обратил на это внимание, делая долгий глоток из своей бутылки. Он скорчил гримасу от ожога, вздрогнул, содрогнулся, а затем кивнул:

— По-моему, отверстие очень маленькое и тугое.

Блекберд, нахмурившись, скрестила задние лапы вместе с приглушенным, неясным хлюпаньем, а затем испустила беззвучный возмущенный вопль. В ее гневе было что-то кошачье, но и что-то совсем лошадиное. Она бросилась вперед, но Дим не дрогнул, и, взмахнув когтями, она выхватила бутылку из его телекинетической хватки.

Глядя на Дима, она сделала долгий глоток, а затем скорчила гримасу отвращения. Подержав бутылку, которая теперь была заполнена на четверть, она, явно игнорируя Дима, сделала еще один глоток, выпив еще больше драгоценного, ограниченного ресурса. Это был смелый шаг, дерзкий, наглый, лихой, и Дим признал его таковым, слабо кивнув ей.

Многое было сказано без слов, но было ли достигнуто взаимопонимание, еще предстояло выяснить. Блекберд успокоилась и приняла более достойную позу, передав бутылку обратно Диму, который не переставал на нее смотреть. Не сводя глаз с Блекберд, он приподнял шляпу, потянулся в теневую глубину, достал из скрытого держателя самокрутку, а затем, вместо того чтобы надеть шляпу, опустил ее на пол.

Он вставил один конец самокрутки в держатель и, применив магию огня, поджег другой конец коричневой бумажной самокрутки. Сделав несколько глубоких затяжек, он выдохнул и выпустил маленьких летающих пони-пегасов, которые кружились вокруг его головы. Это не только расслабило его, но и обезоружило Блекберд, которая перестала хмуриться и зачарованно смотрела на летающих дымных пони.

— Как ты это делаешь? — спросила Блекберд, наблюдая, как из носа Дима вылетает еще один дымный пегас. — Твой рог не светится, так как же ты делаешь эту магию?

— Я не знаю, — честно ответил Дим. — Я просто начал исследовать свою магию, все, чем я обладаю, и вот конечный результат. — Честность была приятна, и Дим почувствовал, как с него спадает напряжение. Дрожь все еще была сильной, но вполне преодолимой. Возможно. Потребность в исправлении была все еще сильна, все еще болела, и он подумал, что, возможно, дальнейшие откровенные действия могли бы помочь в этом. — Я могу дышать огнем, но я не понимаю биологической механики того, как такое возможно. Хотя есть пони, которые могут это делать, и я читал о них книги.

— Так что же ты там делал? — спросила Блекберд, и это прозвучало так, словно она не хотела произносить этот вопрос.

Вздохнув, Дим выдохнул облако дыма, которым не стал манипулировать:

— Я вырос на сказках о благородных рыцарях. Благородных рыцарях, которые спасали прекрасных дев. Это было связано с моей сексуальностью, но это долгая и сложная история. Достаточно сказать, что это стало моей сексуальной сущностью, и только разыгрывая эти фантазии о спасении, я мог достичь состояния настоящего возбуждения.

— Это… приятно… наверное? — Задние лапы Блекберд сжались чуть сильнее.

— Я вырос в месте невыразимого зла, и это не то, что я утверждаю легкомысленно. — Дим пыхал, стараясь не обращать внимания на ужасный зуд в глубине сознания, на потребность в другой форме разрядки. — Эти рыцарские фантазии были единственным источником вдохновения для меня. Оглядываясь назад, можно сказать, что они были единственным источником света в моей жизни. Вот почему я решил помочь тебе.

— Полагаю, в этом есть некоторый смысл. — Сжав когти, она смотрела на Дима, не сводя с него глаз. Почти застенчиво она потянулась к нему, но вместо того, чтобы забрать, спросила: — Можно мне сделать затяжку?

Улыбаясь, Дим протянул Блекберд свой серебряный мундштук.

Впервые в своей юной жизни Блекберд почувствовала жар вожделения. Не влюбленности, не увлечения, а именно вожделения. Дрожащими когтями она взяла серебряный стержень, на котором держалась сигарета Дима, поднесла его к губам и вдохнула, наполнив легкие дымом с ароматом гвоздики. Он одурманил ее, но в то же время пробудил чувства, и, теряя контроль над собой, она почувствовала, как второе сердце заколотилось между сжимающимися складками плоти, спрятанными между задними лапами.

Она не знала, что скажет отец по поводу ее нынешнего положения.

— Значит, ты хотел стать рыцарем, — сказала она, изо всех сил стараясь быть сочувствующей, пытаясь понять этого жалкого негодяя, который одновременно смущал и возбуждал ее. — Это был единственный пример добра, который у тебя был. Полагаю, я могу это понять. Но не стану притворяться, что понимаю многое. Ты не очень-то понятен мне. — С каждым произнесенным словом ее любопытство росло, а будучи кошачьим существом, она была очень любопытна.

— Эквестрийские дворяне когда-то были хорошими. — Дим достал свой мундштук и сделал долгую, уверенную затяжку. Он затянулся на долгие секунды, прежде чем продолжить: — Может быть, некоторые из них и сейчас такие. Не знаю. Мой дом, мы испортились, как ядовитый гриб, который растет в темноте, а свет его убивает. Меня вырастили… меня создали… изготовили? — После долгой паузы он покачал головой. — Со мной много чего сделали, чтобы я служил какой-то цели.

— Мне жаль. — Она почувствовала беспокойство за сидящего перед ней пони, и какая-то часть ее души захотела обнять его. Не только для того, чтобы утешить, но и по другим причинам. Она могла придумать множество причин, некоторые из них были хорошими, а некоторые плохими. — Меня сделали по старинке. Мои отец и мать трахали друг друга при каждом удобном случае, и им было все равно, кто об этом узнает.

К ее удивлению, он рассмеялся, и это был не безумный смех, что не могло не радовать.

Вардо слегка покачивало на ветру, и Блекберд с помощью обостренных чувств все проверила. Они дрейфовали, медленно, но верно, и шли в общем направлении на север. Корабль сильно скрипел, и она слышала жужжание пропеллеров, установленных по бокам, которые вращались, заряжая батареи. Кровь шумела в ушах и билась в киске. Все ее чувства казались одновременно притупленными и обостренными. Ужас, пережитый в Клоппенбурге, сменился спокойствием, и это спокойствие, проходя по кровеносной системе, щекотало внутренности, как трубочист.

Это было лучше, чем кошачья мята, которой иногда делилась с ней мама.

— Итак, Дим, почему мы так спешили убраться? — Губы Блекберд казались слишком толстыми как верхние, так и нижние. Ее голос казался странным для ее собственных ушей. Этот косяк был немного крепче, чем предыдущий, который она пробовала. Даже если бы Дим рассказал ей самую ужасную вещь на свете, она не была уверена, что сможет запаниковать или испугаться.

— Я отравил чай Гримми…

— Почему? — закричала Блекберд. — Зачем ты это сделал? Он был добр к нам! Он был полезен! Он был другом моей мамы! Зачем тебе понадобилось его убивать?

— Я отравил чай Гримми несколькими ингредиентами, которые сами по себе ничего не делают. Для их активации нужно заклинание. Это был запасной вариант на случай, если он откажется сотрудничать или захочет отправить нас по какому-нибудь глупому поручению. Увы, действие яда довольно мучительно, но его можно остановить обратным заклинанием… по крайней мере, на время. Есть очень узкое окно. Обычно те, кто находится в муках яда, дают вам именно то, что вы хотите. — Объяснения Дима были спокойными, собранными, а каждое слово произносилось так, что казалось, будто он преподает страшный, ужасный урок.

— Но почему? — ныла Блекберд.

— Он был рабом без воли, без позвоночника, который держал других в качестве рабов, и я считаю это непростительным. Он был отвратителен, мерзок и ужасен. Он торговал чужими страданиями, хотя сам знал, как больно быть рабом. Мною двигало милосердие и желание отнять ресурс у того, кто пользовался ситуацией.

В этот момент она возненавидела его, но в то же время поняла его, и, что еще хуже, она поняла, что такое лицемерие. Оно горело в ее душе, как клеймо, и оставляло после себя след, который всегда будет напоминать ей о ее собственных проступках. Она не могла прогнать Дима, он был ей нужен, если кто и мог помочь ей найти мать, так это он. Осознание того, что она эксплуатирует Дима, что держит его рядом только для того, чтобы добиться своих целей, приводило ее в ужас. Она обижалась на него за то, что он убил Гримми — часть ее ненавидела его, — но он был убийцей, и убийца был ей нужен.

Она ненавидела его за то, что он был именно таким, каким нужен ей, а она застряла с ним.

— Я тоже знаю, как больно быть рабом, — сказал Дим, и голос его был мягким и напряженным. — Я вырос рабом, не зная, не понимая этого. Как рабу, мне было очень хорошо. Я жил так же, как Гримми, только лучше. У меня было все. Все мои потребности были удовлетворены: умственные, физические и плотские. Я ни в чем не нуждался и был послушным рабом.

— Что случилось? — Блекберд схватила свой хвост и начала сжимать его в лапах, не забывая при этом о когтях.

— Я восстал против своего хозяина, — ответил Дим, и в ушах Блэкберд он звучал затравленно. Когда он продолжил, она задрожала, не в силах вынести его слов. — Я восстал против нее, я набросился на нее и раздавил ее. Я сломал столько костей, сколько смог, а потом швырнул ее в стену.

— Она… ты все время говоришь — она… Кто она была?

— Моя мать… — Это слово повисло в воздухе, нежеланное, непрошеное.

В ужасе Блекберд прижалась к собственному хвосту, чтобы успокоиться, и наблюдала, как конец самокрутки Дима светится с каждой его сильной затяжкой. В этот момент сама жизнь стала слишком невыносимой, и, чувствуя, что ее саму вот-вот раздавят, она начала действовать. Вырвавшись вперед, она выхватила у Дима самокрутку, вставила серебряный стержень между губами и, делая множество неистовых затяжек, предприняла отчаянную попытку заглушить собственную боль.

— Я не ублюдок, — сказал Дим, и его тело подалось вперед, словно под тяжестью какого-то огромного груза.

Блекберд вздрогнула, услышав писк собственного голоса, и замолчала.

— Каждый раб, восставший против своего хозяина, стремится к власти над ним. — Он вздохнул, и в груди у него что-то кольнуло. — На мгновение я захотел власти над матерью, чтобы она почувствовала себя слабой, пристыженной и униженной, как чувствовал себя я. Я подумал, что, возможно, растягивая ее задницу, я смогу почувствовать себя лучше. Я вспоминал этот момент десять тысяч раз… и мне противно, что я жалею о том, что не воспользовался возможностью заставить ее кричать. Мои сны пытаются показать мне упущенные возможности при каждом удобном случае.

С замиранием сердца Блекберд затянулась остатками самокрутки в держателе.

— Проблема, как мне кажется, в том, что я все еще хочу быть ублюдком…

При этих словах Блекберд крепко сжала пальцы, и ее влечение к Диму ослабло. И тут случилось самое худшее. Она поняла, что не может осудить Дима, не осудив при этом собственную мать. Оба были убийцами, оба совершали ужасные поступки, непостижимые для нее самой, и она не могла оправдать свою потребность спасти мать, не попытавшись спасти и Дима. Кто она такая, чтобы спасать одного, осуждая другого?

Это было как болезненный удар по кишкам, и она начала скулить, выпуская дым.

Почему одна жизнь стоила больше, чем другая? Почему существуют хозяева и рабы? Если один жеребенок был значим для родителей, то почему не все жеребята? Какова природа прощения? Почему она так охотно прощала, закрывала глаза на поступки матери, но при этом осуждала Дима за его действия? Миллион вопросов такого рода вертелся у нее в голове, пока из носа вился тяжелый сизый дым.

Есть ли вообще название для таких вопросов?

— Ты… ты поможешь мне найти мою мать, — сказала Блекберд своему спутнику, чувствуя, как ее решимость обретает столь необходимую силу. — Взамен я помогу тебе стать лучше. Ты станешь тем благородным рыцарем, которым всегда хотел быть. Мы разберемся с этим вместе, хорошо? — Выражение его лица она не смогла прочитать, к тому же тяжелые очки заслоняли слишком большую часть его лица.

— Ты сделаешь это для меня? — ответил он. — Я бы хотел быть достойным…

9. Ложь матери

Дим верил, что видит будущее или что будущее стало настоящим, потому что оказался в пустоте. Здесь не было ничего, что можно было бы увидеть, ни цвета, ни света. Ни к чему нельзя было прикоснуться, под копытами не было ничего, кроме пустоты. Это было ничто, такое ничто, которое могло бы свести с ума пони, но не Дима. Нет. Здесь он находил утешение в темноте, в ничто.

При достаточном внушении можно сделать из пони что угодно.

Здесь была магия, он чувствовал ее, но она была слабой и странной. Он не пытался посветить рогом, а просто дрейфовал, позволяя себе наслаждаться этим кошмарным опытом. Он не помнил, как оказался здесь, и решил, что здесь должна быть замешана магия или он видит сон. При обычных обстоятельствах у снов были правила, но в этом не было ничего, да и магия была странной. Если это и было царство снов, то не царство снов принцессы Луны.

— В первые мгновения своей жизни ты выпил эликсир, смешанный с моим молоком, а затем был оставлен на произвол судьбы. Я возлагала на тебя такие надежды, Димми, такие планы. Я уже столько отдала, готовясь к твоему появлению. Ты был запасным вариантом того, что могло бы быть, и поэтому твоя судьба обладала определенной гибкостью. Эта мягкость была слабостью.

Дим знал этот голос, и знал хорошо. Он исходил отовсюду, ниоткуда, из пустоты, потому что это была пустота. Его тело переместилось, и он попытался упереться копытами, хотя стоять было не на чем. Потребность, инстинкт сражаться были сильны, и это само по себе было особым видом закалки. Столкнувшись с угрозой, выживший стремился среагировать, чтобы повысить шансы на дальнейшее выживание.

— Я знаю, что ты сделала, — ответил Дим, и в его голосе прозвучала почти аристократическая ярость. Тонкие пергаментные губы оттопырились от зубов, но в темноте этого не было видно. — Мне стало известно о твоих преступлениях.

— О, ты узнал о своей сестре… Я называла ее —Думед Дарк, пока ее не забрали… Разве это не смешно, Димми? — Пустота разразилась безумным хохотом, который, казалось, эхом отдавался между столбами небытия. — Она была небольшой сделкой! Достойная жертва! С ее помощью я смогла отодвинуть занавес! Я могла читать по звездам, Димми, и они рассказывали мне о тебе. Созвездия стали моим алфавитом, и, узнав буквы, я смогла прочесть очень многое. Я видела будущее, многие из них, и видела, как реальность складывается в единое целое, словно пленка перед проектором, сделанным из звездного света.

Дим ждал, дрейфуя в огромном море сенсорной депривации.

— Твой успех зависел от неудачи другого, — сказал голос, наполняя уши Дима звуком, но не давая никакого чувственного облегчения, никакого комфорта от того, что слова произносит живое существо. — Я чувствовала, что это нечестно по отношению к тебе, мой маленький Димми. Каждая мать хочет для своего сына великого, славного будущего, и я решила устроить его для тебя.

— Что это за место? — спросил Дим.

— Ты был отброшен холодной, бесчувственной вселенной, враждебной к твоим нуждам, — сказала Дарк Десире, и в ее голосе прозвучала насмешливая жалость. — Твайлайт Спаркл победила Найтмер Мун, и ты больше не был нужен. Тебя отбросили в сторону, когда Вселенная бросила кости и поняла, что ты не нужен. Так много страдают от этой участи — их отбрасывают в сторону, их величие отнимает у них жестокая случайность. Но мама любит тебя, Димми.

Краем сознания Дим ощутил, что теперь в пустоте вместе с ним что-то есть. Его нос уловил запах маминых духов, и желудок забурлил от отвращения, хотя он почувствовал первые толчки своего идеального, прекрасного члена в ножнах. В жизни Дима столько раз предавали, что теперь он даже не мог осознать, когда это происходило.

— Мама все еще любит тебя, Димми. — Еще один издевательский смех разнесся по пустому пространству, как гром. — Ты был таким идеальным. Ты принимал темноту и изменения. Эти вещи были важны для меня, но материнская любовь выходит за рамки этих вещей. Не ошибись, я обожала тебя. Всем сердцем и душой я любила тебя…

Каждое слово было ударом молота по наковальне, и Дим вздрагивал при каждом слоге, произнесенном матерью. Вот мать захихикала, зашелестела своим непристойным хихиканьем, и зверь, висевший у него под животом, начал стряхивать с себя дремоту. Появился первый кусочек света, но он шел ниоткуда, не было никакого источника, только предположение о свете.

— Когда я впервые отняла тебя от соска и поместила твою голову между ног, Димми, это было шаловливое, непослушное возбуждение… Голодный мамин жеребенок нашел, что пососать. О, это было мучительно и медленно, но я как-то терпела, пока не пришло такое сладкое удовольствие.

По какой-то причине Дим не был удивлен и не мог определить свою собственную реакцию. Пустота теперь существовала внутри, внутренняя, и пока Дим чувствовал, как опустошается сам, внешняя пустота обретала содержание. Было отчетливое ощущение, что из него что-то вытягивают, забирают, но ему было все равно. Слова матери ошеломили его, одурманили, он не хотел и не мог ничего ответить.

— Ты любил мамину соску! — Еще большее хихиканье раздалось в не совсем пустых помещениях, которые теперь заполнялись тем, что вытягивалось из Дима. — Я скучаю по тем дням. Я была счастлива. Ты сделал меня счастливой. Я тоже была создана для какой-то цели, я была не более чем рабыней, но как только у меня появился ты… как только я создала тебя и начала определять твое будущее… я перестала быть рабыней. В моем творении была сила. Свобода. Отец больше не унижал меня, я больше не чувствовала его давящего веса на своей спине, и он больше не пыхтел и не хрипел мне в ухо. Его возбужденная похоть была угрозой плану, Димми, и он был первым, кто ушел, когда мы начали готовиться к встрече с тобой.

— Что с ним случилось? — спросил Дим, его нездоровое любопытство взяло верх.

— Мы с матерью изгнали его в темные места между стенами, в тонкие места… а потом, когда его не стало, я изгнала туда и ее. — На мгновение всхлипывания Дарк Десире стали похожи на рыдания. — Она никогда не делала ничего, чтобы остановить его… и ей нравилось наблюдать. Мать обладала сильной магией, и много-много лет я слышала, как она в темных пространствах между стенами умоляла о помощи, просила выпустить ее. Не знаю, как она выжила… — Слова оборвались в тишине, а затем тишина превратилась в слабый треск, заполнивший пустоту.

Звезды вспыхнули и осветили пустоту. Стали видны клубящиеся туманности сырой магии, и создавалось впечатление, что рождается новая вселенная. Дим чувствовал, как его собственная сущность притягивается к нему, и пустота внутри заставляла его ощущать пустоту. Вместе с новыми звездами появились и новые созвездия, и он увидел, как они оживают. Одно из них имело форму пони и было наполнено темными звездами. Другое напоминало кошку, двуногого фелиноида. Еще одно напоминало козла, но все равно было каким-то аморфным.

— Дим?

Дим поморщился, не в силах вынести звук этого голоса. Ее голоса.

— Хочешь поиграть, Дим? Я могла бы стать твоей принцессой! Ты мог бы спасти меня!

Слишком знакомое возбуждение, звучавшее в голосе, вызывало нежелательное возбуждение. Теперь зверь уже не шевелился в своей пещере, а шлепал по животу в предвкушении. Оживали все новые и новые созвездия, существа всех форм и размеров, от пони до драконов. Вокруг него ожила целая вселенная зла, и сознание Дима расширилось.

Это было царство снов, отличное от царства принцессы Луны. Как оно создавалось, он не знал, но он был связан с ним. Это место исходило от него или каким-то образом притягивалось к нему, и он чувствовал все вокруг. Это было место действия без понимания, и концептуальная работа этого места была абсолютно неизвестна. Это было место между ними, скрытое место между основами внутри и вне, место между стенами жизни, смерти, сновидений и реальности.

— Люлька все еще пуста, Дим. — Голос Дарлинг Дарк наполнил пустоту ощущением жизни, но ей не хватало тепла. — Ты был заменой, Дим. — Теперь Дарлинг захихикала, и ее было не отличить от Десире. — В случае неудачи Твайлайт ты должен был стать тем, кто вернет миру свет, а будучи дальним сыном принцессы Луны, ты должен был продолжить ее наследие после того, как убьешь Найтмер Мун. Когда эти связи созданы, они никогда не могут быть полностью разорваны, просто на случай, если судьба впоследствии устроит небольшую заминку.

— Так это уловка судьбы? — спросил Дим, наблюдая, как из его сущности вытекает все больше силы.

— Очень умно. — Теперь это был голос его матери. — Так быстро сообразил. Вселенная предусмотрела, что делать, если Твайлайт потерпит неудачу и Луна не сможет быть искуплена. Так много вещей могло пойти не так. Один друг мог сбиться с пути или, что еще хуже, предать ее Найтмер Мун. Вселенная полна излишеств, Дим, и я не могу не чувствовать, что тебя лишили величия.

Дим понимал, что такое избыточность:

— Простой поворот судьбы…

— Да, Дим… простой поворот судьбы. — Голос, теперь принадлежавший Дарлинг, был наполнен смехом и вожделением. — Мир полон излишеств, и мы выискиваем их, одно за другим, и устраиваем небольшой поворот судьбы. Маленький трюк судьбы. Все эти неиспользованные, ненужные связи, которые никогда не были установлены, никогда не использовались, мы используем их все. Вселенная небрежно обращалась со своими игрушками, и теперь мы собираем все ненужные игрушки.

— Все те, кто мог бы стать. — Дим позволил этому осознанию погрузиться в глубины своего сознания. — Все те, кто мог бы быть. Полагаю, это все, чем я являюсь. Отброс.

— Да, — ответила Дарлинг, ее голос был мурлыкающим, — но твоя мать стремилась дать тебе что-то лучшее. Конечно, ты можешь простить ее за это? Просто было несправедливо, что Твайлайт так преуспела, а ты остался ни с чем.

— Я смирился с этим…

— С ЧЕГО БЫ ТЕБЕ СМИРИТЬСЯ С ЭТИМ? — прокричала Дарлинг, и на мгновение ее голос дрогнул настолько, что стал похож на голос Десире. — Ты должен был стать Небесной Силой! Это был твой потенциал! Вот что могло бы быть! В Чернилах были заготовлены все варианты развития событий, и на тех страницах, которые я видела, я читала, как могло бы быть!

Теперь пустота обладала изменчивой субстанцией. Она менялась вокруг Дима, изменяя себя, и он узнал стены своей старой комнаты. Как он мог забыть их? Сколько раз он смотрел на эти стены, переживая приступы тоски? Это не было счастливым местом, и вид этого места приводил его в отчаяние. Неужели такова его судьба? Вернуться в это место? Существа из созвездий исчезли, скрывшись за стенами.

В углу комнаты, своей комнаты, он увидел нечто такое, отчего у него похолодела кровь. Качалась люлька, и не просто люлька, а та самая люлька. Кьютимарка Дарлинг ожила в идеальных, точных деталях. Маленькая барочная люлька пугала его как ничто другое, она леденила кровь в жилах и лишала его жизни, воли, разума.

— Если бы Твайлайт потерпела неудачу, а ты преуспел, ты бы вознесся на место Луны. Ты стал бы аликорном, заменив Луну, и получил бы всю власть, причитающуюся тебе в этом положении. Ты даже не представляешь, что было украдено у тебя с успехом Твайлайт.

— Мне все равно, — пробормотал Дим, отвлекаясь на ощущение пола под копытами и качающейся колыбели. И хотя ему этого не хотелось, он начал двигаться, шаркать по полу, побуждаемый какой-то непреодолимой силой, которая влекла его к люльке в углу. — Это не моя мечта, это не то, чего я хотел. Я не знаю, чего я хотел, но я не хочу этого.

Качающаяся колыбель почему-то казалась непристойной, и Диму было тяжело на нее смотреть. Его копыта скребли по каменному полу, и он дергался вперед, как марионетка. Было слишком страшно смотреть, видеть, наблюдать, но его заставляли это делать. Это была судьба — сильная, неуклонная тяга, влекущая тебя туда, куда сердце не пожелает идти. Свобода была иллюзией, не более реальной, чем царство грез Луны. Там можно было воплотить что угодно, а реальность была податлива.

Это место ничем не отличалось от других и действовало по тем же правилам.

Возможно, оно было создано из его сущности, но он не был хозяином этого места. Он задавался вопросом, была ли Луна вообще хозяйкой своего царства, или она тоже была рабыней какой-то более великой силы воли. Подчинялась ли она каким-то космическим силам, и изгибалась ли ее гордая шея? Возможно, ее восстание имело более вескую причину, более великую цель, и, возможно, она вступила в союз с тем, чем был этот кошмар, чтобы у нее хватило сил отступить, чтобы стать свободной.

Дим понимал доводы разума, но не мог смириться с тем, что предпочтет одну форму рабства другой. В этом не было ни счастья, ни сладкой победы. И то и другое означало поражение самого себя, потерю самости. Но что он знал о свободе? Он был институционализирован, и часть его знала это. Он был прирожденным рабом, которому предоставили широкий выбор возможностей заботиться о своих потребностях, связанных с рабством. Раб своей матери, своей семьи, своей фамилии. Раб судьбы. Раб цели. Раб зависимости. Раб основных жизненных потребностей, удерживаемый тиранией, которой была необходимость в пище и воде.

— Свободны только мертвые, — сказал Дим.

— Нет, — ответил скрипучий голос в колыбели, — они принадлежат мне.

— Есть лучший способ! — крикнул голос, от которого задрожали стены. — Не заглядывай в колыбель, Дим! Борись с этим!

— Какой смысл бороться? — спросил Дим. — Какой смысл в чем-либо? Я побежден. Все варианты ведут к рабству.

— Выбери себе лучшего хозяина! — потребовал голос.

Диму потребовалась вся его сила воли, чтобы повернуть голову, и это было еще мягко сказано. Это было все равно что вызвать луну или поднять солнце. Он оторвал взгляд от люльки и заставил себя посмотреть налево. Там стояла бумажная пони, и ее щеки были испачканы чернильными слезами. Она — а это наверняка почему-то была она — была аликорном из тонкой бумаги.

— Я не могу обещать тебе свободу, — обратилась бумажная аликорна к Диму, — но я могу предложить тебе честность и столько свободы действий, сколько возможно.

— Итак, я вынужден выбирать между хозяевами, один из которых угощает меня медовыми словами. Ты обещаешь правду, но делаешь это с обещанием того, чего я хочу, а он, — Дим знал, кто был в колыбели, — делает это без притворства, только прямой ответ. Здесь нет свободы.

— Да, но я предлагаю жизнь, а он может дать тебе только смерть, — возразила бумажная пони.

— Да, это так. — Дим сделал паузу, и этот выбор придал ему сил. Заклятие, каким бы оно ни было, было разрушено, и он обнаружил, что освободился от оков, удерживающих его тело.

— В жизни есть шанс воплотить свои мечты и быть счастливым. Ты можешь жить, ты можешь любить, ты можешь смеяться и наслаждаться всем, что предлагает жизнь. Я не буду обременительным хозяином и попрошу тебя выполнить только одно задание… только одно и ничего больше.

— И что же это? — спросил Дим, слыша свирепое тяжелое дыхание, доносящееся из колыбели.

— Сопротивление, — ответила бумажная аликорна. — Только сопротивляясь, ты станешь свободным. Ты сопротивлялся тому, чтобы заглянуть в колыбель. Продолжай сопротивляться ему!

— Она лжет, — сказал скрипучий голос в колыбели. — Чернильная пони умирает, и когда это произойдет, она будет служить мне в смерти. Служить ей — значит исполнять мою волю. Так или иначе, ты будешь служить мне.

— Ах, но она предложила мне выбор… а ты — нет. — Дим не позволил себе заглянуть в кроватку, посмотреть в лицо зла, чтобы не показаться самодовольным и властным. — Одним этим действием она покорила меня. Выбор невелик, но я его принимаю.

— Кем ты хочешь стать? — спросила бумажная пони.

— Волшебником, — ответил Дим и вздохнул. — Я хочу быть как древние рыцари. Я бы хотел помочь Блекберд найти свою мать. — Затем, подумав, он добавил: — Я хотел бы помочь Блекберд найти свою сексуальность. Она очень соблазнительна.

— Правильно, Дим! Ты не можешь этого сделать, если ты мертв!

— Не могу согласиться, — сказал голос из колыбели.

— Мне нравятся теплые тела! — воскликнул Дим, и тут же задрожал от отвращения, а в горле у него забурлила желчь.

— Тебе было дано теплое тело, чтобы удовлетворить твои потребности, а ты отбросил его в сторону.

Чудовищная сущность в колыбели высказала свое мнение, и это привело Дима в ярость. Он убил Дарлинг, теплое, послушное тело. Она была не более чем рабыней, и он убил ее. Вся ее жизнь, все ее существование было направлено на то, чтобы служить нуждам других. Его матери. Ему самому. А в конце концов — воле самого Грогара. Смертью она вызывала чувство вины, мучила его страхом, ненавистью и сомнениями. Утрата ее жизни, жизни, которую он отнял, была для Грогара лишь поводом воспользоваться ею. Даже в смерти Дарлинг каким-то образом служила ему.

Подняв голову, Дим повернулся и посмотрел бумажной пони в ее бумажные глаза:

— На твоем месте я бы отошел.

— Почему? — спросила бумажная пони и начала отступать. На бумажных складках ее мордочки застыл страх, а бумажные уши были прижаты.

— Потому что бумага горит, — ответил Дим, а затем, напрягая всю свою волю, зная, что это место было создано из его сущности, понимая, что даже царство снов должно следовать определенным правилам, должно подчиняться определенным законам.

Усилием воли Дим поджег люльку.

Из колыбели донесся истошный вопль, и пламя взметнулось ввысь самым ужасным образом. Из нее высунулось одно щупальце, но и оно было охвачено пламенем и поглощено. Чудовищное существо в горящей колыбели булькало, кричало и завывало в агонии. Две фигуры появились на свет и бросились к горящей колыбели.

Одна из них была высокой, двуногой и похожей на кошку. Дим не знал ее. Другую он знал слишком хорошо. Оба выглядели гнилыми и мертвыми, оба были личами. Кошкоподобная начала произносить заклинания, чтобы погасить пламя, а мать Дима повернулась к нему лицом, ее рог светился сверхъестественным зеленым светом.

— Никогда больше не вызывай меня в это место, — сказал Дим, пока бумажная пони отступала в дальний угол. — А теперь немедленно освободи меня отсюда, иначе ты тоже сгоришь. Я серьезно. Не думай, что я этого не сделаю, мама. Я убил тебя однажды и не задумываясь попытаюсь сделать это снова. Я выбрал, и ты не имеешь надо мной власти. Если бы ты это могла сделать, ты бы сейчас прикончила меня, а не стояла и не смотрела на меня в шоке. Ты бы согнула мои колени, чтобы заставить меня покориться.

— Тебя заставят подчиниться, — пообещала Десире, и в ее голосе не было ни любви, ни ласки.

— А тебя сожгут, — ответил Дим, и в углу бумажная пони разразилась громоподобным смехом. — А теперь освободи меня, пока я не затопил это место своей огненной сущностью и не превратил его во второй Тартар.

— Ты блефуешь! — Гниющее лицо Десире исказилось от ярости.

— Разве? — спросил Дим, и голос его был холоден, как могила. — Я перестал быть маленьким покорным рабом. Во всяком случае, твоим рабом. Освободи меня или встреться с моим огненным гневом!

— Было бы разумно отпустить его, — сказала бумажная пони, вклиниваясь в разговор. — Ты знаешь, кто я, и знаешь, на что я способна… Я напишу силу, которая понадобится ему, чтобы превратить это место во второй Тартар. Мне больше нечего терять, и ты это знаешь. Мой конец близок, но каким он будет. Сейчас я живу без последствий, и это стало возможным благодаря тебе!

— Твой день настал, Безымянная! — крикнула высокая кошачья тварь, когда пламя угасло. — Я видела твой конец! Сами звезды говорят о том, что дни твои сочтены! Когда ты умрешь, тебя заставят служить!

— Но сегодня не этот день! — Бумажная аликорн расправила крылья, и из ее заплаканных глаз хлынул поток чернил. Они растекались по полу потоком и были чернее любой пустоты. — Освободи его, иначе будет новый Тартар и новый Владыка Тартара!

Зарычав, кошкоподобное существо сделало жест лапой, и реальность разлетелась на мелкие осколки, миллионы, миллиарды крошечных фрагментов, которые, казалось, превосходили по количеству сами звезды во Вселенной. В течение короткой вечности все висело на месте, существовало, подвешенное в чернилах, а потом и это исчезло. В конце концов осталось только небытие, и Дим был отброшен прочь из только что созданного темного царства грез.

Сидя на крыше вардо, Дим зажег самокрутку с гвоздикой и коноплей. После этого он посмотрел на огромное красивое озеро. Зрелище было потрясающее, и, ощутив сюрреалистическое спокойствие, он позволил себе насладиться моментом. Сон теперь был не более чем угасающим воспоминанием, и он не чувствовал себя обеспокоенным. На самом деле, если подумать, он чувствовал себя очень хорошо. Он задумчиво пыхал, а его мысли были заняты будущим.

Сопротивление.

Блекберд была внизу, сворачивая парус и такелаж. Вардо слегка покачивало, и оно начало замедлять ход, пока Дим зевал и думал о том, что он мог вспомнить. Бумажная пони… он уже забывал ее, и детали становились все более расплывчатыми. То немногое, что он помнил, рассыпалось, когда он заметил поселение вдоль берега озера, маленькую деревушку, которая существовала посреди нигде.

Было бы неплохо посидеть у озера и поразмышлять при свете луны.

Наполнив легкие дымом, он попытался набраться смелости, чтобы начать все сначала…

Примечание автора:

Итак… что-то случилось. Все время, пока он находится на Черепахе-Туге, он остается один.

10. Поймать кошачье существо

Крошечное поселение у озера было странным. Здания здесь — если их вообще можно было так назвать — все были в форме деревьев. От этого поселения несло странной магией, чужой, неизвестной и тревожной для Дима. В кронах были проложены дорожки, которые тянулись от одного дерева к другому, соединяя их между собой.

Приветственная комиссия уже была на подходе, и Дим надеялся, что проблем не будет. Здесь были не только пони, но и несколько других существ, если судить по тому, что он видел, осматривая поселение. Среди встречающих был и сгорбленный алмазный пес, который был в расцвете сил по меньшей мере пять десятилетий назад.

— Приветствую вас, — сказал пегас, возглавлявший толпу, подойдя ближе. — Я друид, известный как Гезундхайт, и это моя маленькая деревня. Я искренне надеюсь, что вы пришли сюда не за неприятностями. У нас нет ничего ценного, здесь очень мало того, что можно взять, и мы предпочитаем мир войне.

Друиды? Внезапно многое в этом поселении обрело смысл. Дим знал о них и их магии, но лишь вскользь. Он посмотрел на пегаса, а затем на деревья. Не исключено, что именно пегас несет ответственность за это, и это было очень интересно. Он снова взглянул на пегаса, и Блекберд проскользнула мимо него, чтобы поздороваться.

— Меня зовут Блекберд, и мы здесь не для того, чтобы создавать проблемы. Нам просто нужно безопасное место для отдыха. Мне нужно починить мой вардо. Мой спутник — наемный волшебник, если кому-то из вас понадобятся его услуги.

— Оставайтесь, пожалуйста, — сказал Гезундхайт с настороженным выражением лица. — Избегайте озера любой ценой, когда заходит солнце. В его глубинах живет нечто ужасное. Солнечный свет держит его на расстоянии. В окрестных лесах полно волков, некоторые из них магические. Ночью выходят стриксы…

— Я могу справиться со стриксом. — Слова Дима прозвучали так гладко и вежливо, что пегас, казалось, не обратил внимания на то, что его прервали. Подняв голову чуть выше, он поправил свою широкополую шляпу, а затем улыбнулся изысканной аристократической улыбкой. — Возможно, я смогу помочь вам в обмен на наше пребывание здесь. Скажите, что скрывается в озере?

Лицо Гезундхайта немного расслабилось, и на его морде появилось нечто, похожее на улыбку. Он выглядел облегченно, а может быть, с надеждой:

— Что-то действительно ужасное, волшебник. Мои способности друида сильны, но тонки. Я умею только формировать растения, и это странный дар для пегаса. Я ничего не могу сделать, чтобы отговорить чудовище в озере от поедания моих горожан. Я не знаю, что это такое, но оно большое и у него есть щупальца. Оно активно только ночью, а днем совершенно бездействует.

— Понятно. — Самокрутка Дима покачивалась в уголке рта, и голубой дым поднимался вверх, а затем цеплялся за край его шляпы. — Возможно, я прогуляюсь вокруг озера сегодня вечером.

— Не знаю, будет ли это разумно…

— Волшебники не заботятся о том, что разумно, — сказал Дим, слегка наклонившись вперед и пуская дым. — Мудрые не становятся волшебниками. Только глупец вмешивается в могущественные силы, которых он не понимает. Мудрые становятся друидами, да?

Сузив глаза, Гезундхайт изучал эксцентричного волшебника, а его уши наклонились вперед. Теперь пегас улыбался беззаботно, теплой, приятной улыбкой:

— Добро пожаловать в Баумхаус. Надеюсь, тебе понравится здесь, волшебник.

Видишь, Дим, ты можешь быть очаровательным, — произнес розовый голос. Я беспокоюсь, что-то закрывает от меня твой сон. В твоем сознании побывали другие вещи, и я немного боюсь за тебя. Сейчас так много существ борется за то, чтобы заполучить тебя. Ты выглядишь спокойнее, Дим, и, смею сказать, счастливее?

Не обращая внимания на голос между ушами, Дим продолжил сворачивать сигареты из собственной смеси трав и алхимических реагентов. Он вставлял их в блестящий, сверкающий, чистый серебряный держатель, а одним глазом следил за Блекберд, которая работала над своей повозкой. Она была гладкой, красивой, упругой, а ее эбеновая шкура сияла, как угольно-черное солнце. В глубине души он думал о том, каково это — прикоснуться к ней прямо сейчас, к ее черной как сажа шкуре, раскаленной солнцем. Там было бы тепло, дающее жизнь, возбуждающее тепло. Она была бы роскошной и величественной.

Она тебе нравится, правда, Дим?

Когда она ударила молотком по одному из когтей, из ее рта хлынул поток самых вульгарных ругательств, какие только можно себе представить. Дим продолжал сворачивать сигарету, и под шляпой его уши закладывало от стремительно вылетающих из уст жестко созвучных ругательств. Даже в ее гневе — а может, именно из-за гнева и сквернословия — было что-то манящее.

Она не совсем похожа на Пай, которые есть у нас дома, Дим. Но, думаю, если ты поймаешь ее раньше, чем она будет готова, она выцарапает тебе глаза. Я бы тоже поостереглась.

Розовый голос говорил правду, и Дим это знал. Он улыбнулся, и это была не язвительная улыбка, не сардоническая, не жестокая, не издевательская, не полная ненависти. Нет, это была обычная, заурядная улыбка веселого счастья. Еще одна сигарета отправилась в серебряный портсигар, и тут Дим понял, что скоро ему понадобятся новые припасы. Для этого им придется отправиться в какое-нибудь цивилизованное место, где есть алхимическая лавка.

Пони и существа Баумхауса пока держались на расстоянии. После того как приветственный комитет поприветствовал их с Блекберд, они удалились, вернувшись в свои дома среди деревьев. Цивилизация пустила здесь корни, но не уничтожила дикую природу и не вытеснила ее. Она существовала с дикой природой в гармоничном браке, и Дим находил это весьма увлекательным.

Живя в своей башне, — начал розовый голос, — ты никогда не имел возможности познакомиться с жизнью эквестрийцев. Ты жил совсем другой жизнью, а потом, когда сбежал, увидел мир. Полагаю, ты видел худшее из того, что в нем есть, и, наверное, считаешь, что мир — это плохое место.

— О, это так, — пробормотал Дим про себя. — Я слишком многое повидал в жизни, чтобы быть оптимистом.

В мире есть добро, — продолжал розовый голос, но в нем было что-то нерешительное, что-то сомнительное, что Дим не мог не заметить. В мире есть много хорошего, и не только в Эквестрии. У нас в Эквестрии нет монополии на доброту, но мы стремимся к иным идеалам, чем большинство других мест. Вернись домой, Дим, пожалуйста, и позволь мне показать тебе. Позволь мне любить тебя, позволь мне быть доброй к тебе, позволь мне заботиться о тебе так, как ты жаждешь. Я буду любить тебя, целиком и полностью, без всяких оговорок. Позволь мне сделать это.

— Может быть? — Дим хмыкнул и впервые всерьез задумался о возвращении домой. — Сначала я должен помочь Блекберд. Она должна найти свою мать. Как только это будет сделано, я подумаю о возвращении домой.

Дим, пожалуйста, послушай меня хоть немного… постарайся не спалить весь мир по пути.

— Я ничего не обещаю.

Ну тогда, — розовый голос звучал довольно обеспокоенно и немного вымученно, — если тебе нужно поджечь что-то, постарайся сжечь только очень плохие вещи, хорошо? Я не говорю, что от этого станет лучше, и не утверждаю, что ты оправданно поступаешь, я просто предлагаю тебе поберечь огонь для тех, кто этого заслуживает.

— Если бы я пошел только за самыми достойными и сжег их в пепел, я бы умер от старости задолго до того, как моя задача была бы выполнена. Я могу начать сейчас, прожить всю жизнь и очистить лишь малую часть того, что должно быть сожжено, чтобы мир процветал. По большому счету, я всего лишь спичка и не более того.

Да, Дим, но с одной спички можно сжечь целый лес.

Вдалеке Блекберд сосала свой разбитый палец, а ее хвост мотался из стороны в сторону. Она выглядела угрюмой так, как могут выглядеть только кошачьи существа, а ее молоток лежал на земле в метре от нее. Впервые Дим заметил, что в Блекберд есть что-то почти жеребячье. Он сразу же отбросил эту мысль, ведь она была достаточно большой, взрослой и умудренной опытом. У каждого взрослого бывают жеребячьи моменты.

И все же… что-то в ней было.

Она была слишком манящей, чтобы считать ее хоть сколько-нибудь взрослой. С яростным кошачьим визгом она набросилась на молоток, выхватила его и зажала в своих цепких, неповрежденных когтях. Ее ярость была восхитительна, и Диму казалось, что он мог бы сидеть и смотреть на это весь день. Поглядев некоторое время на молоток, Дим услышал, как она говорит:

— Ты, грязный, ни на что не годный кусок дерьма, сплющивающий пальцы! Мне следует бросить тебя в озеро!

Она такая милая, когда злится, правда?

— Да, милая, — ответил он, не обращая внимания на то, что разговаривает сам с собой.

Дим, любовь — это совсем другое дело, когда ее нужно заслужить. Ты никогда не испытывал настоящей любви. В этом и заключается великая борьба, Дим, а может быть, и смысл жизни. Выяснить, как заставить другого пони чувствовать к тебе то же, что и ты к нему. Для кого-то это просто. Для других — ну, есть причина, по которой я существую.

Это причиняло Диму боль, и он подумал о Дарлинг. Любил ли он ее? Или его заставили испытывать к ней чувства? Было ли все это его собственным выбором, его волей? Способна ли Дарлинг вообще любить после того, что с ней сделали? Боль усиливалась, когда Дим не находил ответа. Пустоты внутри него болели, желая чем-то заполниться.

Все это было в прошлом... и прямо сейчас, было безумное существо-гиппогриф, проклинающее молоток, которую он хотел бы сделать своим будущим. У нее было свое будущее, и, возможно, именно это делало ее привлекательной: ее цель, ее решимость, ее желание и стремление найти свою мать. Именно тогда, глядя на нее, разговаривая с голосом внутри своей головы, он понял, что восхищается другой живой, дышащей душой. Ее страсть, ее цель, они пробудили в нем что-то, что-то великое, что-то грандиозное.

Для Дима это было очень важным осознанием.

Возможно, помогая ей реализовать свое будущее, она захочет разделить его.

У тебя получается, — прошептал розовый голос в глубине его серого вещества, словно жемчужина, застрявшая в глубине сознания. Я так горжусь тобой. Это сочувствие, Дим, и иногда оно бывает отвратительным, но если позволить себе чувствовать его, то ты станешь лучшим пони.

— Я и раньше чувствовал сочувствие, — проворчал он, не в восторге от этого обмена мнениями.

Несомненно, чувствовал, — ответил розовый голос. Но двигало ли это тобой когда-нибудь? Ты когда-нибудь садился и задумывался о своем будущем из-за этого? Прямо сейчас ты размышляешь о том, как пожертвовать огромным количеством времени и собственными планами на будущее, чтобы помочь ей достичь ее целей, ее мечты. Ты придал значение ее чувствам и сделал их равными, а возможно, и превосходящими твои собственные. Возможно, это самый нравственный поступок, который ты совершил за всю свою жизнь, Дим. Это то, что я делаю для тебя. Я жертвую частью своего будущего, своего времени, трачу много энергии в надежде, что ты станешь лучше.

Немного подумав, Дим ничего не ответил на это и молчал.

Я устала, Дим. Мы еще поговорим, но на время я должна замолчать. Мне было приятно наконец-то установить с тобой связь. Подумай над тем, что было сказано.

С этими словами голос внутри его головы умолк.

— Ваш друг страдает от печальной болезни.

Блекберд бросила взгляд на пегаса в углу своего зрения, но не повернула головы. Он, как и большинство пегасов, которых она встречала, был наблюдательным, но этот казался гораздо более наблюдательным. В чашке дымился чай, немного пахнущий хвоей, и в него было налито немного драгоценного меда. Чай еще не успел остыть, чтобы его пить, но ей уже хотелось его отведать.

— А дальше, я полагаю, ты будешь рассказывать мне, как он опасен, — сказала она в ответ, надеясь, что это не слишком язвительно или грубо.

— О, я не знаю, опасен ли он, — ответил Гезундхайт и покачал головой из стороны в сторону. — Вы знаете это лучше меня. Но у него печальная болезнь. Счастье будет даваться ему с трудом, а радость будет ускользать от него. Для него это всегда будет борьба.

— Это что-то в духе друидов? — спросила она.

— Наверное. — Гезундхайт пожал плечами, и на его лице появилось нечто, похожее на улыбку. — Может, и так. Я всегда хорошо читал пони, но после поездки в Рощу, пони и другие существа стали для меня как книги.

Протянув один коготок, она окунула его в чай, но обнаружила, что он еще горячий. Она вытащила его, немного помахала им, а затем сунула в рот. От сладости у нее заложило уши, а аромат чая был таким, какого она никогда не испытывала. Ей это очень понравилось, и она вытащила свой коготь-палец изо рта только после того, как последняя сладость исчезла.

Солнце уже уходило на запад, а на востоке притаилась тьма, ожидая, когда свет отступит. Луна уже взошла, и казалось, что она гонится за солнцем, играя с ним в вечную игру в пятнашки. Что-то в этом навеяло Блекберд поэтические строки, и она удовлетворенно вздохнула.

— Твой друг, я так и не узнал его имени, думаю, он отправится за озерным чудовищем. Результат меня беспокоит.

— Я бы сказала, что у озерного чудовища проблемы, — ответила Блекберд. — Я знаю его совсем недолго, но достаточно давно, чтобы понять, что он знает, что делает. Он не стал бы вступать в схватку с озерным чудовищем, если бы не был абсолютно уверен в исходе.

Немного приподняв голову, она посмотрела на Дима, который что-то делал с длинными деревянными шестами. Ее когти напряглись — нервная реакция, — и она покачала головой, не понимая, что он делает. Слишком большая часть ее зрения была заслонена, а Дим находился слишком далеко. Каменный домик кузнеца был единственной постройкой на земле, а все остальное, включая то место, где она сейчас сидела, находилось на деревьях, в целях безопасности.

— Я думаю, твой друг… Я думаю, что он собирается нанизать чудовище на гарпун, — сказал Гезундхайт.

— Тогда, я думаю, монстра ждет плохая ночь. — Почувствовав беспокойство, Блекберд подумала о том, что ее пистолет имеет внушающую доверие тяжесть. Он был старым — антиквариат ушедшей эпохи, — но все еще смертоносным, все еще функциональным. Массивный револьвер на черном порохе, она называла его Нянька, и именно этот оберег хранил ее. Если вдруг Дим попадет в беду, она надеялась, что сможет что-то сделать.

— Я встречал еще одну такую, как ты, — сказал Гезундхайт, пытаясь завязать разговор.

— О? — Это отвлекло внимание Блекберд от Дима, и она повернулась, чтобы посмотреть на своего пегаса-компаньона. Из его чашки поднимался пар и прилипал к его пушистому лицу.

— У Гелиофанта есть дочь, — ответил Гезундхайт, откинувшись на спинку своего грубоватого деревянного стула. — Я встречался с ней лишь однажды, на очень короткое время. Она частично мантикора, частично пони.

— О. — Блекберд сидела и моргала. — Зачем об этом говорить?

— Ее любят немногие, но боятся многие. — Друид повернул голову, и его взгляд остановился на Блекберд. — Она сосредоточена на немногих и игнорирует многих. Тебе следует поступать так же.

— Понимаю. — Глаза Блекберд сузились, и она изучала пегаса с кошачьей пристальностью. — Так вот чем занимаются друиды? Говорят мудрые, мистические вещи незнакомцам?

— Мы стремимся к идеалу. — Гезундхайт усмехнулся и кивнул Блекберд.

Подняв чашку, Блекберд поджала губы и подула на чай, готовясь сделать первый смелый глоток. Внизу готовился Дим, а кузнец катил бочки ото входа в свой домик. Она не могла понять, зачем Диму понадобились бочки, но верила, что он знает, что делает.

Убийство было его делом, и если кто и мог убить кого-то бочкой, так это Дим. Она поднесла чашку с чаем к своим нежным, пушистым губам, понюхала, а потом пустила слюни. Она любила сладости, а этот чай пах сладко, но еще он пах хвоей. Сладости, хорошие сладости, были в дефиците, когда перелетаешь с места на место в поисках мамы.

Первый глоток, хоть и горячий, был блаженством.

— Подозреваю, что я понимаю, что задумал ваш друг…

11. Уходи, приманка

Аморфные облака образовывали вокруг луны странные фигуры, не имеющие формы и не обладающие четкими очертаниями. Словно новорожденный к матери, облака прижались к луне, когда она поднялась в небо, и она стала красноватой, почти кроваво-оранжевой. Заряженный цилиндр револьвера Блекберд лежал на столе перед ней, и она начала разбирать остальное оружие. Нянька был не просто револьвером, а пушкой, реликтом другого времени, другой эпохи. Ствол девяностого калибра внушал ужас: черная зияющая пустота, заключенная в эбеново-черном железе. Это была волшебная палочка, которая выполняла только один трюк, но этот трюк выполнялся хорошо.

Абракадабра! И вот появляется труп.

Кисточкой она смазывала каждую подвижную деталь, каждый шарнир, каждый штифт; ее когтистые пальцы, казалось, двигались сами по себе, не обращая почти никакого внимания на свою задачу. Она была быстра, проворна, скоординирована, и ее спутники за столом обратили на это внимание. Ночь была полна звуков, заставляя прислушиваться и поворачивать головы в поисках стриксов или других опасностей.

— Кто научил тебя этому? — спросил Гезундхайт, не сводя глаз с быстро двигающихся когтистых пальцев Блекберд.

— Моя мама, — спокойно ответила она и бросила боковой взгляд на пегаса рядом с ней. — Она убрала свои большие пушки, но держала при себе несколько небольших пистолетов. Я начала свое приключение не с этим оружием, но теперь оно у меня есть. Кое-кто пытался найти новый способ снять шкуру с кошки, и я не согласилась с его попытками.

— Я тоже иногда возражаю против некоторых вещей. — Дим сделал глоток чая. — Я, например, не люблю бандитов.

Кобыла-единорог вынесла поднос с хлебом, сыром и различными лесными фруктами. Она поставила его на грубый деревянный стол, кивнула Гезундхайту, а затем, улыбнувшись, удалилась, чтобы пойти в дом, где было безопасно. Находиться на улице ночью было опасно; разумные оставались за запертыми дверями и закрытыми окнами.

— У тебя есть что-то общее с моей матерью, — сказала Блекберд Диму, и тот почувствовал холод в ее голосе. Учитывая то, что случилось с ее отцом, она сама не испытывала ни жалости, ни угрызений совести по отношению к бандитам или налетчикам. — Она научила меня стрелять. Думаю, она ожидала, что я стану такой же, как она, — защитницей. Я не против охоты, но не люблю оставлять после себя кровавое месиво.

Она смотрела, как Дим левитирует кусок хлеба и ломтик сыра. И хотя она ничего не сказала, ее охватило беспокойство, потому что, по ее мнению, ее спутник ел недостаточно. Это немного пугало ее, ведь для того, чтобы найти ее мать, он должен быть в самом лучшем состоянии. В данный момент в нем чувствовалось странное спокойствие, которое казалось ей неуместным, учитывая то, что он задумал.

Переведя взгляд на Гезундхайта, она спросила:

— И как же пегас получил имя Гезундхайт?^[1]

Это заставило каштаново-коричневого пегаса улыбнуться:

— У меня аллергия на облака. Нет, правда, аллергия. Стоит мне приблизиться к ним, и я начинаю чихать. Это настолько плохо, что я не могу пролететь сквозь них. Моим родителям пришлось покинуть Клаудсдейл, и я считаю, что это к лучшему: возможно, они спасли меня от фашизма, который там укоренился. На земле я вырос честным, добрым и разумным. Не хочу этого говорить, но я впечатлительный тип. Может, поэтому я и стал друидом.

Прожевав, Дим повернулся, чтобы изучить пегаса, но за очками его глаз не было видно. Взгляд Блекберд задержался на остроконечных ушах Дима, которые в данный момент не были покрыты. Его уши… эти уши. Они были особенными и неповторимыми. Когда Дим закончил жевать, он сглотнул, и она услышала, как он сказал:

— Иногда нам полезно покидать свой дом…

На мгновение показалось, что Дим собирается сказать что-то еще, но после нескольких секунд ожидания выяснилось, что ничего другого и не предвидится. В слабом свете масляного фонаря, горевшего над головой, Блекберд начала собирать свой револьвер, Няньку. Гезундхайт тоже принялся за еду, с громким чавканьем вгрызаясь в зеленое яблоко.

— Клянусь светом Луны, — пробормотал Дим, скорее себе, чем своим спутникам, — я почти наслаждаюсь собой. Не могу припомнить, чтобы я чувствовал себя так… когда-либо. Странное спокойствие для такого проклятого, как я. — Он вежливо откусил кусочек хлеба с сыром, скривив губы, а затем стал жевать в задумчивом молчании.

Вскинув бровь, Блекберд взглянула на Гезундхайта, но увидела, что он смотрит на нее, и у него тоже приподнята одна бровь. На лице пегаса было беспокойство, настоящее, искреннее беспокойство, а в его глазах она увидела боль. Его сострадание к незнакомцу тронуло ее, заставило почувствовать что-то в груди и дало столь необходимое напоминание о том, что в мире еще есть добро. После посещения Черепахи-Туги или Клоппенбурга об этом было легко забыть.

— Зачем ты сюда пришел? — спросил Дим, как только его рот опустел. — Зачем пришел в это место?

— Я? — Гезундхайт выглядел немного удивленным тем, что ему задали этот вопрос. — В Эквестрии уже было много целителей, которые заботились о ее нуждах. Гелиофант велел нам отправиться на поиски плохих мест в мире, ведь целитель нужен не здоровым и ухоженным. Я бродил недолго, а потом нашел вот это место. Беженцы. Они хотели уйти от греха и порока. Мы поселились здесь.

Услышав это, Блекберд кивнула:

— Это хорошее место.

— Я беспокоюсь, что с ростом это место станет таким же, как все остальные. — На морде Гезундхайта мелькнула грустная, но все же какая-то надежда. — Я сделаю все, что в моих силах, но в глубине души я знаю, что это место, скорее всего, вырастет за пределы того, что я способен обрезать.

— Вот почему нам нужны ответственные дворяне. — Уши Дима приподнялись, а обращенные внутрь острия почти соприкоснулись. — Таков путь вещей. Похоже, вся сложность в том, чтобы найти хороших дворян. Увы, я не знаю, где их искать.

— В Эквестрии происходят великие реформы, или происходили, когда я уезжал. — Гезундхайт посмотрел на свое яблоко, выглядя немного угрюмым, и вздохнул. — Дворяне возвращались к власти, и пони радовались. Устанавливался новый порядок, но я не думаю, что кто-то из пони понимает, что это за новый порядок, пока что. Возникает новая форма правления.

— Я только немного читал в газетах, — заметил Дим, пока Гезундхайт откусывал от яблока. — Новый феодальный договор. Больше защиты и гарантий со стороны короны в обмен на большее количество услуг со стороны крестьянства. Централизованное управление не совсем сработало, и крестьянство жаждет возвращения локализованных вотчин. Весь мир наблюдает за этим.

— Действительно, наблюдает, — ответил Гезундхайт, набивая рот яблоком.

— Я не понимаю многого из того, что было сказано. — Блекберд ненавидела свое признание, свое невежество — она чувствовала себя немного глупо, но ее спутники, похоже, не думали о ней хуже. С облегчением она вставила цилиндр в револьвер и с удовлетворительным щелчком зафиксировала его на месте. Она улыбнулась своей лучшей улыбкой, на мгновение подняла револьвер в знак приветствия, а затем убрала его обратно в кобуру.

Тем временем Дим доел свой хлеб и сыр:

— Я собираюсь прогуляться…

Дим исчез, и Блекберд начала беспокоиться. Сидя за столом на деревянном балконе высоко среди деревьев, она чувствовала себя немного бесполезной в этот момент. Она сомневалась, что стрельба по озерному чудовищу принесет много пользы, а Дим собирался идти один. Что, если он потерпит неудачу? Что, если что-то случится? Как она найдет свою мать без него? Как она спасет его?

— Кажется, ты волнуешься.

— Да, — призналась Блекберд, и ей стало противно от тех чувств, которые поднялись в ней. Она снова почувствовала себя жеребенком, маленьким, неумелым, беспомощным жеребенком, и это чувство она ненавидела больше всего на свете. В животе запорхали бабочки — нет, не бабочки, а паразиты, которые роились в ней и пожирали ее изнутри.

— Думаю, у вашего друга есть все шансы. Он сделал целую партию гарпунов, и они с кузнецом прикрепили их к бочкам, чтобы использовать в качестве поплавков. Это разумный план, если кто-то из пони сможет подобраться достаточно близко, чтобы сделать то, что нужно сделать. — Глаза Гезундхайта задержались на тарелке с едой, но он ни к чему не потянулся.

— Итак, что касается той печальной болезни, о которой ты говорил…

— И что же? — спросил Гезундхайт.

Она подумала о своей матери, прежде чем продолжить:

— … можно ли ее вылечить?

Первый ответ прозвучал в виде пожимания плечами, которое Гезундхайт сделал как передними ногами, так и крыльями. Затем мудрый пегас заговорил:

— Иногда. Может быть. Не все существа восстанавливаются после этого. Как и тело, разум тоже может быть поврежден. Можно нанести длительный вред. Редко, если вообще когда-либо, он исправляется сам по себе, и чтобы вылечить его, нужен целитель. Такой, как принцесса Ми Аморе Каденза, императрица Кристальной Империи. Я слышала, что она может вылечить все, что угодно… залечить любую душевную, телесную или духовную рану.

— Он, — она сделала паузу, сомневаясь, что сказать дальше, — измученная душа. Как и моя мама. Мой отец исцелил мою мать. Я не знаю, как, возможно, он сделал это просто своим существованием, тем не менее он ее вылечил. Может быть, эта принцесса могла бы помочь и моей маме. — Блекберд закрыла глаза и вспомнила лица своих родителей — образы, впечатанные в ее память.

— Я вижу еще одну измученную душу, — мягко прошептал Гезундхайт.

Открыв глаза, Блекберд повернула голову и уставилась на пегаса рядом с собой.

Она уже собиралась что-то сказать, может быть, даже что-то необдуманное, но ночное небо над озером озарилось яркой вспышкой света, осветив окрестности. Взмахнув сложившимися крыльями, она вскочила с места и в один миг оказалась у перил. Прищурившись и облокотившись на перила, она посмотрела в сторону озера, надеясь увидеть Дима.

От увиденного у нее перехватило дыхание. Что-то чудовищное всплыло в озере, и она увидела извивающиеся щупальца. Она увидела пламя, и источником этого пламени был Дим. С такого расстояния он был крошечным и маленьким, но она могла его разглядеть. Он мерцал яркими вспышками магии, стремительно появляясь и исчезая.

Произошел самый мощный взрыв, который Блекберд когда-либо видела, и из озера поднялся столб бушующего огня, разворачивающийся, как свиток. Звук был оглушительным, а ударная волна обрушилась на нее с такой силой, что это было похоже на пощечину. Вся ее кожа запылала, словно от солнечного ожога, а из глаз потекли слезы. Зрение помутилось, и она вцепилась когтями в поручень, не желая отворачиваться. Огненный столб все еще поднимался, все еще рос, все еще цвел, и от него волнами исходило тепло.

— Это самое прекрасное, что я когда-либо видел, — пробормотал Гезундхайт, занимая место рядом с Блекберд. А потом, возможно, как бы невзначай, добавил: — Озеро горит.

— Да, такое бывает. Он поджег океан в первый день, когда я его встретила.

— Столько разрушительной силы… и все же даже вулкан служит воле Терра Фирмы. Я не буду бояться, а наоборот, буду проявлять благоговение. — Гезундхайт слегка склонил голову, но не сводил глаз с озера.

Ее когти впились в перила, а желудок совершал сальто-мортале. Блекберд забыла, что Дим — ее лучший шанс найти мать, и думала только о его безопасности. Он все еще телепортировался там, внизу, иногда даже выныривая на воздух над озером и каким-то образом не падая в воду, прежде чем снова исчезнуть.

Раздалось шипение магии, а затем Дим оказался прямо на балконе. Блекберд закричала, она не могла сдержаться, она кричала, как маленькая испуганная кобылка, обнаружившая, что под ее кроватью сидит настоящий монстр. Дерево затрещало под ее когтями, когда она вцепилась в перила, сдавливая их своим ужасом. Когда в легких уже не осталось воздуха, она хрипло и рвано вдохнула, чтобы наполнить их, а потом снова закричала, и этот крик помог ей восстановить поврежденную женскую чувственность.

Пошатываясь, Дим опустился на стул, и Гезундхайт помог ему. Блекберд пришла в себя после нескольких затяжных вдохов, а затем тоже оказалась рядом с Димом. Дима сильно трясло — она никогда не видела ничего подобного — и она гадала, что с ним. Может, он ранен? Отравлен?

— Дело сделано, — сказал Дим сквозь клацающие зубы. — Тварь не может погрузиться под воду.

— Чем я могу вам помочь? — спросил Гезундхайт.

— Кровь стынет в жилах, а я по глупости приучил свое тело к коке и опиуму. — Дим на мгновение стиснул зубы, и его тонкие губы скривились от боли. — Это тело все еще хочет…

— Я понимаю. — Голос Гезундхайта был мягким, а жеребец-пегас просто стоял, опустив уши, и на его лице читалось глубокое выражение боли.

Потянувшись, Блекберд сорвала с головы Дима шляпу и заметила, что она совершенно сухая. Он даже не намок, сражаясь с озерным чудовищем. Она потянулась внутрь, достала серебряный портсигар, в котором хранились его сигареты, открыла его и вытащила самокрутку. Дим, возможно, предвидя ее действия, уже достал свой серебряный мундштук, и теперь он парил перед ее лицом.

Она вставила один конец самокрутки в держатель, а затем протянула его Диму, который взял его. Длинный серебряный стержень свисал из уголка его рта, покачиваясь вверх-вниз, а зубы были стиснуты. В трубке мелькнуло пламя, а затем конец косяка засветился вишнево-красным светом. За свои хлопоты она была вознаграждена порцией дыма, но не стала возражать.

— С поплавками на месте существо истощит себя. Когда наступит рассвет, солнце должно прикончить его. — Гезундхайт вернулся на свое место, сел и уперся передними ногами в стол. — Баумхаус в долгу перед вами.

— Подождем до рассвета, — ответил Дим, и из его рта, словно стремящиеся к цели усики, поползли завитки дыма. — Посмотрим, сработает ли мой план и выдержат ли поплавки.

Повернув голову, Блекберд посмотрела в сторону озера, которое все еще горело. В воде плавал островок пламени, и слышались слабые мучительные крики. Она понимала, что только что произошла битва, ее быстроту и внезапность. Каждая секунда, проведенная в бою, — это секунда риска. Шанс, что что-то случится, пойдет не так, что план провалится. Дим вошел в воду, выманил монстра на поверхность, вступил с ним в бой, значительно ослабил его и проткнул гарпунами.

Время и солнечный свет завершат начатое Димом.

Она снова повернула голову, чтобы взглянуть на Дима, и он оказался в нескольких сантиметрах от ее морды. Он тяжело дышал, и она слышала, как что-то дребезжит внутри его туловища. Этот звук встревожил ее, и, не задумываясь, она потянулась и дотронулась до него. Он на мгновение отшатнулся, на его лице появилось растерянное выражение, а затем, попыхивая мундштуком, он расслабился. Блекберд не унималась и принялась разглаживать его плащ. Когда-то это была тонкая, изящная ткань, но теперь она была довольно ветхой и драной.

— Гелиофант говорит, что искусство боя заключается в том, чтобы свести риск к минимуму. — Гезундхайт нервно хихикнул и покачал головой. — Не уверен, что верю в это. Гелиофант очень рискует, когда идет в бой, и, судя по тому, что я о нем знаю, он ничего не планирует. Он просто импровизирует в зависимости от ситуации.

— Мне приходилось импровизировать, — прохрипел Дим, пытаясь успокоиться. — Я предпочитаю планировать. Я… хрупкий. — Он сделал огромную затяжку и, раздувая ноздри, задержал ее как можно дольше. Когда необходимость дышать одолела его, голубой дым вырвался наружу огромным клубящимся облаком с запахом гвоздики.

Принюхавшись, Гезундхайт сузил глаза:

— Я не ожидал почувствовать гвоздику. Почему гвоздика?

Прошло несколько секунд, прежде чем Дим ответил:

— Гриттишские острова повредили мои легкие… угольная пыль. Я слаб и вырос в стерильной среде. Пыль, загрязнение, миазмы — все это было тяжело для меня. На Черепахе-Туге был отставной судовой врач. Он был пьяницей, но все же разбирался в медицине.

— Понятно. — Пони-пегас вздохнул. — Я собираюсь приготовить чай. Возможно, это тебе поможет. Что-нибудь теплое и успокаивающее. Может, у Ченси остался бульон или суп.

Блекберд, не удержавшись, и ткнула когтями в плащ Дима, и слабые нити разошлись от ее прикосновения. Она нахмурилась — по-женски неодобрительно, — а потом сказала Диму тихим шепотом:

— Когда мы доберемся до более цивилизованного места, я куплю ткань и сошью тебе новый плащ.

— Ты шьешь? — спросил Дим, и она увидела удивление на его лице. — Ты не показалась мне домашним существом.

Улыбка расплылась по ее обеспокоенному лицу, а в зеленых глазах заиграло веселье:

— Вообще-то я предпочитаю шить, а не воровать и убивать…

¹↑ нем. Здоровье

12. Убийца встал еще до рассвета…

Снился ли ему сон? Видел ли он сон? Дезориентированный, Дим с трудом различал, что реально, а что нет. В ноздри ударил резкий привкус чернил, глаза слезились от него. Он лежал в постели — теплой, мягкой, одной из самых приятных, в которых он не спал уже очень и очень давно. Как давно ему не было так комфортно? Он не знал. Ответа не было. В этот непонятный момент, когда он оказался в ловушке между дремотой и бодрствованием, это сильно встревожило его, и он пришел в себя, как пловец, покидающий глубину, чтобы подняться на поверхность.

Он задыхался.

Чернила. Ему снова снились чернила. Бумажная пони. Предупреждение, которое он не мог вспомнить. Предупреждение? Он закашлялся, жестким хриплым кашлем, и рот наполнился легочной жижей. Голова закружилась, он поднялся с кровати, немного пошатался по полу, вспомнил, что надо надеть очки, прошаркал к окну, открыл его, высунул голову и отхаркнул.

Хорошо еще, что внизу никого не было.

На улице все еще было темно, но ненадолго. Дим снова закашлялся, выдохнул из глубины легких какие-то резиновые, склизкие комки и снова выплюнул в окно. В глазах поплыли звезды, а в ушах запела кровь. Поскольку на улице было еще хорошо и темно, он снял очки и выглянул в маленькое круглое окошко.

Сейчас, в этот момент, он был совершенно обычным пони, высунувшим голову из окна. Это была, пожалуй, самая нормальная вещь, которую он когда-либо делал в своей жизни. Пони делали окна только для того, чтобы высовывать из них свои головы. Непонимающие глаза метались из стороны в сторону, он внимательно осмотрелся, и его рассинхронизированные моргания глаз теперь были видны без очков, но увидеть их было некому.

Дим решил, что ему не нравятся окна. Конечно, он мог выглянуть наружу, но и внутрь могли заглянуть разные вещи. Пони любили заглядывать в окна так же, как и выглядывать из них. Втянув голову, он захлопнул окно. Не обращая внимания на то, что он находился на высоте более пятнадцати метров в воздухе, пегасы и единороги могли ходить по стенам. Он находился внутри дерева, что само по себе было удивительно. Комната была сделана из живого дерева, как и кровати. Обе. Блекберд все еще спала на одной из них. Ее тело было слишком длинным, чтобы поместиться в кровати, но, поскольку она была гибкой, это не имело значения. Она свернулась в тугой клубок и заняла только половину кровати.

Дим пережил еще один нормальный момент, пока смотрел на спящую Блекберд. Она выглядела милой, невинной, а ее тело поднималось и опускалось с каждым вздохом. Мысли о Дарлинг наводнили его разум, и с каждым новым всплывшим воспоминанием дыхание становилось все более поверхностным, а горло перехватывало. С Дарлинг, даже когда все казалось сложным, все было просто. Она была его игрушкой, его развлечением. Сколько раз он будил ее ото сна, проникая в нее? У нее не было возможности противостоять ему, не было силы, способной заставить его остановиться, не было возможности сказать — нет.

С Блекберд он не знал, как к ней подступиться. Как установить связь. Она не подчинялась ему ни в каком виде, ни в какой форме. Когда Дим начал думать, когда он начал сравнивать их двоих, он начал понимать, и, что еще хуже, ему стало стыдно. Другие мысли росли, как нежелательные сорняки в саду его разума, захватывая плодородные грядки его памяти. В их отношениях с Дарлинг не было никаких усилий, никакой работы, никакого настоящего испытания. Никакой борьбы. Все ее существование, ее цель, ее смысл жизни заключался в том, чтобы удовлетворять его. Даже ее кьютимарка отражала это.

Неужели его мать, Дарк Дезире, каким-то образом повлияла и на судьбу Дарлинг Дарк? Неужели ее кьютимарка была навязана, чтобы сделать ее благодушной? Покладистой? Может ли кьютимарка быть имплантирована, а свобода воли отменена? Несмотря на то что в маленькой комнате было тепло, Дим дрожал, и от холодного пота его шерсть блестела от пота.

Пустота затаилась, фантастический, страшный хищник, та самая пустота, из глубины которой Дим видел себя выглядывающим. Пустота преследовала его, тоска навалилась на него, как миазмы чумы, и он вспомнил, как впервые в жизни почувствовал, что у него есть хоть какой-то смысл существования: он ушел из дома, бродил по Кантерлоту, совершенно слепой. Борьба была столь же захватывающей, сколь и пугающей.

И это было страшно.

Все это слепое блуждание имело смысл, и за эти ужасные, жалкие, мучительные мгновения Дим сделал больше, чем за все годы жизни до этого момента. Он покинул дом, бежал из страны, а потом ему пришлось самому зарабатывать на жизнь. Прибытие на Гриттишские острова, попытка сделать себе имя, утвердиться — все это было так многозначительно, так целеустремленно, и, оглядываясь назад, можно сказать, что это было вполне приемлемо.

Каждая крупица редких, странных, чудаковатых и даже эзотерических знаний, полученных во время домашнего обучения, была использована с пользой. Сомнительная магия, которой его научила семья, нашла практическое применение в реальном мире. Его обучение было обширным, и все темные, запретные и сомнительные темы вдалбливались в его мозг с ранних лет. Он знал то, чего не знали другие волшебники, и это давало ему преимущество перед остальными.

Но все это не помогло ему в общении с Блекберд, которая повергла его в смятение. Он не знал, как начать. Приходилось… начинать все сначала. Начать свое приключение с самого начала, когда он был слеп, беспомощен и не имел ни малейшего представления о том, как устроен мир. Она стоила того, чтобы приложить усилия к ее познанию. Однако за все эти осознания приходилось платить, и с каждой мыслью, с каждым воспоминанием о том, как все было, с каждой надеждой на то, как все могло бы быть, Дим чувствовал, что снова погружается в пучину.

Это было слишком много, слишком непреодолимо, и он снова оказался в самом начале, ослепленный, испуганный, в панике и нуждающийся в помощи. Зрелость Дима рухнула, поскольку семнадцать лет жизни не подготовили его к этому, и он снова стал жеребенком, потерянным и нуждающимся в руководстве.

Когда он пришел к выводу, что ему не к кому обратиться, это было слишком тяжело для Дима.

Раннее утро, перед самым рассветом, было отличным временем для нападения стриксов, так как они любили заставать врасплох тех, кто только начинал свой день. Дим хоть и отвлекся, но не остался невнимательным. Он стоял и курил на балконе, глядя в сторону озера. Планирование и подготовка были важнее, чем реальный бой. Гарпуны и бочки нужно было сделать огнеупорными. Он наложил на бочки ремонтные чары, которые заставили отдельные деревянные доски соединиться, сделав их более прочными. Часы подготовки — и всего несколько минут боя.

Все прошло без сучка и задоринки.

Он никогда не подвергался реальной опасности со стороны других существ, только от своих собственных ошибок или неудач. Попыхивая дымом, он размышлял о своем существовании, о Блекберд и о многочисленных прозрениях, которые он пережил после пробуждения не далее как полчаса назад. Утренняя прохлада продлится недолго, и он ожидал, что день будет жарким.

Услышав стук копыт, он повернул голову в одну сторону и увидел приближающегося единорога. Он вроде бы узнал эту кобылу, так как видел ее несколько раз, и она приближалась к нему с настороженной опаской. Она выглядела испуганной, но в то же время какой-то взволнованной и все еще полусонной. Единственное, чего она не делала, так это не следила за стриксами. Дим нахмурился.

— Я видела тебя в окно, — сказала кобыла, подходя ближе.

Тяжелый труд и рутина не были к ней благосклонны. Она была молода, но тяжелая жизнь состарила ее. В уголках ее глаз появились морщины, одно ухо было зазубрено и имело дырку, а копыта были в таком состоянии, что любой благородный дворянин упал бы в обморок. Его взгляд задержался на дырке в ухе и зазубринах. Он видел такие раньше, и ему стало интересно, сама ли она сняла свою бирку или ей помогла какая-то добрая душа. Лучше спросить, как она освободилась? Сама ли она спаслась? Какой-то спаситель? Какой-то рыцарь-изгнанник?

Должно быть, с ним что-то не так, потому что что-то в этом отвратительном примитиве вызывало у него чувство жалости. Вспомнив о своих манерах, он отвернулся и перестал пялиться. Несомненно, она стеснялась дырки в ухе — позорного знака рабыни. У Дима тоже была такая дырка, но она находилась внутри, где ее не было видно.

— Меня зовут Фэнси Ченси, — сказала она, ее голос был робким и дрожащим.

Дим ничего не ответил, но кивнул.

— Не хочешь ли ты немного полежать со мной?

Дим не позволил себе отреагировать, но сохранил каменное выражение лица.

— Ты новый, другой, и это возбуждает…

— Зачем ты так с собой поступаешь? — спросил Дим, и его голос был лишен эмоций.

Фэнси Ченси стояла, заикаясь, не в силах вымолвить ни слова. Сделав глубокий вдох, она попыталась снова, но безуспешно. С третьей попытки ей удалось сказать:

— Не осуждайте меня. Это то, что я знаю. Это почти все, что я знаю. Я смирилась с этим.

Серебряный ствол мундштука, висевший в уголке рта, покачивался вверх-вниз, пока он снова поворачивал голову, чтобы посмотреть на бледно-зеленую кобылу:

— Я тоже привык к этому, — пробормотал он, и от его слов кобыла навострила уши. В слабом свете он увидел, как в ее глазах заблестели слезы.

— Прибереги это, — сказал он, его голос был ровным и бесчувственным, как у мертвеца. — Оставь это для достойного пони.

— Но я… но нет… но ты не понимаешь…

Одна бровь Дима приподнялась, а другая опустилась вниз.

— После того, что я пережила, никто не сочтет меня достойной.

Вздохнув, Дим выпустил облако синего дыма, окутавшего его лицо. Слова — ее слова — ранили его, но где находилась эта боль, он не мог понять, не мог осознать: на его теле не было ни одного места, на которое он мог бы указать и сказать, что чувствует боль. Он снова подумал о Дарлинг и почувствовал, как метафорический бич треснул по его метафорической спине. Он поморщился, извлекая реальную боль из абстрактных понятий.

— Этого уже не спасти, — почти хныча, сказал Фэнси Ченси. — Оно уже ушло.

— Я знаю. — Слова вырвались наружу в виде дыма с ароматом гвоздики и конопли. — Но это у тебя отняли. Украли. Теперь у тебя есть свобода. Я не знаю, к чему я веду. — Появилась третья, невидимая сущность, и это была Неловкость. Дим остро ощутил ее присутствие и вздрогнул.

Смущенная, молодая кобыла стояла, фыркая, и по ее щекам катились слезы:

— Сначала я ненавидела это, это было болезненно, больно, это причиняло мне боль, и какое-то время я думала, что они разорвут меня пополам. Всегда был этот ужас. Но потом, в один прекрасный день, все изменилось… — Ее голос прервался, и она придвинулась к Диму чуть ближе.

— И что случилось? — спросил Дим, хотя ему этого не хотелось.

В ответ раздался полный стыда шепот.

— Я начал получать от этого удовольствие.

Зубы Дима ужасно щелкнули о серебряный конец мундштука, когда он попытался удержать его на месте и не дать ему выпасть изо рта. Это было больно — на удивление, — зубы снова заскрипели, и каким-то образом, даже с электрическими разрядами боли, пронизывающими голову, ему удалось поймать падающую серебрянный мундштук своей магией. Маленькие зазубренные осколки зубов грозили порезать ему язык, оседая в мягких, уязвимых, мясистых местах под ним, откуда сочилась слюна. Перегнувшись через перила, он принялся отплевываться и отхаркиваться, пытаясь избавить рот от сколов эмали.

— Здешние жеребцы не будут со мной грубы. Они не причинят мне вреда. Они не будут кусать меня или пинать. — Голос Фэнси Ченси звучал одновременно возбужденно и затравленно. — А теперь, когда я переспала с ними, большинство из них не хотят иметь со мной ничего общего. Теперь у меня есть сильная потребность.

Казалось, Дим обречен думать о Дарлинг, и, что еще хуже, он думал о своей матери и о том, как она сказала, что Дарлинг испытала конфуз с оргазмом. Он тоже испытал спутанный оргазм, и, похоже, ущерб оказался необратимым. В тот день его сексуальность пошла по всем направлениям, оставив в нем похоть, которой никто не должен был обладать.

— Я не ублюдок, — пробормотал Дим про себя.

— Я видела, как трахали мою мать, — сказала Фэнси Ченси, глядя на свои копыта. — После этого за нее заплатили и увезли в какое-то место под названием Зверинец. Мне было семь лет.

Ничего не ответив, Дим оторвал от губ мундштук и передал его кобыле рядом с собой.

Она приняла, и на мгновение их магия соединилась. Ее магия была не более чем искрой, мерцающим пламенем на свече. Конечно, этого недостаточно, чтобы защитить себя. Она сделала затяжку, закашлялась, захрипела, а потом попробовала снова. Почти сразу же ее глаза стали сонными, а на лице появилась грустная, душераздирающая улыбка.

— Я не была достаточно красива, чтобы меня отправили в Зверинец. Меня продали группе шахтеров.

— Ладно, раз уж мы, похоже, затеяли этот ужасный разговор, несмотря ни на что, я должен спросить, как ты освободилась? Давай пропустим все плохое и перейдем к хорошему, если уж нам придется продолжать обсуждать это, хорошо? — Нахмурившись, Дим выдернул мундштук из ее рта и вставил его обратно между губами, чтобы затянуться тем, что осталось.

— Четыре пони появились, — начала Фэнси Ченси, и казалось, что она почти с нетерпением жаждет рассказать об этом. Выражение ее лица стало сонным, даже спокойным, и она шаркала копытами. — Два единорога и два пегаса. Один из единорогов был шоколадно-коричневый, большой парень, а другой — маленький, и, по-моему, альбинос. У одного из пегасов была радужная грива. — Она на мгновение улыбнулась, и что-то в ее глазах изменилось, но что именно, Дим сказать не мог.

— Там была большая драка, и я думала, что эти четыре пони станут новыми рабами, но случилось много всего плохого, и там был летающий говорящий меч, и большой коричневый, он все время крушил пони своим щитом, а альбинос… она была страшна. У нее было много магии. Когда битва закончилась, нас освободили, а потом они повернули реку и затопили шахту, из-за чего она обрушилась. Я не знаю, зачем они это сделали, но они это сделали. Мы что-то копали, но верховный пони так и не сказал, что именно. Мы просто продолжали копать вниз.

— Хорошо. Я ожидаю чего-то взамен за мое сочувственное ухо. Чай и завтрак были бы кстати. — Дим увидел слабый розовый свет на горизонте, и его охватило чувство предвкушения.

Он хотел посмотреть, как поджарится озерное чудовище:

— У вас есть яйца? Я бы очень хотел яичницу.

Сбитая с толку, Фэнси Ченси стояла, моргая:

— У нас… у нас есть утиные яйца…

— Ну тогда я буду есть утиную яичницу. И тосты тоже.

— Но я… но мы… но ты… ты и я…

— Хорошо бы что-нибудь сладкое. Кисло-сладкое было бы лучше. А теперь иди!

Моргая в замешательстве и виляя хвостом из стороны в сторону, молодая кобыла побежала исполнять просьбу Дима.

13. Упс!

Пони, поднявшиеся с постелей, чтобы встретить рассвет, были вознаграждены редким зрелищем: чудовище, которое их мучило, теперь варилось в озере. Они собирались на балконах, скапливались на лестницах, собирались на длинных мостах, разделявших деревья. Будучи общительными существами, они болтали друг с другом, желали друг другу доброго утра и вообще были приятны друг другу, встречая рассвет.

В озере в воде шипело щупальцевое чудовище, его почерневшие, обугленные останки пузырились, когда их касался свет. В воздухе уже витал ужасный запах, но пони были так рады, что угроза, таившаяся в озере, уничтожена, что не обратили на это особого внимания. В атмосфере царило общее ощущение праздника.

Один пони выделялся среди остальных. Одетый в широкополую шляпу, которая выглядела лишь немного потрепанной, он сидел и завтракал, не обращая внимания на все происходящее. Все его внимание было сосредоточено на еде, а не на поджаривающихся в золотых лучах рассвета останках монстра. Он ел с безупречными манерами, можно даже сказать, что в нем чувствовался аристократизм. Он казался каким-то неуместным, слишком вычурным, слишком изысканным, слишком благородным для своего грубого окружения.

Другая выделялась блеском, она была стройной, большой, черной и чернильной. В общем, пони поменьше уступали ей место, но она не была нежеланной гостьей. Немного приоткрыв глаза, она стояла у поручня, вцепившись в него когтями, и наблюдала за окончательным уничтожением тентаклевого ужаса, пожирающего пони, который таился в озере.

Когда умирал один источник неприятностей, на его место приходил другой…

Дим обнаружил, что ему очень нравится этот редкий момент спокойствия. В Черепахе-Туге этого не было, потому что там не было безопасного места, благоприятного для отдыха. Не ослабляя бдительности, он все же немного расслабился. Баумхаус был идиллическим местом, совершенно уникальным, и он не испытывал ничего подобного. Он вздохнул — не от тоски, а от удовлетворения — и почувствовал слабый укол сожаления из-за того, что воды озера немного помутнели.

По крайней мере, с пресной водой проблем не было. В бассейн озера впадали несколько ручьев и одна река, так что источник питьевой воды в городе не был уничтожен. Со временем, надеялся Дим, озеро очистится. По крайней мере, на какое-то время. Он думал о словах Гезундхайта и понимал, что со временем это место разрастется, и в конце концов огромное количество живущих здесь существ начнет загрязнять окружающую среду. Таков был путь вещей. Дикая природа существовала для того, чтобы быть поглощенной во имя прогресса, а утонченность — раковая опухоль — разрасталась по всему лицу мира. Красота существовала для того, чтобы сгорать, а огонь прогресса двигал цивилизацию все дальше и дальше.

Фабрики были драконами, поглощающими богатства и ресурсы, чтобы затем выдохнуть дым и пепел. Теперь существовали огромные армии рабочих, и они бесконечно трудились, чтобы удовлетворить прихоти этих драконов, кормя их, ухаживая за ними и унося их экскременты, чтобы их можно было продать крестьянам. Те же самые крестьяне, которые вкалывали, чтобы заработать несколько монет для обмена экскрементами. Сидя в кресле, Дим размышлял о том, был ли мир лучше, когда дворяне обеспечивали крестьянство и не оставляли их на произвол судьбы. Этот новый обмен казался ему несправедливым: крестьяне слишком много работали, слишком много отдавали, а взамен получали так мало. Драконы, эти фабрики, не были добрыми, щедрыми владыками, которые хорошо обеспечивали своих подданных.

— Мистер Дарк…

Мысли Дима рухнули, как карточный домик:

— Не помню, чтобы я называл вам свое имя.

— Мне сказала Блекберд. Пожалуйста, не обижайтесь на нее. — Гезундхайт вышел из периферийного зрения Дима и оказался в поле зрения. — Мистер Дарк, я хотел поблагодарить вас за вашу доброту по отношению к Фэнси Ченси. Она приходит в себя… немного медленно, но ей становится лучше. Вы все сделали правильно. Она прекрасно готовит и проявляет большой талант в развитии своих способностей.

Дим ничего не ответил, но благосклонно замолчал.

— Каждая великая история начинается с чего-то конкретного, — сказал Гезундхайт, обращаясь к Диму, — … а великих историй всего две. Пони… существо, покидающее дом и отправляющееся в путешествие. Другая — о том, что в город приходит незнакомец. Что касается меня и моей истории, то в город пришел незнакомец. Сразу двое. Теперь у меня есть город, свободный от угрозы в озере. — Пегас сел на стул рядом с Димом, вздохнул и уперся передними ногами в неподатливый край стола.

Тишина продолжала литься из Дима нескончаемым потоком.

— Послушайте, мистер Дарк, я не буду вам мешать. Я просто хотел сказать, что рад, что наши сюжетные линии пересеклись, и чувствую, что обе наши истории стали лучше от нашей встречи. Моя история, как мне кажется, проста. Это место, Баумхаус, это моя история. Это мечта всей моей жизни, я думаю. Я создаю город с нуля. Многие ли пони могут сказать, что им это удалось? — Гезундхайт прочистил горло, а затем улыбнулся. — Вы, конечно, собираетесь продолжить и заняться другими делами. Есть много городов, в озерах которых водятся чудовища, мистер Дарк. Мир нуждается в истребителях чудовищ больше, чем в тех, кто стремится к цивилизации. — Больше пегасу нечего было сказать, он поднялся со стула и пошел прочь.

Дим молча смотрел ему вслед.

Глубоко внутри Дима зашевелилась его пробудившаяся натура, жаждущая сразиться со скрытыми ужасами…

К досаде Дима, Блекберд вела себя как отвратительный примитив. Она корчила ужасные рожи, впиваясь когтистыми пальцами в уголки рта, растягивая щеки до нелепого предела и обнажая многочисленные зубы, вызывающие некоторое беспокойство. Ее глаза скрещивались, она издавала грубые, отвратительные, неприличные звуки, и в целом все, что она делала, отвлекало внимание.

Черт возьми, некоторые пони пытались читать!

Малыши, следившие за каждым ее движением, хихикали, доказывая, что и они вырастут и станут отвратительными примитивами. Поглядывая поверх книги, он наблюдал за Блекберд. Некоторые из них все еще побаивались ее, но уже начали к ней тепло относиться.

Не в силах читать, он закрыл книгу. Блекберд слишком отвлекала его, чтобы читать об эффективных способах максимизации выхода водорода при подготовке к огненному шару. Создание хорошего огненного шара было искусством, творческим процессом, и конечный результат требовал эффектного завершения. Небольшое количество водорода — это еще ладно, но тауматургическая зарядка атомов водорода и их сжатие в единую область — это впечатляющие огненные столбы, такие, как тот, что он вызвал прошлой ночью.

Огненный шар был заклинанием, которое так и просилось на персонализацию, чтобы сделать его уникальным для заклинателя. Атмосфера была наполнена всевозможными горючими газами, а эфир так и просился в копыта. Это была навязчивая идея Дима, и он был раздражен тем, что его выдернули из книги.

— Все в дом, живо! — рявкнула пегаска, и все жеребята в мгновение ока исчезли.

Толпа начала собираться, и Гезундхайт спустился на балкон, где сидел Дим. Дим, почувствовав первые приступы тревоги, поправил шляпу и стал ждать. На голове Гезундхайта сидела птичка и щебетала, и что-то в этой птичке было паническое. Вышли другие пегасы, и старый алмазный пес, слишком старый, затрусил по подвесной дорожке.

— У нас гость, который несет много тьмы, — объявил Гезундхайт, пока птичка чирикала у него на голове. — Животные говорят, что земля дрожит от его прикосновения. Пойдемте, поприветствуем нашего гостя. Я очень надеюсь, что проблем не будет. Могу я попросить тебя о помощи, друг мой?

За стеклами очков Дим моргнул и почувствовал зуд между ушами:

— Конечно.

Остановившись, Дим потянулся к своим чувствам. Все они отреагировали, все шесть, но он сосредоточился на одном, особенно на магическом чувстве. В этом приближающемся единороге было что-то гнилое, и какая-то странная, тягучая энергия прилипла к нему. Телепортатор на большие расстояния? Возможно. Это казалось вероятным.

— Я не желаю неприятностей, — сказал единорог, объявляя о своих намерениях. — Я лишь хочу поговорить с тобой, Дим Дарк. Вы исчезли на какое-то время, и мы очень беспокоились, что вы погибли. Ты каким-то образом стал для нас совсем невидимым. Рад видеть тебя живым и дышащим.

— Я тебя не знаю, — ответил Дим. — Не говори со мной в фамильярной манере, отвратительный примитив. — У него по позвоночнику пробежала дрожь, когда он понял, что такая оборонительная позиция не годится: вокруг было слишком много пони и других существ, и все они могли пострадать. Что-то в глубине его души противилось этой защитной идее, и он почувствовал странное смятение.

— Я пришел сюда не для того, чтобы угрожать или принуждать тебя, — сказал странный единорог. — В мои намерения не входит сражаться с тобой. Моя цель — переговоры. Я — посланник, и ничего больше. Ты не дурак, и я точно знаю, что ты чувствуешь, что я не представляю для тебя реальной угрозы.

Что-то еще маячило на границе восприятия Дима, и он напрягся, чтобы почувствовать это…

— Я пришел с четкими инструкциями не представлять угрозы ни для кого из вас. — Единорог снял свою шляпу — несколько потрепанную дерби с ярко-зеленой лентой. — Переговоры. Обсуждение. Конечно, ты же не станешь убивать посланника, правда, Дим, избранник Дома Дарков?

— Мне так нравится убивать гонцов, когда я на них натыкаюсь, — отмахнулся Дим. — Меня трогает выражение удивления на их лицах. — У него дрогнули уши под шляпой, когда он услышал приятный вздох страха, исходящий от посетителя. — Вы поступили глупо, придя сюда. Почему я должен с вами разговаривать?

— Потому что, если вы этого не сделаете, мой помощник подожжет лес и все здесь сгорит. У меня есть четкие инструкции не представлять угрозы, но у него их нет. — На лице единорога-гостя появилось выражение страшной тревоги. — Ни отдыха, ни убежища, ни места, где можно спрятаться, Дим… мы будем продолжать приходить, мы найдем тебя, и куда бы ты ни пошел, ты будешь приносить с собой опасность.

Слева от Дима раздался зловещий щелчок, страшный звук, и он точно знал, что это. Но он не осмеливался посмотреть в сторону. Каждый мускул дрожал, желудок сжимался, и ему очень, очень сильно захотелось съесть кубик соли с кокаином. Потянувшись к нему разумом, он попытался ощутить все вокруг магическим чувством, надеясь найти то, что впервые почувствовал несколько минут назад. Другой действительно был, и Дим принялся как можно точнее определять его местоположение.

— Твой план — дымящаяся куча минотаврианского дерьма. — Дим кивнул незнакомцу. — В конце концов у Грогара закончатся идиоты, которые будут выполнять его приказы. Хотя… в мире полно идиотов. Я без колебаний убью вас всех. Я уже поджег вашего хозяина.

— И он очень расстроился из-за этого! — ответил единорог-незнакомец. — Но он готов простить тебя. Нравится тебе это или нет, Дим, но ты один из нас! Последнее заклинание было произнесено, и даже сейчас магия твоей матери начинает превращать тебя. Ты должен понять, что у тебя нет другого выбора, кроме как прийти к нам. Последний план приведен в действие. Именно для этого я и был послан сюда.

Как он ни старался, он не мог остановить бешеный ритм своих мыслей. На животе выступил холодный пот, и он задался вопросом, почему он был невидим на Черепахе-Туге. Как его не заметили? Эта загадка отвлекала его, отвлекала от дела, в чем он не нуждался, но он не мог перестать думать о ней. Сжимающийся желудок вызвал волну дурноты, которая почти захлестнула его, и Дим понял, что его тошнит. Больше нельзя было отрицать это и надеяться, что это пройдет, — он был болен.

— Зачем так откровенничать? — Голос Блекберд был требовательным и властным.

— Если ты пойдешь со мной, мы сможем все обсудить.

Незнакомец сделал шаг вперед, раздался громовой рев, эхом прокатившийся по деревьям, и все, начиная от шеи и выше, на незнакомце превратилось в нечто, напоминающее комковатую маринаду. В воздухе раздался звук блюющих пони, и Блекберд испустила испуганный писк. Тело на мгновение замерло, задрожало, а потом упало, плюхнувшись в грязь, а из безголовой шеи хлынула пунцовая струя, окрасив землю.

— Он двигался! — Голос Блекберд был пронзительным, паническим воем. — Он двигался! Это был несчастный случай! Это был несчастный случай, клянусь! Ты не должен двигаться, когда на тебя направлено оружие! О, это ужасно! Это делает меня плохой Блекберд? О нет! Что бы сказал мой отец! Это плохо… плохо… ПЛОХО! Мой коготь дернулся!

Выстрел из револьвера Блекберд был настолько мощным, что Дим теперь плохо слышал.

Одна задняя нога дергалась, и с каждым слабым пинком из зияющей дыры в шее вытекало все больше крови. Вокруг трупа начала растекаться все большая лужа, и нигде не было видно ничего похожего на голову. В алой луже лежала опустевшая шляпа, которая уже никогда не будет знать головы. Деревья прямо за телом были окрашены в красный цвет.

Блекберд заикалась, пытаясь вымолвить хоть слово, но слов не было, только фонтан рвоты, вырвавшийся наружу и отлетевший на значительное расстояние. Ее снова вырвало, могучие крылья заколотили по бокам, и она чуть не выронила свой массивный револьвер. В момент, который можно описать только как мягкое понимание — или, возможно, как страх быть уничтоженным, если револьвер упадет, — Дим вырвал пушку из ее хватки, щелкнул предохранителем и убрал оружие обратно в хорошо смазанную кобуру.

— Присмотри за ней, — приказал Дим и повернулся, чтобы посмотреть на испуганного Гезундхайта. — Я должен пойти и разобраться со вторым. У вас есть план действий на случай лесного пожара?

Гезундхайт кивнул, но ответить не смог, так как боролся с порывом тошноты.

— Я пойду. — А затем Дим исчез во вспышке магии.

14. Распутье

Оскверненная магия. Дим знал, что он уже ближе, но на мгновение его добыча все еще была вне пределов его досягаемости. Потянувшись всеми органами чувств, он сосредоточился на источнике оскверненной магии. Рог был чувствительным органом, по крайней мере для тех, кто обращал на него внимание и старался довести свои ощущения до предела, что и сделал Дим. Источник магии был в движении, возможно, в бегстве, потому что пока ничего не горело.

Дим исчезал из одного места и появлялся в другом.

Что изменилось? Почему он стал видимым? Его сильно трясло, настолько сильно, что это начало сказываться на его способности сосредоточиться. Эта слабость могла стать роковой, если обстоятельства обернутся против него. Он стоял на ветке дерева, высоко подняв голову и скрытый от посторонних глаз. Глупые маленькие лошадки, большинство из них никогда не смотрели вверх.

Что-то изменилось, какая-то неизвестная переменная, и он снова стал видимым. Дим на короткую секунду вынырнул из небытия, а когда появился вновь, то оказался рядом с испуганной белкой. Белка поступила так, как поступила бы любая уважающая себя живность, если бы рядом с ней появился сумасшедший волшебник: испугалась и убежала, при этом стрекоча и ругаясь.

Подумав о Морской Ведьме лишь на мгновение, Дим моргнул.

Теперь он был совсем близко. Он не только чувствовал добычу, но и улавливал звуки паники. Стоя на узкой ветке дерева, Дим не задумывался о том, что телепортировался через лес вслепую, ведь это могло отвлечь внимание. Ни одна мысль не была уделена теории о том, согласно которой единороги обладают квантовым сознанием и могут проецировать свою ситуационную осведомленность вперед. Нет, он сосредоточился на своей добыче.

Заметив цель, Дим двинулся к ней…

— Нет!

— Да! — Дим прошептал это слово для пущего драматизма, пока его плащ развевался вокруг него. Ветра не было, но плащ все равно развевался, отчего он казался больше и грознее, чем был на самом деле. Его добыча не выглядела угрожающей, даже в минимальном смысле, но Дим, настороженный, не терял бдительности. Навострив уши, он услышал паническое мычание единорога, который отступал назад. По какой-то причине эта трусость привела Дима в ярость, вызвав у него одновременно отвращение и омерзение. Он продолжил.

— Я не хотел сражаться! Я не хотел приходить! Я не хотел участвовать в этом! Мой брат заставил меня! Он заставил меня! У меня не было выбора! У меня не было выбора! — Единорог не делал никаких попыток защититься или убежать. — Я не собирался сжигать лес, честное слово, клянусь! Пожалуйста, не убивайте меня!

— О, я не собираюсь тебя убивать, — флегматично прорычал Дим в ответ. — По крайней мере, не сразу. Но ты будешь умолять об этом…

Единорог закричал, издав пронзительный, леденящий кровь вопль ужаса.

У этого отвратительного примитива не было позвоночника. Дим фыркнул и почувствовал себя оскорбленным тем, что Грогар послал к нему этот никчемный, сопящий мешок с дерьмом. Возможно, в этом и был смысл. Возможно, никому не нужен этот никчемный, хнычущий, жалкий трус, и его прислали, чтобы избавиться от него. При ближайшем рассмотрении оказалось, что странный единорог был жеребенком, возможно, чуть младше Дима.

— Знаешь, — начал Дим, — говорят, что боль — это страх, покидающий тело… Когда я закончу с тобой, ты больше никогда не будешь знать страха. Давай начнем избавление от этой слабости. Я должен извлечь из тебя столько страха. Начнем с того, чем ты видишь, эти глаза придется вынуть…

Когда жеребенок-единорог рухнул на землю, Дим замолчал, и высокопарные слова прилипли к его губам, как липкая пленка. Он намеревался напугать жеребенка, чтобы заставить его подчиниться для допроса, но слабый, визгливый маленький засранец упал в обморок. Что ж, это, конечно, лишило его удовольствия. Эго Дима раздувалось, набухало, становилось напряженным и лихорадочным. То, что жертва боялась его больше, чем своего хозяина Грогара, возбуждало его и приводило в восторг.

— Этот отвратительный маленький примитив пошел на рынок, — сказал Дим, доставая сигарету. — Этот отвратительный маленький примитив остался дома. — Он зажег сигарету с гвоздикой и коноплей и затянулся, глядя на коматозного единорога на земле. — Этот отвратительный маленький примитив ел жареный картофель. — Пауза, и еще одна затяжка, наполнившая все вокруг сизым дымом. — У этого отвратительного маленького примитива ее не было.

Прищурившись за стеклами очков, Дим дошел до того момента, когда все четыре копыта были учтены и наступило время для удара по носу:

— Этот отвратительный маленький примитив забрался прямо в темные места, куда ни один отвратительный маленький примитив не должен соваться. — Он зарычал, его тонкая губа скривилась от отвращения. — Теперь мне придется тащить тебя обратно, ничтожный слабак.

Дим с грохотом опустил тело на деревянный пол и уставился на пони, смотревших на него. Жеребенок все еще был без сознания, в обмороке и не двигался. Дим пнул его достаточно сильно, чтобы он немного перевернулся, а затем отошел, ухмыляясь с разочарованным, полным презрения отвращением.

— Он жив? — Голос Гезундхайта был напряженным, неуверенным.

— Да, к сожалению. — Дим вспотел, дрожал и чувствовал себя неловко. Ему ужасно хотелось поправить здоровье, и он чувствовал зуд во всем теле. Ему отчаянно хотелось оказаться в прохладном темном месте и, возможно, вздремнуть. Увы, предстояла работа, ужасная работа. Работа волшебника никогда не была закончена. В горле пересохло и саднило до боли. Даже дышать было трудно.

— Ты усыпил его заклинанием? — спросил Гезундхайт.

Дим покачал головой, а потом, как бы невзначай, добавил:

— Вроде я что-то сказал о том, что неплохо бы вырвать ему глаза…

— Понятно.

— Гезундхайт?

— Да?

— Неудачный выбор слов после разговора о вырывании глаз.

— Так и было.

Блекберд подошла осмотреть лежащего на земле пони, и Дим не стал ей мешать. Она перевернула его на спину, прижала когтистые пальцы к его шее и стала ждать. Через мгновение она кивнула, на секунду подняла взгляд на Дима, а потом отвернулась. Она села, убрала когти с шеи пони и покачала головой.

— Что нам с ним делать? — спросила она.

— Пока не знаю, — ответил Дим. — Возможно, удастся узнать что-нибудь полезное. — Пот стекал по внутренним частям ушей, и это ощущение сводило его с ума. Зачатки головной боли постукивали в основании черепа, а слабая пульсация прямо за глазами заставляла его отвлекаться. Но хуже всего был пот, который ручьями стекал по внутренним частям ушей, создавая ощущение, что они залиты водой.

— Он жеребенок… Я имею в виду, он молодой. Посмотри на него. Он слишком молод, чтобы ввязываться в такое. — Блекберд на мгновение почувствовала тошноту — на всякий случай она прикрыла рот правым когтем — и закрыла глаза. — Меня тошнит.

Диму тоже стало плохо, но он ничего не сказал. Тошнота Блекберд беспокоила его, вызывала раздражение и досаду. Так было, когда он поджег Гренадина или когда убил Цинка. Так ли его звали? Цинк? Но теперь, после случайного выстрела, она была брезглива. Эта ее непостоянная слабость раздражала его. Какая-то часть его души хотела схватить ее, дать пощечину, читать нотации до тех пор, пока она не образумится, пока не станет последовательной, пока не станет логичной.

Другая часть хотела утешить ее и заставить почувствовать себя лучше.

Осознавая собственную непоследовательность, в центре его сознания разгорелось пламя ярости. Собственная слабость мучила его, причиняла боль, а тлеющая ярость наполняла его стыдом. Он посмотрел на обмякшее тело и задумался, что он делает. Почему он просто не убил его? Почему бы просто не покончить с этим? Еще один труп, еще один призрак, который присоединится к Дарлинг в ее частых преследованиях.

— Фэнси Ченси!

Молодая кобыла-единорог появилась как по волшебству и окинула Гезундхайта выжидательным взглядом, ожидая его дальнейших команд. Она делала все возможное, чтобы не смотреть на тело, распростертое на деревянном настиле. Было очевидно, что ей страшно — всем пони страшно, — но она изо всех сил старалась это скрыть.

— Фэнси, будь добра, приготовь чай для Блекберд и Дима. А еще найди что-нибудь, что мы могли бы использовать в качестве повязки для нашего гостя. Думаю, он испугается, когда придёт в себя. Спасибо, Фэнси.

Склонив голову, Фэнси торопливой рысью ушла, чтобы выполнить поручение Гезундхайта.

Тихий плач был похож на скрежет копытца по меловой доске для Дима. Повязка на глазах, клочок одеяла, была мокрой от слез. Жалкое мычание связанного пленника наполняло его убийственной яростью, жгучим, всепоглощающим гневом, от которого хотелось броситься на жеребенка, задушить его, пока наконец не наступила благословенная, чудесная тишина. По крайней мере, Гезундхайт обладал терпением, которого не хватало самому Диму.

— Брат заставил меня пойти с ним, — тихо прохрипел жеребенок. — Я хотел остаться в школе… Я не хотел идти… Я не хотел идти… Мой брат использовал свою магию, чтобы причинить мне боль, как он всегда делал. Пожалуйста, не делай мне больно!

— Продолжай говорить. — Голос Гезундхайта был мягким и обещал благосклонность. — Ты сказал, что не можешь убежать. Почему? Если тебе не нравится эта жизнь, зачем оставаться? Зачем продолжать это мучительное существование? Помоги нам, и мы поможем тебе. Скажи нам то, что мы хотим услышать, и я не позволю Диму вырвать тебе глазные яблоки, или что он там грозился сделать.

Дим фыркнул. Если он хотел вырвать глазные яблоки, значит, он вырвет.

— Я был помечен, — ответил жеребенок. — Катрина прикоснулась ко мне. Она оставила след, мертвое место на моем боку. Оно не болит, это просто маленькая язвочка, которая никогда не заживет. Они всегда знают, где я нахожусь, и с тех пор, как я получил эту метку, я постоянно слышу пение. Пение никогда не прекращается. Оно преследует меня.

— Где? — Гезундхайт наклонился поближе.

— Слева от меня, прямо у основания моей метки. — Жеребенок заерзал на своем стуле, напрягаясь и борясь с узами.

— Я ничего не вижу, — сказал Гезундхайт, наклонившись, чтобы взглянуть.

— Оно там, клянусь! Пожалуйста, не делайте мне больно! Пожалуйста, не делайте мне больно! Почему все хотят причинить мне боль? Я просто хочу, чтобы боль прекратилась!

Не обращая внимания на пульсирующую боль в голове, Дим сосредоточился на том немногом, что успел узнать. Жеребенок не мог назвать свое имя, и Дим ему поверил. Скорее всего, жеребенок был помечен, даже если метка была невидимой. Несомненно, метка позволяла контролировать единорога и могла использоваться как следящее заклинание.

— Все пони продолжают меня мучить! — Жеребенок разразился жалобными рыданиями и заерзал на своих путах. — Катрина, Десире и Белладонна практикуют на мне свои пыточные заклинания, а я просто хочу, чтобы боль прекратилась! Куда бы я ни пошел, они найдут меня! Я не могу убежать, а пение становится все громче!

— Знаешь, Дим, мне приходит в голову, что они послали этого несчастного только для того, чтобы ты его убил. — Гезундхайт вздохнул, потер глаза передней ногой, а затем сел на пол, выглядя измученным и усталым. — Поступить так — значит дать им то, чего они хотели.

— Не пытайся манипулировать моими эмоциями, — предупредил Дим, и голос его был холоден.

— Посмотри на него, он жалок. Он им не нужен. Без сомнения, он всю жизнь подвергался насилию. — Гезундхайт смотрел на Дима жестким, бесстрашным взглядом, а безымянный жеребенок плакал. — Я не могу найти отметину, но чувствую, что что-то не так. Что нам делать? Если они следят за ним, мы не можем просто так взять и отпустить его. Как мы можем ему помочь?

— Помочь ему? — раздражение Дима достигло предела.

— Ну, ты же волшебник, и это магическая проблема…

Негодование Дима по поводу этой манипуляции бурлило, как кипящая каша.

— …и если бы вы были настолько могущественны, как вы себя преподносите, то должны были бы уметь это исправить. Чтобы противостоять этому…

— Хватит! — огрызнулся Дим, думая о том, как бы придушить Гезундхайта. — Я не собираюсь поддаваться на манипуляции! Мне достаточно этого от моей матери, а от вас мне этого не нужно. Я знаю, что ты пытаешься сделать!

— Тогда поступай правильно! — Гезундхайт встал, дрожа, и его уши раздвинулись в стороны. — Борись со злом своей матери. Борись со злом Грогара. Перестань быть эгоистичным ублюдком, который думает только о себе и своем выживании. — Пегас указал на жеребенка, привязанного к стулу. — Этот пони — один из рабов Грогара. Сможешь ли ты его спасти?

Дим подумал о Фэнси Ченси. В какой-то момент пытки станут приятными? Станет ли жеребенок получать от этого удовольствие? Тряска стала почти невыносимой, и, судя по тому, как бешено колотилось сердце, ему отчаянно требовалось что-то, что могло бы его замедлить. Жеребенок все еще всхлипывал, а из одной трепещущей ноздри свисала длинная лента соплей. Отвернувшись, Дим почувствовал отвращение и омерзение.

— Я возможно знаю способ увидеть отметину, — сказал Дим тихим шепотом, который почти заглушали рыдания, наполнявшие комнату. — Я не знаю, с чем мы имеем дело, сначала мне нужно увидеть отметину. Это может быть все что угодно, любой вид вредоносной магии. Вероятно, это нечто большее, чем обычный гейс. Не знаю, смогу ли я помочь.

— Спасибо, Дим. — Гезундхайт склонил голову.

— Не благодари меня пока, — раздраженно проворчал Дим. — Я должен идти и готовиться.

15. Блаженная, горящая уверенность

Один за другим Дим раскладывал на столе различные предметы, которые ему понадобятся. В комнате было темно, окно закрыто, так что он мог работать без очков. Все его тело блестело от пота — он стекал с него жирными, блестящими каплями, — и казалось, что его охватил страшный паралич. Это был опасный гамбит, и он знал это. Сейчас он был слаб, гораздо слабее, чем мог показаться, и страдал от подорванной воли.

Ему нужно исправить положение.

Нужны были лекарства.

Лекарство.

Маленький стеклянный флакон, наполненный экстрактом наперстянки, покатился по столу, пока не столкнулся с другим стеклянным флаконом. Наперстянка. Яд представлял собой особую смесь, в некотором роде магическую, предназначенную для того, чтобы заставить сердце остановиться. Существовали заклинания, которые можно было произнести только на грани смерти, в промежуточном состоянии, и Дим попробовал несколько из них. У него был яд, у него было лекарство, и у него хватало смелости идти туда, куда другие не решались.

Дим знал яды, он вырос с ними, и воспоминание о том, как его собственная мать отравила его через Дарлинг, все еще оставалось свежим струпом на поверхности его сознания. Любовный яд был мерзким, токсичным, почти непреодолимым. Он ненавидел свою мать и ее злые методы, но восхищался ее умом и мастерством. Он достал из сумки еще один стеклянный пузырек и поднес его к лицу, чтобы заглянуть в него. В слабом свете рога он увидел, что флакон с диэтиламидом лизергиновой кислоты наполовину пуст. Или он был наполовину полон? Он не знал. Ему было все равно. Это был ценный, дорогостоящий компонент, и он заканчивался.

Безымянный жеребенок всхлипывал, вырываясь, и действовал Диму на нервы. Блекберд пыталась утешить его — а может, и себя, — поглаживая когтями его шею. Гезундхайт стоял возле двери, щурясь в кромешной тьме, и на его лице было видно мрачное выражение.

— Каков план? — спросил пегас.

— Я подозреваю, что отметина имеет некромантическое происхождение, — ответил Дим, произнося каждое слово с медленной осторожностью и тщательностью. — Чтобы увидеть ее, мне придется изменить свое восприятие. Возможно, я смогу разорвать связь, если это то, что я подозреваю, но сначала мне придется убить себя.

Блекберд хныкнула, издав отчетливый жеребячий звук страха.

— Полагаю, это временная смерть? — Гезундхайт издал лошадиный звук беспокойства в глубине своего горла. — Это некромантия?

— Я не знаю. — честно ответил Дим. — Возможно? Может быть. Не исключено. Опасно делать предположения. На пороге смерти есть сила для тех, кто достаточно глуп, чтобы искать ее. Чтобы существовать в этом опасном состоянии. Есть серая зона между жизнью и смертью.

— Я продолжу свои предположения и предположу, что ты там был? Ты пронзал завесу? — Уши Гезундхайта теперь нависали над его лицом. — Как друида, меня это беспокоит…

— Потому что твоя магия исходит от жизни, а друиды анафема для нежити. — Дим кивнул, медленным движением посмотрел Гезундхайту в глаза. — Да. Я бывал там. Изучая каменные круги на островах Гриттиш, я экспериментировал с разными способами, пытаясь подключиться к тамошней магии.

Гезундхайт хмыкнул.

— Я нашел другие способы подключиться к магии каменных кругов, к колодцам магии, созданным при помощи соли и мела, — сказал Дим, закрывая глаза и вспоминая ощущения от этой магии. Она была для него очень пьянящим средством, и он жаждал вновь ощутить ее. — Гриттишские острова — беззаконное место за пределами крупных городов, и мало что делается для того, чтобы остановить волшебников от занятий запретными искусствами. Как и многие другие, я тоже баловался, но совсем немного. — Открыв глаза, он глубоко, с содроганием вздохнул, желая, чтобы у него были соли с опиумом, и сокрушаясь, что у него их нет.

Харш Винтер прославился тем, что убивал тех, кто заходил слишком далеко.

Потливость усилилась, и Дим почувствовал зуд во всем теле. Несомненно, напряжение момента давало о себе знать, и это было плохо, потому что вскоре ему придется сосредоточить все свои силы. Неизвестно, с чем он столкнется, какой опасности подвергнет себя и как далеко ему придется зайти. Продвижение за завесу было потенциально опасным, и, разумеется, неудача могла оказаться фатальной.

Его бедра словно раскалились, а липкая, слипшаяся мошонка заныла.

Корчась, он отдирал мошонку от натертой плоти бедер, покачиваясь задом, с ненавистью ощущая, как пот конденсируется на нижней части его крупа. Не было слов, чтобы выразить, насколько он был несчастен, и, похоже, облегчения не предвиделось. Комната была похожа на печь, и его собственный пот собирался вокруг его копыт.

— Что со мной будет? — спрашивал жеребенок. — Куда я пойду? Как я смогу снова обрести безопасность? Я не хочу жить, оглядываясь через плечо, до конца своих дней. Может, будет лучше, если ты просто убьешь меня сейчас, чтобы…

Блекберд влепила ему сильную пощечину, от которой его голова дернулась, а шея хрустнула. Ошеломленный, жеребенок мотнул головой и застонал от внезапной боли. Гезундхайт уставился на Блекберд, а она смотрела в ответ, не решаясь что-то сказать. С того места, где стоял Дим, доносились звуки капающей воды.

Это была не Эквестрия.

— Это было необходимо? — спросил Гезундхайт.

— Он просто попросил нас убить его, — ответила Блекберд. — Я сделала ему немного больно, чтобы напомнить, что он еще жив. Это гораздо добрее, чем убивать его.

— Но была ли в этом необходимость? — Гезундхайт бросил на Блекберд умоляющий взгляд.

— Во время одного из неудачных приступов у моей матери, — Блекберд сделала паузу, и в слабом свете на ее лице была видна боль, — … моя мать думала о самоубийстве и сказала об этом моему отцу. Он чуть не отбил ей клюв и не позволил. Я не думаю, что он был не прав, поступая так.

Гезундхайт вздохнул, но ничего не сказал в ответ.

— Прежде чем мы начнем, мне очень нужно выпить. — Дим хрипло вздохнул и попытался совладать со своими нервами, в то время как его задние ноги брыкались, пытаясь разжать яйца. Кожа была натерта, а боль приближалась к той, которую можно было назвать ослепляющей. Ему нужно было хорошенько отмокнуть в ванне.

Или, может быть, посидеть в ручье.

Непохожие друг на друга глаза Дима — один бледно-розовый, другой нежно-янтарный — мерцали в отраженном свете его рога. Жеребенок лежал на кровати, слегка поскуливая, но, выпив стакан темно-коричневого эля, успокоился. Блекберд сидела у изголовья кровати, устремив взгляд в пол.

Ей было поручено дать противоядие, если Дим окажется не в состоянии это сделать, и он доверился ей, как бы это его ни раздражало. Он должен был доверять ей, а она — ему, и каким-то образом они должны были сыграть вместе. Дим был не из тех, кто умеет хорошо играть с другими. Мало того, он небрежно обращался со своими игрушками, в частности с Дарлинг.

— Я знал одну друидку с глазами разного цвета, — вскользь упомянул Гезундхайт, пока Дим продолжал последние приготовления. — Она говорила, что была нормальной, пока не попала в Рощу. После этого она начала видеть всякое. Странные вещи. Она стала чем-то вроде провидицы.

— Единорог? — спросил Дим, на мгновение отвлекшись от своих мыслей.

— Земная пони, — ответил Гезундхайт.

— Очаровательно. — В голосе Дима не было сарказма.

— Она была беженкой из Виндии. — Шелестя крыльями, Гезундхайт повернул голову и посмотрел на лежащего в кровати жеребенка. Он потянулся и похлопал испуганного пони по ноге в жесте доброй привязанности. — Она была странной.

— Хм… — Услышав это, Дим растерялся.

Пришло время взглянуть. Каждый нерв в теле Дима кричал от напряжения, но ничего не поделаешь. Он собрался с духом, набрался храбрости и приложил плеть к своему разуму. В темноте он был хозяином. Это было его родовое право, его королевство. Он был хозяином этих владений. Сосредоточившись на своем врожденном превосходстве, Дим набирался уверенности, пока не почувствовал, что готов начать.

— Могут раздаться крики. — Непринужденное заявление Дима не вызвало восторга, и все присутствующие в комнате вздрогнули. В данный момент Дим совсем не походил на благородного, каким он родился, а больше напоминал пьяного, качающегося, обгоревшего лесоруба, страдающего бредовым расстройством и нашедшего приют на самых окраинах фронтира. Он не был врачом, но ему предстояла серьезная операция — потенциальная экстракция.

Это была не Эквестрия.

Это был своего рода фронтир. Нигде не было земли, населенной храбрыми, глупыми, безрассудными и безбашенными. В Баумхаусе Дим был ближе всех к королевской семье аликорнов, и, как и любому другому жителю фронтира, им приходилось довольствоваться тем, что у них было, даже если это было некачественно или опасно.

Учитывая его плохое душевное состояние, Дим мог и не вспомнить все, что ему было нужно.

Диэтиламид лизергиновой кислоты ужасно жёг, и Дим корчился, сжимая веки над горящими глазными яблоками. Не успел он опомниться, как почувствовал запах ушами и услышал носом. По вкусовым рецепторам пробежали электрические разряды, а магическое чувство начало проникать в другие органы.

— Жжение — это гарантия того, что все нормально! — прокричал Дим, пытаясь открыть веки. — Жжение дает знать, что это работает!

Первым, что он увидел, была Блекберд, и от ее вида он чуть не ослеп. Может, она и была одним из самых черных существ на свете, но сейчас она была одной из самых ярких. Бело-голубой огонь плясал по каждому изгибу ее тела, а самое густое пламя было вокруг ее пернатых крыльев. Гезундхайт тоже горел таким же ярким пламенем. Жеребенок на кровати сиял темным светом, а по его телу струилось черно-фиолетовое пламя.

Дим, разумеется, горел черным и представлял собой видимую пустоту во тьме.

По коже жеребенка ползали червеобразные астральные проекции, то появляясь, то исчезая. Дим никогда не видел ничего подобного и изо всех сил старался сохранить остатки рассудка, пока диэтиламид лизергиновой кислоты набирал силу. Теперь он мог разглядеть отметину — гнилое пятно, резко выделявшееся на фоне здоровой плоти.

Когда Дим протянул копыто, чтобы коснуться этого места, что-то потянулось к нему из язвы.

— Черт! У тебя щупальца на заднице! Чертовы щупальца! — Он отдернул копыто от тянущегося, ищущего щупальца, вылезшего из гнилой, некротической плоти. Здравомыслие Дима получило еще один удар, который не должен вынести ни один простой смертный, и его разум зашатался от осознания того, что он видит, глядя на эту духовную заразу.

Первым его побуждением было поджечь все вокруг, включая его самого, чтобы покончить с этой заразой. Он боролся с желанием очиститься и смотрел, как призрачное щупальце отступает назад в больную, покрытую волдырями плоть. Это была буквально порча жеребячьей метки, которая теперь светилась оскверненным сверхъестественным светом. В вихре и звездах метки виднелись слабые желтые линии.

Что еще хуже, Дим понимал, что видит. Загрязнив судьбу, жеребенка можно было контролировать, изменять, развращать, и куда бы он ни отправился, они бы об этом узнали. Это было доказательством самой коварной магии, которую Дим когда-либо видел. В ушах стоял запах чернил, в ноздрях слышалось царапанье пера о бумагу, а зрение заполнил странный розовый оттенок: что-то проснулось в его голове.

Да, Розовая. Он чувствовал ее внутри себя и ощущал ее безмолвный ужас.

И все же что-то в этой розовости придало ему мужества, наполнило решимостью и укрепило его избитую психическую защиту. Причудливое спокойствие волнами накатывало на него, и он чувствовал, как безмолвный ужас Розовой превращается в кипящее праведное негодование.

УБЕЙ ЭТО, ДИМ! УБЕЙ ЭТО! ПРИСЛУШАЙСЯ К СВОЕЙ ПРОБУДИВШЕЙСЯ ПРИРОДЕ! Я ЗНАЮ, ТЫ ЧУВСТВУЕШЬ, ЧТО В ТЕБЕ ПРОСНУЛОСЬ! РАЗРАЗИСЬ ПРАВЕДНОЙ ЯРОСТЬЮ И УНИЧТОЖЬ ЭТО ЗЛО!

Теперь они с Розовой были едины во мнении, и его пробудившаяся сущность тоже была согласна. Эта… мерзость должна уйти, чтобы жеребенок мог быть спасен. Теперь он чувствовал себя так, словно находился под водой, и ощущал давление со всех сторон, приятное давящее чувство, которое выжимало из его зияющих пор обильные струйки пота.

В его голове прояснилось понимание того, что нужно сделать:

— Мне нужно зеркало. Подойдет любое зеркало. Иди и принеси мне зеркало, и сделай это сейчас же. — Дим закрыл глаза и зажмурился, ожидая, что сейчас откроется дверь и в комнату хлынет свет.

Гезундхайт помчался выполнять поручение Дима.

16. Завеса разорвана

Зеркало было не очень большим, но это было лучшее, на что можно было надеяться в таком месте, как это. Все тело Дима дрожало, пока он накладывал необходимые чары, и он работал исключительно по теории, используя все “что если”, которые он узнал во время своего обширного обучения. Маленькое зеркало имело деревянный корпус и ручку, стекло было прозрачным и хорошо отражало. Что-то из серебра было бы гораздо лучше, но и это сойдет.

Когда он наложил на зеркало несколько заклинаний, оно начало светиться жутким астральным светом. Теперь оно было внепространственным, выходящим во множество плоскостей бытия, все из которых Дим мог видеть. Пот лился с него потоком, а когда он попытался облизать губы, они оказались сухими и сморщенными, как старый пергамент. Язык тоже высох, и, проведя по тонким морщинистым губам, он почувствовал, что сморщился. Он был настолько обезвожен, что при каждом моргании чувствовал, как веки скребут по глазным яблокам, — болезненное, отвлекающее ощущение, которое грозило ему гибелью.

— Блекберд…

— Да?

— Я не врал, когда говорил, что у тебя идеальная задница, — сказал Дим своей спутнице. — Имей это в виду, потому что я собираюсь покончить с собой.

— Дим, я бы хотела, чтобы ты не…

— Другого выхода нет. — Дим оборвал ее протест несколькими резкими словами и посмотрел на флакон с ядом наперстянки. — Помни, вылей противоядие мне в ухо, если что-то пойдет не так.

— Хорошо.

— Дим, — прошептал Гезундхайт, — удачи тебе.

— Если мне повезет, возможно, я снова увижу своих сестер… обеих. — Дим рассмеялся — жуткий, страшный звук в затемненной комнате. Это был худший вид смеха — безумный смех, перешедший в надсадный кашель, от которого в глазах Дима замелькали вспышки звезд.

— Катрина ошибается, — скулил жеребенок, — есть кое-что пострашнее Грогара! — Он разразился беззвучным хныканьем и закрыл лицо передними ногами. — Я не хочу жить, чтобы помнить об этом!

Все еще смеясь, все еще кашляя, Дим рассматривал флакон с ядом наперстянки. Он светился слабой, мерцающей магической аурой, и это было довольно отрезвляющее зрелище. Смех прекратился, но кашель — нет. Когда он поднял флакон в магией, его поглотило темное сияние, а слабый свет погас.

— Дим, — услышал он голос Дарлинг у себя над ухом и точно почувствовал, как ее губы прикоснулись к его губам, — … скоро ты присоединишься ко мне, дорогой брат. Я скучала по тебе, Дим. Каждый день без тебя — это вечность мучений.

Каждое слово, прошептанное ему на ухо, заставляло его тело подрагивать, а Дим держал флакон прямо перед носом. Теперь он начал дрожать, пот, лившийся с его тела, охлаждал его. Его охватил холод могилы, и он начал думать, не лучше ли не принимать противоядие. Может быть, лучше просто принять то, что его ждет, и покончить с этим.

Воспоминания, вновь обретшие жизнь под воздействием диэтиламида лизергиновой кислоты, начали прокручиваться в реальном времени. Он думал о Дарлинг, прижатой к нему и извивающейся, о ее запахе, вливающемся в его ноздри, о мягких мышцах ее спины, пульсирующих на его животе. Непрекращающееся стремление проникнуть глубже, хныканье от боли, вознаграждавшее его самые безжалостные усилия, и его мозг раскалился от воспоминаний о том, как задние ноги Дарлинг напрягались, когда боль становилась слишком сильной для нее.

Иногда это было именно то, что ему нужно, чтобы переступить через край.

Но, как и любой другой наркотик, сильное чувство опьянения со временем ослабевало, и ему приходилось прибегать к все более и более фантастическим жестокостям, чтобы разжечь свою похоть. Приглушенного хныканья вскоре стало недостаточно, и иногда он стремился заставить ее кричать, чтобы получить свою разрядку. Сжатия ее ног стало недостаточно — нет, она должна была спазмировать и биться в конвульсиях от боли, — но даже это некогда возбуждающее ощущение стало обыденным и скучным.

Край, постоянно движущийся, перестал быть захватывающим местом, как только он был пройден.

Откупорив флакон, Дим приготовился принять снадобье.

С каждой секундой Дим чувствовал, как слабеет его сердце, а внутри грудной клетки разгорается страшная боль. Как он ни старался, ему никак не удавалось ухватить то, что таилось в некротической язве. Оно оставалось неуловимым, не вполне реальным, не поддавалось его магическому прикосновению.

В его ушах раздался шум, который почти заглушил пение Дарлинг Дарк. Он видел ее в уголках своего зрения, как призрака, которого оживили его вина, стыд и раскаяние. Что-то холодное и ледяное охватило его сердце, сжимая его и не давая ему биться. Призраков должно было отпугивать что-то голубое. У него не было ничего голубого, вообще ничего, но у него была хандра.

Не отвлекайся, Дим, — произнес розовый голос в складках его серого вещества.

Что-то холодное и неестественное проникало в его внутренности, направляясь вниз, к его сжатой в комок заднице. Кожа на мошонке стала дряблой, почти морщинистой, а яйца напоминали два куска сухого льда. Это была смерть, он уже чувствовал это раньше. Он был уже близок к этому, он стоял у завесы, и ему ничего не оставалось, как протиснуться сквозь нее.

Возможно, тогда у него появится возможность прикоснуться к своему врагу.

Пока энтропия пожирала его сердце, Дим заметил в комнате еще две фигуры. Одна из них была зеброй, очень похожей на морскую ведьму, а другая — бледным аликорном. Сначала они были размытыми, нечеткими, но по мере того как сердце Дима замедлялось, они становились все контрастнее. Когда сердце в последний раз вздрогнуло в груди, они обрели полную четкость, и Дим смог разглядеть их вполне отчетливо.

ЛЮБОПЫТНО, ОН КАК БУДТО ВИДИТ НАС.

Это говорил бледный пони, и он бросил косой взгляд на зебру.

НЕВОЗМОЖНО. ОН НИКОЕМ ОБРАЗОМ НЕ МОЖЕТ НАС ВИДЕТЬ.

Пока она говорила, дреды зебры образовывали вокруг ее головы недоуменные вопросительные знаки.

— Я вижу тебя, — прохрипел Дим, и слова дались ему с большим трудом. В его ушах раздался раскат грома, и пение Дарлинг затихло.

МЫ — ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ, ПОДПИТАННАЯ НАРКОТИКАМИ, И НИЧЕГО БОЛЬШЕ.

Почему-то Дим сомневался в словах бледного пони.

ПОПЫТКИ БЕЗЫМЯННОЙ ЗАШЛИ ТАК ДАЛЕКО. МОЖЕТ, НАМ СТОИТ ЗАБРАТЬ ЕГО, ЛИМА?

НЕТ, БЛЕДНЫЙ, ОН МЕНЯ ЗАБАВЛЯЕТ. ПОСМОТРИМ, ЧТО СДЕЛАЕТ ЭТОТ УМНЫЙ СМЕРТНЫЙ. ПОСМОТРИМ.

КАК ОН БОРЕТСЯ СО СВОЕЙ СЛАБОСТЬЮ? ДАВАЙ ПОНАБЛЮДАЕМ ЗА НИМ.

Для галлюцинаций они были раздражающими и надменными. Дим не обращал на них внимания, у него было мало времени, и кое-что требовало его внимания. Он направил магию на тентаклевидный ужас, притаившийся в куске больной ткани. К своему отвращению, он мог прикоснуться к нему теперь, когда был мертв. Соприкосновение с ним заставляло его мертвую плоть извиваться от отвращения.

Я БЫ НЕ СТАЛ К ЭТОМУ ПРИКАСАТЬСЯ. ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, ГДЕ ОНО БЫЛО.

— Молчи, отвратительный примитив. — Губы Дима скривились в ненавистной усмешке. — Что бы это ни было, оно было склизким на ощупь и скользким. Угрюмо оскалившись, он проник под кожу и протолкнул свою магию внутрь жеребенка. Казалось, мир замер, и ничто не двигалось, кроме бледного пони и зебры.

ЛИМА, ТЫ ТОЛЬКО ЧТО СЛЫШАЛА, КАК ОН МЕНЯ НАЗВАЛ?

НУ, ТЫ ГРУБИШЬ…

Я НЕ ГРУБЛЮ!

С мертвых губ Дима сорвалось беззвучное рычание, когда он крепче сжал магической хваткой и дернул. Что бы это ни было, оно не хотело вырываться и пыталось забраться поглубже, сохраняя при этом прочную хватку в двух совершенно разных реальностях. Дим уже начал терять сознание, и ему стало интересно, сколько времени прошло с тех пор, как его сердце перестало биться? Блекберд, казалось, застыла, не двигаясь — сможет ли она спасти его?

ЛИМА, КАК ТАК ПОЛУЧИЛОСЬ, ЧТО СМЕРТНЫЙ НЕ СОШЕЛ С УМА? ЧТО-ТО НЕ ТАК.

Скрежетнув обломанными зубами, Дим еще раз дернул, и каким-то образом превратился в садовника, пытающегося выдернуть сорняк. Это была копытная работа, и Дим находил ее довольно унизительной. От напряжения, пульсирующего в мозгу, глазные яблоки грозили выскочить из головы, как перезревшие винные пробки. Не желая быть побежденным, Дим выкладывался на все сто и тянул еще сильнее.

БЛЕДНЫЙ, СМЕРТНЫЙ УЖЕ СОШЕЛ С УМА. КАКОЕ ЗДРАВОМЫСЛЯЩЕЕ СУЩЕСТВО ВПРЫСНЕТ ПСИХОАКТИВНЫЙ ГАЛЛЮЦИНОГЕН В СВОИ ГЛАЗНЫЕ ЯБЛОКИ? БЕЗУМЕЦ, ВОТ КТО!

Я УСТАЛ БЫТЬ РЯДОМ С БЕЗУМЦАМИ.

ТЫ УСТАЕШЬ ОТ ВСЕГО, ЧТО ПРОИСХОДИТ, ОТ ВСЕГО, БЛЕДНЫЙ.

— Молчать, вы, отвратительные, дегенеративные примитивы! — Ярость Дима придала ему сил, и он сделал мощный рывок. Щупальцевый ужас вырвался на свободу со слизким звуком, обнажив аморфный сгусток эктоплазмы, который покачивался на конце щупальца, как желатин. — Что это за хрень? — закричал он, швыряя сверхъестественный сгусток в зеркало. Он прошел сквозь стекло и плюхнулся, как рыба в аквариум.

НЕКРОПОЖИРАЮЩИЙ ДЕМОН.

Ничего не двигалось. Правый глаз Дима моргнул, а через долю секунды — левый. Он подумал о том, чтобы сделать глубокий вдох, но дышать было не нужно, не совсем. Он посмотрел вниз и, к своему удивлению, увидел, что его тело распростерто на полу и не шевелится. Это немного насторожило, действительно насторожило, и он поднял голову, чтобы посмотреть на надменные галлюцинации, которые никак не хотели замолкать.

— Кажется, я немного похудел, — совершенно бесстрастно заметил Дим, и его слова вызвали у зебры хихиканье, когда она прикрыла рот своими дредами. — Я не ожидал, что все закончится именно так. Это довольно разочаровывающе. — Все вокруг словно замерло, кроме некропожирающего демона, плавающего в зеркале, и двух странных существ, которые не сводили с него глаз.

— Отдайте меня моей судьбе, — сказал Дим, смирившись с тем, что его ждет загробная жизнь.

Бледный аликорн покачал головой.

НЕТ. ТЫ ЗАСРАНЕЦ, И ТЫ МНЕ НЕ НРАВИШЬСЯ. Я НЕ СТАНУ ПРЕКРАЩАТЬ ТВОИ ЗАСЛУЖЕННЫЕ СТРАДАНИЯ. КОГДА МЫ ВСТРЕТИМСЯ В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ, БУДЬ ПОВЕЖЛИВЕЕ.

Возникло неописуемое ощущение, и Дим почувствовал, как его затягивает…

Первый рваный вдох был самым страшным. Агония пришла в виде белых раскаленных копий, пронзающих его тело и поражающих, казалось, каждый крупный орган. Ослепленный, он ничего не видел и не мог заставить свои ноги двигаться. Что-то сочилось ему в ухо, но он не мог заставить его пошевелиться, чтобы унять щекочущее ощущение. Что бы ни было у него в ухе, в горле оставался горький металлический привкус.

— В зеркале что-то есть, но я не могу понять, что именно. Если я пытаюсь смотреть прямо на него, оно становится совсем нечетким, и зеркало кажется каким-то темным…

Втянув в себя как можно больше воздуха, Дим выкрикнул предупреждение:

— Не смотри!

Больше ничего не помогало. Дыхание было тяжелым и мучительным. Все его тело было залито потом, а сердце казалось таким же сморщенным, как и язык. Ухо дергалось, но казалось, что оно оторвано от головы и находится далеко. Его яйца казались свинцовыми комками на гладком деревянном полу.

— Пойдем, Блекберд, разберемся с Димом. Он выглядит неважно.

Теперь Дим замер. Пот перестал лить, и теперь он дрожал так сильно, что зубы лязгали. Он сидел на кровати, завернувшись в несколько одеял, сгорбившись над дымящейся чашкой чая с сосновым ароматом. У него ужасно болела грудь, и у Дима возникло сильное подозрение, что он нанес себе необратимый вред.

Жеребенок — его звали Свифт Свирл — оставался рядом с Димом и, казалось, был готов сделать все, чтобы помочь. Страшная отметина исчезла, а вместе с ней и мрачная тень, нависшая над жеребенком. Сейчас настроение Свифта было намного лучше, он был общительным, дружелюбным и добрым. На какое-то время он начал болтать, рассказывая обо всем на свете, но все закончилось, когда Дим на него набросился.

— Разве не приятно, что ты сделал что-то…

— Нет! — ответил Дим с рычанием. — Ничего приятного в этом нет!

— Но Дим, ты сделал что-то смелое… что-то хорошее… ты сделал что-то, чтобы помочь своему товарищу пони, — сказал Гезундхайт, понизив голос до тихого шепота. — Свифт, почему бы тебе не предоставить Диму немного личного пространства?

С извиняющимся хныканьем Свифт сделал один крошечный шаг назад от Дима, а потом просто стоял, широко раскрыв глаза от благодарного изумления. Блекберд протянула когти, схватила жеребенка за хвост и легонько дернула, чтобы оттащить его. Свифт испуганно вскрикнул, и это проглотило его панические рыдания, прежде чем Дим успел начать выкрикивать свои гневные слова.

— Что нам делать с зеркалом? — задал вопрос Гезундхайт. Он задал вопрос, который так и просился наружу. Он взглянул на зеркало — оно покоилось на небольшом деревянном выступе у кровати — и тут же отвел взгляд, испугавшись его силы. — Можно ли его уничтожить?

— Я не знаю, — признался Дим, — я работал с теорией… Я не ожидал, что это сработает. Зеркало превратилось в сосуд, связанный с духом. Вероятно, теперь оно почти неуязвимо, как обычно бывает с вещами, связанными духами. Есть способы, которые могут его уничтожить, но у меня нет средств. Я даже не знаю, что даст его уничтожение. Оно может отправить его обратно в черную дыру, породившую его, или выпустить на свободу.

— Мы можем бросить его в озеро…

— Свифт, не будь глупцом. — Гезундхайт поднял бровь на жеребенка.

— Это не такая уж плохая идея. — Дим отхлебнул немного чая, но не почувствовал, как чашка прижалась к его губам. Его лицо онемело, а голова словно отсоединилась от тела. Он закрыл глаза, пытаясь отогнать галлюцинации, которые все еще появлялись в его сознании. — Прикрепите его к чему-нибудь тяжелому. Бросьте его в глубокую часть озера. Может быть, у чудовища, обитавшего в озере, была подводная пещера или логово, где оно пряталось от света.

Блекберд подняла когти:

— Знаешь, это можно обсудить позже. Сейчас, я думаю, Диму нужен отдых. Я останусь с ним, и если что-то понадобится, я сама за этим приду. А теперь идите и убирайтесь отсюда, пока я прошу вас по-хорошему.

Кивнув, Гезундхайт согласился с предложением Блекберд. Его глаза на некоторое время задержались на Диме, и на его лице отразилась боль, когда он начал отступать к двери:

— Давай, Свифт, уйдем и дадим твоему спасителю тишину, в которой он так нуждается.

— Хорошо! — Свифт был слишком весел для своего собственного блага.

Диму не было жаль смотреть, как они уходят.

17. Какие нежные ручьи

Взошла луна, и с ее восхождением в небеса над головой к Диму вернулась часть сил. Он не умер, Блекберд уверяла его, что чувствовала слабый пульс у него на шее, когда вливала противоядие, но воспоминания о случившемся были настолько спутанными, что не приносили никакой пользы. Последствия были невыносимы, сердце все еще прихватывало, и в глубине души он задавался вопросом, насколько серьезный вред он нанес себе?

Пронзание завесы было опасным увлечением, и Дим смирился с тем, что больше никогда им не займется. Он хотел жить, по крайней мере в данный момент. Он сидел в мелком ручье с почти теплой водой и курил, а Блекберд проявляла необычайную доброту, оттирая его. Каким-то образом она даже счистила и вытерла зернистую корку вокруг его глаз, даже не поцарапав его своими когтями. Она была чудесным созданием, еще более прекрасным в свете луны.

Блекберд отняла мундштук от его губ, сделала затяжку, а затем вернула его на законное место. При других обстоятельствах Дим никогда бы этого не позволил, но Блекберд зарекомендовала себя как его спутница. Он ничуть не возражал. В Блекберде было много такого, против чего он не возражал. Откинув голову назад, он посмотрел на звезды.

Они могли бы быть его звездами, если бы обстоятельства сложились иначе. Это могла быть его ночь. Луна могла быть его луной. Но это были мимолетные мысли, и он был благодарен, что они остались у их законной владелицы, Ночной Леди. И все же он не мог перестать размышлять о том, что могло бы быть. Он знал историю, знал всю эту запутанную историю о том, как Твайлайт Спаркл сразила Найтмер Мун и тем самым освободила Луну от захватившей ее демонической тени. Пророчество оказалось верным: звезды помогли Луне спастись. Ее освободила и сделала целой одна из ее родственниц, Твайлайт Спаркл.

Если бы Твайлайт потерпела неудачу… Дим всерьез задумался над этим. Он тоже был одной из звезд Луны, и именно ему предстояло освободить ее, помочь ей бежать. Смерть — это своего рода побег, и Луна была бы освобождена из лап своего жестокого, непреклонного мучителя. Дим умел помогать другим в их побегах. Но от чего? От судьбы? Судьба не гарантировала исход — у Дима было тому доказательство, запертое в зеркале, — она лишь предполагала исход. Мир стал лучше благодаря успеху Твайлайт и восстановлению Луны. Все части встали на свои места, и это был большой успех. Все получилось для всех пони и всего живого на этой планете — кроме Дима, наследника, чья великая судьба не была реализована. Запасной вариант был не востребован. Затянувшись, он вздохнул и выпустил дым через нос. Гвоздичный дым обезболил носовые пазухи и облегчил боль за и под глазами.

— Блекберд…

— Да? — Она вклинилась прежде, чем Дим успел закончить свои слова.

— …хорошо, что я могу тебе доверять. Ты спасла меня раньше. Спасибо. Я был слишком поглощен работой, чтобы думать о спасении. Конечно, у тебя были свои причины, например, спасти свою мать, но все равно я благодарен тебе.

— О матери я в тот момент думала в последнюю очередь, — призналась Блекберд и прекратила скрести. — Думаю, моими мыслями были: О, черт меня побери, мой друг мертв. Или что-то в этом роде. Я запаниковала. Но да, признаюсь, во время всего случившегося я пару раз думала о матери. — Она снова взяла у Дима мундштук, сделала несколько глубоких затяжек, а затем снова сунула самокрутку ему между губ.

— Блекберд, я намерен сам вершить свою судьбу. Я собираюсь проложить кровавую полосу по сельской местности, собрать скальпы разбойников и напомнить всем, почему эквестрийских дворян следует бояться. Я не знаю, какова моя судьба, и какой она должна быть, но я знаю, какой бы я хотел ее видеть.

— Знаешь, Дим, я ничего не знаю о тебе, но ты знаешь обо мне ужасно много. То есть я знаю, что ты дворянин и что ты поджигаешь вещи, но это все. — Когда она села в воду, раздался всплеск, и камни, на которых она сидела, звякнули, когда она устроилась на них, перевернувшись на спину и устроившись на дне ручья.

Тело Блекберд было теплым, но ее шкура — прохладной и влажной. Дим вздрогнул от этого контраста, и его мышцы напряглись, когда он почувствовал искру небывалого желания. Это отличалось от его опыта с Дарлинг. Это было что-то новое, а Дим заводился от новых вещей. Блекберд была новой. Она не была пони, не была грифоном. Если говорить о существах, то она была уникальна. Это заводило Дима и наполняло его желанием.

Когда Дим моргнул, все вокруг приобрело розовый оттенок. Луна, звезды, слабый свет — все было окрашено в розовый цвет. Что-то внутри его мозга приятно запульсировало, как будто лопнул прыщ и наступило внезапное облегчение, когда давление спало. Блекберд была пленительной, завораживающей… Его возбуждение росло, а вместе с ним и потребность в насилии. Целые королевства сгорят, если понадобится, лишь бы она смогла добраться до матери.

Еще одно мгновение — и розовый оттенок исчез: вместе с ним исчезло и настойчивое желание насилия. Пусть целые королевства немного обуглятся, пусть тлеют, если понадобится, но Блекберд найдет свою мать. Дим осознавал, что в его сознании творится магия, но ему было все равно. Розовые вспышки, которые он видел, были свидетельством удаленного заклинания, и ему было все равно. Розовый аликорн… как же ее звали? Ему казалось, что он должен знать имя, но оно было каким-то образом заблокировано от него. Он решил, что принцесса розовая-пони не является объектом его гнева или недоверия, нет, его беспокоит козел.

Сильные когти схватили его, отчего он на мгновение запаниковал, а потом его положили на спину в воду. Вода затекала в уши, щекотала бока, и он чувствовал когти на животе. Похоже, Блекберд задумала еще что-то скрести, и Дим был не в настроении ей мешать. Мысль о том, что ее когти будут касаться его плоти в самых важных, самых нежных местах, почему-то возбуждала, и он жаждал испытать это новое ощущение.

— У меня было не совсем обычное воспитание, — начал Дим, и его мундштук покачивался в уголке рта, а грива прилипла к шее от воды. Он расслабился и позволил задним ногам раздвинуться, в результате чего его мошонка оказалась на свободе, подхваченная течением и завихрениями воды. Опираясь головой на несколько камней, он устроился почти удобно.

Розовый оттенок вернулся в его зрение вместе со странным ощущением расслабленности. Блекберд легкими движениями втирала в его живот мыльную пену:

— Я вырос в Эквестрии, но только в техническом смысле. Я существовал в изоляции, уединившись в собственной норе, построенной в карманном измерении. Меня воспитывали как принца, потому что я был Идеальным Дарком. Я получил магическое образование, о котором мало кто может даже помыслить. Я родился в жизни, полной привилегий, богатства и роскоши, которую мало кто из смертных может постичь. У меня было все. У меня все было. Но я также был рабом… — Его слова затихли, и он заколебался, не зная, стоит ли продолжать.

— Выпусти это наружу, Дим, если тебе станет легче.

Приняв решение за долю секунды, Дим решил, что ему действительно станет легче:

— Думаю, чтобы лучше описать мой образ жизни и его нечестивые пути, я должен рассказать тебе, что мне подарили другую пони в качестве домашнего животного… ее звали Дарлинг Дарк, она была моей собственностью, моим товарищем по играм, моим компаньоном… с ней я мог делать все, что захочу, и ничто не запрещалось. Ничто… Перед тем как покинуть дом, я узнал, что она моя сестра… — Вздохнув, его зрение теперь светилось розовым светом, который почти обжигал глаза, Дим приготовился рассказать Блекберд все.

Блекберд молчала, и это беспокоило Дима. Он лежал в воде, обессиленный, выложив все, что мог подумать. Его душа была обнажена, и пока он говорил, все глубже погружаясь в проблемы, терзавшие его психику, розовый оттенок в его зрении усилился. И так продолжалось вплоть до того момента, когда он замолчал и больше не мог ничего сказать. Теперь, во время наступившей тишины, розовый оттенок исчез.

— Дим, — прошептала Блекберд, а затем наступила долгая пауза, пока она сидела рядом с ним в задумчивости. — Дим, мне так жаль.

Это было не то, что Дим ожидал услышать. Облегчение струилось сквозь него, пока вода текла вокруг него. Его гриву трепало течением, а напитавшиеся влагой кончики шлепали по шее. Вода текла по его бокам и каскадом стекала по внутренней стороне бедер. Прохладная, чистая вода вливалась в его ножны, принося облегчение ошпаренной солью плоти.

— Весь этот секс против твоей воли, это ужасно…

— Что? — Дим покачал головой. — Нет, нет, я очень хотел этого, вот в чем проблема…

— Дим, — Блекберд протянула когти и сжала его губы, не давая ему больше ничего сказать, — Дим, я буду очень откровенна, потому что я выросла на ферме и не умею быть такой мягкой и услужливой. Тебя всю жизнь насиловали. Ни один жеребенок не должен был попасть в такую ситуацию… и ты, и Дарлинг. Твоя мать, она сделала это, чтобы пробудить в тебе худшее. Это было изнасилование. Ты был слишком мал, чтобы понять, что происходит, и акт изнасилования происходил так много раз, что сейчас, в эту минуту, ты даже не можешь понять, что это такое. Ты как дойная корова, которую доят всю жизнь… ты просто подходишь к коровнику и позволяешь этому происходить каждый день, и, как и для дойной коровы, для тебя это нормальная часть жизни. Ты не можешь представить себе жизнь без доения. Ты знаешь, что происходит с дойной коровой, если ее перестать доить?

Не в силах ответить — его губы все еще были сжаты — Дим не предпринял никаких попыток. Он лежал в полном недоверии, наполовину не слушая Блекберд, отказываясь верить, что все это правда. Это просто не могло быть правдой.

— Когда молочную корову не доят, она сходит с ума и страдает. Мы, фермеры, испортили этих бедных коров и сломали их природу. Для них неправильно и неестественно давать молоко изо дня в день, но мы приучили их к этому. Поначалу они сопротивляются, но мы приучаем их к этому с малых лет и делаем послушными, потому что нам нужно от них молоко. Прости, Дим, но только так я могу все это понять и выразить словами. — Блекберд отпустила губы Дима и убрала когти. — Я выросла, доя коров, помимо всего остального, что я делала.

— Это неправда. — Голос Дима был гораздо более плаксивым, чем ему хотелось бы, а боль в боку, должно быть, вызвана ядом наперстянки, который он выпил ранее. Он уставился на звезды, не в силах смотреть на Блекберд, и попытался придумать логичный аргумент, чтобы опровергнуть все, что она сказала. Когда логика подвела его, Дим перешел к проверенному средству: прямому отрицанию. — То, что ты сказала, неправда. Я не жертва… этого. Дарлинг можно считать жертвой, но агрессором был я.

— Ты был вынужден стать агрессором, — ответила Блекберд Диму, и ее слова были мягкими, как шелковые простыни, скользящие друг по другу. — У тебя не было выбора, и тебя заставили исполнять желания матери. Принудительный секс — это принудительный секс…

— ЭТО НЕПРАВДА! — Голос Дима эхом разнесся по деревьям, а вдалеке прокричала испуганная сова. От тела Дима исходил жар, а от воды, плескавшейся у его рога, поднимались маленькие завитки пара. Он начал что-то говорить, что-то сердитое и злобное, что-то о невежестве маленьких фермерских кобылок, но слова показались ему пустыми, ничтожными, и еще до того, как он их произнес, он понял, что пожалеет о них. Они так и остались горьким комком в горле, болезненным ощущением, которое никак не удавалось унять.

Когда Блекберд начала гладить одно из его ушей, Дим едва не вышел из себя, и первой его реакцией было поджечь ее. Но он сдержал свой пыл, сдержал пламя, и тлеющий огонь обиды сгорел внутри него. Он заставлял себя думать о том, что она только что сделала для него, как вымыла его, как была нежна и внимательна. При этом ему стало стыдно, и он понял, что был прав, чувствуя себя так.

Обида угасла, но тлеющее пламя продолжало разгораться.

— Дим, я росла, слыша всевозможные оправдания и отговорки для изнасилования. — Блекберд, ворочаясь в воде, тоже посмотрела на звезды. — Жеребята будут жеребятами. Крошка так и этак слишком перевозбудился и просто не смог сдержаться. О, она сама напрашивалась на это, о чем она думала, отправляясь в лес, чтобы поиграть с этими жеребятами? Если она не хотела, чтобы это случилось, ей не следовало вести себя так кокетливо. Она это заслужила. Я слышала это и с другой стороны, когда насильникам находили оправдание. Каждое мое слово можно переиначить, чтобы превратить нападавшего в жертву. Это моя вина, я его слишком возбудила, и мне не следовало этого делать.

На мгновение Диму показалось, что он сейчас задохнется от сдавливающего его горло спазма, и он подумал о Фэнси Ченси.

— Фермеры, Дим. Они как-то несерьезно относятся к таким вещам. — Блекберд вздохнула, покачала головой, а затем посмотрела на Дима, пока ветерок трепал ее гриву. — Они заставляют скот размножаться, и для большинства из них нет ни малейшей разницы между скотом и кобылами. У моего отца были занятные идеи на этот счет, и над ним смеялись за то, во что он верил. Полагаю, он был более просвещенным, чем остальные деревенщины вокруг него. Конечно, ему удалось заманить к себе в постель существо вдвое крупнее себя — существо, у которого были когти и острый, как бритва, клюв, — и с помощью приятных слов и ласки они с мамой сделали меня. Мой отец любил похвастаться, что я была создана с любовью.

Дим уставился вверх, на лицо Блекберд, которая смотрела на него сверху вниз.

— Я решила, что он хвастался, потому что это означало, что его образ жизни лучше и превосходнее, чем у других. Это доказывало, что он прав. По крайней мере, я всегда так думала. И я выросла, слыша, что я не скот, который надо разводить, что я свободное существо и сама вправе решать, когда мне остепениться.

Внутри Дима погасло тлеющее пламя, и он почувствовал, как по его телу разливается жуткое оцепенение, точно такое же, какое он ощущал, когда бежал из дома в зимнюю стужу. Теперь в нем не было ничего, ни ощущений, ни чувств. Он даже не замечал, как вода обтекает его тело. Напряжение покинуло его, и все конечности затекли, а тело мертвым грузом осело на твердые камни под ним. Оцепенение длилось недолго, и он начал замечать, что с его глазами что-то не так. Он словно вышел на солнце в тот роковой день, как будто наткнулся на улицы Кантерлота, когда бежал из своего дома. Звезды стали размытыми и нечеткими. Жизнь началась, когда он покинул утробу матери, башню, которую он называл домом. Башня родила его и выплюнула в мир — нежеланный дар цивилизации от семьи Дарков.

— Что-то не так, — сумел произнести Дим, и голос его был настолько напряженным, что это повергло его в шок. — Мне больно… в глазах все расплывается.

— Держу пари, что это так. Не сомневаюсь. — Блекберд несколько раз моргнула, ее зеленые глаза сверкнули в лунном свете, и она убрала с лица Дима несколько выбившихся прядей гривы. — Выпусти это, Дим. Я вижу, что оно затаилось. Я буду здесь, чтобы следить за этими проклятыми птицами. Просто выпусти яд, хорошо?

— Но я не хочу…

— У тебя нет выбора…

18. Поднимайтесь в небо

Наступил рассвет, серый и мрачный, а вместе с ним и сильный дождь. Этот проливной дождь казался продолжением той бури, которую Дим пережил ночью, рыдая до изнеможения несколько часов назад. Блекберд обнимала его, пытаясь утешить, за что он был ей благодарен, но теперь, с рассветом, он изо всех сил старался сделать вид, что ничего необычного не произошло. Такую слабость нельзя было признавать, хотя ему казалось, что в нем таится еще большая слабость.

Простой трюк единорожьей магии позволил ему оказаться на улице и сидеть за столом. Ни капли дождя, ни одна капля не осмелилась потревожить его. Весь стол и окружающее пространство были совершенно сухими. Завтраком была сытная каша из кукурузной муки, которая остывала на столе перед ним нетронутой. Вместо того чтобы убежать, Фэнси Ченси осталась за столом после подачи завтрака, но молчала и смотрела на Свифта широкими любопытными глазами. Блекберд уже съела свою миску каши и смотрела на Дима. Гезундхайт все еще ел, а Свифт Свирл был слишком занят тем, что с обожанием смотрел на Дима, чтобы даже не пытаться есть.

— Гезундхайт, зеркало…

— Да? — Пегас поднял глаза от еды и выжидающе уставился на Дима.

— Принцессы знают о том, что я случайно создал темный артефакт. Несомненно, за ним придут агенты. Лучше всего будет бросить его в озеро. Магия внушения, которой он обладает, опасна. Простодушные и слабовольные уязвимы для нее. Дим ссутулился в кресле, поднялся и пригладил гриву боковой поверхностью передней ноги. Утренний прохладный воздух приятно обдавал его немного разгоряченную кожу, и в это утро дрожь была минимальной, по крайней мере пока.

— Что касается тебя… — Дим перевел взгляд на уставившегося на него жеребенка, — Свифт, ты должен отправиться домой. Расскажи принцессам, что случилось. Сообщи им об этих делах.

— Нет. — Жеребенок покачал головой из стороны в сторону, энергичным движением выражая отрицание.

— Нет? — Дим сдержал затаившееся раздражение. — Возвращайся домой в Эквестрию. Будь со своими родителями. Вернись в цивилизованную страну. Ищи убежище от надвигающейся бури.

— Мои родители оставили меня на попечение моего брата, — ответил Свифт Свирл, не сводя взгляда с Дима. — Им нет до меня дела. Слишком много других сыновей с талантами, умениями и более сильной магией.

Дим чуть было не сказал что-то, но не стал.

— Я останусь здесь, с Гезундхайтом, и буду помогать этим пони. У меня не так много способностей к магии, но то немногое, что у меня есть, пригодится здесь, по сравнению с другими местами. В Кантерлоте я никто. Но здесь? Здесь я могу стать кем-то. В Кантерлоте я всего лишь маленькая свеча, незаметная среди ярких огней, но здесь, в этом месте, одна свеча может сдержать тьму.

К его собственному удивлению, Дим понял и начал кивать в знак согласия.

— Каждому друиду нужен волшебник-помощник, — продолжал Свифт, — а я, признаться, не волшебник, но я единорог, у которого есть настоятельная потребность быть полезным. Но вы правы, надвигается буря. — Бодрость Свифта улетучилась, и жеребенок опустил уши, а в его глазах мелькнул страх. — Еще раз спасибо, Дим. Я не хочу быть частью этой бури.

Когда Дим сделал копытом пренебрежительный жест, голод одолел Блекберд, лишив ее рассудка. Взмахом когтей она схватила деревянную миску, полную кукурузной каши, стоявшую перед Димом, протащила ее по деревянному столу, пока та не оказалась перед ней, и принялась пожирать ее. Подняв одну аристократическую бровь дугой, Дим наблюдал, как она уничтожает его завтрак.

Она тоже плакала прошлой ночью, переполненная эмоциями, несомненно, из-за жизни, которую она отняла. О чем еще она могла беспокоиться? Возможно, она скучала по отцу, все еще горюя о нем, и жаждала снова быть с матерью. Слишком поглощенный собственной болью, Дим не спросил. Он и не спрашивал. Лежа на каменистом дне ручья, он должен был справиться со своим собственным горем, или справился бы, если бы не сломался, чего, конечно, не случилось.

— Вчера вечером мы со Свифтом долго разговаривали. — На краткий миг показалось, что Гезундхайт еще что-то объяснит, но что-то изменилось в его выражении, и больше слов не последовало. Он взглянул на Фэнси Ченси, потом на Свифта Свирла, а затем его глаза снова вернулись к Диму. Его нижняя губа задрожала, а левое ухо почти незаметно дернулось.

— Ты хочешь, чтобы я остался здесь, — сказал Дим Гезундхайту тихим голосом, который почти не был слышен за ровным стуком дождя по кронам деревьев. — Ты хочешь увеличить свою коллекцию побитых, потрепанных единорогов…

— Я не собирался этого говорить! — Гезундхайт поднял голову от своей миски, а глаза Фэнси Ченси смотрели в его глаза. — Послушай, это хорошее место… спокойное место… идиллическое место, которое подходит для беспокойных умов. Думаю, тебе здесь будет хорошо…

— Мне бы здесь стало скучно, и я бы умер от уныния, — сказал Дим, прервав Гезундхайта. По его шее пробежал укол вины, и он не знал почему, но ему стало не по себе от того, что он только что сказал. В данный момент в его сознании не было и следа розовости, поэтому он не мог понять, что с ним не так. Сделав глубокий вдох, он попытался исправить свои ужасные слова.

— Это хорошее место для них, — он жестом указал на Фэнси Ченси и Свифт Свирла, — … но не хорошее место для меня. — Дим силился найти остальные нужные слова, но они не находились. Он вздохнул, раздосадованный собой, и понял, что не знает, как исправить ситуацию. Лучше было промолчать и не усугублять ситуацию. Есть вещи, которые он должен был сделать, например вернуться в Эквестрию для духовного исцеления, что бы это ни было. Он был болен телом, разумом и духом. Целитель мог бы вылечить его тело, он понятия не имел, как вылечить его разум, но для того, чтобы вылечить его дух, потребуется магия принцесс.

Анимагия. Это слово проплыло в его голове, как туманная мысль.

Пони состоял как минимум из двух частей, и Дим видел тому подтверждение. У него было тело, а затем энергия, исходящая из тела, источник анимагии, которая была его жизнью. Плоть в физическом мире мог исцелить опытный целитель, но что делать с черным астральным свечением, которое он проецировал? В нем проснулось искреннее беспокойство, и он подумал о самом страшном: эта болезнь может лишить его Блекберд прежде, чем он по-настоящему узнает ее.

Он задрожал и понадеялся, что любой пони, который заметит это, подумает, что это прохлада в воздухе.

— Блекберд… — Гезундхайт повернулся, чтобы посмотреть на хищное черное существо, которое превосходило их всех. — Я позабочусь о том, чтобы вы с Димом были хорошо укомплектованы и готовы к отъезду. Думаю, я понимаю. Дим не хочет подвергать нас опасности со стороны тех, кто наверняка придет его искать, но он слишком большой засранец, чтобы сразу сказать об этом. Мы бы не хотели, чтобы он проявил хоть какое-то чувство сострадания, не так ли? — Пегас криво улыбнулся, повернувшись к Диму, который доставал самокрутку с гвоздикой и коноплей.

— Для тебя это Лорд Засранец, и не забывай об этом. — Щелчком магии Дим прикурил самокрутку, а затем зыркнул на пегаса через стол. — Неблагодарные отвратительные примитивы.

По какой-то причине Дим почувствовал себя лучше.

И вот настал момент, когда пора было уходить. Баумхаус не горел, не было и избытка мертвых тел. В кои-то веки после визита Дима город стал заметно лучше, а не хуже. Для Дима это был подъем, возвращение к прежним временам, когда он был Харшем Винтером, волшебником по найму. Это было похоже на достижение, тем более что он был не Харш Винтер, а Дим Дарк.

Он смотрел, как Блекберд прощается с ними, сожалея, что сам не умеет прощаться. Какой в этом был смысл? Какой цели это служило? Если таковая и была, то он ее не видел. Чувство привязанности все еще оставалось для него загадкой, и вместо того чтобы пытаться разгадать его, терпеть его, Дим предпочел бежать от него. Повернувшись, он направился к открытой двери вардо.

— Ни слова на прощание, Дим? — сказал Гезундхайт, и его тревожные слова заставили убегающего единорога остановиться. — Эквинность — великая и прекрасная вещь, Дим. Вернись к ней. Возвращайся к нам. Здесь, в Баумхаусе, тебе всегда будут рады.

Магия Дима ослабла, и он почувствовал, как капли дождя стучат по его шляпе. От более сильных ударов ободок раскачивался, а он стоял, застыв, не в силах пошевелиться или ответить. С одного направления дул теплый ветерок, а с другого — прохладный, верный признак приближающейся бури. Да, буря приближалась, и это было только начало.

Не оборачиваясь, Дим сказал:

— Гезундхайт, желаю тебе всего хорошего. Как друид, ты мудр, и под твоим руководством это место будет процветать.

— Спасибо, это много значит для тебя, Волшебник. Думаю, твоя история будет долгой. — Пегас сделал несколько шагов вперед, затем остановился, позволяя единорогу отойти. — Чего бы это ни стоило, ты мудрее, чем считаешь на самом деле. Ты спас жизнь, Дим, ты освободил другого от пожизненного рабства и угнетения. Нет более великого акта доброты.

— И все же моя душа остается черной, как смоль, — пробормотал про себя Дим.

— Что это было?

— Ничего. — Дим устало вздохнул. Все и так было слишком сложно для него, и сейчас он как никогда не любил прощаться. Пора было бежать, пока жалость к себе не разгорелась в бушующий лесной пожар, поглотивший его. Это было намного, намного сложнее, чем просто покинуть город под покровом ночи, сесть на поезд и исчезнуть. — Я с удовольствием провел здесь время. Мне было приятно прогуляться у озера.

— До свидания, Дим.

— Всего хорошего, Гезундхайт. — Надеясь избежать дальнейших неловкостей, Дим скрылся в недрах вардо, ища убежища и благословенной тишины.

Это не было плавным скольжением. Полетом? Дим не знал. Шторм был выше, с сильным ветром, а летающий вардо совсем не отличался аэродинамикой. Турбулентность стала настоящей проблемой, и он обнаружил, что его швыряет из стороны в сторону самым недостойным образом. Настоящая сила Блекберд проявлялась в том, как ей удавалось тащить эту штуку, этот летающий кирпич. Ее огромные крылья, словно массивные черные мечи, рассекали неподатливый воздух и тащили вардо сквозь серый туман.

Не желая больше сидеть на полу, Дим решил, что его можно покатать на кровати. Он развернул верхнюю койку и едва не треснулся головой. Зарычав, он с трудом забрался на койку, а затем попытался устроиться поудобнее. Когда его чуть не выкинуло из койки, он начал думать, не было ли это плохой идеей.

Особенно сильная турбулентность выбросила Дима из койки, и он врезался носом в потолок над собой. Упав обратно на матрас, он ощупал лицо, панически боясь обнаружить кровь. Все было сухо, но он продолжал ощупывать нос, переворачиваясь на бок.

Заклинанием он заставил себя прилепиться к койке, точно так же, как заклинание хождения по стенам заставило бы его цепляться за стены. Он немного пофыркал, все еще опасаясь, что у него пойдет кровь из носа, и попытался устроиться поудобнее. Ему не потребовалось много времени, чтобы устроиться поудобнее, и он начал отключаться от окружающего мира.

Имена имели силу. Он подумал о Морской Ведьме, не зная ее имени, и его осенило, что она, вероятно, охраняет свои владения. Возможно, она была источником его убежища, средством, позволявшим ему уединиться на Черепахе-Туге. В соседнем шкафу что-то звякнуло, но он не обратил на это внимания. Живя в непосредственной близости от нее, он, вероятно, был невидим для тех, кто проявлял к нему интерес.

Она была могущественной, но безымянной, и это заставило его вспомнить о розовом голосе в своем сознании. Ему пришло в голову, что он должен знать все имена аликорнов — принцесс Эквестрии. Он был уверен, что знал их имена, что в какой-то момент во время своего воспитания он должен был узнать об этом. Он вспомнил о своей встрече с принцессой Селестией той ночью у стоячих камней, когда он встретился со своей сестрой.

Нет, мой дорогой жеребенок, твоя кровь все еще загрязнена самым ужасным, самым мерзким ядом…

Предупреждала его принцесса Селестия. Вспоминать было трудно, воспоминания были туманными, а некоторые казались какими-то незаконченными. Он думал о розовом аликорне, который материализовался рядом с принцессой Селестией, и не знал ее. Как он мог ее не знать? Она была в его сознании, даже сейчас. Как могло случиться, что его воспитание, образование, все те вещи, которые были доступны ему как принцу из рода Дарков, каким-то образом обошли ее стороной?

Имя имеет силу, вот так, — напомнило ему что-то из глубин его сознания. Это гламур, уловка, не просто так принцесса Селестия появилась первой. Это было спланировано. Дим задумался над этим. Возможно, так оно и было. Он был склонен согласиться со своей паранойей, если это было то, что говорило с ним. Принцесса Селестия прыгнула в него, чтобы помочь ему сражаться.

Вытеснила ли она из его сознания информацию о розовой принцессе?

Имя имеет силу. Если бы он знал имя розового аликорна, то, возможно, смог бы изгнать ее из своего разума. Хотел ли он этого? Он не знал. А может, хотел? Может, с ней ему было лучше? Возможно, она защищала его от яда, о котором говорила принцесса Селестия. Что за мерзкий яд таился в его крови?

Фрагменты могли бы сложиться лучше, если бы у Дима их было больше. Сейчас же это казалось бесплодным занятием. Казалось, что часть жизненно важной информации пропала, украдена, а по логике вещей она должна была быть общеизвестной. Все улики говорили о том, что его каким-то образом отравили, и в этом он не сомневался. Во сне его мать закончила произносить какое-то заклинание.

Последнее заклинание было произнесено, и даже сейчас магия твоей матери начинает преображать тебя. Об этом и многом другом говорил гонец, которого убила Блекберд. Дим не мог вспомнить всего, и он напрягал мозг в поисках новых подробностей, желая вспомнить еще больше. Так много было поставлено на карту.

Такова проблема головоломок, в которых слишком много недостающих частей.

Прим. автора:

— Ты был моим другом. Это уже само по себе огромная вещь.

Э. Б. Уайт

19. Цена неповиновения

Впереди поднимался дым и маячила опасность. Блекберд немного замедлила полет, ее мощные крылья двигались с равномерным ритмом, и Дим посмотрел вперед через дымчатое стекло своих очков. Город впереди выглядел разрушенным, и разрушения, похоже, были недавними. Здания еще тлели, а то, что осталось от ветряной мельницы, все еще горело.

— Дим, — Блекберд пришлось почти кричать, чтобы ее услышали за шумом ее собственных крыльев и порывами ветра, — мы осмелимся это исследовать?

Порыв ветра, ворвавшийся в ноздри Дима, пах смертью, и Дим не был уверен, что хочет, чтобы Блекберд увидела это. Если бы он не был так отвлечен, то мог бы удивиться собственной сообразительности, но, увы, он был захвачен моментом. Он поднес карту к лицу, некоторое время изучал ее, пока края развевались на ветру, а затем немного опустил ее, чтобы заглянуть через верхний край на развалины впереди.

— Это должно быть Шварце Вассерюберкерунг, — сказал Дим Блекберд, усиливая свой голос магией, чтобы его было лучше слышно. — Я не помню, что это значит, но город построен вокруг важного моста. Это крупный центр алхимического производства. — Сложив карту, Дим с помощью магии вернул ее в потайное место внутри вардо.

— Думаешь, что-то пошло не так? — спросила Блекберд, с каждым взмахом крыльев становясь все медленнее.

— Определение не верно. — Голос Дима был громким и четким, казалось, он передавал само состояние своего существа.

— Взорвался?

— Сомнительно. — Дим наклонился вперед с места, где сидел на вершине вардо. — Взрыв мог бы опрокинуть здания и иметь заметный центр… А это — бессмысленное разрушение ради разрушения.

— Полагаю, ты мог бы сделать и хуже! — воскликнула Блекберд.

— О да, — начал Дим, борясь с желанием закашляться, — я могу сравнять этот город с землей и ничего не оставить. Если бы я разрушил это место, ты бы нашла только пепел и лужи шлака. Я горжусь своей работой.

Блекберд остановилась, отцепилась от сбруи, а затем просто зависла рядом с повозкой, ее мощные крылья создавали в воздухе вихри пепла. Дим заметил, что городские стены возле ворот рухнули, и большие тяжелые камни были разбросаны повсюду. Здания, расположенные рядом с проломом в стене, рухнули или стояли криво. Все это выглядело как-то необычно, но Дим не был уверен, что именно.

Единороги, наверное, не стали бы разрушать стены, по крайней мере, не так. Возможно, стены превратились бы в жидкость. Большинство драконов могли перелететь через стены или перепрыгнуть через них. Значит, стены разрушило что-то большое, мощное и привязанное к земле. Возможно, целая армия. Что бы ни случилось дальше, город оказался разрушенным.

— Пойдем посмотрим, Блекберд.

— Ладно. — Быстрыми, уверенными движениями Блекберд подскочила к нему, подхватила Дима и приготовилась нести его на землю. — Не обожги копыта, Дим… Я волнуюсь, ты не умеешь летать так, как я.

Оказавшись в лапах Блекберд, Дим позволил себе насладиться этим моментом, но сделал все возможное, чтобы скрыть, что это так. Нахмурившись, он извивался, пытаясь отстраниться от Блекберд, но при этом умудрялся тереться о ее тело и чувствовать, как ее восхитительная шерстка скользит по его:

— Побеспокойся о себе, со мной все будет в порядке.

Алхимики не были беспомощными, и Дим знал это, потому что сам был алхимиком. Химические бомбы, алхимическая взрывчатка, опасная пыль — алхимики были олицетворением опасных врагов. С алхимиками просто нельзя было связываться… и все же… этот город был разрушен. Дим стоял у разрушенных ворот, наблюдая за любыми признаками опасности, а Блекберд парила над головой.

Как такое могло случиться?

Что могло одолеть алхимиков этого города? Это было, мягко говоря, тревожно, поскольку противоречило всему, что Дим знал, что понимал, каким образом устроен мир. В стороне от каменной дороги он увидел нечто, от чего у него похолодела кровь.

Следы, но не просто следы. Идеальные круги, размером больше обеденной тарелки, на целые сантиметры погрузившиеся в хорошо утрамбованную землю. Дим мог подумать только об одном существе, способном на такое, с такими ногами и таким разрушительным потенциалом: о големе.

От холодного страха у него заныли яйца, и он не был уверен, что сможет победить голема. В городе, похоже, ничего не двигалось, а големы были слишком ценны, чтобы их можно было просто так оставить. Критическим взглядом он осмотрел разрушения. Голем пробил стену или ворота, сказать было трудно, и, несомненно, принял на себя всю тяжесть наступательных возможностей города.

Но что еще напало на город? Кто и почему? Не обычные бандиты. Обычных бандитов разнесли бы в пух и прах, и у них не было бы голема или големов, чтобы помочь им. Нет, чтобы напасть на город, полный алхимиков, нужны были ресурсы, умение и причина. Да, причина, и, возможно, сильная потребность, поскольку в таких местах, как это, несомненно, были хранилища, полные редких, необычных ингредиентов, которые ценились, ценились сверх меры.

Город-государство Шварце Вассерюберкерунг насчитывал от пяти до десяти тысяч жителей, имел собственную стражу, армию (пусть и небольшую) и был отмечен на карте как безопасное убежище. Осматривая разрушения, Дим только и мог, что удивляться. Покачивая головой от недоверия, Дим медленно, осторожно, методично продвигался вперед, в то время как каждый нерв в его теле кричал от тревоги.

Стоя на вершине стены, Дим внимательно осмотрелся. Трупов пока не было, что выглядело странно. Узкий переулок внизу был засыпан пеплом и мусором. Двери висели на петлях, словно выбитые зубы в изуродованной пасти. Разбитые окна сверкали тысячами зазубрин, готовых рассечь неосторожного.

— Блекберд?

— Я здесь!

Повернув голову, он увидел ее, парящую возле несколько оплавленного, неправильной формы молниеотвода. Она не держала ручную пушку наготове, и это его вполне устраивало. Он был не в настроении получить пулю прямо сейчас и, вероятно, не будет в настроении получить ее позже. Толчком магии Дим переместился в эфир и вновь появился на вершине остатков крыши, готовый телепортироваться, если она прогнется под ним.

Конструкция выдержала, но часть шиферной черепицы соскользнула. Вытянув шею, Дим взглянул на улицу внизу. Куча пепла, обломков, немного шиферной черепицы, множество каменных блоков с обломанными углами, но ни одного тела. Это было странно, и это немного беспокоило Дима. Казалось бы, в городе с пятью-десятью тысячами жителей должно быть несколько трупов, обгоревшие кости, череп, что-то еще, но пока ничего.

— Клянусь именем отца, если выползет какой-нибудь зомби или упырь, я закричу и обмочусь, как кобылка…

— Никакой бравады с твоей стороны, а, Блекберд?

— Нет, когда речь идет о нежити, нет. Моя мать рассказывала истории, Дим.

Слишком сосредоточившись на окружающей обстановке, Дим не стал уточнять. Историй было много, лишь немногие из них были правдой, а нежить он видел своими глазами. На мгновение он вспомнил о зебре, которую выследил для констебля Нобби Руссет Эппла. Курица же оставалась для него большой загадкой: как можно извергнуть свою сперму в курицу?

Хорошенько осмотревшись, Дим пришел к выводу, который заставил его похолодеть до костей. Если здесь были трупы, то должны были быть и птицы, пирующие на останках. Но ни одной птицы, кроме Блекберд, не было видно. Небо молчало, и нигде на высоких и безопасных местах города не было никаких признаков гнездящихся птиц.

В коленях Дима началась жуткая дрожь, а в голове зародилась тоска по кубику соли с кокой. Именно для этого они с Блекберд и приехали сюда, чтобы найти лекарство от пагубной привычки и получить зелье, восстанавливающее эмаль зубов. Предполагалось, что это будет просто небольшая остановка по пути, но случилось вот что. Теперь он стоял на разрушенной крыше, пытаясь разгадать загадку, куда делся птичий буфет — все, что можно съесть.

Ни одной мухи. Ничего. Ни одного обычного признака трупов или процесса разложения.

Потребность в решении проблемы стала для Дима насущной, и он телепортировался…

В центре города творился ужас, который невозможно было переварить. Дим тупым, почти пустым взглядом смотрел на взорванное хранилище, которое находилось в центре города на другом берегу реки. Какие бы богатства ни хранились здесь когда-то, какие бы сказочные и легендарные ингредиенты ни хранились в этом хранилище, теперь их не было. На их месте был… суп из мертвых тел, больше похожий на бурлящую, кипящую яму, полную смолы.

Птицы слетались сюда, но не вылетали. Ничего не выходило, и Дим с немым ужасом наблюдал за пузырящимися телами. Блекберд приземлилась на крышу в двух шагах от него, и ее уже несколько раз стошнило. Дим рассудил, что все новые и новые птицы прилетали за бесплатной едой, пока во всем районе не кончились птицы. Даже сейчас он наблюдал за несколькими выжившими, которые боролись, растворяясь в жиже.

На стене аляповатой красной краской было написано послание для тех, кто наткнется на эту жуткую сцену: “Такова судьба всех тех, кто отказывается выполнять мои разумные требования. Покоритесь мне или умрите. Катрина, преданная слуга Грогара.” Мрачные слова подчеркивал красный отпечаток лапы, и Дим, завидев его, разглядывал некоторое время. Но сейчас он вообще не мог на него смотреть.

— Дим, пожалуйста… пойдем из этого места… Мне слишком страшно оставаться одной, и я не могу уйти без тебя.

Голос Блекберд был умоляющим, и в нем было что-то… жеребячье. Это вывело его из почти бесчувственного состояния, разрушив чары и освободив от страшного очарования. Здесь больше нечего было делать, ничего нельзя было сделать, кроме как уйти. Медленным, почти болезненным движением он повернулся лицом к своей спутнице.

— Блекберд, ты можешь отнести меня обратно в вардо? — О том, чтобы обнять ее и успокоить, не могло быть и речи — Дим никогда не поддался бы на такую слабость, даже если бы это помогло ему почувствовать себя лучше, — но он мог попросить, чтобы его несли. Это было другое дело. Это было практично и прагматично, без признания слабости.

— Конечно, я могу это сделать, Дим.

Несмотря на то что было тепло, Блекберд цеплялась за свое одеяло, и Дим знал почему. Он понимал это принуждение, узнав о нем еще жеребенком. Это было не для удобства, как некоторые могли подумать, а попытка практической защиты с помощью слабейшей из пассивных магий. Она не обмотала его вокруг себя, а сжала в когтях, потирая немного потрепанный уголок о щеку.

— Ты знаешь, почему жеребята цепляются за одеяла, Блекберд? — спросил Дим, надеясь, что сможет хоть как-то утешить ее каким-то случайным, непонятным знанием.

— Просто так тебе легче? — ответила она, смаргивая слезы.

— Соль. — Дим произнес это слово холодным, но не совсем собранным монотоном. Это явно был голос пони, который изо всех сил старался держать все в себе. — Это связано с солью. Оно должно быть немного грязным, вот почему жеребята просят и умоляют своих матерей не стирать их любимое одеяло.

— Я не понимаю. — Зеленые глаза Блекберд блестели острым умом и любопытством — любопытством, которое было движущей силой для кошачьих существ повсюду. Любознательность может быть смертельной для кошачьего вида, но самодовольное удовлетворение возрождает их из мертвых, или так говорили.

— Соль — чистый элемент, и она защищает нас от зла. — Дим смотрел в глаза Блекберд, а она смотрела на него, слушая, что он скажет, и, несомненно, гадая, собирается ли он сказать ей правду. — Когда жеребенок ложится в постель и накрывается одеялом, когда он натягивает его на голову, а потом дрожит в темноте под ним, на самом деле он защищает себя грубым, почти неэффективным покрытием из соли.

— Что? — Блекберд, ухватившись за одеяло и крутя его в когтях, выглядела недоверчивой.

— Это правда. — Дим поднял копыто и жестом показал на одеяло. — Соль, скопившаяся в ткани, помогает отгонять слабую нечисть, например, подстерегающих в постели и тому подобное…

— Ты хочешь сказать, что монстры под кроватью существуют?! — Голос Блекберд становился все громче и громче с каждым произнесенным словом, а крылья сами обхватывали ее в ужасе. Ее глаза расширились, а лицо перекосилось от ужаса, пока она размышляла над душераздирающими словами Дима. — Ты хочешь сказать, что чудовища под кроватью существуют, а те вещи, которых я боялась в детстве, не были плодом моего разыгравшегося воображения?

Все пошло наперекосяк, причем самым худшим образом. Блекберд казалось, была еще больше напугана, еще больше выбита из колеи. Дим вздохнул, решив продолжать идти вперед, надеясь хоть как-то спасти ситуацию:

— Да, подстерегающие в постели существуют, и они являются частью коллекции ночных эймоциипожирающих паразитов. Существа, которые являются частью теней и обитают в темных местах, например под кроватью…

— В шкафу! — Блекберд спрятала половину лица за одеялом, не сводя глаз с Дима.

— Да, в шкафу, да где угодно, где достаточно темноты и тени. Они выжидают, а потом питаются страхами жеребенка. Они заставляют тебя бояться. Из-за них ты дрожишь в темноте. Когда ты чувствуешь ледяное прикосновение к позвоночнику, от которого тебя бросает в дрожь, это они пытаются полакомиться. Когда я был жеребенком, я пытался поймать одного из них, чтобы держать его в качестве домашнего животного. Я все время убивал их, они на самом деле довольно слабые и очень хрупкие…

— Ты действительно порождение кошмаров, Дим. Ты — повелитель кошмаров! Ты пытался завести этих тварей? Да что с тобой такое? Ты ужасен! Если бы какой-нибудь жеребенок боялся темноты, ты бы рассказывал ему сказки об ужасах перед сном, чтобы он чувствовал себя в безопасности!

— Я… Я пытался успокоить тебя после того, что мы видели…

— Мне не легче! Мне совсем не легче! — Блекберд еще мгновение дрожала, цепляясь за одеяло, а затем отбросила его от себя и вернулась в койку с широкими, испуганными, почти немигающими глазами. — Я только что получила подтверждение всех своих худших страхов, когда была жеребенком! Они реальны! Я больше никогда не усну!

— Но… но… заикался Дим, — … но меня выкормили во тьме и оставили выживать в ней… вот чему я научился, будучи темным жителем. Меня научили распознавать этот страх как признак того, что там что-то есть, и я мог попытаться схватить это что-то или заключить с ним какую-то сделку, если оно способно к продвинутому интеллектуальному общению, потому что оно может оказаться достойным приспешником или фамильяром…

— Послушай! Ты буквально Повелитель Кошмаров! Ух! Послушай, что ты говоришь, Дим!

— Я пытался быть добрым… — Дим с трудом выговаривал слова, осознание того, что все пошло не так, было почти невыносимо после того, что он увидел в городе. Ему и в голову не приходило, как нормальные существа могут отреагировать на его образование. — Я пытался утешить тебя. Я пытался наделить тебя знаниями…

— Ты жуткая маленькая дрянь! — голос Блекберд был пронзительным от ужаса. — Тебя учили дружить с монстром под кроватью! Это лишь одна из многих вещей, которые с тобой не так! — Вздрогнув, оскалив зубы от испуга, Блекберд покинула пределы вардо, выскочив через заднюю дверь. — Твоя мать — настоящая сука, Дим! — крикнула она снаружи.

Мгновение спустя послышалось звяканье упряжи, и вардо вздрогнул, взлетая в воздух. Дим молча сидел, пытаясь осмыслить произошедшее, и не мог понять, злится ли на него Блекберд или просто до смерти напугана. Похоже, они снова улетели, и необходимые лекарства придется искать в другом месте.

Как ни старался, Дим так и не смог понять, что же пошло не так.

20. В поисках работы

Раздраженно поморщившись, Дим понял, что тот, кто нарисовал эту карту, был отвратительным примитивом. Возможно, даже карьерный пьяница, которому не пристало рисовать карты, да и вообще что-либо делать. Ни один из отмеченных на карте ориентиров, похоже, не существовал, и он даже не мог с уверенностью сказать, находятся ли они в Прансильвании. Единственной полезной информацией на карте были слова: “Не летайте ночью”, начертанные жирными буквами в верхней части.

Подняв голову, он осмотрел горизонт в поисках признаков цивилизации. Там были горы, не обозначенные на карте, мутная река и огромный лес, состоящий, судя по всему, из тополей. Карта трепетала на ветру, но он успел ухватиться за ее края телекинезом.

— Вот! — воскликнула Блекберд.

— Где? — Голова Дима дернулась в том направлении, куда она указала. — Что?

— Дорога!

На мгновение Дим напрягся, чтобы рассмотреть дорогу сквозь очки, и почувствовал зарождающуюся головную боль. Его потребности, его пристрастия изматывали его все утро, и его самообладание истощилось. Дорога действительно была, и это радовало. Возможно, следуя по ней, можно прийти к цивилизации.

— Интересно, а те горы вдали — это Клопаты? — размышляла вслух Блекберд. — Мы приближаемся к Птерошани, я чувствую это. Это одно из тех мест, куда ходила моя мать. Может быть, если нам повезет, мы выйдем на ее след. Мне это очень нравится, Дим, очень!

Вздохнув, Дим сложил бесполезную карту и отбросил ее своей магией.

— Здесь должны быть вампиры, Дим! Настоящие, реальные вампиры! Они выглядят как бэт-пони, но они другие! — Блекберд захлопала когтистыми пальцами, не в силах сдержать восторг, и Дим вздрогнул от неожиданного резкого звука. — Может, меня укусят за шею, и я превращусь в вампиршу, и у меня появятся большие крылья с перепонками… о, подожди, у меня уже есть клыки.

По какой-то причине эта идея показалась Диму привлекательной, даже несмотря на то, что он страдал гемофилией — а может, и благодаря ей. Сам того не осознавая, он погрузился в нечто вроде будничных грез и подумал о Блекберд, покусывающем его шею. Конечно, это было неправильно, и у него не было желания становиться такой мерзостью, которую, как он знал, придется убить, но фантазия была привлекательной.

Когда она расправила крылья, Дим был вырван из своих фантазий вызвающей слезы вонью. Несколько дней полета без купания не лучшим образом сказались на состоянии крыльев Блекберд, и теперь Дим чувствовал, что его спутница вызывает у него отвращение. Конечно, сам он, скорее всего, не был букетом тюльпанов, и ему было интересно, что же у него за зловоние, о котором он даже не подозревал.

Блекберд начала запрягаться, и Дим понял, что скоро они снова двинутся в путь.

Город появился словно по волшебству, и Дим не мог не испытывать благоговейного трепета. Он был построен на отвесной скале, и массивная стена опоясывала город, делая его хорошо защищенным с земли. Вдоль обрыва были построены надежные укрытия для пони-пегасов, откуда открывался вид на город внизу. Это должен был быть Птерошани.

Их приближение уже заметили, и одинокая пони-пегас вылетела поприветствовать их. Она была одета в тускло-серые железные доспехи, а из гребня ее шлема поднимался ярко-красный видимый плюмаж. Даже обремененная доспехами, она летела с удивительной грацией и скоростью. Дим наблюдал за ее приближением и надеялся, что их встреча будет дружеской.

— Не приземляйтесь за городом, — рявкнула пегаска. — Это небезопасно! Повторяю, это небезопасно! Приземляйтесь в городе, если хотите торговать! Повторяю еще раз: приземляться за стеной — глупость!

Блекберд подняла когти в знак приветствия, а затем пристроилась позади бронированной кобылы. Дим почувствовал, что вардо начинает спускаться, и задумался, что может угрожать укрепленному городу пегасов. При мысли о Шварце Вассерюберкерунге у него по позвоночнику пробежал холодок, и ему пришло в голову, что больше нет ни безопасных городов, ни убежищ, ни укрытий. С Грогаром убежища было не найти.

— Возле рынка есть посадочные платформы, — крикнула бронированная кобыла. — Я — командор Стархаммер, и это Птерошани, город под моей защитой. Я приглашаю вас в гости, но прошу вести себя как можно лучше. Добро пожаловать в Птерошани!

Поправляя шляпу, Дим наблюдал за приближением Командора Стархаммер, и, несомненно, она оценивала его. Она смотрела на него голодными глазами, в которых читалась потребность, безумное желание обладать волшебником. Дим уже видел такой взгляд, и что-то в ее взгляде заставило его почувствовать головокружение. Ее тяжелые железные доспехи лязгали при каждом шаге, и в сочетании со звоном упряжи Блекберд этот момент был почти музыкальным.

— Вы волшебник? — спросила Командор Стархаммер, когда она остановилась.

— Я — волшебник, — ответил Дим, наблюдая за тем, как сузились ее глаза. На почти пустынной рыночной площади начала собираться толпа пони.

— А, значит, эксцентричный взрывной тип, который разбрасывает заклинания, как конфетти. Отлично. — Коротко подстриженный хвост командира бился о доспехи, а крылья были сложены по бокам, пока она продолжала изучать Дима. — Нас осаждают тролли, целая их армия, работающая вместе…

— Нелепость! — ответил Дим и начал качать головой. — Тролли не работают вместе! Они ненавидят друг друга! Это единственная причина, по которой они до сих пор не захватили всю цивилизацию.

Челюсть Командора Стархаммер на мгновение сжалась, а затем она ответила:

— Уверяю вас, они работают вместе. Одна из кошачьих наложила на них какое-то заклятие. Она называет себя Ведьмой Ягуар.

— Почему бы просто не убить их огнем? — спросил Дим, когда Блекберд приземлилась рядом с ним.

— И сжечь весь лес? — Командор Стархаммер покачала головой. — Нам нужен лес, иначе мы бы уже летали на вылазки с огненными горшками, наполненными смолой.

— Извините, я отвлеку на минутку, но я ищу свою мать, — обратилась Блекберд к Командору Стархаммер. — Гиппогриф по имени Старлинг… стрелок.

Бронированная пегаска кивнула:

— Она была здесь. Пришла сюда в поисках наемника, но была разочарована…

— Разочарована? — Блекберд нетерпеливо шагнула вперед и посмотрела на более мелкую пегаску, возвышаясь над ней.

Когда Коммандеру Стархаммер пришлось поднять глаза, чтобы встретиться с Блекберд взглядом, шейные пластины ее доспехов звякнули и затрещали. Ее передние копыта шаркали, и было ясно, что ей неудобно находиться так близко к гораздо более крупной особи гиппогрифа. Дим с трудом сдерживал смех и старался сохранять профессиональный вид.

— Она пришла сюда в поисках грифона по имени Госсард. Он был пистолером, которого я наняла для охраны города. Незадолго до ее прибытия он попал в неприятности… совершил отвратительное изнасилование. Его должны были казнить, но он каким-то образом сбежал из камеры. Я до сих пор не знаю, как, потому что дверь была заперта и никто ничего не трогал. Старлинг рассказала мне, что произошло и почему она его искала.

— И это все? Больше вы ничего не можете мне сказать? — Голос Блекберд дрожал, а когти щелкали по камню. — Конечно, должно быть что-то еще, что-то… пожалуйста, мне очень важно найти маму… Она не говорила, куда пойдет дальше? Делала ли она что-нибудь, пока была здесь? Может быть, она как-то помогла вам?

— Она сделала гильзы. — Командор Стархаммер сделала шаг назад, потом еще один, чтобы перевести дух. — Она заставила нашего кузнеца сделать больше гильз, чем я когда-либо видела, и осталась в городе, пока прессовала свои собственные пули. Она улетела отсюда с тонной латуни и совершенно новой винтовкой, только что сошедшей со станка. Ее последние слова, обращенные ко мне, были о том, что ей предстоит много убивать, очень много убивать, и я пожелала ей удачи.

— Госсард! — Блекберд почти выкрикнула это имя. — Я постоянно слышу это имя, но почти ничего о нем не знаю. Это сводит меня с ума! Развернувшись, она зашагала прочь, стуча когтями по камню, и встала возле вардо с кислым выражением на лице.

— Итак, что касается твоей проблемы с троллями… Возможно, я смогу тебе помочь, но мне нужна плата. — Дим на мгновение взглянул на Блекберд, а затем вновь обратил свое внимание на Командора Стархаммер. — Половину вперед и половину, когда я закончу, разумеется. Уверяю вас, я стою того, чтобы потратиться.

— Знаете что, давайте поговорим об этом в более удобном месте. — Командор почти улыбнулась, в ее глазах читалось облегчение. — Идите за мной, давайте все выпьем по стаканчику, пока мы обсуждаем дела.

Прикурив самокрутку с гвоздикой и коноплей, Дим откинулся в удобные подушки кресла и стал наблюдать, как ему наливают высокий бокал джина. В комнате было тихо, раздавалось лишь несколько приглушенных звуков, а освещение было плохим, что его вполне устраивало. Командор Стархаммер сидела напротив него, ее железный шлем лежал на столе возле локтя. Сняв шляпу, он положил ее на стол и принялся серьезно изучать Стархаммер, следя за каждым ее движением.

Блекберд была немного великовата для стола, но как-то умудрялась за ним поместиться. Ее стройное тело было сгорблено так, что его можно было назвать бескостным, а выражение лица выражало тревогу, но все изменилось, когда перед ней поставили блюдо с копченой рыбой.

— Ты, — Стархаммер жестом копыта указала на Блекберд, — … показалась мне немного зеленой, но все еще опасной. Что-то подсказывает мне, что у тебя есть кое-какая подготовка, возможно, полученная от матери, но тебе не хватает опыта. С другой стороны, — она перевела взгляд на Дима, — от тебя… от тебя исходит плохое предчувствие, волшебник. Ты…

— Да? — Дим почти проговорил это слово с шипением, потому что ему так хотелось, чтобы его эго погладили.

— Ты производишь впечатление типа, который не дает Смерти покоя. — Стархаммер достала сигару из потайного места в доспехах, сунула ее между покрытых шрамами губ и зажгла от свечи, стоявшей на столе. Она несколько раз затянулась, выпустив облачко сладковатого дыма, и ее глаза сузились. — Что-то в тебе заставляет Госсарда казаться невинным. Не связывайся с моими горожанами, волшебник, и я хорошо тебе заплачу.

— Мой главный интерес — получить деньги…

— Я рассчитываю на это, волшебник. — Стархаммер немного пожевала сигару, а затем с отвращением посмотрела, как Блекберд принялась поглощать тарелку с копченой рыбой. — Итак, у нас есть достаточно информации об этой Ведьме Ягуар. Мы знаем, где она находится, где прячется, и, скажу я вам, она очень сильна. По моему опыту, кошачьи обычно очень сильные маги. Каким-то образом она управляет троллями и заставляет их сотрудничать. Разрушьте ее чары и, если сможете, убейте ее. Я не хочу предавать ее справедливому суду, потому что она слишком долго доставляла мне неудобства. Если я услышу еще один возглас: “Во славу Ахуизотля”, я, скорее всего, сорвусь.

— Убийство ее стоит дополнительных денег. — Холодный тон Дима был одновременно бесчувственным и меркантильным. Он поднял бокал с джином и сделал небольшой глоток, проверяя его на вкус и пригодность к употреблению. Как оказалось, джин ему вполне подходил. — Не слишком дорого… Впрочем, эту цену можно обсудить. Мне нужно лекарство, что-нибудь, чтобы починить зубную эмаль, например…

— О, я могу это устроить! — воскликнула Стархаммер. — Мои солдаты любят немного пошалить во время тренировок, и удары в рот — обычное дело. Без нашего алхимика мы бы все остались без зубов.

Дим поразмыслил над этим, а потом решил не расспрашивать о способах избавления его тела от пагубных привычек. Он заплатит за это монетой потом, когда работа будет закончена. Он наблюдал, как грубая кобыла попыхивает сигарой; она была отвратительным примитивом и грубияном, а это именно то, что иногда нужно миру. На ее лице было написано боевое кредо, и если каждый шрам был словом или предложением, то жизнь написала на ее плоти целые параграфы.

— Мы экспериментировали с убийством некоторых троллей кислотой, но пока это было так же опасно для нас, как и для них. Были жуткие ранения и обезображивания. К тому же троллей слишком много, а кислоты недостаточно, так что наши усилия не увенчались успехом. — Стархаммер продолжала попыхивать сигарой, кончик которой в слабом свете светился ярким вишнево-красным цветом.

— Просто интересно, какая промышленность в этом городе? — спросила Блекберд между укусами копченой рыбы. — Как так получилось, что вы можете делать кислоту? Это алхимический город?

— Мы делаем состояние на дерьме! — прорычала в ответ Стархаммер, и тут же из ее морды полился дымный смех. Она смеялась до тех пор, пока не закашлялась, а потом стукнула копытом по пластине на груди. Немного отдышавшись, она втянула воздух, щурясь от боли и сосредоточенности. — Мы получаем птичье дерьмо с гнездовий в горах и дерьмо летучих мышей из пещер. Мы делаем всевозможные вещи… порох, удобрения, пули, я не могу уследить за всем этим. — Она фыркнула, снова закашлялась и покачала головой. — Земные пони становятся толстыми и ленивыми, просто сидя без дела. Мы не можем выпроводить их из города, чтобы привести себя в порядок. — Кобыла с сигарой снова разразилась хохотом, и из ее груди послышался влажный хрип.

Остановившись с куском рыбы, прилипшим к когтю, Блекберд сказала:

— Надеюсь, ты хотя бы хорошо относишься к своим земным пони.

— Ну, я на это надеюсь, ведь я замужем за одним из них! — Стархаммер стукнула копытом по грубым деревянным доскам стола, и в глубине ее горла послышалось флегматичное хихиканье. — Большинство из нас, живущих в небе, очень, очень внимательно следят за своими товарищами на земле. Свяжись с ними, и на тебя обрушится сильный, суровый дождь.

— Это необычное соглашение. — Дим откинулся на спинку удобного кресла и постарался расслабиться, попыхивая косяком. — Но это хорошее решение. Он бросил взгляд на Блекберд, а затем снова на грубоватую пегаску. — Итак, расскажите мне побольше об этой Ведьме Ягуар.

— Ну, что тут рассказывать? Она злобная, отвратительная кошачья сука и должна умереть…

21. В городе, мирном городе, львица наконец-то просыпается

Жидкое средство для восстановления зубов имело отвратительный запах, и Дим чувствовал, что на вкус оно будет еще хуже. Ему не хотелось пить это, потому что, будучи опытным алхимиком, он знал, что вошло в его состав. Главным ингредиентом были несколько драконьих органов — органов, отвечающих за отращивание зубов и чешуи, чтобы дракон мог оставаться в хорошей форме для сражений. Этот коктейль, это довольно распространенное зелье, которое можно было купить почти везде, почти на каждом континенте, употреблять было все равно что пить жидкое мясо, и это вызывало у Дима отвращение.

— Ранее ты был совсем другим пони, — сказала Блекберд Диму, осматривая немного проржавевший кабель батареи. — Ты сидел и обсуждал убийство другого разумного существа, как будто это пустяк. Ты торговался о стоимости… ты торговался об оценочной стоимости жизни другого существа, ты препирался, ты угрожал привезти Ведьму Ягуар живьем, чтобы доставить проблемы Командору Стархаммер, и ты убедил ее заплатить тебе больше. Ты фактически использовал жизнь другого существа как средство, доставляющее неудобства, и как рычаг для заключения сделки.

— Тебя это беспокоит? — спросил Дим, наблюдая, как Блекберд берет щетку с латунной щетиной, чтобы очистить кабель от коррозии. Он не был уверен, почему спросил об этом, но почему-то его беспокоило, что она может не одобрить его действия по какой-то неопределенной причине.

— Нет. — Этот одинокое слово прозвучало медленно и тихо. — Но это заставило меня вспомнить о матери, и мне стало не по себе от того, что я подумала. Не знаю, могу ли я выразить это словами. Дим… — она моргнула, и щетка с латунной щетиной задвигалась по кругу, — … ты должен знать, что я не думаю о тебе хуже, если ты, наверное, беспокоишься об этом. Я просто не знаю, как справиться со всеми этими мыслями в моей голове.

— У меня есть веские причины, чтобы получить как можно больше денег.

— У тебя, Дим?

Он кивнул, и его ноздри сморщились от зелья, стоявшего рядом:

— Возможно, нам придется дать взятку. Иногда информацию приходится покупать. Я знаю, что сейчас у нас небольшое состояние, но, поверь, этого недостаточно. Есть те, чьи умы я не могу поколебать магией, и единственный выход — монеты. Много монет.

— О. — Блекберд принялась чистить проржавевший кабель батареи, и ее тело содрогалось от усилий. — Значит, ты пытался мне помочь, я полагаю?

— Да. — Дим кивнул и обнаружил, что потрясен собственной честностью. После столь долгого вранья, после жизни во лжи это было освежающим, как глоток прохладной воды в жаркий день. Ему было приятно быть откровенным с Блекберд, и он жаждал новых возможностей для этого. Он хотел честности. Ему нужна была честность. Честное выражение чувств освобождало как ничто другое, и он жаждал оказаться по самые яйца в горячей киске Блекберд, нашептывая ей на ухо все способы, с помощью которых она могла бы быть идеальным сексуальным существом. Каждое слово должно было быть честным и произнесено от чистого сердца. Правда подарит ему кульминацию, и ох как он будет кульминировать повсюду, когда сможет наконец прошептать ей на ушко эти сладкие истины.

— Дим, у тебя странное выражение глаз, и ты странно на меня смотришь.

— Да, несомненно, — ответил он и больше ничего не сказал, продолжая наслаждаться своими извращенными мыслями.

— Что-то в том, как ты на меня смотрел, вызвало у меня трепет, Дим. Не делай так, это отвлекает. — Ее хвост начал метаться из стороны в сторону, и она стала еще сильнее скрести, пытаясь удалить белесый и зеленый налет на кабеле. — Теперь мне придется искать место, чтобы кое-что потереть, — проворчала она.

— Я пойду один… тебе слишком опасно идти за мной, а твое оружие хоть и впечатляет, но троллей оно не убьет. Оставайся здесь и постарайся починить эту крысоловку…

— Что ты только что сказал? — Глаза Блекберд сузились самым опасным образом, какой только можно себе представить.

— Я сказал „крысоловка“ как раз перед тем, как ты прервала меня. — Глаза Дима тоже сузились, и он бесстрашно уставился на Блекберд. — Это ты сказала, что она нуждается в серьезном ремонте, а не я. Ты постоянно жалуешься на то, что все ломается, а не я. Я ни словом не обмолвился о том, что меня беспокоит, как эта летающая развалюха держится в воздухе.

Разъяренная фелиноидно-летающе-лошадинная вцепилась в кабель костяшками пальцев, и в ее глазах читалось убийство. Дим не мог не фантазировать о сладком, сладком сексуальном убийстве и обо всех способах, которыми она могла бы убить его. От лихорадочных мыслей его кожа стала липкой, пот струйками стекал по бокам, почти щекоча его. Влюбленность — это как наркотик, как кока или опиум, и сейчас Дим получал столь необходимую ему дозу. Что-то в ее злобном выражении лица разжигало в его сознании огонь и вызывало боль в глубине его чресл. Она была ужасающим хищным созданием, и прямо сейчас он хотел оказаться прижатым к ней под этим сердитым, голодным выражением ее лица, смотрящего на него сверху вниз.

Не сводя глаз с Блекберд, он выхватил уже хорошо насытившееся кислородом зелье, зажал нос магией, откинул голову назад и влил мерзкое снадобье себе в горло. Оно было склизким и скользило по горлу одной длинной скользкой нитью, которая не прерывалась. Ощущения были точно такими, как Дим представлял себе стакан собачьей слюны. Он чувствовал, как та часть, что была ниже, тянет за собой ту, что была выше, и щекочет миндалины самым неприятным образом.

Вздрогнув, Дим не успел оправиться от ужасной жидкости, как магия начала свою работу над его сломанными, зазубренными зубами. Ощущение было такое, будто под деснами что-то корчится и скользит, а по зубам пробежали электрические мурашки. Во рту стало жарко, язык пересох, а ушная сера в ушах растаяла. Он чувствовал, как она стекает по каналам в углах челюсти, а затем горький дренаж попадает в горло.

Это был неприятный, но интересный опыт, и Дим сосредоточился на каждом ужасном моменте, испытывая извращенное наслаждение от всего происходящего. На несколько секунд все его зубы стали словно резиновыми, и он почувствовал, как они покачиваются друг на друге, борясь за место, пока они восстанавливаются. Еще через несколько секунд они стали твердыми, и каждый зуб был похож на крошечную эрекцию во рту, которая начиналась с полутвердости, становилась твердой, набирала жесткость, а потом становилась совсем твердой.

Магия была самой удивительной и самой ужасной вещью на свете…

— Эй, Блекберд… посмотри на мои зубы… они блестят! — Раздвинув тонкие пергаментные губы, Дим показал свои восстановленные жевалки с ухмылкой, которую можно было назвать только тревожной. Казалось, его зубы почти светятся, настолько они были белыми и блестящими. Она не отреагировала так, как он надеялся, и, подумав немного, он решил, что это может быть потому, что она все еще злится на него. Теперь нужно будет спровоцировать ее, ведь рассерженная Блекберд — привлекательная Блекберд.

В голове все плыло, и Дим чувствовал, как его внутренние органы пытаются перестроиться, каждый из них стремится оказаться как можно дальше от желудка, наполненного жидким невыразимым ужасом. Он только что выпил дистиллированную сущность другого существа, чтобы исцелить и восстановить себя, — не самая приятная мысль, когда в животе бурлят останки этого существа.

— Дим…

Все еще продолжая тревожно ухмыляться, Дим клацнул своими теперь уже идеальными зубами.

— Дим… ты стал… тусклым.

Моргнув, Дим сомкнул губы над зубами и внимательно посмотрел на себя. Он поднял переднюю ногу, и она оказалась такой же, как сказала Блекберд: тусклой. Это было трудно описать, но он словно существовал в тени, или, возможно, как-то выцвел. Это было любопытно. Он был слабым, но заметным, и его спутница, похоже, была весьма обеспокоена.

— Дим, что происходит? Ты выглядишь странно!

— Наверное, это просто побочный эффект от зелья, — пробормотал он, обеспокоенный своим состоянием, но не спеша от него отрешиться. — Алхимия — не точная наука. Бывают причуды, странные побочные эффекты. Я уверен, что со мной все будет в порядке. Просто нужно время, чтобы все прошло. Не о чем беспокоиться, совсем не о чем.

Блекберд не выглядела убежденной, и ее рот сжался в озабоченную гримасу, а нижняя губа оттопырилась. Что касается Дима, то он продолжал осматривать себя и не мог не заметить, что тонкие волоски, покрывавшие его переднюю ногу, стали почти прозрачными. Значит, зелье имело побочный эффект прозрачности. Беспокоиться было не о чем, но посмотреть на это было любопытно.

Дальнейшее изучение показало, что его копыто тоже было прозрачным, или, возможно, ему мерещилось. Сильное любопытство переросло в легкую одержимость, и он задержался на своем копыте достаточно долго, чтобы почувствовать болезненное осознание этого. Моргнув, он отдернул его и постарался не думать об этом. Было какое-то странное ощущение неправильности, но он не мог понять, в чем дело.

— Я никогда не сталкивалась с троллями. — Блекберд посмотрела на Дима как-то странно, не так, как Дим хотел бы, чтобы на него смотрели. Она достала из шкафа в вардо свой ящик с инструментами, открыла его и стала заглядывать внутрь. — Я слышала только истории о троллях и о том, какие они страшные, а ты, похоже, совсем не волнуешься, что тебе предстоит столкнуться с целой армией.

Дим пожал плечами, не зная, что ответить, но все равно сделал это, потому что хотел продолжать разговор с Блекберд и не думать о назойливых мыслях, которые таились в глубине его сознания:

— Тролли — это мегафлора. Это высокоразвитые плотоядные растения, полные хищного голода. При солнечном свете они смертельно опасны. Ночное время немного замедляет их рост. Я слышал, что это сдерживает их ограниченный интеллект. Единственный способ убить их — сжечь чтобы превратить их в ничто…

— Просто береги себя, хорошо? — Глаза Блекберда заблестели какими-то осмысленными эмоциями, и она достала гаечный ключ из своего ящика с инструментами. — И Дим, что бы ты ни делал, не поджигай лес.

— Постараюсь, но ничего не обещаю, — усмехнувшись, ответил Дим. — Я пойду в отведенную нам комнату и постараюсь немного поспать. Мне предстоит долгая и напряженная ночь.

— Приятных снов, Дим…

— Блекберд, верно?

Блекберд подняла глаза от шарнира, который она пыталась починить, и увидела, что Командор Стархаммер изучает ее. Пегаска выглядела немного встревоженной, а ее доспехи издавали приглушенный лязг, когда она переставляла копыта туда-сюда. По какой-то причине Блекберд почувствовала легкое беспокойство, и ее хватка на гаечном ключе немного ослабла.

— Я долго думала, как поступить с этим… как рассказать тебе… одно время я даже подумывала о том, чтобы нажиться на этом, и, по правде говоря, почти так и сделала. Я чуть было не подсыпала кое-что в еду и напитки, которые дала вам раньше, после того как поняла, кто ваш спутник.

Все волоски на шее Блекберда встали дыбом, а хвост распушился, став в три раза больше своего обычного размера, что свидетельствует о кошачьем страхе. Одно заднее копыто заскрипело по камню, а от хватки ключа заскрипели сухожилия на когтях. Сузив глаза, она устремила свой испепеляющий взгляд на пегаску, которая была гораздо меньше, всего в метре от нее. Один прыжок — и она окажется на кобыле в одно мгновение. Ко второму мгновению маленькая пегаска превратилась бы в клочья мяса, будь на ней железная броня или нет.

— Прежде чем выцарапывать мне глаза, а я вижу, что ты об этом думаешь, хотя бы выслушай меня. — Маленькая храбрая кобыла поднялась во весь свой рост, который не шел ни в какое сравнение с громадой Блекберд, и, когда она встретилась взглядом с гиппогрифом — а именно так выглядел грозный хищник, — мышцы ее челюстей крепко сжались. — За вашего друга назначена огромная награда. Несколько дней назад в городе появился странный грифон и передал мне объявление о награде. В нем довольно точное изображение вашего друга и его имя, а также обещание королевского выкупа.

Блекберд бросила гаечный ключ в свой ящик для инструментов и вышла из-под вардо. Она двигалась с плавной грацией, на которую было страшно смотреть, с легкостью, не соответствующей ее размерам, а ее задние копыта стучали, как похоронные колокола, при каждом шаге по каменной площадке. Используя весь свой рост, она возвышалась над Командором Стархаммер, а ее когти, щелкая по камню, сообщали о ее волнении.

— Я решила, что оно того не стоит! — воскликнула Командор Стархаммер. — Я такая же наемница, как и все остальные, и все, что я делаю, — это зарабатывание денег… Я заставила своего мужа купить мои услуги, чтобы доказать, что я ему интересна. — Маленькая пегаска начала заикаться, а Блекберд угрожающе нависла над ней. — Но я тоже имею честь, и после встречи с ним я решила, что он мне нравится… О, ДЕРЬМО!

Это было движение, за которым не успел уследить ни один глаз: Блекберд сделала рывок, и ее когти сомкнулись на шее Командора Стархаммер. Бронированная шея была большой, но когти Блекберда были еще больше, и она подняла с земли гораздо более мелкую лошадку, чтобы посмотреть ей в глаза. Четыре маленькие ножки брыкались, а два крыла делали бесполезные взмахи. В непосредственной близости от посадочной площадки был слышен шум льющейся воды.

— Отставить! — крикнула Командор Стархаммер собравшимся охранникам.

— Дима разыскивает Грогар… Предав его, ты предашь весь мир. Сомневаюсь, что ты доживешь до того, чтобы потратить эту награду. Я почти гарантирую, что они просто убьют тебя и заберут Дима. Около недели назад мы наткнулись на город под названием Шварце Вассерюберкерунг… все жители… все в этом городе мертвы. Если не веришь мне, отправь туда разведчика. Скоро вы поймете, с кем имеете дело.

С этими словами Блекберд отпустила лапу и позволила Командору Стархаммер упасть на землю. Раздался звон железа и ударов копыт о камень, а также мокрый плеск. Маленькая пегаска начала отступать, делая жесты крыльями, чтобы удержать своих товарищей по охране. Блекберд наслаждалась своим превосходством, своей агрессией и откровенным страхом, который испытывали перед ней эти маленькие лошади. Впервые в жизни она позволила своим инстинктам взять верх над собой, и это было приятно. Она была гиппогрифом среди пони, титаном, колоссом, она превосходила их во всех мыслимых отношениях. Она начала понимать свою мать еще лучше; в глубине ее сознания мелькали смутные мысли о том, какие отношения связывали ее родителей, — об этом она вспомнит и поразмыслит позже.

— Я хочу, чтобы в Шварце немедленно отправили разведчика! — рявкнула Командор Стархаммер, несомненно, пытаясь вернуть себе утраченный авторитет. Она продолжала отступать от Блекберд, но было очевидно, насколько бесполезным был этот жест — у большого гиппогрифа были крылья, а ее скорость можно было описать только как сверхъестественную кошачью.

Городские стены не помогли бы; опасность, львица уже была внутри города.

Мышцы дергались, пушистый хвост подрагивал, и Блекберд прорычала приказ:

— Расскажите мне побольше об этом сообщении о вознаграждении, я хочу его увидеть!

22. В свете ночи, когда кажется, что все в порядке

Еще не совсем проснувшись, Дим поднял с маленького столика чашку с сытным завтраком, от которого еще шел пар, и взял ее в копыта. Комната не представляла собой ничего особенного, но и не была ужасной. Стол был потрепан, низко опущен к полу и видал лучшие времена. Блекберд сгорбилась над столом, слишком большая для обычной пони-мебели, и наблюдала за ним, ожидая реакции Дима.

В центре стола лежал любопытный клочок пергамента — объявление о награде. На нем была его фотография и краткое описание, включая гетерохромию. Самым интересным, пожалуй, было указание, как получить награду: окропить пергамент кровью, а затем сжечь его в ревущем, хорошо разгоревшемся костре. Даже в полусонном состоянии Дим должен был оценить, как много работы, усилий и планирования было вложено в его “вербовку”.

Дим подозревал, что с каждым идиотом, болваном и кретином, надеющимся получить свою долю, убийств будет гораздо больше. Это неудобство будет утомлять и затруднит посещение новых мест. Не зная, как реагировать, он отхлебнул немного чая и продолжил размышлять над объявлением о вознаграждении. Немного крови и немного огня… Пергамент предоставлял уникальную возможность поговорить со своими врагами, возможно, заключить мир. Переговоры вряд ли состоятся, но спровоцировать их… да, он мог это сделать. Провокации были для Дима чем-то вроде таланта. Возможно, если повезет, он сможет спровоцировать их на какую-нибудь глупость.

— Как ты себя чувствуешь, Дим? — спросила Блекберд голосом, полным беспокойства. Она нависла над ним, как огромная, слишком заботливая курица-мать, и наблюдала за ним, пока он пил чай.

— Я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы отправиться в долгую прогулку по лесу, — ответил он. Облизав губы, он посмотрел на Блекберд и увидел, что она смотрит на него сверху вниз. — Со мной все будет в порядке, поверь мне. Я не дурак и знаю, как справляться с угрозами вроде троллей.

— Я беспокоюсь о том, как ты с ними справишься. — Ворсистые уши Блекберд несколько раз качнулись, а затем она положила правую когтистую лапу на стол. — Голоден?

— Немного, но еще тошнит. — Дим отхлебнул еще чая и порадовался тому, что его зубы снова стали целыми. Совершенство было восстановлено. Негромко, возможно, опасаясь, что у стен есть уши, он сказал своей спутнице: — Пока меня не будет, не спи. Будь настороже и начеку. Командор Стархаммер может быть благородна, но те, кто находится под ее командованием, могут быть не столь благородны. Там могут быть и другие, которые надеются на добычу, и они могут попытаться использовать тебя в качестве заложницы.

— А если кто-то попытается? — спросила она, также шепотом.

— Убей их. — Дим быстро глотнул чая, а затем повторил свой ответ. — Убей их. Убей ужасно и сделай из них пример. Пусть другие увидят судьбу тех, кто пошел против нас.

— Ну, я не знаю. — Ее слова прозвучали нерешительно, и она покачала головой из стороны в сторону. — Мне снятся плохие сны о том пони, которого я подстрелила. Это беспокоит меня, Дим. Я чувствую себя ужасно. Мне очень стыдно за то, что я сделала. Я не против напугать пони до смерти, но убивать их…

— Тогда делай, что должна. — Дим опустил взгляд и уставился в свою чашку с чаем, а затем полузакрыл глаза, наслаждаясь восхитительным паром. Охваченный чудесной идеей, он приказал своей спутнице: — Иди и приготовь мне яичницу. Много яиц. И тосты. Тосты должны быть. Сделай это сейчас же.

— Что? — Блекберд зашипела, и ее когти, покоящиеся на столе, сжались в кулак. Ее зеленые глаза сузились, а перья распушились, отчего крылья стали казаться огромными.

— Яйца. Омлет. Хлеб. Поджаренный. Конечно, такой отвратительный примитив, как ты, может справиться с этими простыми инструкциями.

— Я умею готовить!

— Тогда сделай это. — Он сделал пренебрежительный жест копытом.

— Но я…

— Но у тебя проблемы с простыми инструкциями? — Дим понимал, что играет в опасную игру, но ему было все равно. Дергать львицу за хвост было для него новым приятным занятием, новым хобби. Ее раздраженное выражение лица питало его душу и пробуждало неведомые желания, таившиеся в теневых уголках его психики.

— Ладно, я приготовлю тебе еду, но ты мне должен! — Зарычав, Блекберд поднялась и улетела, оставив Дима молча потягивать чай.

Ржавая красно-оранжевая луна взошла над стеной города Птерошани. С заходом солнца жители ушли в дома, за исключением нескольких несчастных членов местного Ночного Дозора. Как и во многих других местах, настоящей проблемой здесь были вездесущие стриксы, но вампиры, по слухам, были куда более насущной проблемой.

Повсюду висели нити чеснока, наполняя город резким запахом. В каждом доме, в каждом жилище, в каждом убежище было хотя бы одно хорошо освещенное окно, хотя все остальные окна были погружены во тьму. Это был город, который жил в страхе перед ночью, и не без оснований. Дим понимал их и жалел. Отвратительные примитивы правильно боялись темноты и благоразумно искали убежища в местах, где горит свет.

Бархатная пелена ночи была его владениями, его родовым правом, и Дим испытывал странное чувство оживления, когда луна и звезды освещали его. Греясь в лунном свете, он ощущал странную магию, экзотическую магию неизвестного происхождения. Как и в других местах мира была своя уникальная магия, так и в этом месте, и Дим это чувствовал.

Кому-то нужно было путешествовать по миру, чтобы составить каталог этих странных местных магий и изучить их, но, увы, покидать Эквестрию или цивилизованные части света большинство ученых не решались. Пони, способные изучать такие места, как это, вряд ли покидали свои хорошо защищенные, комфортные кабинеты. Большинство единорогов не могли даже почувствовать вариации магии, будучи слишком слабыми и отстраненными от ее приливов и отливов. С некоторым чувством грусти Дим понял, что эти исследования, скорее всего, никогда не состоятся, и та странная магия, которую можно найти в мире, останется ненаблюдаемой, неизвестной.

— Дим, мне немного страшно.

Ухмыльнувшись, Дим повернулся и посмотрел на свою спутницу. Она носила свой револьвер на виду у всех, чтобы все боялись, и сплела себе корону из собранных где-то маргариток. Блекберд была глупым, нелепым существом, ужасным гибридом, салатом из случайных конечностей и частей существ. Некоторые части были гораздо более интригующими, чем другие, и он не пытался скрыть своего вожделения, пока его мысли горели розовым.

— Я не боюсь оставаться здесь одна, я справлюсь, думаю… но там, — она сделала широкий размашистый жест когтями в сторону леса за стеной, — там армия троллей и Ведьма Ягуар. Ты уверен, что сможешь прогуляться в одиночестве? Ведь ты маленький и довольно хрупкий на вид.

— Я не собираюсь сражаться с троллями, — признался Дим, чтобы успокоить Блекберд. — Я постараюсь избегать их. Я пойду и разберусь с Ведьмой Ягуар напрямую.

— А если она опасна? — спросила Блекберд.

Вздохнув, Дим отвел взгляд от своей спутницы и посмотрел на луну:

— Судя по тому, что сказала Командор Стархаммер, она пытается добиться расположения Ахуизотля, а значит, пытается самоутвердиться. Если бы она была опасна, если бы она была искусна, она бы уже пользовалась благосклонностью Ахуизотля, кем бы он ни был. Поэтому я могу сделать разумное предположение, что она не так опасна, как может показаться на первый взгляд.

— Значит, сильным не нужно доказывать свою силу и добиваться расположения, а слабые должны как-то доказывать свою значимость и оправдывать свое существование перед сильными.

Ухмыльнувшись еще сильнее, Дим не удержался и сказал:

— Да, как будто готовишь прекрасное блюдо из яичницы и тостов.

— Эй! — донеслось от Блекберд, и в ее горле послышалось свирепое рычание. Она оскалила зубы на пони рядом с ней и издала злобное шипение. Когда ее проигнорировали, все стало еще хуже, и в ее кошачьих глазах появился почти светящийся отблеск неодобрения. — Засранец.

— Яичница была вкусной. — Дим нечасто хвалил ее, и он не мог не заметить, как ему приятно это делать. — Пышной и не пережаренной. Неужели так сложно сделать яичницу? Так много существ, у которых это не получается. В том числе и я, к сожалению. Я вырос избалованным, и мне не хватает навыков ухода за собой.

— Хитрость заключается в том, чтобы снять ее с огня до того, как она будет готова, и дать остаточному теплу довести до готовности. Если ты будешь готовить ее до готовности, а потом снимешь с жара, то к тому времени, как она попадет на тарелку, она уже будет пережаренной. — Блекберд все еще была в ярости, но она все равно радовалась и гордилась своими кулинарными способностями. Через мгновение ее вспыльчивое выражение лица остыло, и тогда она расправила свои массивные крылья, чтобы размять их.

Это были огромные крылья, которые в сложенном состоянии занимали всю длину ее тела от плеч до задних конечностей, а маховые перья выходили за пределы спины. У нее были не крылья пони-пегаса, а величественные крылья орла. Хорошо смазанные перья блестели в лунном свете, и она слегка встряхнулась, чтобы расправить их.

— Я встретил абиссинца в Саутбери, когда гостил там. — Голос Дима казался далеким-далеким, а его глаза как-то расфокусировались, пока он смотрел на луну. — Я помогал инспектору из Шетланд Ярда. Вместе мы охотились за убийцей и насильником. Убийца из Саутбери, как его называли, приобрел дурную славу. Он любил охотиться на кобыл и молодых кобылиц. Эта абиссинка, наткнувшись на один из трупов, была в полном смятении. Полагаю, не без причины. С тела была содрана кожа, и ей было трудно справиться с тем, что она увидела.

Блекберд вздрогнула и издала шипение. Почувствовав отвращение, она спросила:

— Что случилось с убийцей?

— У нас с инспектором был судебный приказ, — ответил Дим, выражение его лица по-прежнему было расфокусированным и отстраненным. — Инспектор был ранен и захвачен врасплох, но я подчинил себе убийцу. Затем я надел ему на шею цепь, подвесил к мосту и поджег. Его вопли и крики были слышны по всему городу. Вышел репортер и сфотографировал его, пока в нем еще оставалась жизнь. Меня считали героем за то, что я сделал.

— Я не знаю, что…

— На самом деле я был не лучше, чем убийца. — Высказывание Блекберд прервал Дим, но ему, похоже, было все равно. — К тому моменту я убил немало пони, но меня чествовали и поздравляли за проделанную работу. Меня наняли, чтобы я убивал этих… неугодных. Единственная разница между ними и мной заключалась в том, что у меня было разрешение на убийство, и я убивал тех, к кому общество не испытывало ни любви, ни чувств.

Глядя на своего собеседника, Блекберд промолчала.

— На тот момент я уже забрал больше жизней, чем сам убийца. Он забрал дюжину, а я — десятки. Многие закончили свою жизнь ужасно. Всего за несколько месяцев я прославился как Харш Винтер. Слэшера боялись, ненавидели и ненавидят, а у меня была прославленная репутация охотника на бешеных собак. Меня считали полезным для общества. Я до сих пор не понимаю, почему.

— Дим… — На мгновение показалось, что Блекберд собирается сказать что-то еще, но она замешкалась и больше не произнесла ни слова.

— Теперь я пойду и убью другого. Я выйду из города, найду ее и убью. Ей не будет предоставлено ни суда, ни даже возможности объяснить свои действия. Я попытался выразить хоть какие-то чувства по этому поводу, но ничего не вышло, совсем ничего. Она — лишь средство достижения цели, задание, которое нужно выполнить, чтобы мне заплатили. Ни чувств, ни угрызений совести, ни даже колебаний. Я убью ее и получу деньги. Я ничем не лучше убийцы, но выполнение этого контракта каким-то образом делает меня героем. Я хороший парень. Что-то не так с этим миром, Блекберд.

Корона из маргариток Блекберд сползла на одну сторону, когда она наклонила голову. Над крышей, где они с Димом сидели, дул долгожданный прохладный ветерок, и она продолжала расправлять крылья, позволяя ветру щекотать ее. Несколько раз она открывала рот, но слова не выходили. После множества неудачных попыток она придвинулась к своему спутнику, вытянула правую лапу и положила ему на холку.

Мышцы Дима вздрогнули от ее прикосновения, и его худое тело задрожало. Он почувствовал, как ее когти прошлись по его шее, по холке, а затем эти смертоносные острия вонзились в его гриву. Один маленький промах, одна неосторожная ошибка, и его тонкая плоть будет разорвана. Рана на голове может оказаться смертельной. Когда она взяла его ухо в свои когтистые пальцы и легонько потянула, он наклонился в сторону натяжения, надеясь на продолжение.

При всех своих недостатках, при всем своем чудовищном поведении, при всех своих ужасных делах и поступках он все еще был пони и жаждал прикосновения другого. Когти Блекберд были достаточно велики, чтобы полностью обхватить его шею или голову, а кончики ее когтей были потенциально смертельными. Ее когтистые пальцы сжались в кулак, и тыльной стороной костяшек она стала поглаживать нежное место за и под ухом Дима.

— Теперь я гораздо лучше понимаю своего отца, — пробормотала она, продолжая чесать его. — Ведь он знал о прошлом моей матери и все равно решил стать ее другом. Если ты позволишь, я буду твоим другом, Дим.

На мгновение Дим подумал, не сказать ли, что ему нужно нечто большее, чем дружба, но решил не портить момент. Не было холодных, расчетливых мыслей о том, как он может получить желаемое позже, не проявился его эгоизм, не проявилась его собственническая, жадная, гедонистическая натура. Он был рад — даже рад тому, что она сказала, что является его другом.

То, что он сказал, удивило даже его самого:

— У меня никогда не было друга. Даже Дарлинг… Я думал, что она мой друг, моя подруга по играм, но теперь я понимаю, что нельзя дружить с собственностью, которой владеешь.

— Нет, Дим, что-то подсказывает мне, что ты не сможешь. — Блекберд подняла голову, поправила корону из маргариток и продолжила гладить Дима по шее. — Оставайся в безопасности, Дим.

— Не теряй голову, Блекберд. — Он вздохнул, сожалея, что этот момент должен закончиться. — Мне пора идти, и я сделаю все возможное, чтобы вернуться до рассвета. Помни, что я сказал, и будь начеку. Я бы не доверял этому месту настолько, чтобы спать одному и без охраны.

— Я как-нибудь продержусь, — ответила она. — Удачи.

— Прощай, Блекберд… Когда я вернусь, я, без сомнения, снова захочу яичницу. Проследи, чтобы я ее получил.

23. Прогулка после полуночи

Когда Дим пробирался через лес, перебегая от тени к тени, он был не один. Голос его дорогой, мертвой сестры пел ему, как это часто случалось, когда он оставался один, и пел громко и отчетливо даже без обычных веществ, изменяющих сознание, загрязняющих его кровь. Она была его Geist der Qual^[1], его наказанием, и ее жалобная песнь продирала новые царапины на и без того израненном сердце Дима, заставляя его тосковать по сладкой разрядке от коки или опиума.

Холмы были оживлены звуками троллей. Медленно передвигающихся и глупых ночью, Дим знал, что нужно избегать их и уклоняться, если удастся, или оглушать и убегать, если не удастся. Ему нужно было максимально экономить магию, пока он пробирался к Ведьме Ягуар, которая затаилась в старой сторожевой башне, стоявшей неподалеку от того места, где раньше находилась прибыльная золотая шахта. Теперь это был дом для летучих мышей, наполненный целым состоянием летучего дерьма — неиссякаемым источником богатства, если только заботиться о летучих мышах.

Перебегая от одной рощицы деревьев к другой, он смотрел на луну и думал о том, что она могла принадлежать ему. Эта мысль была пугающей, нежеланной и заставляла его сердце биться еще сильнее. Призрачный голос сестры звучал вместе с его мыслями, напевая какую-то историю о трагической неудавшейся любви.

— Я молода, я знаю, но, несмотря на это, я кое-что умею. Я научилась у тебя, я действительно многому научилась, действительно многому научилась. Любовь — как пламя, она обжигает, когда горяча. Любовь причиняет боль… ооо, любовь причиняет боль…

— Заткнись, дорогая, я пытаюсь проскочить мимо троллей, — прошептал Дим, глядя на бескрайнее небытие вокруг него, которое меркло по сравнению с небытием внутри.

— Ты сжег меня, Дим… твоя любовь была как пламя, а я — как мотылек… зачем тебе понадобилось сжигать меня, Дим?

— Потому что, насколько я помню, в тот момент ты вела себя как настоящая сука.

— Я просто хотела любить тебя, Дим… почему ты не попытался спасти меня? — спросила она плаксивым, певучим голосом.

Укрывшись за деревом, Дим глубоко вздохнул: пот струился по его бокам, а к влажным стрелкам прилипли частички земли. Он задрожал и почувствовал, как глазные яблоки завибрировали в глазницах. Кровь, казалось, бурлила в венах на шее, а мышцы на тонких ногах дрожали. Почему он не попытался спасти ее?

— Твой жеребенок был в моей утробе, когда ты убил меня, — произнесла Дарлинг сладким, манящим шепотом, который Дим так хотел почувствовать у своего уха.

От этого он отшатнулся и зажмурил глаза — опасное занятие, когда тебя окружает целая армия троллей. Когда он собрался ответить, вместо этого раздался сотрясающий тело всхлип, за которым последовал неистовый вопль боли и ярости. Этого просто не могло быть, не могло, и он не хотел верить страшным словам своей мертвой сестры. Это был обман, все это было обманом, и это был кошмар…

Но это было не так.

Дим понял, что не спит, и открыл глаза, настороженно озираясь на троллей.

— Бросься троллям, Дим, и все будет кончено в считанные секунды. Когда ты умрешь, мы с тобой сможем быть вместе… навсегда. Мать позаботилась об этом. Мать предвидела это и готовилась к этому, Дим. Иди к нам, Дим, и позволь нам покончить с твоей болью, с болью жизни. Она становится невыносимой, не так ли?

Как ни старался, Дим не мог игнорировать ни леденящий душу голос, ни манящий зов сирены.

Боль жизни была невыносимой, этого нельзя было отрицать. Он сорвался с места, стиснув зубы и размышляя о том, каково это — умереть от отвратительных когтей троллей. Зависимость — это особый вид боли, он знал это точно, и сейчас Дим понимал, что испытывает ломку от Дарлинг. Он нуждался в лечении — рецидив сейчас звучал вполне приемлемо — и ему требовалось немного этого сладкого, сладкого яда, разливающегося по его венам.

— Беда, беда, неужели ты не видишь… ты превратил меня в развалину, а теперь не оставишь меня в моих страданиях. Я видела твои глаза, и я вижу, как смерть маскируется… нависла надо мной… нависла надо мной…

Иногда Дарлинг могла быть настоящей пиздой.

— Я избита, я разорвана, разбита, выброшена и потрепана. Слишком шокирующее зрелище… слишком шокирующее зрелище. Беда, о беда, о беда, отойди от меня. Я заплатила свой долг, теперь не оставляй меня в моих страданиях. Беда, о беда, пожалуйста, будь добр. Я не хочу драться, и у меня мало времени.

Отвлекаясь от окружавшей его опасности, Дим торопился, и все его тело было мокрым от пота. Он дрожал, и потребность в чем-то, что могло бы избавить его от боли, электрическим током проходила по его нервам, заставляя его дергаться и корчиться, как марионетку, привязанную к неуклюжему кукловоду.

— Я наблюдала за тем, как ты испытываешь тупую, ноющую боль. Теперь ты решил показать мне то же самое. Никакие выходы и реплики со сцены не заставят меня испытывать горечь или относиться к тебе недоброжелательно.

На мгновение Дим подумал о том, чтобы броситься к троллям. Это было предпочтительнее. Неужели его судьба будет такой каждый раз, когда он останется один? Где был тот розовый голос в его голове, чтобы спасти его? Он чувствовал ее раньше. Неужели это все, на что он рассчитывал в жизни? Его сестра будет петь свои проклятые песни?

— Дикие пони не могли утащить меня… дикие, дикие пони не могли утащить меня. Я знаю, что ты приснился мне, грех и ложь… У меня есть свобода, но у меня мало времени. Вера разрушена, слезы должны быть выплаканы… давай жить после смерти. Дикие пони не смогут утащить меня…

Вот и все, целая ночь этих мучений, которые будут продолжаться до тех пор, пока он не оступится или не покончит с собой, а может быть, оступится и покончит с собой. В любом случае, ничего хорошего это не сулило, а в битве с применением магии такая рассеянность могла оказаться фатальной. Возможно, смерть была предпочтительнее, возможно, неизбежнее. Если он не мог получить сладостное освобождение от наркотиков, то, возможно, он мог получить сладостное освобождение от большого сна.

Какой конец может наступить?

Впереди был луг, широкое безбрежное пространство, лишенное деревьев. В лунном свете Дим мог видеть патрули троллей, снующих туда-сюда, — зрелище поистине неестественное. Его сестра все еще пела свои мучительные колыбельные для проклятых, и его отвращение к ней возросло в разы. Его сердце сжалось, когда он понял, что у него нет легкого пути вперед. Он уже испытывал физическое истощение, а тут еще и душевная усталость. Возможно, пришло время повернуть назад.

Или нет?

Через луг протекала извилистая река; широкая и глубокая, она текла в том направлении, куда ему нужно было идти. Взгляд на нее наводил его на безумные мысли, но это было не страшно, потому что он и так был в бешенстве, натерпевшись от сестры с серенадой. Нахмурившись, он оторвал от губ серебряный мундштук, поднес его к лицу и стал изучать, думая о реке.

Иногда хорошо быть сумасшедшим.

Серебряный стержень был длиной около пятидесяти сантиметров, достаточно длинный, чтобы дым не попадал в глаза и лицо. Достаточно длинный, чтобы дым не поднимался в шляпу. Но достаточно ли он длинный, чтобы использовать его в качестве дыхательной трубки? Выяснить это можно было только одним способом, и Дим отправился совершать великое открытие.

Потея, дрожа, сгорая от жара и одновременно замерзая, Дим с плеском погрузился в прогретую летом воду реки. Камни шатались под его копытами и грозили сломать его слабые щетки. Сломанная нога сейчас была бы просто катастрофой и превратила бы его в легкую добычу для троллей. Быстро текущая вода была прозрачной, а когда он зашел чуть глубже, то почувствовал под копытами и песок, и камни.

Мимо его ног проплывали рыбы, а тонкие волоски хвоста начали расходиться в воде. Зажав мундштук в губах, он позволил себе погрузиться под воду, а затем, к своему удивлению, обнаружил, что может дышать. Течение реки ударялось о его спину, подталкивая его вперед, и шум воды заполнил его уши, заглушив песню сестры.

Только безумный пони мог попытаться сделать это, и Дим был готов к этому. Он зашел чуть глубже и обнаружил, что дно реки состоит в основном из песка и мелких гладких камешков, которые щекотали его стрелки. Голос сестры теперь звучал глухо, заглушаемый быстрым течением реки. Погрузившись в воду, Дим продолжил свой путь и постарался немного расслабиться.

Предстояла битва, и ему нужно было быть на высоте.

Странная тишина волновала Дима, когда он стоял, обливаясь потом, за грудой валунов. Ни поющей сестры, ни песни, ничего. Почему-то это тревожило и отвлекало даже больше, чем ее истошные вопли. Несмотря на тишину, он был не один, нет, он был не один. Что-то было здесь, рядом с ним, наблюдало за ним. Ведьма Ягуар? Возможно. Она могла оказаться сильнее. Ведьма могла даже обладать магией, которая каким-то образом удерживала его сестру на расстоянии, если такое вообще возможно.

Отряхнувшись и немного поколдовав, он почти обсох, и Дим понял, что дрожит уже не так сильно, как раньше. Возможно, долгое купание в реке пошло ему на пользу. Ленивые облака задерживались перед луной, лишая ночь яркого, серебристого лунного света. Было темно, сумрачно, и это вполне устраивало Дима. В слабом свете он видел все в мельчайших подробностях.

Вдалеке высилась башня, а из осыпавшегося окна на верхнем этаже виднелся теплый оранжевый отблеск огня. Он подумал о том, чтобы начать бой прямо сейчас, ведь он мог заставить этот источник огня — каким бы он ни был — расцвести, как цветок весной. Но не было никакой гарантии, что его внезапный огненный шар что-нибудь сожжет.

С большой долей осторожности Дим начал проверять, нет ли заслонов, зная, что обязательно найдет какое-нибудь защитное заклинание. У абиссинцев было много атакующей магии, но он не был уверен, что у них много защитной магии. В основном чары были уделом единорогов, но и другие существа могли накладывать их (и накладывали).

Это ставило Дима в невыгодное положение, поскольку он не знал о своем противнике почти ничего, ни о магии, ни о привычках. Ругаясь под нос, он принялся накладывать свои собственные обереги, начав с обычных защит: Стальная зашита, отводящий от его плоти немагическое железное и стальное оружие, многочисленные защиты от заклинаний, иммунитет к огню, защита от молний, защита от холода и Авангард Платины, повышающий его сопротивляемость магии до значительного уровня.

Хотя Дим не был самым могущественным из волшебников, он был образован и подготовлен. Обычно этого преимущества хватало, чтобы пережить большинство схваток, но только против других единорогов и отвратительных примитивов, которым не хватало его впечатляющего образования. Услышав треск, Дим быстро обнаружил, что не только у него есть образование.

Прямо на него несся огненный ламасу, призванный элементаль-фамильяр. Дим знал, что такое ламасу, только благодаря своему значительному образованию: у него было тело льва (или иногда быка), крылья птицы и голова морщинистой обезьяны, как у кентавров. Этот был полностью сделан из пламени, и он мчался вниз по холму от башни, прямо на него.

Разумеется, Дим отреагировал на ситуацию самым подходящим образом:

— Вот дерьмо.

Он мог бы развеять пламя, но это истощило бы силы и дало бы Ведьме Ягуар представление о его относительной силе. В данный момент он был невосприимчив к огню, но если элементаль-фамильяр обладал психокинетическим элементом, он мог нанести и физический урон. Это было столь же опасно для жизни, сколь и захватывающе, и все мысли о проблемах улетучились из его головы.

Когда ламасу приблизился слишком близко, Дим принял нехотя решение: он вызвал инферно дьявола, огненную разновидность пылевого дьявола. Это было, конечно, истощающее заклинание, но оно давало ему союзника и позволяло занять элементаля-фамильяра. При появлении дьявол испустил ужасающий стон, а затем вихрем унесся прочь, чтобы сразиться с пылающим ламасу.

Пролетая над землей, дьявол подхватывал пыль и магию, набирал силу и увеличивался в размерах. Начав с малого, воронка в мгновение ока удвоила свою ширину и высоту, и по мере того, как она пожирала пламя ламасу, становилась только больше. Дим понял, что сделал правильный выбор. Уничтожив ламасу, он обратил внимание на старую разрушающуюся сторожевую башню.

¹↑ нем. Дух мучений

24. Встреча умов

Дьявол инферно уже закусывал тем, что осталось от пылающего ламасу, когда Дим осторожно приблизился к старой разваливающейся сторожевой башне. Ведьмы пока не было видно, но он чувствовал ее. В воздухе витал сернистый мускус, почти как гуано летучей мыши. Сомнение уже грызло его, как хищный зверь: кока была мощным веществом для единорогов, поскольку значительно усиливала способности к заклинаниям, повышая как ментальную, так и магическую выносливость. Без нее он был в невыгодном положении и уже чувствовал зарождающуюся усталость.

Возможно, это была ошибка…

По мере приближения к башне почва под его копытами начала меняться: она стала больше похожа на гальку и в ней появились осколки вулканического стекла. Он наложил заклинание на свои нежные стрелки, зная, что при ранении он быстро истечет кровью. В грязи виднелась мелкая черная крошка, а обжигающий легкие запах тухлых яиц стал еще сильнее.

Впереди Дим увидел огонь и что-то двигалось… что-то танцевало?

Нет, может, и не танцевало, поскольку впереди, судя по всему, шел бой, но Дим не мог быть уверен в том, что видит. Пригнувшись за валуном, он опустил голову и произнес заклинание блуждающего глаза. Это было утомительно и еще больше истощало его резервы, но он должен был знать, что происходит. Когда блуждающий глаз проявился, превратившись в мерцающий мыльный пузырь магии, левый глаз Дима приобрел приглушенное свечение. Он направил глаз вперед, чтобы увидеть то, что он мог увидеть.

Глаз устремился вперед, двигаясь гораздо быстрее, чем Дим мог выдержать, и его охватило сильное чувство тошноты. Поскольку глаз не был физическим объектом, он не подчинялся правилам физики и двигался со скоростью мысли, при этом сбрасывая информацию прямо в мозг. Чтобы не потерять рассудок, управляя блуждающим глазом, требовалась огромная сила воли, поэтому этому заклинанию почти никогда не обучали.

Впереди высокая тонкая кошачья фигура вела магическую битву с чем-то, от чего у Дима помутилось зрение, когда он посмотрел прямо на это. Вокруг существа был круг из соли, но даже с его не самым лучшим зрением Дим мог видеть, что это не точный круг, и в нем есть тонкие, слабые места. Какой-то пони-что-то-там-какая-то-кошечка? Ведьма Ягуар, похоже, поторопилась и теперь расплачивалась за последствия, сражаясь со своим собственным призывом. Дим попытался собрать все кусочки воедино: он догадался, что она почувствовала его приближение, вызвала ламасу, чтобы выиграть время, а потом наколдовала это падшее существо, чтобы защититься от него.

Упс.

Ведьма Ягуар творила магию с помощью жестов лап и произнесенных слов, что было интересно. Единороги, как правило, создавали магию сами, за исключением тех заклинаний, которые требовали произнесения или нуждались в компонентах заклинаний. В правой лапе ведьма держала светящееся копье, которое разожгло любопытство Дима: при беглом визуальном осмотре выяснилось, что это нечто магическое.

Ведьма Ягуар и падшее существо в дефектном соляном круге обменивались заклинаниями, и Дим понял, что это глупо. Призванные демоны, падшие существа, рифлинги и теневики — все они обладали сопротивлением к магии, которое нужно было как-то преодолеть, прежде чем даже думать о том, чтобы навредить им с помощью магии. Однажды Дим вызвал крошечного рифлинга, когда тот был еще жеребенком, и ему потребовалась вся магия матери, чтобы изгнать это проказливое и шаловливое существо.

Огненная вспышка разрушила слабый соляной круг, и падшее существо вырвалось на свободу. Неконтролируемое, необузданное, существо, на которое Дим не мог смотреть прямо, вырвалось из своей тюрьмы, набросилось на Ведьму Ягуар и принялось откручивать ей голову, издавая при этом адские вопли, которые Дим мог слышать из своего укрытия. Это было плохо, очень плохо, и Дим не знал, как с этим справиться.

Теневое существо, опустившееся на землю, подняло копье и, повернув голову, посмотрело прямо туда, где висел блуждающий глаз Дима. Дима охватило сразу множество эмоций, главной из которых был ужас. Существо завыло, затем вскочило на ноги и начало бежать по скалистому уступу в направлении, где прятался Дим. Это было самое худшее из того, что могло случиться.

Он попытался телепортироваться, но обнаружил, что не может. Это еще больше усугубило ситуацию, и тогда Дим понял, почему Ведьма Ягуар не телепортировалась: она не могла этого сделать. Паника поднялась из водоворота эмоций и присоединилась к ужасу: Дим понял, что у него нет шансов убежать от такого существа.

Нет, ему придется стоять на своем и сражаться.

— Вот блядь, — прохрипел про себя Дим и начал оптимистично отступать, одновременно поднимая как можно больше защитных заклинаний. Его копыта скользили по гравию и грязи, а он не сводил глаз с наступающего неизвестно откуда взявшегося импа. Запах сернистого мускуса был очень сильным, от него слезились глаза и горели легкие. Слишком поздно Дим понял, что нужно было наложить защиту от страха, и почувствовал, как его магия начинает ослабевать, когда его охватывает ужас.

Хихикая, как это обычно делают импы, существо понеслось вниз по склону прямо на Дима, занося над головой зажатое в кулаке копье. Оно издавало жуткий, маниакальный смех, и это было почти все, что Дим знал о нем, потому что он не мог разглядеть существо, если смотрел на него прямо. Дрожа, Дим пытался наложить на себя защиту от страха, понимая, что от этого может зависеть его жизнь.

Существо двигалось со сверхъестественной скоростью, и когда до него оставалось около пятнадцати метров, оно метнуло в Дима копье, которое держало в лапах. Застыв от ужаса, он смотрел, как смертоносный снаряд преодолевает расстояние, и в глубине души поражался такому броску. От копья шел дым, а оружие блестело от крови Ведьмы Ягуара.

В последнюю секунду Дим успел поднять телекинетический щит, который потрескивал, шипел и был слаб от пережитого ужаса. Впрочем, это не имело значения: копье прошло сквозь него, пройдя сквозь магический барьер. Спустя долю секунды оно ударило Дима чуть ниже шеи и вонзилось в грудь. Это действительно был впечатляющий бросок. Пузырь щита лопнул, когда его концентрация нарушилась, и в этот момент павшая тварь приблизилась, как раз когда Дим опрокинулся на землю.

Дим почувствовал, как его истощают, и понял, что тварь питается им, пожирая его эмоции. Копье в его груди было безболезненным, или, может быть, боли было так много, что он не мог ее осознать. Возможно, она просто еще не пришла. В нос Дима ударил запах серы, и на мгновение существо оказалось в полной фокусировке. Его лицо не поддавалось описанию, когда оно снова расплылось, Дим изо всех сил постарался забыть увиденное.

С безумным воем освобожденный призываемый скрылся в ночи, оставив Дима умирать.

МЫ СНОВА ВСТРЕТИЛИСЬ.

Бледный пони словно возник из небытия, а рядом с ним то же самое сделала кобыла-зебра.

ТЕПЕРЬ Я ПОНИМАЮ, ПОЧЕМУ МЕНЯ ВЫЗВАЛИ В ПРОШЛЫЙ РАЗ, КОГДА ТЫ БЫЛ ТАК БЛИЗОК К СМЕРТИ.

ЦИК, ЦИК, ЦИК.

Бледный пони стоял, цокая языком и покачивая головой из стороны в сторону. Рядом с ним зебра выглядела печальной, словно присутствовала на похоронах.

Лежа в грязи, Дим задрожал от странных ощущений, охвативших его тело.

Вспышка молнии, казалось, возникла из ниоткуда и сопровождалась раскатом грома. Там, куда ударила молния, стоял темный пони, сложив крылья и глядя на Дима сузившимися глазами. Неизвестный жеребец бил копытом по земле, и в его глазах был ужасный, злобный блеск.

НЕБЕСНЫЙ ЛЕЖИТ, УМИРАЯ, НО ТВОЯ СУДЬБА НИКОГДА НЕ БЫЛА НУЖНА. СВОЕОБРАЗНО.

Бледный пони повернулся лицом к новичку и сделал один шаг вперед.

НЕТ, БРАТ, НЕ УМИРАЕТ, А ПРЕОБРАЖАЕТСЯ.

Зебра шла вперед, но ее копыта не упирались о землю. Там, где она шла, не поднималась пыль, и земля оставалась непотревоженной. Она не оставляла за собой ни отпечатков копыт, ни следов своего пребывания здесь. Дойдя до Дима, она опустила голову, нахмурилась, а затем ее дреды зашевелились. Потянувшись, они схватили копье, подергали его, высвободили и бросили обратно на землю.

МЫ МОЖЕМ НАРУШИТЬ ПРАВИЛА И СТОЛКНУТЬСЯ С ПОСЛЕДСТВИЯМИ.

Глубоко в груди Дим почувствовал свое сердце, и ему показалось, что оно сжимается. Из легких вырвался стон, и он почувствовал странное ощущение, как будто втягивание воздуха в легкие причиняло ему боль. Дыхание было каким-то неправильным, а ночь, казалось, становилась все ярче, зрение — все острее.

Теперь темный пони приблизился.

ТЫ ЗДЕСЬ, ТЫ СТАНОВИШЬСЯ ЛИЧЕМ. ЭТОТ ПРОЦЕСС НЕПРИЯТЕН, НО СКОРО ОН ЗАКОНЧИТСЯ. Я ХОЧУ СКАЗАТЬ ТЕБЕ, ЧТО У ТЕБЯ ЕСТЬ ВЫБОР. ТЫ НЕ ОБЯЗАН СЛУЖИТЬ ГРОГАРУ ТОЛЬКО ПОТОМУ, ЧТО ТЫ НЕЖИТЬ. ХОТЯ СЕЛЕСТИЯ НИКОГДА НЕ ПОЗВОЛИТ ТЕБЕ СУЩЕСТВОВАТЬ В ТАКОМ ВИДЕ И БУДЕТ СТРЕМИТЬСЯ УНИЧТОЖИТЬ ТЕБЯ, ТЫ НЕ ОБЯЗАН АКТИВНО ПОМОГАТЬ ЗЛУ. ТЫ МОЖЕШЬ ОСТАВАТЬСЯ НЕЙТРАЛЬНЫМ, ЕСЛИ ЗАХОЧЕШЬ.

С шелестом листьев, а может, и бумаги, появилась новая пони, сделанная из пергамента. Она возникла прямо рядом с высоким темным жеребцом, подняла крыло и молча поздоровалась с ним взмахом. На ее морде и шее проступили черные линии, а рог ярко засверкал, и она подняла с земли копье.

ХРОНОС, НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИ ЭТО. НУЖНО ВРЕМЯ.

БЕЗЫМЯННАЯ. Я НЕ ОЖИДАЛ УВИДЕТЬ ТЕБЯ ЗДЕСЬ.

Дим чувствовал, как ужасное превращение останавливается, и он оказался в каком-то странном промежуточном месте, где он не был ни живым, ни мертвым. Нежить? Он не знал. Кровь перестала сочиться из зияющей дыры в груди, но ледяная дрожь могилы осталась в его мышцах.

— Давайте говорить как смертные и живые, — обратилась бумажная пони к остальным.

— Если ты настаиваешь, — ответил темный пони.

— Мне никогда не нравились все эти крики, они меня так утомляют, — ныл бледный пони.

Зебра фыркнула и ничего не сказала, а ее дреды извивались, как взволнованные змеи.

— Давайте не нарушать правила, а изменять их. — Бумажная пони огляделась по сторонам, встречаясь взглядом с каждой парой глаз, в том числе и с глазами Дима. При каждом ее движении слышался хруст пергамента, а из уголков глаз потекли слезы черных чернил. — Грогару не нужен потенциальный союзник, а миру не нужна еще одна бесконтрольная угроза. Мы также не можем позволить себе и дальше нарушать гармонию.

— Что ты предлагаешь, Безымянная? — На лице бледного пони было выражение скучающей незаинтересованности, но что-то в его глазах было проницательным. — Я, например, хотел бы, чтобы в мире стало на одного лича меньше, их и так слишком много.

— Я слушаю, — хмыкнул большой темный аликорн. — Давайте начнем наши юридические дебаты?

Пергаментная пони подняла копье, на котором теперь блестела кровь Дима и Ведьмы Ягуар. Она держала его перед собой, и ее странные бумажные глаза изучали каждую деталь. Древко было из какого-то черного дерева, ставшего еще чернее от крови, а наконечник — зазубренный осколок обсидиана.

— Это, — начала она, — копье, которым Ахуизотль убил Шантико, а Шантико была тем, кто создал заклинание Очага, давным-давно, когда Грогар был угрозой в первый раз.

— Шантико не умерла, — вмешался Бледный, принимая участие в адвокатском споре. Я не забирал ее душу. Ахуизотль с помощью нечистой магии связал ее с копьем, которое затем использовал, чтобы убить всех ее последователей в попытке разрушить ее заточение. Теперь ее душа — не более чем мерцание.

— Подождите! — Темный пони поднял копыто. — Кто такая Шантико?

Этот вопрос, похоже, разозлил Безымянную, и она раздраженно фыркнула:

— Она была создателем заклинания Очага! С помощью этого заклинания была основана Эквестрия! Она сплела эфирные нити, благодаря которым стал возможен Огонь Очага!

— Да, да, ближе к делу, Безымянная. Даже я не могу вечно сдерживать время.

Раздраженно сморщившись, бумажная пони бросила на темного пони язвительный, кинжальный взгляд и оскалила на него свои бумажные зубы:

— Шантико была воплощенной сущностью, — начала она и сделала глубокий вдох, чтобы продолжить урок. — Она была богиней боли и удовольствия, хранительницей семейного очага и имела власть над вулканами.

— Итак, извращенка в спальне, полезная на кухне и ценительница запеченных в огне девственниц. Понятно. Мы можем поторопиться? Мне нужно починить десятки и десятки разорванных временных нитей из-за этой невыносимой маленькой сучки, Старлайт Глиммер. Я должен заставить ее убирать за собой.

— Иногда я так тебя ненавижу, Хронос. — У бумажной пони было такое выражение лица, которое можно было описать только как раздраженное и невозмутимое.

— Она связала другие места и времена с этим местом и временем, и теперь те места перетекают в это. Она почти все разрушила своим вмешательством. Нити времени все время пытаются сойтись с событиями, которых никогда не было. Это как самовосстанавливающийся ковер, который наполовину распутался и запутался в других самовосстанавливающихся коврах. Они не хотят отпускать друг друга.

— У каждого из нас есть своя ноша, — сказал бледный пони, еще раз хныкнув в подтверждение своих слов. — Может, вы просто займетесь этим? У меня болит голова, и я хочу чаю…

— Ты мертв, — огрызнулся темный пони, — а теперь смирись с этим!

Лежа на земле, Дим продолжал пребывать между жизнью и смертью.

Потрясая копьем перед мордой темного пони, бумажная пони бесстрашно противостояла более крупному аликорну:

— Шантико умеет вызывать Огонь Очага по своему желанию…

— Какое это имеет отношение к делу? — прорычал темный пони.

Сделав огромный глубокий вдох, бумажная пони зашуршала и захрустела:

— Огонь очага может исцелять, восстанавливать и оживлять мертвых. Оно может вылечить Дима до того, как он станет личем.

— О. — Губы темного пони сложились в большую круглую букву “О”, выражающую понимание.

— Он оживил тех, кого заморозили до смерти виндиго. — Глаза бледного пони сосредоточились на копье, с которого капала кровь, когда бумажная пони трясла его. — Харрикейна, Пудингхеда и Платину. Я только что пришел, чтобы забрать их, но обнаружил, что не могу. В тот день я был в ярости, скажу я вам.

— Итак, расскажи мне, Безымянная, каков твой план по оживлению дремлющей богини? — спросил темный пони. — Конечно, у тебя должен быть такой план, иначе ты бы не стала устраивать все эти хлопоты.

— Что ж, она заточена, — ответила бумажная пони. — Ей нужен только последователь, чтобы проснуться. Всего один верующий должен пробудить ее от сна.

— Значит, обращение на смертном одре?

— Да, Хронос. Обращение на смертном одре.

— Подожди, мне не нравится эта идея, эта леди Шантико, она контролирует вулканы…

— Прекрати ныть и переходи к делу, Бледный.

— Мы действительно хотим, чтобы он контролировал вулканы? — спросил бледный пони, указывая копытом на Дима.

— Я не против. — Темный пони пожал плечами.

— Ну, я думаю… — Бледный пони издал хныканье. — Лима, ты что-то притихла.

— Мне нечего сказать на эту тему.

— Итак, зебра воздерживается, а мы с Бледным согласны. Хорошо, Безымянная, давай выслушаем твой план…

25. Обезглавленная

— Вы должны меня извинить, но я чувствую себя очень странно. Не помню, чтобы я на что-то соглашался.

Дим и в самом деле чувствовал себя весьма необычно. Он чувствовал себя живым, и это озадачивало его, потому что последнее, что он помнил, было то, как копье, которое он сейчас держал в своей магии, вошло глубоко в его грудь, чуть ниже шеи. Еще более странным было то, что из конца копья выплыла призрачная фигура, как в каком-то мифе Седловой Аравии, но Дим не мог вспомнить название этого мифологического существа. Призрак оказался наполовину алмазной собакой, наполовину абиссинцем, с добрым лицом, но свирепыми глазами.

— Я — Шантико, и я оживила тебя с помощью Огня Очага. Я излечила тебя от надвигающегося превращения в лича. Я, могущественная и доброжелательная Шантико, очистила твою кровь от мерзких пристрастий и исцелила твою плоть. Я предложила тебе искупление, и ты согласился стать моим чемпионом.

— Я согласился быть кем? — спросил Дим, обеспокоенный и сбитый с толку. Личем? Это его беспокоило. Что его мать сделала с ним? В этом был смысл, и он подумал о том, что Дарлинг велела ему покончить с собой. Кусочки начали складываться в единое целое, но Дим все еще не мог понять, с какой именно головоломкой имеет дело.

— Ты обещал защищать мое дело.

— Меня это беспокоит, похоже, я потерял часть памяти, а возможно, и время. — Дим поднял глаза на призрачную фигуру, смотревшую на него сверху вниз, и, когда она протянула лапу, чтобы коснуться его, он отшатнулся от ее прикосновения. Когда лапа коснулась его щеки, ее прикосновение было теплым, а не холодным, как он ожидал, и наполнило его тело покоем, которого он никогда не знал. — Что я согласился сделать для тебя в обмен на возрождение?

— Ты поклялся заботиться о кротких, смиренных и беспомощных, чтобы они могли познать радость домашнего очага.

— Вполне могу согласиться на это. — Дим кивнул, поскольку не считал это обременительным. — Крестьяне ужасно страдают и несут на себе все тяготы мира. Я нахожу это тревожным. — Лапа снова погладила его по щеке, и нервозность немного улетучилась.

— Ты должен сжигать нечестивцев, ибо они должны знать боль…

— Я могу сжечь нечестивцев! — воскликнул он с юношеским энтузиазмом, который обычно не был присущ Диму. В большинстве случаев он был тих, сдержан и вел себя со зрелостью, намного превосходящей его годы.

— Да, сжечь их! Сжечь тех, кто нарушает святость очага и дома! Тех, кто охотится за кроткими, смиренными и беспомощными, ты должен сжечь! Сделай это, и я дам тебе то, чего ты жаждешь… искупление! Не мелочными, бессмысленными словами, а потом, трудом, дымом и слезами!

— Я хочу… я хочу искупления… — Слабеющий голос Дима теперь был не более чем шепотом. — Я злой от ушей до копыт. — Жажда исчезла, его не трясло, а тошнота не скручивала кишки в узел. Не отдавая себе отчета в том, что делает, он прижался пушистой щекой к призрачной лапе, касающейся его, и наслаждался покоем, который дарило ее призрачное прикосновение.

— Твоим последним испытанием будет постель девственницы, а затем создание для нее очага и дома, которых она заслуживает, — приказал дух.

— Я знаю одну девственницу, — заметил Дим, и его глаза сузились. — На самом деле она мне очень нравится, и я хотел бы произвести с ней неестественное потомство. Какой волшебник не захочет, чтобы его потомство было неестественным ужасом?

— Построй святилище, чтобы мне поклонялись. Оживи меня, чтобы я снова могла жить. Таковы мои заповеди. В мире наступают темные времена, и мой Огонь Очага снова нужен. А теперь займись делом!

С этими словами дух растворился в копье и исчез. Дим обдумывал ее слова, изучая копье. У некоторых волшебников были палочки, и он решил, что копье достаточно близко к этому. Оно обладало сильной магией, могущественной магией, и не сопротивлялось ему. Стоя там, в лунном свете, Дим понял, что ему нужно работать, очень много работать. Он был пони, нуждающимся в искуплении, а мир полон существ, которые так и просятся, чтобы их сожгли за их злодеяния.

Однако даже самым благочестивым пони нужно было есть, а чтобы жить в этом мире, требовалась монета. С маниакальной ухмылкой он помчался вверх по склону, чтобы забрать голову Ведьмы Ягуар и получить награду от Командора Стархаммер. Никому не нужно было знать, как все было на самом деле, и единственное, что действительно имело значение, — это то, что Ведьма Ягуар мертва.

А что касается призванного падшего духа? Это была проблема другого пони.

Лес ожил от звуков насилия троллей друг над другом. Пока тролли уничтожали друг друга, происходила потрясающая оргия, ведь бой был для них средством размножения. Когда сок переходил из раны в рану, новые тролли появлялись в виде семенных косточек. В мгновение ока эти леса заполонили тонны ужасных, зубастых, тупых, крошечных троллей, пытающихся проложить себе дорогу в этом мире.

Казалось, больше всего на свете тролли ненавидели только друг друга. Лесные звуки насилия доносились до ушей Дима, и он держал копье наготове, зная, что его обжигающее прикосновение прикончит тролля. Откуда он знал, что копье обладает жгучим прикосновением? Он понятия не имел, но знал, что это так. Теперь он владел копьем безраздельно, и вся его магия была доступна ему без труда.

Пока Дим двигался по кишащему троллями лесу, он думал о том, что, возможно, было бы разумно вернуться сюда вместе с Блекберд и обыскать старую сторожевую башню, чего он не сделал, пока был здесь. Его природную дотошность и скрупулезность раздражало то, что он пропустил все, но он списал это на то, что был дезориентирован после всего случившегося. После удачного второго шанса он был в отличном настроении и чувствовал себя лучше, чем когда-либо за долгое-долгое время.

Даже в лесу, наполненном звуками оргии троллей, Дим находился в прекрасном настроении. Словно с него сняли темный саван, отбросили от души какую-то мрачную, удушающую тень. Он был голоден, и мысль о еде не вызывала у него тошноты, как это иногда бывало. Если бы он был внимателен, то, возможно, распознал бы этот симптом, но под воздействием дурмана его разум помутился и притупил восприятие, и он ничего не заметил.

Заклятия, наложенные на него матерью, разрушались одно за другим, и Дим наслаждался перспективой стать свободным. Свободным от мрачной тени своей семьи, от махинаций матери, от болезненной, изнуряющей зависимости, а когда-нибудь, если повезет, и от черного пятна на самой душе. Это был кайф, не похожий ни на какой другой, и эйфория, которую он испытывал, не была похожа ни на что из того, что он когда-либо испытывал.

Напевая себе под нос, Дим Дарк с удовольствием прогуливался по кишащему троллями лесу.

Город Птерошани теперь тепло светился на горизонте, а тролли, казалось, удалялись от города. Дим слышал их странные скрипучие крики, которые они издавали, пытаясь захватить новую территорию. Это, конечно, было ошибкой, потому что вскоре появлялся тролль покрупнее, чтобы оспорить территориальные притязания. Таким образом, не-троллю было удивительно легко прогуливаться по лесу почти незамеченным.

Незаметно проскользнув между рощами деревьев, Дим направился вдоль дороги, ведущей в город, наслаждаясь поздней ночной прогулкой. Он чувствовал запах дыма, сладковатый запах, навевавший мысли о теплом уюте домашнего очага. Когда все закончится, когда Блекберд вернет свою мать, когда он вернется домой, он начнет все заново. Возможно, новая жизнь была возможна. Всепоглощающее, сокрушительное чувство безысходности теперь не казалось таким тяжелым, и он подумал, не было ли это частью маминых проделок. У него были все основания радоваться, и он был в прекрасном настроении, едва избежав превращения в лича.

Когда он добрался до ворот, два пегаса вышли поприветствовать его и разрешили войти в город. Когда ворота закрылись за ним, Дим понял, что что-то не так, что что-то неладно, потому что заметил пылающие, разрушенные останки вардо, горевшие возле рынка.

— Произошла смена руководства, — спокойно произнес один из стражников. — Командор Стархаммер освобождена от своих обязанностей. Ваша спутница находится под стражей. Если вы окажете сопротивление, она будет убита.

Дим взвесил свои возможности и подумал о том, чтобы убить двух пегасов рядом с ним, но это наверняка плохо отразится на Блекберд. Он не знал, как она попала в плен и даже как ее удалось вывести из строя, потому что слишком многое оставалось неизвестным. А вот горящий вардо привел его в ярость, и кое-кому придется за это заплатить, да еще с процентами.

— Мне понадобится это копье, — сказал другой стражник. — Медленно и аккуратно, передай его. За тобой следят. Даже намек на отсутствие сотрудничества — и ваша спутница умрет.

Напрягая челюстные мышцы и стискивая зубы, Дим позволил забрать у него копье и отбросил отрубленную голову Ведьмы Ягуара, зная, что не получит никакой платы. Копье было взято и спрятано под крыло стражника, который его затребовал. Глаза Дима метались из стороны в сторону, осматривая окрестности, и он заметил на крыше одного пони-пегаса, вооруженного рычажным ружьем — модифицированной винтовкой, позволявшей существам с копытами полноценно стрелять. Если был один, то наверняка был и другой. У этого пони копыто было вставлено в латунный обруч, служивший спусковым крючком, и одно быстрое действие стражника заставляло ружье выстрелить.

— Делай, что тебе говорят, и сотрудничай. Я командор Сноуберд буду говорить с тобой. Ничего личного, просто чтобы ты знал. Это просто бизнес.

Действительно, бизнес, подумал про себя Дим. Он понимал, что такое бизнес, в частности этот, потому что это был его бизнес. Этим отвратительным примитивам придется преподать урок уважения к своим хозяевам. Его прежнее ликующее настроение улетучилось, лопнув, как воздушный шарик. Он надеялся, что в городе хорошие водостоки, потому что из-за этого прольется много крови.

— Идите тихо и не делайте резких движений.

И это стало новой нормой. Предательство и подлость, потому что они больше никогда не найдут убежища. За обещание великой награды, которая никогда не придет, на них с Блекберд будут охотиться, куда бы они ни пошли. Вардо больше не было — сделанного не исправишь, и даже если ему удастся как-то выпутаться из этой ситуации, путешествовать станет очень трудно. Он был уверен, что сможет как-нибудь справиться с этим, но сначала нужно было убедиться, что Блекберд в безопасности.

Он шел между двумя пегасами-охранниками и пытался уследить за тем, сколько винтовок нацелено на него. Среди охранников было несколько единорогов, но они не казались такими уж опасными, по крайней мере в том, что касалось магии, а вот их огнестрельное оружие могло доставить ему неприятности. Он еще не знал, как свести на нет эту угрозу для себя, но в голове уже роились идеи.

Они остановились у крепкой двери, входа в казармы, или так предположил Дим, и он сохранил рассудок, когда дверь открылась. Изнутри послышались всхлипывания Блекберд, и в нем проснулось нечто совершенно неприятное, что-то вроде ярости, но гораздо, гораздо хуже. За всю свою короткую жизнь он никогда не испытывал ничего подобного, и больше никогда не хотел слышать рыданий Блекберд.

— А, наш уважаемый гость, — сказал голос. — Входите. Несомненно, вы переживаете за свою подругу. Не позволяйте эмоциям взять верх над вами. Сохраняйте спокойствие, не делайте резких движений и даже не думайте произносить заклинания.

Дима толкнули в дверь, и он чуть не споткнулся. Он увидел, что Блекберд лежит на полу, связанная веревкой, и все ее тело дергается и бьется в судорогах, а сама она всхлипывает. Она была вся мокрая и лежала в луже воды, наполненной мусором. Глаза у него самого начали немного слезиться, и Дим заподозрил, что знает, как был схвачена Блекберд. Хлопья красного и оранжевого перца в воде рассказывали о пытках, о которых Диму было больно даже думать.

— Она очень энергичная, — сказал Диму пегас в тяжелых железных доспехах. — Даже после того, как в нее попали пылевые бомбы, она довольно упорно сопротивлялась. Убила двух моих солдат, а третий, судя по всему, не выживет. Такова цена бизнеса, я полагаю. Если вы хоть раз моргнете глазом, что мне не понравится, страдать будет она. У нас есть взаимопонимание?

Слишком разъяренный, чтобы говорить, Дим оставался неподвижным, обдумывая возможные варианты.

— Ну же, — сказал пегас укоряющим тоном. — Не заставляй меня использовать все обычные угрозы, которые применимы в данной ситуации… изнасилование, пытки, клеймение, ощипывание, потрошение, и, конечно, все это произойдет после того, как ты будешь покорен, и тебя заставят смотреть.

Ответом Дима стала непроницаемая, непроглядная тьма, заполнившая комнату…

То немногое, что Блекберд могла видеть, внезапно исчезло, и на нее опустилась непроглядная тьма. Звуки выстрелов были оглушительными, но ярких вспышек света не было, только темнота. Она почувствовала тянущее ощущение во всем своем теле, а затем пол под ней перестал существовать. На короткую секунду, которая длилась слишком долго, произошло нечто, похожее на кувырок в небытие, а затем она почувствовала, что лежит на холодном, зябком камне.

В ужасе, все еще всхлипывая, она слышала звуки дыхания Дима, и он несколько раз захрипел, хотя причина этого была ей неясна, потому что она все еще была слепа из-за того, что в глаза попала перечная пыль. Каждый вздох был мучительным, и она билась о холодный камень, пытаясь освободиться. Веревки, которыми она была связана, врезались в ее плоть и оставляли на ней жестокие ожоги от трения, пока она металась по поверхности, сбитая с толку.

— Не шевелись, — приказал Дим откуда-то из-под ее уха. — На данный момент ты в безопасности. Не двигайся, не шуми и ничем не выдавай своего положения. Я должен покинуть тебя, но я вернусь, даю тебе слово. Молчи и не высовывайся. И тут она почувствовала, как ослабли веревки, стягивающие ее передние ноги.

Она хотела сказать Диму, чтобы он не покидал ее, но ее рот все еще был завязан; ей казалось, что щеки разорвутся от давления веревки, обвязанной вокруг головы, и грубая пенька почти впивалась в ее мягкий язык. Если бы ей удалось освободить когти, она знала, что сможет снять веревочный кляп и освободиться.

Раздался звук, похожий на хлопок пробки, и она поняла, что Дим покинул ее. Ночь заполнили выстрелы, раздались крики, много криков и воплей. Она почувствовала грохот, и все, на чем она лежала, затряслось под ней. Затем раздался треск, за которым последовала волна жара. Затем раздалось множество криков, и воздух наполнился резким запахом горящих перьев. Она боролась с ослабленными путами, сумела освободить когти и начала царапать веревки, стянутые вокруг головы, а вокруг продолжались звуки огненного разрушения.

Вокруг раздался звук, похожий на раскаты недалекого грома, и конструкция под ней покачнулась, словно собираясь рухнуть вниз. Она подозревала, что находится где-то на крыше, но не могла быть уверена. Ослепленная, она прислушивалась к какофонии безудержного разрушения, доносившейся со всевозможных сторон. Стекло разлеталось вдребезги, тяжелые камни с ужасающей силой ударялись друг о друга, а рев пламени становился все громче, почти заглушая все остальные звуки.

Что делал Дим? Блекберд своими когтями разрывала нежную плоть, когда она царапала тугие узлы, а комки красного перца, все еще застрявшие в ее гриве, забивались в свежие порезы. Звук обрушившегося каменного здания заставил ее издать приглушенный писк ужаса с кляпом во рту, и ее испуг усугублялся тем, что она не могла ничего разглядеть.

Загрохотали выстрелы, зазвенело разбитое стекло, а сквозь темную пелену ночи прорвались самые жуткие, леденящие кровь крики, которые Блекберд когда-либо слышала в своей жизни. Наконец ей удалось стянуть веревочный кляп, и грубая, жестокая пенька больше не натирала ссадины в уголках рта и на щеках. Перцовая пыль тут же начала въедаться в ее ссадины и ободранную кожу, смешиваясь с соленым потом и слезами.

Когда боль оказалась слишком сильной, ее вырвало, и содержимое желудка выплеснулось на шею и туловище. В рвоту попали многочисленные хлопья перца, которые она проглотила, и от этого стало еще хуже. В муках, с трудом втягивая воздух в легкие, которые горели от раздражающей пыли, она корчилась на камнях и желала умереть. Ничто в ее жизни не готовило ее к такой боли.

Из ноздрей полились сопли, украшенные красными хлопьями, и пенистая рвота. Захлебываясь, она на мгновение испугалась, что может задохнуться, а Дима здесь не было, чтобы спасти ее. Не зная, что еще предпринять, она ударила себя кулаком в живот, отчего ее снова вырвало. В глазах появились вспышки звезд, мозг кричал, что ему нужен кислород. Она несколько раз вдохнула, и, к ее облегчению, дыхательные пути снова освободились, но боль от дыхания была слишком сильной.

Облегчения не было.

Когти на концах ее пальцев скребли по твердому камню, пока она корчилась, пытаясь вытерпеть эти невообразимые страдания. Ее задние ноги все еще были связаны, и ощущение иголок и булавок в копытах сменилось полным онемением. Раздался еще один страшный взрыв, и звук впился в ее уязвимые уши, оставив в них звон колоколов. Сегодня колокола звонили по кому-то, но не по ней.

Свернувшись в клубок, Блекберд умоляла всех пони, которые могли бы ее услышать, чтобы это закончилось.

26. Без зрения

— Без глупостей. Делай, что я говорю, и будешь жить. А теперь за работу.

Блекберд с трудом приходила в себя и не могла вспомнить, когда потеряла сознание. Глаза были прикрыты чем-то влажным и успокаивающим, а сама она лежала на чем-то мягком, обнимающем ее тело, но с несколькими шишками. Или, может быть, у нее были шишки, она не знала, да и трудно было сказать.

Мягкий женский голос вскрикнул, и она услышала, как Дим сказал:

— Я же говорил. Такова природа заклинаний подчинения. Делай, как я говорю, или боль будет невыносимой.

Одеяло над Блекберд приподнялось, и она почувствовала мягкое, легкое прикосновение, которое, как она поняла, было магическим. Блекберд навострила уши, услышав приглушенные всхлипывания, а затем почувствовала, как повязки на глазах натянулись. Когда марля была размотана, Блекберд увидела немного света, но не больше.

— Ты убил моего мужа…

— Прошлой ночью я убил много мужей, так что ты не особенная. Смирись с этим.

— Ты монстр! Ты оторвал ему крылья и не позволил мне спасти его!

— Прекрати свои причитания, я устал от таких вещей, — ответил Дим презрительным голосом, от которого Блекберд почувствовала холод и озноб.

Когда повязки были полностью сняты, Блекберд поняла, что не видит ничего, кроме света. Ее тело болело во всех местах, где ее избивали, пинали, били и колотили. Рыдающая кобыла была близко, совсем близко, и Блекберд чувствовала горячее дыхание у своего уха. Она ничего не чувствовала, так как ее нос был забит.

— Я ослепла, — прохрипела Блекберд.

— Это частички пыли, — ответила кобыла. Блекберд навострила уши и услышала, как горе исказило голос кобылы, когда она плакала. — Я собираюсь применить глазные капли. Будет больно. На самом деле будет очень больно, но это поможет тебе поправиться. Когда я закончу, я снова наложу повязку, чтобы тебе стало немного легче.

Приняв предупреждение за чистую монету, Блекберд приготовилась и поблагодарила себя за то, что не видит, что будет дальше. Фыркнув, она попыталась прочистить ноздри, заложенные соплями, но не смогла. Ее мышцы хотели напрячься, но многочисленные синяки, шишки и нежные места посылали телеграфные сигналы бедствия по ее нервам.

— Запомни… если ты хоть чем-то обидишь Блекберд, я сожгу твоих жеребят заживо на глазах у всех. — При этих словах Дима кровь Блекберд похолодела во второй раз за несколько мгновений, а рыдания неизвестной кобылы набрали силу. — И если ты сделаешь что-нибудь глупое, когда будешь менять мне повязки… — слова Дима перешли во влажный, хриплый кашель.

— Я целительница, я спасаю жизни, а не забираю их, — пробормотала кобыла. — Даже недостойные получают мою милость.

— Дим, ты в порядке? — Блекберд опасалась ответа, а Дим продолжал кашлять, поэтому не ответил. Она начала говорить что-то еще, но почувствовала, как ее правое веко натянулось и открылось. Она стиснула зубы, ожидая, но даже предчувствуя боль, не была готова к жжению. Вскрикнув, она обмякла на кровати и едва не описалась.

Не успела она прийти в себя, как ее левое веко оттянули и нанесли еще капли. Когти Блекберда разорвали простыни, а когти глубоко вонзились в матрас под ней. Давление внутри нее нарастало, и она чувствовала, как каждый сфинктер на заднем конце сжимается, чтобы удержать все внутри. Когда давление оказалось слишком сильным, ее рот распахнулся, и рваный крик едва не разорвал пересохшее горло.

— Прости, дорогая, я знаю, что это больно.

Блекберд не услышала этих слов утешения, поскольку была погружена в свой собственный Тартар боли. Моргая, она трепетала веками, капли действовали как смазка, и она чувствовала, как шершавые, царапающие веки, закрывающие глазные яблоки, постепенно разглаживаются. Перевернувшись на бок, она раскачивалась взад-вперед, молясь тому, кто мог бы ее услышать, чтобы боль прекратилась.

Через некоторое время Блекберд почувствовала, как ее голову привели в нужное положение, а затем нанесли мазь на обожженные щеки. Тоже жгло, но только секунду, а потом кожа онемела от сильного холодящего ощущения, похожего на мятное, только сильнее. Вдалеке послышался звук открываемой двери, и она подождала, напрягая слух.

— Как дела? — услышала она вопрос Дима.

— Примерно так, как и следовало ожидать, — ответил незнакомый голос.

— Как ты держишься? — После паузы Дим снова заговорил, и в его голосе прозвучало что-то странное, но Блекберд не была уверена, что это доброта. — Мне жаль твою жену, Стархаммер. Она поступила со мной честно и благородно. Жаль, что все сложилось иначе.

— Мне тоже. И мне тоже. По крайней мере, ее смерть была отомщена.

Охлаждающая мазь была натерта вокруг глаз Блекберд, и это ощущение принесло облегчение. Послышалось тяжелое дыхание и тихие всхлипывания. Неизвестный незнакомец придвинулся ближе, его копыта тяжело стучали по полу, и Блекберд почувствовал жалость к нему из-за того, что он потерял. Стархаммер была симпатична.

— Шорт Стич — добрая, Дим… пожалуйста, достаточно уже было кровопролития и насилия. Не нужно усугублять ее положение. Я подслушал, о чем говорили, когда стоял снаружи.

— Ты должен простить меня, Бранд, но в данный момент я испытываю серьезный дефицит доверия.

— Подозреваю, что так и есть, — ответил незнакомец. — Я тоже, если тебе от этого станет легче. Прошлой ночью Сноуберд и преданные ему воины выбили дверь в мой дом, избили меня до потери сознания и убили мою жену прямо у меня на глазах, когда она не захотела сложить с себя полномочия… так что я понимаю твой гнев… правда, понимаю… но виновные наказаны, и теперь тем из нас, кто выжил, нужно найти способ собрать осколки и объединиться.

— Это все из-за жадности, — пробормотала всхлипывающая кобыла. — Жадность и глупость.

— Дим, это ты? — спросила Блекберд срывающимся голосом, услышав, как кто-то приблизился к ее кровати. — Без дураков… Я разорву тебе глотку…

— Все в порядке. Успокойся.

Что-то в голосе Дима было обнадеживающим, и Блекберд немного расслабилась:

— Дим, ты в порядке? Ты ранен?

— Меня задело несколько пуль, но в остальном я в порядке, — ответил он.

Вздрогнув от облегчения, Блекберд скорчилась в кровати, и только через несколько секунд поняла, что Дим ей лжет. Его дыхание было затрудненным, влажным и хриплым. Ей хотелось рассердиться, но она понимала, что он пытается избавить ее от беспокойства. Пока она лежала, не зная, что делать и как реагировать на ложь Дима, а может быть, и на откровенную брехню, так как она не знала, что делать, к ней прикоснулось что-то мягкое, влажное, с легким нажимом.

Прошло несколько секунд, прежде чем она поняла, что это, и тогда она спросила:

— Ты только что меня поцеловал?

— Мне показалось, что это правильно. Ты сердишься?

Прежде чем ответить, Блекберд на мгновение задумалась. Она подумала, что он поцеловал ее в макушку — добрый жест привязанности. Возможно, просто привязанности. Это не должно было означать ничего другого:

— Нет, — ответила она, — не сержусь.

— Я волновался за тебя так, как не волновался ни за одно другое существо. — Голос Дима булькал и звучал так, словно он полоскал горло. — Это вывело меня из себя, сделало ужасным и чудовищным. Я думаю, что ты мой друг, Блекберд, возможно, мой единственный друг. Для меня это в новинку, и мысль о том, что я могу потерять тебя, сделала меня убийцей.

— Дим… — Блекберд, растерявшись, не знала, что еще сказать.

— Спи, если можешь, а я буду тебя охранять.

Но Блекберд не была настроена спать, нет. Ей было больно, она скучала по родителям и очень нуждалась в утешении. Ее ребра и крылья сильно пострадали, и хотя ничего не было сломано, она подумала, не образовались ли трещины. Перечные бомбы превратили ее легкие в жгучее месиво, и даже сейчас, не зная, сколько времени прошло, ей все еще было трудно дышать.

— Оставлять тебя было ошибкой, — услышала она слова Дима. — Это разрывает меня изнутри. Я оставил тебя, чтобы ты была в безопасности. Но потом все это случилось. Когда я был один, меня не так сильно беспокоила опасность, но теперь, с тобой… — Его слова сбились на влажные, липкие хрипы, которые вызвали у нее сильное беспокойство.

Блекберд подумала, не поковырять ли ей в носу, но она давно усвоила болезненный урок. Острые когти и нежные ноздри не сочетались. Из носовых пазух текло в горло, а ноздри, казалось, были заложены до сих пор. Ужасное кошачье любопытство овладело ею, и она должна была кое-что узнать.

— Что ты сделал со Сноуберд? — спросила она голосом, который был не более чем хриплым шепотом.

— Ну, — начал Дим, и Блекберд услышала, как он вздрогнул. — Сноуберд угрожал, что изнасилует тебя, подвергнет пыткам, заклеймит, ощиплет и выпотрошит. Я решил, что ему стоит самому пройти через эти испытания, чтобы он лучше понимал, что они означают. Я обучил его всем тонкостям садистской жестокости, и в конце концов он понял ошибочность своего пути. Сначала я насадил его на шест палатки на рынке, а затем приступил к своей ужасной работе, и все это в то время, как его искалеченные солдаты наблюдали за происходящим, беспомощные и неспособные ничего сделать.

— Было ли все это необходимо? — спросила она, выдыхая слова пересохшими губами. — Убийство Сноуберда было необходимо?

— Кто сказал, что Сноуберд мертв? — услышала она его ответ и почувствовала, как кровь почти застыла в жилах. Ужас был настолько силен, что ее кишки сжались, и она почувствовала и услышала, как булькают ее внутренности. — Нет, он выжил. Чтобы остановить кровотечение, я обмакнул его в горячую смолу, а потом завернул в его собственные перья. Сейчас он, наверное, жалеет, что не умер. Они все еще счищают смолу, знаешь ли.

— Дим, ты не мог бы принести мне воды? И, может быть, что-нибудь, чтобы меня стошнило?

— Конечно, — ответил он, и она услышала, как он зашаркал прочь от ее кровати.

Дим рассказал странную историю о своей встрече с Ведьмой Ягуар, о встрече с каким-то колдовством, о своей близкой смерти и последующем превращении в лича, а затем о его возрождении старой, мертвой богиней джунглей по имени Шантико. Это была очень странная история, но не более странная, чем история гиппогрифа, путешествующего по миру в надежде найти свою мать-стрелка-алкоголичку, которая исчезла, чтобы отомстить за убийство мужа.

И когда Блекберд, выслушав эту историю, задумалась обо всем, что произошло в ту долгую ужасную ночь, она поняла, что у ее матери и Дима есть нечто общее: Дим тоже отправился бы на край земли, чтобы отомстить, если бы с ней что-нибудь случилось. Блекберд могла только предполагать, что это значит, но она была не так уж глупа и наивна, как могло показаться порой. То, что он испытывал к ней чувства, было почти лестно, но в то же время ужасало, что он мог сделать и уже сделал из-за своей собственнической натуры.

Все это привело к тому, что она стала лучше понимать мать и отца. От Блекберд долгое время ускользал сложный склад ума ее отца, но теперь, гоняясь за ускользающей тенью матери, она многое поняла о своих родителях. Она узнала многое из того, в чем не была уверена, в чем хотела бы разобраться. И, как и ее отец, она обнаружила, что влюбилась в порочного типа. Дим, при всех его недостатках, все еще обладал своим обаянием. Но, как и ее мать, он был опасен, так опасен и непостоянен.

Удивительно, что ни один из ее когтистых пальцев не был сломан после того, как их истоптали. Она сжимала в лапах деревянную миску, наполненную каким-то крахмалистым, соленым бульоном. На вкус он был неплох, но приходилось брать понемногу, иначе желудок начинал бунтовать. В комнате, которую она не видела и не могла видеть, слышалось только дыхание Дима. Ей не нравилась установившаяся тишина, и она была вынуждена что-то сказать. Но что?

Марля, повязанная вокруг головы, при каждом движении сминалась, отвлекая внимание. Она сидела на кровати, прислонившись спиной к стене, и прохладный камень приятно прижимался к ее горящим синякам и шишкам. Крошечный глоток бульона скользнул в горло, и от боли при глотании голова пошла кругом.

Когда дверь открылась, каждый мускул напрягся, и она едва не расплескала миску с бульоном.

— Бранд, — сказал Дим.

— Сноуберд умер, — объявил Бранд.

— Вы уж простите меня, если я не пролью ни слезинки, — сардонически ответил Дим.

— Большая часть города до сих пор лежит в руинах. В лесах все еще водятся тролли. Большинство наших защитников мертвы. По какой-то причине все пони обращаются ко мне за руководством, а я понятия не имею, что делать. У меня нет мозгов для таких вещей. Я даже не представляю, как этот город сможет выжить.

Блекберд услышала скрип дерева и догадалась, что Бранд сел, но не могла быть уверена. Влажное, пузырчатое дыхание Дима требовало внимания ее ушей, и она услышала издалека вздох, который означал, что это говорит Бранд. Она сделала глоток бульона и проглотила его, преодолевая боль при глотании.

— В этом городе у нас все было хорошо. Все мы заботились друг о друге. Привлечение компании наемников было хорошим делом. Долгие годы мы процветали и были в безопасности. Наемники пустили корни. Многие из них женились. Я положил глаз на Стархаммер почти с самого начала, потому что она была настоящим призом. Честная. Пони, которая держит свое слово. Она не принимала необдуманных решений. Наемники должны были стать спасителями нашего города… они делали все безопасным и хорошим… но теперь… но они… но…

— Но некоторые из них все же были наемниками, — сказал Дим болезненным шепотом. — Некоторые из них искали большого вознаграждения. С наемниками всегда рискованно иметь дело, потому что ты получаешь только столько лояльности, за сколько заплатишь.

— Мы дали им дома… жен, мужей, этот город был их городом… зачем так поступать?

Блекберд вздрогнула от боли, прозвучавшей в голосе Бранда, и пожалела его. Он не был виноват в том, что произошло прошлой ночью, но, как и она, стал жертвой всего произошедшего. Бульон в миске захлюпал, потому что когти сильно тряслись, и она поняла, что впилась когтями в дерево. Как ни старалась, она не могла ослабить хватку.

— Иногда наемники — это просто бандиты, прикрывающиеся законностью. — Дим закашлялся — ужасный звук, а когда заговорил снова, его напряженный голос был не более чем хрипом. — В своих странствиях я сталкивался со многими. Поэтому я стараюсь, чтобы все мои соглашения были честными.

— Вот почему я хотел спросить тебя…

— Нет.

В голосе Бранда звучала мольба:

— Пожалуйста, даже если это лишь временное соглашение. Нам нужен кто-то из пони для защиты города, по крайней мере, пока мы не сможем нанять новую охрану. Сейчас мы уязвимы, а ты уже показал, что можешь защитить город…

— Я сказал — нет, — прошептал Дим.

— Больше сотни погибших… и я не думаю, что мы найдем все тела. Некоторые пони здесь хотят, чтобы ты ушел, и мне приходится умолять их проявить благоразумие, но есть и те, кто видит, что ты можешь защитить нас… пожалуйста, передумай.

— Нет.

Теперь, после категорического отказа Дима, в голосе Бранда звучало отчаяние:

— Кто позаботится о нас?

— Не я, — ответил Дим. — У меня есть свои проблемы, о которых нужно заботиться. Я даже не знаю, как мы уедем отсюда…

— Что ты имеешь в виду, Дим? — Теплый бульон перелился через край деревянной миски и стекал по передней лапе Блекберд, но она не замечала этого.

— Вардо больше нет, Блекберд.

Не в силах ответить, Блекберд сидела в ошеломленном молчании. Она не могла плакать, не могла говорить, не могла ничего сделать, поэтому просто сидела, не шевелясь. Вардо. Ее дом. Ее фантастическая летающая машина, которая постоянно нуждалась в ремонте. Это была незавершенная работа, и она так мечтала о ней: двигатели, силовая установка, лучший интерьер с красивыми занавесками… сейчас все это не имело значения.

Все пропало. Нянька был потерян, как и ее вардо.

— Я понятия не имею, что делать, — сказал Бранд, и его голос начал ломаться. — Если мы объявим о наборе новых наемников, разбойники наверняка тоже услышат об этом и поймут, что мы слабы. Они прилетят, как стервятники, почуявшие падаль. Пожалуйста, останьтесь на некоторое время, пока мы не установим новую охрану. Пожалуйста?

— Нет. Как только Блекберд снова будет в состоянии летать, мы покинем это место.

— Ты убиваешь нас…

— Я уже убил вас, — прорычал Дим, прервав Бранда. — Я перерезал тебе горло за твое предательство, и теперь ты будешь истекать кровью. Смирись с этим.

— Я не знаю, что делать… эти пони, они ждут от меня какого-то лидерства… — Слова Бранда сбились на хрип, а затем Блекберд услышала звуки его рыданий. Она жалела его, правда, жалела, но, как и Дим, не хотела оставаться.

Примечание автора:

Предательство — единственная правда, которая остается.

Артур Миллер

27. Наследие Найтмер

— Мой муж оказался не тем пони, за которого я его принимала.

Когда Дим взглянул на Шорт Стич, в нем все сильнее чувствовалось раздражение, и ему захотелось, чтобы кобыла просто заткнулась:

— Зачем ты мне это рассказываешь? Мне все равно. Он умер как трус, прося и умоляя о пощаде. — Когда кобыла повернулась, чтобы посмотреть на него, в ее глазах была глубокая печаль, и Дим увидел, что ее уши поникли.

— Я была замужем за чужаком, — сказала Диму убитая горем вдова, разминая что-то в ступке своим каменным пестиком с пятнами. — Мне кажется, что я должна тебя поблагодарить…

— Почему? — Теперь Дим чувствовал скорее любопытство, чем раздражение, и потирал бинты, туго обмотанные вокруг горла. — Почему ты должна меня благодарить?

— Я думала, что мой муж — хороший пони, — прошептала она, и раздалось влажное хлюпанье, когда она продолжила разминать корень в тяжелой каменной ступке. — Я считала его благородным. Я верила, что он хороший… но чтобы он пошел на поводу плана Сноуберда… предал Командора Стархаммер… и все ради… денег. — Она выплюнула последнее слово, и казалось, что оно оставило у нее во рту неприятный привкус. — За последние несколько дней я возненавидела его. Вся моя любовь к нему умерла, а уважение к тебе возросло.

Что-то в холодной, горькой, циничной натуре Дима дало о себе знать, и эти слова вызвали ужасную слезу где-то глубоко внутри него. Он понимал предательство, возможно, даже больше, чем многие другие. Он начал что-то говорить, но слова застряли в его распухшем, ноющем горле. В налитых кровью глазах Шорт Стич был гнев, но и что-то еще — что-то, очень похожее на облегчение.

— Итак, я должна поблагодарить тебя за то, что ты открыл мне, что я живу среди незнакомцев… пони, которых я считала хорошими. Но они оказались алчными лжецами, предателями и жестокими психопатами. Как бы больно это ни было, я лучше буду знать правду, чем жить во лжи. Так что… спасибо.

Не удержавшись от сочувствия, Дим принялся извиняться и сам удивился тому, какие слова вырвались из его уст:

— Прости, Шорт Стич… Я знаю, каково это — быть преданным, а потом узнать правду о том, кого ты любил, — он был вынужден сглотнуть, и внезапный комок в распухшем горле сделал дыхание почти невозможным, — … и кто, как ты думал, любил тебя в ответ. — Он почувствовал во рту вкус крови, и в животе у него заклокотало, когда он понял, что у него снова идет кровь.

— Думаю, да, — ответила Шорт Стич и кивнула, разминая в ступке волокнистый корень. — Иногда… иногда пони ненавидят целителя за то, что он вскрывает кисту, чтобы выпустить инфекцию. Они ругаются, кричат, пинаются, дерутся и желают целителю смерти… Я не раз становилась объектом подобной неприязни. Ты… — Кобыла замолчала, и ее пестик прекратил свои быстрые, неторопливые движения.

Дим наблюдал за тем, как кобыла навострила уши.

— Ты появился и выявил раковую опухоль в этом городе. Многие жены и мужья обнаружили, что женаты на незнакомках. Я не могу ненавидеть тебя за это… просто не могу… но я чувствую, что сильно ненавижу своего мужа, и это ранит мое сердце больше, чем что-либо другое.

— Мне действительно жаль, Шорт Стич… предательство ранит сильнее, чем что-либо другое. — Дим хотел сказать что-то еще, но не знал, что именно, а утешать других было не в его вкусе. Звук его собственного булькающего голоса встревожил его, и Шорт Стич, похоже, тоже была обеспокоена.

— Похоже, у тебя опять кровотечение, — сказала она, продолжая измельчать луковицу волокнистого корня. — Я не понимаю, как ты вообще еще жив. Гемофилия — ужасная вещь, с которой приходится жить. Ранение в горло убивает даже здоровых пони.

Закрыв глаза, Дим вспомнил, как его поразил клинок и открылась мокрая, кровоточащая рана. Воспоминание было таким же свежим, как и рана, и он содрогнулся, не в силах справиться с болью ни того, ни другого. Он был жив, потому что Шантико поддерживала его — странно было верить во что-либо, ведь так долго он не верил ни во что. Его жизнь определялась нигилизмом, гедонизмом и пустотой. Теперь же в ней появилась цель, смысл и, пожалуй, самое главное — мощное желание жить.

Продолжая измельчать корень, Шорт Стич принялась смешивать ингредиенты для эликсира, который должен был помочь горлу Дима. Одна ее бровь приподнялась, а в налитых кровью глазах появился любопытный блеск. Уставившись на Дима, она сказала:

— Я слышала, как ты упоминал Шантико в разговоре с Брандом, — копытом она указала на копье, стоявшее в углу, — Расскажи мне о ней. Честное слово, я бы хотела знать.

Дим обнаружил, что не знает, что ответить.

Так много изменилось, Дим, — произнес розовый голос между его висками. Я пыталась разобраться во всем этом, но все это выходит за рамки моего опыта. Я никогда не видела такого предательства… такой открытой вражды. Связь с тобой многому меня научила. Мне кажется, что я воспринимаю свой прекрасный дом — Эквестрию — как должное.

Растерявшись, Дим не ответил, а продолжил изучать странный клочок пергамента в своей телекинетической хватке. Что за странная магия, для активации которой нужна кровь? Это было ново для него, неизвестно, и он испытывал искушение поэкспериментировать. Как удивится его мать, если он свяжется с ней? Он мог бы позлорадствовать — злорадство сейчас доставляло бы удовольствие, как ничто другое, — но это уничтожило бы драгоценный пергамент и возможность изучить его.

Хорошо, что ты помирился с Шорт Стич. — Розовость внутри его головы теперь имела некий оттенок привязанности, и, хотя Диму не хотелось в этом признаваться, эта привязанность была настолько же утешительной, насколько и отвлекающей от учебы. — Она доверяет тебе, знаешь ли, даже со своими жеребятами. Даже после тех ужасных, ужасных, позорных слов о том, что ты им навредишь. Она добрая и всепрощающая пони, Дим. Ты можешь поучиться у нее и станешь лучшим пони, если сделаешь это.

Свернув пергамент, Дим сунул его обратно в защитный деревянный тубус для свитков и отказался от попыток изучить его. На него накатила меланхолия, а вместе с ней пришла странная потребность в мрачных размышлениях. Искупление — это ведь стать лучшим пони, верно? Розовость просачивалась в его мозг, как подземные воды сквозь пористую породу, и, что самое любопытное, даже в свете текущих событий, он был не в настроении сопротивляться. У него не осталось сил сопротивляться.

Повернув голову, он посмотрел на спящую Блекберд и позавидовал тому, что она находится в месте, где нет боли и страданий. Там что-то было, он чувствовал это, когда смотрел на нее, но это чувство было чем-то новым… чем-то хорошим… чем-то, что пугало его и вызывало желание убежать. Это было похоже на слабость, и он не хотел наслаждаться этим так же сильно, как наслаждался.

Неужели любовь так ужасна, Дим?

На это у него возникла сдержанная реакция — нужно было внести поправку:

— Влюбленность.

Теперь в его голове стояла самодовольная розовая тишина, которая не очень нравилась Диму, но от которой не было возможности избавиться. Да, он назвал это увлечением, но он только что уничтожил целый город по причинам, выходящим за рамки простого увлечения, и он знал это. Он не просто убивал, нет, он был жесток, безжалостен и заставлял других испытывать мучительные страдания за то, что они пытались отнять у него что-то… что-то, что принадлежало ему. Дим достаточно хорошо знал себя, чтобы распознать собственный эгоизм, когда видел его, и понимал, как опасно поддаваться собственному легкомыслию.

Он вел себя как самый ужасный в мире жеребенок, у которого только что отобрали игрушку.

Это называется — взросление, Дим, и это ужасное время, когда мы начинаем отвечать за свои поступки. Это происходит поэтапно. Ты покинул свой дом и прошел через переходный период, когда учился заботиться о себе. Ты плохо справлялся с этой задачей, поддаваясь гедонизму и удовлетворяя все свои низменные желания. Это вполне нормально, Дим, так что не расстраивайся. Когда мы молоды и делаем первые шаги, мы спотыкаемся. Так мы учимся ходить.

Закрыв глаза, Дим сделал нечто необычное: он прислушался.

Легче всего ошибаться, когда мы одни, сами по себе, и мы проходим через необычную фазу, когда пытаемся понять, какой жизни мы хотим для себя. Жизнь внесла свои коррективы, Дим, как это обычно бывает в жизни. Теперь у тебя есть что-то, что тебе дорого, что-то, что ты не хочешь потерять. Что-то, без чего было бы невыносимо остаться. Ты познакомился со значимыми последствиями. У тебя есть что-то, что у тебя могут отнять, и это пугает тебя так же, как и всех остальных пони. Добро пожаловать в гонку, Дим. Ты споткнулся на старте и тащился первые несколько кругов, но теперь ставки реальны. Если ты хочешь сохранить то, что тебе дорого, тебе придется бежать лучше, Дим.

Вместо того чтобы презрительно усмехнуться, Дим взвесил все, что крутилось у него в голове, а затем спросил:

— Как?

Шантико — хорошее начало, Дим. Каждому из нас нужна причина, что-то большее, чем мы сами. Ты борешься за мораль и цель. Тебе нужна мораль, как жаждущему пони нужна вода. Ты совершил нечто экстраординарное, Дим, в том смысле, что стал полным, абсолютным моральным банкротом, и это при том, что ты еще не достиг отметки второго десятилетия. Твой разврат, твой гедонизм, твой полный и абсолютный эгоизм, твой эгоцентризм, твоя неспособность делать что-либо, кроме удовлетворения собственных похотей… что из этого вышло?

Вопрос был почти невыносим, и Дим сидел с закрытыми глазами, ненавидя голос в голове, который только что сорвал струп. Взвешивая возможные ответы, он думал о том, что сказала ему ранее Шорт Стич, о ненависти к целителю за то, что тот вскрыл рану и выпустил яд. Нет, он не мог ненавидеть голос в своей голове за то, что тот указал ему на очевидное, — он не мог ненавидеть целителя, пытавшегося спасти его.

Это раздражало его больше всего, но он пробормотал:

— Ты права.

Помолчав немного, он добавил:

— Я не просил, чтобы это случилось. Я не просил ни рождаться таким, ни иметь такое предназначение, ни искажать свою судьбу. Моя жизнь и так была неподвластна мне… но в то же время я сделал ее еще хуже, не так ли?

Многие пытаются уклониться от своего безумия… А ты принял его, Дим.

— В то время это было похоже на силу.

Когда ты чувствовал себя таким слабым и бессильным? В сером веществе Дима повисла долгая, беременная пауза, и он подумал, не осуждает ли его розовое присутствие. Я могу принять это от тебя. Ты и твоя родословная, даже прародительница твоей родословной, все вы боретесь с тьмой…

— Ты говоришь о Луне, — прошептал Дим тихим булькающим голосом.

Да. Каждый из вас справляется с ней по-своему. Луна приняла кошмарный аспект, думая, что это придаст ей сил. Все вы, все ее далекие потомки, каждый из вас, в ком течет кровь Луны, я обнаружила, что все вы несете в себе тень… Найтмер… В каждом из вас есть такая сила, но также и большая слабость. Это беспокоит меня, и я много размышляю над этим. Луна оставила вам всем великое и ужасное наследие. Конечно, это причиняет ей боль, и ее терзает чувство вины. Лишь немногие живут достаточно долго, чтобы увидеть, как одно неверное решение, один плохой выбор может повлиять на всю их родословную. Она ждет тебя, Дим. Она жаждет, чтобы ты вернулся домой, чтобы утешить тебя и успокоить свою вину. Вернись к нам, Дим, чтобы мы могли исцелить твою запятнанную душу.

Он начал было отвечать, но почувствовал, что присутствие в его сознании покидает его. Он был разочарован, ему хотелось что-то сказать, задать вопросы. Он хотел разобраться во всем. Ему хотелось злиться, быть жеребенком, устраивать истерики… но он знал, что магия может быть утомительной. Магия может быть утомительной, и голос, кем бы он ни был, говорил о многом. Вероятно, преодоление огромных расстояний истощило ее до невыносимого предела.

Оставшись один на один с собой, Дим продолжал одиноко бдеть всю ночь, присматривая за спящей спутницей.

28. Прикосновение

Подняв одну бровь, Дим заглянул в нефритово-зеленые глаза Блекберд и только тогда, когда было уже слишком поздно, осознал, насколько это опасно. Ее щелевидные зрачки то расширялись, то сужались, и он с затаенным восхищением наблюдал, как она пытается сфокусировать на нем взгляд. От нее пахло рыбой, но это было вполне объяснимо тем, что она только что поела, и когда он почувствовал мягкое прикосновение к своей шее, чуть ниже бинтов, то чуть не выпрыгнул из кожи.

— Ты еще немного расфокусирован, но, кажется, все уже лучше, — заметила Блекберд, когда ее когти на концах пальцев задержались на нежной, уязвимой плоти горла Дима. На мгновение когти задели марлю, прикрывающую рану Дима, и задержались на пару мгновений, а затем она отдернула их, разминая все еще опухшие костяшки пальцев. — Ты выглядишь потускневшим. Разве это зелье не должно было выветриться?

— Я не знаю, в чем дело, и Шорт Стич тоже. — Ощущение восторга от взгляда в глаза Блекберд уже прошло, и усталость спешила заполнить образовавшуюся пустоту. Потускнение беспокоило его, но только в общем смысле, потому что он просто не мог потрудиться уделить этой проблеме много внимания.

— Когда ты в последний раз спал, Дим?

— Не знаю. — Он не знал, и это было правдой. — Я должен был оберегать тебя. Ты была так уязвима. Столько всего произошло. Один из нас должен был оставаться на страже. — Почувствовав когти на передних ногах, он посмотрел вниз: его тащили в кровать Блекберд к ней. Сердце заколотилось, как вышедший из строя поршень, он потерял равновесие и рухнул на теплый, манящий бархат ее шкуры. Почувствовав, как она прижимается к нему, он обнаружил, что у него не осталось сил, чтобы отстраниться, когда она потянула его к себе в постель.

Мгновение спустя она уже натягивала на него одеяло, от которого несло ее запахом, а у него не было ни сил, ни желания протестовать. Здесь было тепло, которого он жаждал, и ароматная влажность, убаюкивающая его до дремоты. Когда его перевернули на спину, он хмыкнул, а под его голову подложили подушку. Устроившись на кровати, он слегка покачивался и чувствовал, как грубая шерсть одеяла трется о нежную плоть его ножен, а влажное покрывало на матрасе тепло прижимается к его ноющему позвоночнику.

Блекберд сказала Диму, укладывая его на кровать:

— Это всего лишь практичная договоренность. Не надо никаких идей. Нет — значит нет. А теперь поспи, Дим.

Не в силах сопротивляться, Дим закрыл глаза.

Пейзаж был мрачным, бесплодным и необитаемым. Ворчливый, настойчивый ветер задувал мелкий песок в глаза Дима, и он щурился, чтобы защитить себя. Небо над головой было тускло-серым, цвета выцветшей краски, а темно-серые облака усеивали безликое небо. Солнце и луна были видны, но солнце было довольно тусклым, а луна — не более чем слабым подобием самой себя.

Повернувшись, Дим попытался сориентироваться и обнаружил, что находится на обширной плоской равнине, если не считать узкого шпиля мертвой скалы, возвышавшегося вдали. На вершине скалы возвышались замок и город… ориентиры, которые показались ему знакомыми, хотя он и не мог сказать, почему. Ветер усилился, и Диму пришлось на мгновение закрыть глаза, чтобы защитить их.

Когда он снова открыл их, он был не один. На некотором расстоянии от него стояла серая фигура. Облаченная в плащ, в прекрасную шляпу волшебника с великолепным широким ободком, фигура сделала манящий жест копытом. Игривый ветер трепал бороду пони и пытался надвинуть шляпу ему на глаза.

Сделав несколько шагов, Дим перешел на аристократическую рысь и последовал за серой фигурой, которая теперь тоже двигалась. Вместе они, похоже, направлялись к каменному шпилю, вокруг основания которого играли в пятнашки целые армии пылевых дьяволов. По мере приближения Дима казалось, что шпиль растет не только в высоту, но и в ширину, словно пылевые дьяволы, играя, достраивали его основание.

Солнце, казалось, на мгновение заколебалось — оно мерцало, как свеча на сквозняке, — а луна, возможно, почувствовав симпатию, несколько раз моргнула в ответ. Здесь не было ничего угрожающего, но то, что не казалось угрозой, часто оказывалось самым опасным. Дим не терял бдительности, следуя за фигурой, которая вела его к мрачной цивилизации.

Примерно в сотне шагов впереди фигура остановилась и сделала жест. Дим тоже остановился на месте и стал оглядываться по сторонам. Фигура в сером плаще указала копытом, и, обернувшись, Дим увидел на том месте, где он шел, пожухлую зелень. Теперь здесь была жизнь, слабая, хилая, но его присутствие здесь, похоже, оживило это место.

По какой-то причине это открытие его не встревожило, а успокоило.

Что это было за место, что он так на него повлиял?

Он некоторое время смотрел на тускло-зеленую траву, на редкие, засохшие травинки, торчащие из мелкой пыли и песка. Из песка выполз жук с тусклым матовым панцирем и принялся изучать новую зелень. Дим повернулся, чтобы оглядеться, и, увидев собственное лицо, испустил испуганный крик. Серая фигура стояла рядом с ним и ухмылялась, а борода, растущая у него на подбородке, развевалась от дразнящего ветра.

Придя в себя, Дим внимательно посмотрел на себя, и его грудь вздыбилась от неожиданности. Он ухмылялся и держал в копытах воздушный шар, удивительно похожий на луну, которой сейчас не было на небе. Перевязанный голубой ленточкой, лунный шар покачивался на ветру и светился жутким внутренним светом.

— Что это? — спросил себя Дим и, к своему ужасу, сам себе не ответил. Он бросил взгляд на лунный шар, а затем посмотрел в свои собственные непохожие глаза. Его двойник, кем бы он ни был, тревожно ухмылялся и слишком знакомо моргал несинхронно.

Без предупреждения фигура стремительно сорвалась с места, направляясь к далекому каменному шпилю, на котором в виде короны возвышался город. Пони в сером рысил по песчаным просторам, и Дим следовал за ним, заинтригованный, любопытный и осторожный. Песок мягко ложился под копыта, и если бы Дим был внимателен, он мог бы заметить, что не оставил после себя никаких отпечатков.

Дим моргнул, чтобы защитить глаза от налетевшего ветра, а когда открыл их снова, когда ветер немного утих, он уже не был наедине с собой. Рядом с его бородатым двойником рысила крошечная голубая кобылка-аликорн, и ее ушки подрагивали при каждом шаге. Она была милой, очаровательной, и Дим прекрасно знал, кто она такая. Увидев ее, он опешил.

— Можно мне вернуть мой шарик? — спросила кобылка немного вальяжным голосом, и из щели между ее передними зубами раздался свист.

— Конечно, — ответил Дим, который вел ее за собой, — …тебе стоит только попросить.

Как мыльный пузырь, шарик словно растворился в небытии и снова появился в небе. Маленькая голубая аликорн выглядела довольной, и она потерлась мордочкой о ребра бородатого жеребца рядом с ней. После нескольких ласковых поглаживаний она отстранилась и начала резво скакать, как это делают перевозбужденные кобылки.

— Принцесса Луна? — спросил Дим, наблюдая за тем, как кобылка брыкается рядом с ним.

— Нет! — Голос кобылки звучал маниакально и весело, как будто она съела слишком много сахара.

— А ты кто? — Через мгновение Дим осознал неадекватность этого вопроса и попытался задать его снова. — Кто ты?

— Я — Сущность Ночи и многое другое, — бодрым голосом ответила кобылка. — В каком-то смысле я Луна, но она — не я. Мой компаньон — тоже Сущность Ночи, но он был Сущностью Ночи, Которой Мог Быть. Гармония была готова ко всем случайностям.

— Но кто ты? — Дим поспешил рысью скакать рядом с резвящейся кобылкой и обнаружил, что недостаточно быстр. Она казалась почти игривой, оставаясь на расстоянии вытянутой ноги, и его сердце едва не подвело его, когда она посмотрела на него широкими светящимися глазами. Ему захотелось защитить ее, уберечь, и взгляд в ее глаза наполнил его странными побуждениями.

— Если Луна умрет, я возрожу ее тело. Я — источник всей ее силы. Я — ее связь со снами, с тенями и со всеми Дарами Ночи, которых очень много. — Кобылка замолчала надолго, чтобы ласково потрепать Дима по шее, а потом снова ускакала, беззаботная и радостная. — Долгое время я была больна и слаба… приходили плохие вещи и происходили плохие события. Я была лишь тенью того, чем должна быть, и из-за этого сила Луны страдала, потому что страдала я.

— Сейчас тебе уже лучше, — сказал двойник Дима кобылке.

— Ддддаа! — Кобылка подпрыгнула, цокнула всеми четырьмя копытами и завиляла хвостом в воздухе. — Мне снова поклоняются, и это придает мне сил. Луна вновь становится единым целым со своей сестрой… древний разрыв затягивается. Сила Селестии наполняет это место, превращая его в могущественное небесное царство.

— Что это за место? — спросил Дим, впервые заметив, что везде, где бы ни побывала Сущность Ночи, она оставляла после себя признаки жизни, как и он сам.

— Царство снов, — без колебаний ответила кобылка. — Но не старое царство снов. То место было затронуто порчей и Найтмер. Теперь оно начнет исчезать по мере исцеления Луны, а это место обретет жизнь. Уже сейчас Кантерлот обретает форму, и жизнь пускает здесь корни. У этого места будет сила и влияние… то, чего не хватало старому царству. Оно должно было исчезнуть, чтобы все могло начаться заново, без разлагающей тени.

— Чтобы дать этому месту жизнь, должно засиять солнце Селестии. Чтобы оно засияло, Луна должна снова научиться доверять и любить свою сестру. С каждым днем солнце становится все ярче, и скоро оно наполнит это место жизнью и магией. — Двойник Дима на мгновение остановился, посмотрел вверх на солнце и луну, а затем возобновил свой бодрый шаг.

Дим многого не понимал, но чувствовал свою связь с этим местом. Он не мог понять, как часть его самого оказалась рядом с маленькой Луной, или Сущностью Ночи, как она себя называла. Это была ненужная судьба, результат, который так и не реализовался. Он не был избранным, так сказать, а был просто брошенным. Отброс. Космический мусор. Небесный шлак.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сурово произнес двойник Дима. — Если бы все было иначе, я бы вобрал в себя тот маленький аспект Луны, который ты видишь, мы бы слились и стали единым целым. Дим, ты не можешь смотреть на себя со стороны, как на того, кем ты мог бы быть, или на того, кем мог бы стать. Если ты это сделаешь, то ослепнешь от того, что ты есть на самом деле…

Его терпение истощилось за несколько слов, и Дим задал вопрос, требующий ответа:

— И что же я такое?

— Достойный сосуд остается достойным сосудом, пустым или полным. — Доппельгангер Дим улыбнулся маленькой синей кобылке-аликорну, а затем взглянул на своего смертного коллегу. — У тебя есть враги, Дим, и они хотят наполнить тебя плохими вещами. Если ты позволишь им, они наполнят тебя ядом, и ты станешь сосудом, полным мерзкого яда. Ты станешь чашей гнева. Или же ты можешь найти что-то другое, чем можно наполнить себя. Ты можешь присоединиться к нам, здесь, в этом месте. Помочь нам… Это место доступно для тебя, Дим, но сначала ты должен сделать еще один шаг к свету, как это сделала Луна.

— Выбор за тобой, Дим. — Сущность Ночи взмахнула крыльями, прыгнула, и ее грива обвилась вокруг шеи. — Если ты дашь мне шанс, я наполню тебя добром. Я могу дать тебе то, чего не может дать Грогар. Ты все еще достойный сосуд, и я сделаю тебя принцем этого королевства, если ты этого захочешь. Не отвечай сейчас, дай себе время, подумай об этом. Поспи с мыслью, как гласит старая поговорка.

— Когда ты в следующий раз вернешься к нам, Дим, возможно, Кантерлот будет готов к приему гостей. — Доппельгангер Дим посмотрел вдаль, в сторону города на вершине скального шпиля. — Когда ты здесь, они не смогут до тебя добраться. Здесь ты в безопасности, Дим, разум и душа. Если ты попадешь в беду, иди сюда, к нам, и мы защитим тебя.

Синяя кобылка-аликорн поднялась с пыльной земли и зависла рядом с Димом. Он замер, не в силах пошевелиться, а когда она посмотрела ему в глаза, он увидел луну. Пылающий, яркий свет хлынул в его глаза и проник прямо в мозг. Ее лицо было прекрасным, совершенным, и, когда он грелся в лучах ее лика, боль и печаль покинули его тело. Она придвинулась ближе, заполнив все его зрение, и теперь была так близко, что он не видел ничего, кроме нее. Он почувствовал мягкое прикосновение к своей щеке и понял, что его поцеловали.

В месте прикосновения ее губ вспыхнуло что-то вроде живого огонька, но боли не было. Это была жизнь, это было полезно, хорошо и чисто. Это было все, чего он так жаждал в своей жизни, — прикосновение, которое не унижало и не оскверняло его. Этот поцелуй был материнским, настоящим, таким, который придает миру смысл, прогоняя тени сомнений, страха и смятения. Такой материнский поцелуй облегчает боль от многочисленных царапин, ударов и синяков, которые появляются в жизни. Это был поцелуй, который не умалял, а восстанавливал.

Погрузившись в мирные сновидения о совершенных материнских поцелуях, Дим задремал.

29. Партнеры

Когда Дим проснулся, его тело было свинцовым, горло болело, а желудок представлял собой лишь пустое пространство, просящее заполнения. Наклонив голову, он попытался справиться с тугим напряжением в шее, и его рог заскрежетал о деревянное изголовье кровати. Глаза были зажмурены, и открыть их удалось лишь с большим трудом. Ощущение, что рог царапается о дерево, вызывало приятную дрожь в мозгу, заставляя уши трепетать, а круп покалывать в ответ на полусонное состояние психического возбуждения.

Иногда было просто приятно почесаться.

Когда ему удалось приоткрыть один глаз, Блекберд недоуменно уставилась на него. Даже с затуманенным зрением он разглядел царапины на ее морде, припухлости и синяки, скрывающиеся под тонкой черной шерстью. Ему показалось, что на ее лице нет птичьих черт, но он не мог решить, что выделяется больше — ее кошачье или лошадиное происхождение.

— Привет, соня.

Дим не был настроен на веселье, хотя отчасти был рад ее видеть.

— Ты был без сознания некоторое время. На самом деле, довольно долго. Пока ты спал, я позволила Шорт Стич хорошенько тебя усыпить, потому что тебе нужно было правильно сшить горло, а это не та работа, которую она могла бы сделать, если бы ты не спал и не был параноиком. Она дала тебе зелья, чтобы ты погрузился в глубокий, спокойный сон, чтобы ты мог заживать и обновлять кровь. Похоже, крови у тебя было мало, и она беспокоилась, что ты умрешь. Если ты собираешься злиться на кого-то, злись на меня. Не впутывай ее в это дело, ворчун!

В общем, Дим воспринял новость довольно хорошо и проворчал в ответ:

— Вот дерьмо. — По мере того как он все больше просыпался, он потягивался под одеялами, его рог снова тыкался в изголовье, и он понимал, что хотел бы разозлиться, но у него просто не было на это сил. Были и другие, куда более насущные потребности: добраться до ванной и устранить пустоту, грызущую его внутренности.

Моргая от сонливости, он заставил оба глаза сфокусироваться на Блекберд, а затем сказал:

— Иди и приготовь мне яичницу. Ты же знаешь, как я ее люблю. — Затем из-под одеял высунулось копыто, и он смачно шлепнул гиппогрифа, лежавшего рядом с его кроватью, чтобы заставить его двигаться.

— Что? — Глаза Блекберда расширились от невероятного шока, что ее только что отшлепали, как обычный домашний скот.

— Яйца. Сейчас же. Иди.

— Почему ты такой нехороший… почему я должна… ты ни на что не годен… Не могу поверить… ОЙ! Эй! Ты только что ущипнул меня за очень деликатное место! Зачем ты это сделал? Держи свою магию при себе!

— Похоже, у тебя проблемы со слухом, поэтому я должен был сделать что-то, чтобы привлечь твое внимание…

— И ты ущипнул меня за мою пушистую… — Недоговорив, Блекберд начала отступать от кровати, качая головой из стороны в сторону, приподнимая хвост и переминаясь с ноги на ногу. — Извращенец!

— Я не знаю, что я ущипнул, потому что не видел и просто потянулся наугад. А теперь иди и приготовь мне яичницу!

— Хорошо, я пойду и приготовлю тебе твои чертовы яйца, но только потому, что ты болен, долго спал и тебе, наверное, нужна еда. — Бормоча себе под нос что-то обидное, Блекберд попятилась от кровати, цокая копытами и щелкая когтями по каменному полу.

Тарелка с яичницей с грохотом упала на деревянный стол; металлическая ложка отскочила от удара, звякнула о деревянную столешницу и была поймана Димом в воздухе, который не заметил огромную, разъяренную Блекберд, возвышавшуюся над ним. По меньшей мере дюжина яичниц лежала на его тарелке, горячая и благоухающая ароматом черного перца.

Ворсистые уши Блекберд подергивались, а глаза попеременно то сужались от досады, то расширялись от расстройства. Фыркнув, она опустилась в сидячее положение на пол рядом со столом, чтобы наблюдать за тем, как Дим поглощает еду. Затем, с тяжелым вздохом, тучи гнева рассеялись, и на ее лице появилось нечто, что можно было назвать облегчением.

— Пока тебя не было, я занялась делами, — сказала Блекберд Диму, когда он откусил первый кусочек, и подняла брови, глядя на его лицо, чтобы понять, доволен ли он. В ответ он лишь удовлетворенно хмыкнул, но этого было достаточно. — У меня есть новый пистолет и карабин. Это не пушки, но, думаю, они мне подойдут. Я позаботилась о том, чтобы нам заплатили за Ведьму Ягуар. Бранд добавил немного денег, чтобы компенсировать нам все случившееся. — Блекберд, казалось, дрожала от нетерпения, ожидая реакции Дима — то ли по поводу яиц, то ли по поводу ее достижений.

Дим воспринял новость довольно спокойно, подумала она. Он сидел и жевал, никак не реагируя. Не то чтобы жевать яичницу требовалось много усилий, но после первого укуса он запихнул в себя примерно половину тарелки, и теперь его щеки порозовели от избытка удовольствия. Губы и подбородок у него блестели от жира, и ей захотелось его облизать, но она не решалась сделать это.

— Прибывает торговый корабль… По понятным причинам город все еще в беспорядке, но товары и материалы для торговли есть. Думаю, это первый шаг к восстановлению после всего, что произошло. Я уверена, что мы сможем сесть на корабль и выбраться отсюда. Я понятия не имею, куда мы попадем и как будем продолжать путь, раз уж моего вардо больше нет.

Теперь Дим казался задумчивым, пока жевал, и Блекберд следила за каждым его движением и выражением лица, ожидая и надеясь на какой-то знак. Каждый мускул в ее теле напрягся, когда он открыл рот, но вместо того, чтобы что-то сказать, он запихнул в себя еще больше яичницы. Вздохнув, Блекберд задумалась, как ей жить дальше с таким разочарованием.

Какая-то ее девичья часть хотела плюхнуться на пол и сетовать на жестокую неудачу, что Дим не похвалил ее стряпню, но Блекберд упорно продолжала надеяться, что он что-нибудь скажет или просто удовлетворенно чмокнет губами. Теперь она понимала, почему ее отец готовил для ее матери, понимала, что, должно быть, побуждало его, что двигало им, и могла вспомнить, как отец сидел и смотрел, как ест ее мать. Стинкберри даже умудрялся готовить пироги с мясом — немалый подвиг, учитывая, что он был пони.

Она помнила эти пироги, ей нравился пирог с копченым угрем в желе, а ее матери — пирог с копченой рыбой и яйцом. Не осознавая, что от воспоминаний у нее начинают течь слезы, она смотрела на Дима, выглядевшего совсем как влюбленная школьная кобылка. Дим пришел за ней… он спас ее… а потом совершил ужасные поступки, чтобы отомстить за плохое обращение с ней. Все это было весьма лестно.

Земные пони вкладывали большую часть своего культурного наследия в еду: некоторые блюда напоминали о тяжелых или хороших, худых или тучных временах, и ее отец говорил, что каждое блюдо, каждый пирог — все они рассказывают историю. Запоминание рецепта было не только практической вещью для еды, но и способом вспомнить историю и все, что было раньше. Уши заложило, уголки рта опустились вниз, и она пожалела, что не уделяла больше внимания урокам отца. Она жалела, что не училась у него большему, что не проводила с ним больше времени на кухне.

— Яичница хороша, — пробормотал Дим, набивая рот едой. — Иди и приготовь еще.

Блекберд с радостью подчинилась, навострив уши и улыбнувшись.

Закурив свежескрученную самокрутку с гвоздикой и коноплей, вставленную в конец мундштука, Дим вышел в темную священную ночь, чтобы подышать свежим воздухом и осмотреться. Гвоздичный дым обезболивал горло, облегчая боль, и, что самое приятное, когда он вдыхал или выдыхал, завитки дыма не вырывались через повязки на шее.

Птерошани был восстанавливающимся городом: Дим осмотрел разрушения, которые он произвел, и содрогнулся. Ночной ли это воздух или воспоминания о содеянном? Он не мог сказать. На рыночной площади к камням все еще прилипали смола и перья. Некоторые деревянные строения восстанавливались. В некоторых местах камень все еще не оформился после того, как его расплавили и превратили в лаву. Достаточно было простого прикосновения наконечником копья, чтобы твердый камень превратился в жидкую лужу. Многие из его врагов были насильно затолканы в эти лужи и теперь навсегда останутся частью города, частью улицы, стены или чего-то еще. Эти камни, эти скалы рассказывали историю для тех, кто был способен ее прочесть или понять.

Нечестивцы сгорели за свое предательство.

Над головой мерцали звезды, и Дим знал, что это иллюзии. Лунный свет обрушился на него, как физическая сила, и он задрожал, когда прохладный ночной воздух осыпал тысячей маленьких поцелуев его влажную, немного потную шерстку. Да, он был готов идти, готов покинуть это место, готов рискнуть в другом месте. Когда придет торговый корабль, он сделает все возможное, чтобы обеспечить себе проезд и покинуть это место, столь наполненное и насыщенное жалкими воспоминаниями.

Воспоминания были слишком яркими. Крики, стрельба, вонь дыма и горящих тел. Пламя, едкий запах пороха и грохот рушащихся камней. То, что он совершил здесь, нельзя было отменить, и это навсегда останется в его памяти. Как и Кантерлот, это было не то место, куда он мог бы вернуться, и что-то в этом было больно, хотя он не мог сказать, почему.

Позади него открылась дверь, и он услышал, как из нее вышла Блекберд. Она двинулась рядом с ним, а затем придвинулась чуть ближе. Он навострил уши, услышав шорох ее перьев, и она оказалась достаточно близко, чтобы он мог ощутить тепло ее тела. Это было восхитительное тепло, и он подумал о том, чтобы оказаться с ней в одной постели. Протянув когти, Блекберд вырвала самокрутку у него из губ, и он бросил на нее косой взгляд, когда она вложила ее себе между губ, чтобы сделать несколько глотков.

— Шорт Стич действительно немного знает о гиппогрифах, — сказала Блекберд, затягиваясь.

— О? — Дим, забавляясь и любопытствуя, приподнял одну бровь.

— У них часто встречается гигантизм, — дымным шепотом продолжила Блекберд, ее мордочка была всего в нескольких сантиметрах от уха Дима. — Пони происходят от лошадей, Дим. Кажется, есть теория, что когда грифоны и пони размножаются, лошадиные черты пони из давнего прошлого проявляются, чтобы слиться с львиными чертами, потому что совместимость размеров лучше. То, как она об этом говорила, имело большой смысл. Это объясняло, почему моя мама такая большая и почему все истории о гиппогрифах рассказывают о том, какие они большие. Как будто мы титаны.

— Мы, пони, действительно крошечные, — заметил Дим и почувствовал, как его серебряный мундштук снова вставляется в уголок губ. — Когда я покинул Эквестрию, это было одной из первых вещей, которые я заметил в мире, когда уехал от пони. Большие стулья, большие столы, все больше. Каким-то образом мы завоевали большую часть этого мира и приспособили его к нашим миниатюрным размерам.

— Дим, я хочу как можно скорее оказаться подальше от этого места.

Опустив уши, Дим услышал, как голос Блекберд надломился, и поморщился как физически, так и мысленно. Боль в ее голосе наполнила его эмоциями, которые он не мог понять, и некоторыми, которые мог, например гневом. Когда он посмотрел на нее, она вся дрожала, а по ее угольно-черной шерсти катились крупные капли пота.

— Мне нравятся Бранд и Шорт Стич… более того, я их очень полюбила. Мне нравятся Шорт Кейк и Шорт Стэк, жеребята Шорт Стич. Мне нравится играть с ними и рассказывать им истории. Но я не могу оставаться в этом месте, Дим, не после того, что случилось. Все, о чем я могу думать, — это как они врываются в мою комнату и бросают туда пылевые бомбы. Я помню, как задыхалась и задыхалась… Я не могу перестать думать обо всей этой боли, Дим, и это только злит меня. Меня обливали ледяной водой, чтобы смыть пыль, чтобы было безопасно связать меня… и избиения, когда я сопротивлялась… они просто не переставали меня бить.

Не зная, что сказать, Дим произнес единственное, что пришло ему в голову, но оно показалось ему слабым и бессмысленным:

— Мне жаль, Блекберд.

— Ты вернулся за мной, Дим, и это многое значит. Я даже не могу выразить это словами.

Затягиваясь самокруткой, Дим не знал, как ему поступить в этот неловкий момент. Никто никогда не говорил ему, как поступать в такие моменты, его не предупреждали, не учили, он никогда не был готов к подобным ситуациям. Слабый ветерок потрепал его шею, но остался незамеченным, а уши подергивались от щекотания тонких волосков внутри.

— Ты был моей надеждой, Дим… одно время, очень плохое время, ты был всем, что у меня было. Когда меня били и издевались надо мной, когда происходило все плохое, когда я ослепла и не могла дышать, я думала только о том, что ты вернешься и спасешь меня. Что ты вернешься и все исправишь. Это поддерживало меня, Дим… и я очень рада, что ты вернулся за мной, потому что если бы ты не… если бы я прошла через все это, через все, что случилось, если бы я возлагала на тебя всю свою надежду, а ты не вернулся за мной, я даже не могу представить, чем бы это закончилось. Меня тошнит от одной мысли об этом. Сейчас от одной мысли об этом меня тошнит.

— Ну… — Дим растянул это слово на несколько долгих секунд, — … мы ведь партнеры, не так ли?

— Да, Дим, — ответила она писклявым, почти кобыльим голосом, — … партнеры. Я прикрываю твою спину, а ты — мою. Давай прогуляемся, Дим, мне нужно размять суставы на ногах.

— Партнеры. — Дим выдохнул это слово облаком тяжелого дыма и решил, что прогулка ему подходит.

30. Раздвиньте ноги или распространите слово

Как оказалось, искусство на самом деле является лечебным. Нахмурившись, Дим сосредоточенно разминал камень, словно глину, используя заклинание придания формы камню. Этому заклинанию он научился довольно давно — обычное торговое заклинание. Впрочем, обычное — понятие относительное. Не каждый единорог мог колдовать над камнем, но некоторые могли. Совсем не будучи обычным торговым пони, Дим попытался создать статую, святыню Шантико.

Птерошани, по его мнению, нуждался в святыне Шантико. После стольких разрушений Дима охватило странное желание что-то создать, и он это сделал. Ему показалось, что ее образ полусобаки-полукошки получился довольно удачным: свирепое, но справедливое лицо и широкие, приветливые лапы. Когда он закончил работу, то заколдовал лапы, чтобы они горели самоподдерживающимся пламенем — символический жест, чтобы огонь в очаге всегда можно было разжечь.

Это все равно что вырыть колодец, чтобы всегда была питьевая вода. Огонь был обычным, даже простым делом, но так было не всегда, и поддержание огня в очаге отнимало много времени. Многие существа не обладали магией, и им приходилось добывать огонь тяжелым способом. Дим, начитанный единорог, читал много историй о хранителях огня — единорогах, в обязанности которых входило ходить из дома в дом и поддерживать огонь в очаге для земных пони и пегасов.

За ним наблюдала небольшая толпа, но он не обращал на них внимания и сосредоточился на своей задаче. Подобно гончару, лепящему глину, или художнику, пытающемуся подобрать нужный цвет, Дим стремился к совершенству. Не обращая внимания на наблюдателей, он не знал, что жеребенок-единорог теперь является гордым носителем новой метки. А кобыла размышляла о великих тайнах жизни, то есть задавалась вопросом, как тот самый единорог, который чуть не разрушил город, мог теперь сделать что-то столь значимое и прекрасное.

Давным-давно волшебники были главной опорой общин, которым служили, путешествуя огромными кругами, сражаясь с чудовищами, оттесняя дикую природу, удерживая тьму на расстоянии, поддерживая защитные чары и поддерживая огонь в кострах. Что-то было связано с Предписанием Стар Свирла, списком заповедей и норм, оставленных самим Стар Свирлом, но Дим не мог припомнить, о чем идет речь. Зато он помнил, что его мать отнеслась к ним как к бессмысленной чепухе.

Его мать вообще многое считала бессмысленной ерундой, и Дим пришел к выводу, что Дарк Десире — единорог, который каким-то образом сбился с пути. У единорогов были обязательства, у них были обязанности, существовало негласное, редко упоминаемое соглашение относительно того, что они единороги, и семья Дарков небрежно относилась к этому священному доверию. Большая часть его семьи насмехалась над этими вещами, но Дим цеплялся за эти истории, эти предания, эти великие повествования. О рыцарях и волшебниках, совершавших великие и удивительные дела.

Семья Дарков уединилась в своей башне, в своем убежище, и в этом мрачном пространстве они основательно испортили себя. Их гордый, благородный род, их королевская родословная — когда-то она была богата бесчисленными героями. Некоторые из величайших угроз для Эквестрии были уничтожены и покоились в земле благодаря семье Дарков. Благодаря семье Дарков Эквестрия все еще существовала.

Теперь же, казалось, оставшиеся Дарки стремились уничтожить то, чем они когда-то так дорожили.

Семья, которая когда-то была хранительницей нравственности зарождающейся нации, теперь стала воплощением морального разложения, ядовитых стоков декаданса, привилегий и самодовольства, вызванных безудержным гедонизмом, разнузданностью, самообольщением, вырождением. Мораль, когда-то похожая на сверкающий стальной доспех, заржавела, суставы заскрипели, и то, что когда-то было символической защитой других, теперь поразила неподвижность. Запертые внутри жесткой, неподвижной, ржавеющей громады того, что когда-то было всем великим и хорошим, Дарки были поглощены собственной испорченностью.

Сам Дим пил из этой чаши разложения, этого бокала нечестия, и его содержимое ему не понравилось. К своему ужасу, он все же выпил слишком много, слишком охотно, и, если говорить правду, у него не было веских оправданий своим поступкам. Книги служили ему нравственным компасом с самого раннего детства, и Дим слишком грешил самонадеянностью. Он лишь оттолкнул чашку от губ, когда от чрезмерного возлияния его охватила лень, а в голове поселилась раковая опухоль.

Потянувшись магией, он пощипал Шантико за нос, надеясь, что это будет правильно.

Тому, во что он превратился, не было оправдания, но было покаяние.

Дим искал искупления, но, как и подобает тому, кто блуждает по свету, ему не хватало направления, понимания и цели. Он был слеп, как новорожденный, как в тот самый день, когда покинул свой дом и забрел на оживленные улицы Кантерлота, младенец, еще не остывший от кровавых, страшных родов. Для такого слепого пытаться объяснить мораль было все равно что пытаться описать голубой цвет — невозможно. Чтобы обрести нравственность, чтобы увидеть и понять голубой цвет, как бы то ни было, нужно сначала обрести зрение.

А Дим только-только открыл глаза.

Самоподдерживающееся пламя не было для Дима сложным заклинанием, оно лишь отнимало время. Блекберд, ничуть не помогая, отвлекала внимание, нанося неизмеримый вред его концентрации. По какой-то причине она была в приподнятом настроении, а это означало, что она вредитель. В данный момент она играла с его копьем, которое в ее когтях казалось скорее дротиком, а может, и пилумом. Просто оно было недостаточно длинным, чтобы быть копьем, по сравнению с ужасающей громадой ее тела.

А тело у нее было что надо.

Дим мог понять, почему одни испытывают отвращение, а другие — интригу. Она была выше него, сидела на краю крыши, демонстрировала крылья, насвистывала и вертела его копьем, как дубинкой, демонстрируя немалую ловкость. Дим думал только об одном: если в копье заключена сущность Шантико, то не кружится ли у нее сейчас голова, пока Блекберд вертит ее в лапах? Если да, то успокаивать ее придется Блекберд, и Дим ни за что не хотел брать на себя вину за это.

С удовлетворенным клекотом из левой лапы статуи Шантико вырвалось пламя и не погасло. Приостановившись, Дим рассмотрел цвет пламени. Если топливом служил эфир, а не дерево, нефть или уголь, изменить цвет пламени было легко, но легко — понятие относительное. Годы длительного обучения, а также глубокое понимание применения матрицы заклинаний для создания тонких изменений в горении эфира позволяли ему делать это с легкостью.

Фыркнув, он погасил пламя, и оно ожило в считанные секунды. Удовлетворенный, он кивнул, зная, что ни буря, ни вьюга, ни непогода, ничто в физическом мире не помешает этому пламени гореть. Правда, чары могут быть сняты, но с этим он ничего не мог поделать. Для Дима единственной обязанностью было развести костер, а охранять его должны были другие.

Для Блекберд, похоже, только свиста было недостаточно, и, выпятив грудь, расправив крылья и широко раскрыв глаза, она запела:

— Спой песню о шести пенсах, о кармане ржи. Двадцать четыре дрозда, запеченных в пироге. Когда пирог открыли, птицы запели; разве это не изысканное блюдо, чтобы поставить перед королем. Король был в своей конторе, считая деньги; королева была в гостиной, ела хлеб и мед. Служанка была в саду, развешивая белье, когда прилетел черный дрозд и клюнул ее в нос. Этот непослушный маленький черный дрозд был запечен в пироге. Он стал любимым блюдом короля, и он часто его грыз.

Оторвавшись от работы, Дим выдал первое, что пришло ему в голову:

— Может, я и не король, но у меня есть шанс поесть как король.

Блекберд потребовалось мгновение, чтобы осознать слова Дима: ее уши поднялись и опустились, она несколько раз моргнула, а затем посмотрела вниз на маленького развратного пони под ней:

— Нет, — заскулила она, — ты сделал песню непристойной… Мой папа пел мне эту песню! Ты ужасный изверг, я никогда не смогу не слышать того, что ты только что сказал! Тьфу!

Когда Дим ничего не ответил, она продолжила:

— Он целовал меня, когда песня заканчивалась, и дул на шею. Я знала, что это произойдет, но не пыталась остановить его или убежать. Иногда он издавал звуки — ям-ням-ням-ням-ням… и я смеялась от души. — Гиппогриф сделала паузу, приняла более достойную позу и покачала головой. — Я скучаю по отцу. Я должна найти свою мать.

Как раз в тот момент, когда Дим собирался сказать что-нибудь ободряющее, зазвенел колокол.

Дирижабли в Эквестрии были красивыми, похожими на китов, рыб или птиц, и их строили с эстетической точки зрения. Этот дирижабль был явно не из Эквестрии. Из заднего конца вырывался клубами черный дым, и вся эта штука оскорбляла чувства Дима хуже, чем вардо Блекберд. Аэродинамика у него была как у угловатого камня замка, и казалось, что он старается не скользить по воздуху с легкостью и изяществом, а бить по нему. Это был сам дух индустриализации, облеченный в гротескные и оскорбительные формы. Его даже нельзя было назвать симметричным: с левой стороны из корпуса торчал большой стальной бак с огромным латунным соплом, которое свисало вниз, подобно висячему, пересосанному соску, свисающему с кобылы, у которой слишком много жеребят.

Вокруг него суетились пони. В спешке загружались телеги, выкатывались бочки, звенели колокольчики. Во всем этом хаосе Дим сохранял спокойствие, чтобы сосредоточиться на завершении зачарования, которое он намеревался сделать до отъезда. Оставлять работу невыполненной было… неправильно. При всех недостатках Дима, которых было великое множество, он все же был склонен доводить начатое до конца. Харш Винтер, волшебник по найму, имел репутацию, которой Дим очень дорожил.

Сверху, с боков дирижабля, начал маневрировать над рынком широкий поворотный кран. Пони-пегасы взлетели вверх, чтобы поприветствовать корабль, и общее настроение в городе Птерошани было восторженным. Несмотря на весь пессимизм Бранда, возможно, это место выживет. По опыту Дима, выживание имело много значений, и не все из них были хорошими. Раб выживал не так, как военачальник, а военачальнику не нравилось выживать так, как королю.

Куря толстый косяк, смазанный гвоздичным маслом, Дим наблюдал за тем, как оживляется город, и теперь его проект был завершен. Шантико стояла, вытянув лапы, и розовые языки пламени мерцали на ее поднятых подушечках пальцев. Он выглядывал из-под шляпы, его очки защищали глаза от жестокого света, а длинный серебряный стержень его мундштука сверкал в лучах полуденного солнца.

Пора было уходить, это было совершенно точно.

Блекберд уже отправилась собирать их немногочисленные пожитки. После сожжения вардо осталось не так уж много. Дим потерял несколько своих книг и обширные записи о странной магии Гриттишских островов. Его книги заклинаний уцелели — ведь они были защищены от многих опасностей, связанных с магией, — но многочисленные модификации и усовершенствования стандартного заклинания огненного шара, которые он записал в своем дневнике, превратились в пепел.

Конечно, это было больно, но Дим начинал, не имея ничего, кроме собственной смекалки. У него было то, что было важно, и это же беспокоило его: Блекберд. Как и его записи, его труды, его размышления, его многочисленные познания о мире, магии и работе заклинания огненного шара, она тоже могла быть уничтожена. Она была уязвимостью, ее можно было отнять у него, и какая-то часть Дима обижалась на жизнь за то, что она так с ним поступила. В противовес всем сильным сторонам, которые давала дружба, в ней была противовесом слабость.

Среди всей этой суматохи Дима отвлек писклявый голос, спросивший его:

— Кто такая Шантико?

Повернувшись, он увидел жеребенка-единорога, на котором всего за полчаса до этого появилась его метка. Жеребенок смотрел на него жадными глазами, со светящимся рогом и, казалось, был переполнен, почти лопаясь от любопытства. В жеребенке Дим увидел что-то от себя, как в зеркале. В нем чувствовалась любовь к учебе и острый ум.

— Как тебя зовут, малыш? — спросил Дим.

— Я Брайар Барр, — ответил жеребенок и, увидев, что Дим не так уж плох, поспешил подойти поближе. — Я только что получил свою метку! Пламя! Я буду творить волшебство! Обжигать! Бах! Ка-БУМ!

— Это благородные устремления. — В голосе Дима не было ни насмешки, ни сарказма, напротив, в его словах чувствовалась странная, почти неуместная мягкость. — Расскажи мне о своих родителях, Брайар Барр.

— Моя мама — мельник, а Дад-Дад — химик.

Улыбнувшись, Дим почувствовал глубокое облегчение:

— Значит, ты хочешь узнать больше о Шантико? Я сам только недавно с ней познакомился. Я отправился на битву с Ведьмой Ягуар и воскресил Шантико из сна.

— Расскажи мне больше, пожалуйста! — Голос жеребенка был умоляющим.

— Прежде чем я это сделаю, малыш, скажи мне… как ты относишься к сожжению нечестивых?

31. Ангелы поджога

Призрачный образ Шантико навис над ним, и Дима охватило странное чувство благоговения, которое было ему почти так же чуждо, как и сопереживание. Огромное кошаче-собачье существо казалось каким-то более твердым, более реальным, и она мерцала гораздо реже. Она приостановила свой шаг и остановилась рядом с Димом, затем протянула лапу, погладила его по макушке и потрепала за уши. Дрожа от горячей преданности, Дим закатил глаза, но этого не было видно из-за очков, которые он носил, чтобы защититься от света. По неизвестным причинам ее прикосновения были вполне реальными, а ее ласки — словно дождь, падающий на иссушенную землю.

Лапа Шантико задержалась на голове Дима, поглаживая его, и она повернулась, чтобы осмотреть Брайара Барра, жеребенка, который совсем недавно получил свою метку. На мгновение заглянув ему в самую душу, она чуть повернула голову, чтобы увидеть Шорт Стич и внимательно осмотреть ее.

— Я и забыла, как горячо вы, маленькие пони, верите, — сказала Шантико, и в ее голосе зазвучала сила. — Ваши души так настроены на энергию закрепления, а ваши сердца так искренни. Именно поэтому многие обхаживают вас и предлагают благодеяния в обмен на вашу веру. По крайней мере, так было раньше, но я не знаю, как сейчас. Многое изменилось, пока я спала.

Под лапой Шантико Дим чуть не растаял от ее щедрых ласк.

— Ну что, жеребенок, что тебе нужно? — спросила Шантико, глядя на жеребенка.

— Я хочу познать величие огня, — ответил Брайар Барр, и, когда он поднял голову, в его глазах отразилось пламя. — Дим рассказывал мне о хранителях огня, и я хочу быть таким же, как они. Я хочу быть светом и теплом для других. Я хочу оттеснить тьму и холод.

— Искреннее и честное желание. — Шантико провела лапой по шее Дима, приглаживая его гриву, потом отдернула лапу и пригнулась, чтобы получше рассмотреть жеребенка. Ее лицо — не совсем собачье и не совсем кошачье — было озарено напряженной сосредоточенностью, как будто она читала книгу. — Дом и очаг обладают особой магией, но эта старая и древняя магия была забыта. Мир изменился, насколько я успела понять. Когда-то соль и огонь были мощным оружием против темных сил мира. Теперь есть электрические зажигалки, а старые способы забыты, за исключением немногих. — Повернув голову, Шантико бросила на Дима косой взгляд, а затем вернула свое внимание к жеребенку.

Протянув лапу, она положила ее на голову жеребенка, и Бриар закрыл глаза под ее прикосновением:

— Пути соли и огня — действительно старые пути. Со временем ты научишься им. Грядут темные времена, но не бойся. Ты познаешь величие огня, малыш, и нечестивцы будут бояться твоего пламени.

— Спасибо. — Жеребенок запыхался от нетерпения, и когда Шантико убрала лапу с его головы, он открыл глаза.

— А что касается тебя… — Шантико растянула слова, встала и посмотрела на Шорт Стич. — Скажи мне, почему ты здесь? Чего ты хочешь? Ты не воин. Что ты надеешься получить от меня?

Уши Шорт Стич опустились, спина опустилась, и она стояла с удрученным и поникшим видом:

— Мое сердце разбито и заполнено огромной пустотой. Я любила пони… Я любила их, я лелеяла их, я отдавала им все свое сердце. Я не могу вынести эту боль, эту муку и не хочу, чтобы другие страдали так, как страдала я. Я хочу сжечь злых, чтобы спасти добрых.

— Ты лжешь. — Шантико ответила ровным тоном, лишенным каких-либо эмоций.

— Нет, я…

— У тебя сердце целителя, ты не способна на такую безжалостность. — Шантико подошла к дрожащей кобыле, наклонилась и подняла ее. Уперев лапы сразу за передними ногами Шорт Стич в ребра и оставив задние ноги болтаться в полуметре от земли, Шантико заглянула в глаза единорога, в которых не было ни одного огненного блика. — Даже с твоим разбитым сердцем и всем твоим горем ты не можешь причинить вред другому. Дим убил твоего мужа, и по всем правилам ты должна его ненавидеть, но твое сострадание не позволяет тебе желать ему зла. Любовь, которую ты чувствуешь, — это анафема ненависти и апатии.

— Я не могу просто ничего не делать! — закричала Шорт Стич. — Я потеряла все! Все! Моя постель была разделена с незнакомцем! Мои жеребята родились от незнакомого мне пони! Сейчас ничто не имеет смысла, и все болит! Я — целитель, пораженный болезнью! Сейчас так много разбитых сердец… как мне их исцелить? Как мне исправить то, что сломано? Как мне вылечить себя?

В ответ Шантико заключила рыдающую кобылу в крепкие объятия, прижимая к себе, как младенца. Как призрачная фигура могла взаимодействовать с живыми, было неизвестно, но вера была странной, удивительной, загадочной вещью.

— Мне жаль, но я не могу дать тебе средства, чтобы ты могла причинить себе вред…

— Тогда какой от тебя прок? — взвыла Шорт Стич, и ее крик наполнил комнату горем и мукой.

— Мне нужны не только воины, — ответила Шантико, прошептав свои слова на ухо Шорт Стич, когда она держала брыкающуюся кобылу. — Мне нужны целители, но лишь немногие способны нести мой дар. Служи мне, и я дам тебе средства, позволяющие одним лишь усилием мысли восстанавливать плоть и исцелять болезни очищающим огнем. Пришло время вернуть в мир магию исцеления, ибо ее слишком мало и слишком много нужно.

— Исцеление? — Фыркнув, Шорт Стич замолчала и подняла глаза на Шантико.

— Магия исцеления — редкий дар единорогов и тех, кто может направлять магию, — сказала Шантико, поглаживая шею расстроенной кобылы. — Тех из нас, кто может даровать исцеление, как я, выслеживали и уничтожали одного за другим. Я была одной из последних, если не самой последней. Огонь очага был моим даром миру, но и серьезной угрозой для тех, кто вступил в союз с тьмой.

— Дай мне возможность исцелять других, — взмолилась Шорт Стич, и, пока она говорила, в ее глазах отражалось бледно-розовое пламя. — Прости меня за мой гнев, прости меня.

Улыбнувшись, Шантико сжала несчастную кобылу, а затем опустила ее на копыта. Присев на корточки, она подставила одну лапу под подбородок Шорт Стич, приподняла ее голову и заглянула в глаза, в которых теперь отражалось сияющее пламя:

— Я ничего не могу тебе дать, ты уже забрала это себе. Только у тех, у кого самые чистые сердца, есть хоть малейшая надежда использовать этот дар, и теперь огонь горит внутри тебя.

Протянув лапу, Шантико притянула Брайара Барра ближе, пока он не оказался рядом с Шорт Стич. Положив лапы на них обоих, она сказала:

— Вы будете хранить мою святыню здесь, и от этого пламени будут возгораться другие огни, и так будет распространяться мой огонь. Предлагайте прибежище всем, кто попросит, исцеляйте тех, кто страдает душой и телом, и если вы сделаете все это, я сохраню этот город.

— Как? — спросил Брайар.

— Тебе придется довериться мне, — ответила Шантико.

Дим, подавшись вперед, заговорил мягким аристократическим голосом:

— Теперь это место — свеча Шантико во тьме. В ее интересах поддерживать пламя. Если оно погаснет, то погаснет и она. Если вы не можете довериться вере, то доверьтесь взаимной потребности в выживании. Вам обоим, несомненно, будут даны могущественные магические силы, превосходящие те, что вы могли бы применить самостоятельно. Нечестивцам нужно напомнить, что Шантико — сила, с которой нужно считаться, и почему ее когда-то так боялись.

— С момента пробуждения я находилась в астральных сферах, пытаясь изучить этот новый мир, в котором я оказалась. — Шантико убрала лапы, встала и посмотрела на трех пони, которые смотрели на нее снизу вверх. — Похоже, друиды тоже возродились как проводники живой силы. Они направляют мощную магию, каждый из них. Я многому научилась в своих наблюдениях и вижу мудрость в том, что было сделано. Не одно тело, а много тел. Одинокое, единственное тело легко уничтожить, и я многому научилась на примере своего поражения. Поэтому в вас двоих я оставлю часть своей сущности. Каждый из моих последователей получит частичку того, кто и что я есть, и никогда больше я не познаю тоскливой дремоты смерти.

— Сожги мир, — сказал Дим, и в его голосе прозвучала тревожная, безумная дрожь.

— Да, — Брайар Барр кивнул головой, и мерцающее пламя в его глазах запылало еще ярче, — Сожги мир.

Шорт Стич гораздо более мягким и нежным голосом повторила слова своих спутников:

— Сожги мир.

Ухмыльнувшись и обнажив полный рот зубов, похожих на иглы, Шантико кивнула:

— Да, мир должен быть сожжен. Грогар боится возвращения Согревающего Очага и целительной магии. Пусть он познает ужас. Повинуйтесь моим заповедям и сожгите мир.

Блекберд почти не могла сдержать своего волнения и знала, что скоро настанет время отправиться в путь. Оставался еще вопрос с проездом, но об этом предстояло позаботиться, и она была уверена, что они с Димом смогут найти подходящее средство передвижения. Если же ничего не выйдет, Дим сможет воспользоваться магическим внушением и сделать предложение, от которого капитан не сможет отказаться.

Что касается самого капитана, то он был весьма примечательным существом. Минотавр, он представлял собой массивную фигуру эпического телосложения, на фоне которой маленькие пони казались еще меньше. Одна его нога была механической — странное устройство, которое привлекло бесконечное механическое любопытство Блекберд. Из разных вентиляционных отверстий вырывались маленькие струйки пара и черного дыма, и ей очень хотелось узнать, как это работает.

Если бы Блекберд решила встать на дыбы, то оказалась бы примерно на уровне глаз капитана. Длинная и худая, она хорошо держала равновесие, стоя на задних копытах, и это освобождало ее когти для других дел. Ей нравилось быть четвероногим, потому что, стоя во весь рост, она обычно пугала маленьких пони и других мелких существ. Она и так пугала маленьких существ, но, приняв двуногую позу, делала все только хуже, а ей не нравилось устраивать сцены.

Когда Дим подошел к минотавру, тот остановился в нескольких шагах от него:

— Здравствуйте, капитан, — услышала она слова Дима, — как я понимаю, вас зовут Мелвин. Я не знаю, куда вы направляетесь, но нам нужен транспорт. Желательно до какого-нибудь центра цивилизации, где мы могли бы найти другие средства передвижения.

Минотавр начал потирать подбородок одной большой мускулистой рукой и, опустив глаза, стал изучать Дима:

— Небо в этих краях таит в себе опасность. Рейдеры, пираты, каперы, небесные разбойники… у них много имен, но все они представляют реальную опасность для моего корабля, понимаешь? Я не могу обещать вам безопасность.

— Я более чем способен гарантировать свою безопасность, — сказал Дим холодным, спокойным, аристократическим голосом, от которого Блекберд передернуло. — Я волшебник и готов предложить свои услуги в обмен на проезд.

Глаза капитана сузились, и он повертел головой из стороны в сторону, осматривая разрушения, видневшиеся вокруг города. Через несколько секунд его глаза сузились еще больше, превратившись в щели, и он пристально изучал Дима:

— Это ты все это сделал?

— Я, — ответил Дим, оставаясь невозмутимым и спокойным. — Я не отношусь к предательству легкомысленно. Я — пони, дающий слово, а устный договор был нарушен. Нужно было преподать урок.

— Понятно. — Глаза Мелвина расширились, и он отнял руку от подбородка, чтобы потереть место между массивными изогнутыми рогами. — У меня есть только одна свободная каюта для пассажиров. Она не очень большая. Здесь нет ни душевых, ни туалетов, только сливное отверстие. Чтобы справиться со вшами и тому подобным, здесь нет кроватей, только несколько гамаков. Это не то, что можно назвать комфортабельным круизным кораблем. Отопления тоже нет, и здесь становится холоднее, чем в сосках виндиго. Зато в котельной много тепла, но там достаточно шумно, чтобы оглохнуть.

Каждый мускул в теле Блекберд напрягся, когда Дим повернул голову и посмотрел на нее. Она кивнула, молчаливо подтверждая, что готова терпеть такие ужасные условия, а затем Дим вернул свое внимание к капитану Мелвину Минотавру, который все еще потирал место между рогами. Блекберд надеялась, что у нее будет возможность осмотреть двигатель, ведь она любила двигатели и любила глядеть, как они работают.

— Разве это плохо, что я хочу увидеть, как группа рейдеров пытается взять меня на абордаж? — спросил капитан Мелвин, опустив руку на бедро, где в кобуре лежал массивный револьвер. — Не поймите меня неправильно, я не хочу неприятностей, но видеть, как настоящий волшебник просто выходит из себя, — это довольно интересное зрелище.

— Даю тебе слово, — предложил Дим, и его губы скривились в ухмылке, от которой у Блекберд ноги стали как желе, — если случится беда, я устрою тебе шоу. Только не смотри прямо на свет, а то ослепнешь.

При этих словах Мелвин разразился хохотом, хлопнул себя по бедру и крикнул:

— Добро пожаловать на борт!

32. Межвидовые отношения стоит скрывать

Прощаться было не в стиле Дима, поэтому он избегал этого. В каком-то смысле он уже попрощался, оставив несколько указаний Брайару Барру и Шорт Стич. Он обменялся напутственными словами с Брандом — вроде того, — и не было нужды все затягивать. Однако Блекберд настаивала на прощании, и Дим дулся в одиночестве, стоя на палубе летающего хлама, который каким-то образом превратился в дирижабль.

Целестиум был чудесным веществом, которое прощало множество грехов. Даже дирижабли, которые не должны были летать, как-то летали. С помощью Целестиума и достаточного количества электричества можно было поднять почти все, что угодно. Это был грузовой корабль, поэтому потребности в электричестве должны были быть огромными. Вообще, Дим не любил знать, как все работает, потому что, зная, как все работает, он прекрасно понимал, как все ломается. Такая эрудиция делала из него пессимиста. Конечно, бывало и так, что он знал, что ничего не получится, и все равно делал это — дурацкая затея, если таковая вообще когда-либо существовала, — потому что было что-то приятное в том, чтобы бросить вызов статистическим шансам. Это было все равно что дать самой жизни по зубам и сказать ей — отвали.

Какой бы ужасной ни была жизнь, она все равно была лучше, чем альтернатива — нежизнь. Быть личем не привлекало Дима, как и вампиром или зомби с ненасытной жаждой мозгов. После заключения сделки с Шантико нежить почему-то стала еще более оскорбительной — до невыносимости, — и Дим жаждал найти способ обратить свою ненависть к некромантии в очищающий огонь.

На самом же деле ненависть Дима к некромантии была лишь продолжением ненависти к матери, которую можно было выразить только в виде зажигательного, огненного гнева. Он жаждал поджечь свою мать — хотя и не страстью, потому что это сделало бы его ублюдком, а яростным пламенем очищения, которое очистило бы ее от насмехающейся над жизнью нежити.

Трахание матери вообще было величайшим провальным состоянием жизни — когда тебя одолевает желание — принуждение — вернуться в исходную точку и похоронить себя в том уютном отверстии, из которого ты пытался выбраться целые месяцы. Это была единственная неудача, которая была хуже, чем превращение в нежить, и верный признак того, что все, что могло пойти не так в жизни, уже пошло не так в худшем смысле этого слова.

Не желая думать об этих мыслях, Дим сосредоточил свое внимание на экипаже — минотаврах, их было много, большинство из которых имели механические протезы того или иного вида. Корабельный двигатель издавал жуткий вой, а турбина звучала так, словно у нее был астматический предсмертный хрип.

Палуба корабля была довольно спартанской, а внизу находился широкий просторный проем грузового отсека. Бочки и ящики все еще грузили, поднимали и укладывали с помощью крана с поворотной стрелой. Один из минотавров был одет в какой-то усовершенствованный экзоскелет невиданной для Дима конструкции, который позволял ему поднимать ящики, бочки и другие грузы без особых усилий.

До этого Дим видел только один экзоскелет, и тот был выставлен в Ливерипуле. Он был тяжелым, громоздким, сложным и позволял одному земному пони тащить груз, сравнимый с четырьмя, но Дим сомневался в этом утверждении. Ловкач, продававший его, казался скорее шарлатаном, чем торговым пони, а опасная конструкция грозила в любой момент разорвать земного пони-оператора на части.

В мире не хватало мощных единорогов, одаренных телекинезом, способных поднимать тяжелые грузы, а те немногие, кто обладал подобной левитацией, не работали в сфере грузоперевозок. Вещи были тяжелыми, и весь мир находился в массовом, безжалостном соревновании по адаптации и преодолению трудностей. Первые попытки не всегда были успешными, но отвратительные примитивы на этом грязевом шаре обладали несгибаемой волей, и некоторые, как эти минотавры, которые с лязгом и грохотом носились по палубе, добились впечатляющих успехов.

Конечно, все они были ходячими бомбами, но Дим подозревал, что все они это знают. Каждый из них, имевший механические части или дополнения, был снабжен резервуаром с перегретым паром, и малейший толчок магии мог привести к катастрофической поломке. И все же, даже несмотря на потенциальную возможность уничтожения — неизбежную и пристегнутую к телу, — эти отвратительные примитивы упорствовали.

Дим оказался в необычном положении, когда любовался ими.

Звук перьев и хлопанье крыльев предупредили Дима о присутствии Блекберд, и он повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как она садится. При своих огромных размерах она была грациозна, даже красива, но Дим был предубежден. На ней было последнее из их снаряжения — то немногое, что уцелело, — и она выставляла свое оружие на всеобщее обозрение. Оружие было не таким впечатляющим, как Нянька, но оба они были гораздо более современной конструкции. Оба были снаряжены стандартным для минотавров патроном калибра четырнадцать целых двадцать пять десятых миллиметра, который считался самым минимальным при борьбе с мегафлорой и мегафауной.

— Попрощалась? — спросил Дим, уже зная ответ.

— Да. — Блекберд сложила крылья и встала на краю палубы с невероятной красотой, которую нельзя было игнорировать.

В глазах Шантико она стала драгоценностью, и поэтому ее нужно было защищать. Это наполняло Дима пылким, чрезмерным чувством преданности. И хотя Диму очень хотелось слагать стихи, говорить всякие бесполезные слова, он оставался практичным. — Достаточно ли у тебя патронов к оружию?

— Их было немного, — ответила Блекберд, — и мне придется купить еще, если мы окажемся в месте, где их продают.

Нахмурившись, Дим издал тихое урчание, выражающее лошадиное беспокойство. В этом и заключалась проблема оружия в целом. У черного пороха было значительное преимущество, поскольку свинец был дешев и легко доступен: подсвечники, игрушки, маленькие солдатики с яркой, аляповатой краской, старые трубы — все это можно было переплавить и отлить в форму для пуль. Боеприпасы тоже стоили дорого, и он знал, что будет мучиться с каждым выстрелом — каждый из которых будет похож на швыряние во врага твердой валюты. Дим предпочитал поливать врагов огнем, но во время последней битвы научился нескольким изящным приемам, позволяющим экономить энергию при длительных стычках.

А это была затяжная схватка.

— Пойдем складывать снаряжение и осматривать каюту…

Каюта, как оказалось, представляла собой один из промышленных складов Тартара. Посреди комнаты от пола до потолка шла толстая латунная труба, которая гудела от тепла и давления. Прикасаться к ней было плохой идеей, и Дим держался на расстоянии. В помещении, где их вообще не должно быть, висели четыре гамака. Блекберд предстояло нелегкое испытание, и ему было жаль ее, но в то же время забавно.

— Почему ты ухмыляешься? — спросила Блекберд, цокая когтями по металлическому полу.

— Да так, — соврал Дим, раздраженный тем, что его лицо выдало его.

— Я думаю, — начала Блекберд, — если я попытаюсь забраться в гамак, то обожгу свою маленькую киску об эту горячую трубу.

Блекберд, слишком большая для такой маленькой комнатки, возмущенно запыхтела и с недоумением уставилась на свидетельство их несчастья. Тем временем Дим так ухмылялся, что у него болело лицо, и он страдал от того, что ему очень нравится положение Блекберд. Он бросил седельные сумки на пол в углу, а затем достал свежий блокнот без пометок, чтобы занять себя.

— Капитан Мелвин говорит, что мы направляемся в город минотавров, Истанбул, на юге. — Все еще ухмыляясь, Дим наблюдал, как Блекберд снимает и укладывает свои вещи. — Он находится недалеко от дальнего конца гор Мировой Стены, в долине, известной как Звездный Дом. Мелвин рассказывал мне, что в определенные ночи вершины самых высоких гор совпадают с самыми яркими и заметными звездами. Там много тайн и странной магии.

Вздохнув, Блекберд покачала головой:

— С каждым днем на этом маршруте становится все холоднее. Я начинаю сомневаться, не глупое ли это начинание.

— Хорошо, что мы дураки… — Дим ждал смеха, но его не последовало.

— Перед самым отъездом Шорт Стич предупредила меня, чтобы я не слишком увлекалась всем этим. — Блекберд обернулась, вытянула когти и приложила их к щеке Дима. — Она предупредила меня, что если я слишком сосредоточусь на том, чего хочу, то могу пренебречь тем, что у меня уже есть.

— И что же у тебя есть? — спросил Дим шепотом, который могли услышать только самые чуткие уши.

— Лучший друг, — ответила она, — и, возможно, нечто большее. Ты пришел за мной, Дим, и спас меня. Я никогда этого не забуду. Я доверяю тебе. Хорошо это или плохо, но я доверяю тебе. — Она погладила Дима по щеке, серия ласк длилась несколько секунд, а потом она наклонилась чуть ближе, почти до того, что их носы соприкоснулись. — Знаешь что, Дим? Я думаю, Шорт Стич была права… у тебя растут усы и борода.

Дим, ожидавший чего-то другого, стоял, дрожа всем телом от потребности. У него были потребности, ужасные потребности. Прикосновение Блекберда к его щеке привело его в восторг, но в то же время заставило растеряться, поскольку он не понимал почти ничего из того, что чувствовал. В поле его зрения не было ни розового оттенка, ни чего-либо, что помогло бы ему разобраться в происходящем, а значит, он был сам по себе на этой новой, неизведанной территории.

Хотя он и не знал этого, Дим жаждал близости, как иссохший пони жаждет воды, а пьяница — вина. Хотя он и боялся слабого света, он снял очки, чтобы Блекберд могла видеть его разноцветные глаза. Просто дышать тем же воздухом, что и она, удовлетворяло какое-то глубокое, тайное желание, и он стоял, сдерживая себя, потому что слишком боялся сделать шаг.

Отказ был бы хуже всего.

— Дим… — Блекберд выдохнула его имя, и его уши затрепетали от этого звука. — Дим, мы с Шорт Стич говорили… мы говорили… мы говорили о том, как ты доминировал над ее разумом и взял ее под контроль…

— Я делал то, что считал необходимым в тот момент, — вклинился Дим, чувствуя необходимость защищаться. В глазах Блекберд плескался жидкий страх, и он смотрел, как она жует губу. Она тряслась, дрожала, она была напугана, и он понял, что Блекберд боится его.

— У меня не будет ни единого шанса, правда? — спросила Блекберд. Прежде чем Дим успел ответить, она сжала его губы, чтобы она могла продолжать говорить. — У меня даже не было бы возможности сказать тебе — нет, верно? Если бы ты действительно захотел взять меня, я бы ничего не смогла сделать, чтобы остановить тебя. Я бы даже не смогла сопротивляться, верно? — Она отпустила его губы и замерла в ожидании.

— Блекберд, я…

— Будь честен со мной, Дим. Пожалуйста?

Не в силах больше смотреть ей в глаза, Дим уставился в пол и почувствовал горячее дыхание Блекберд на своих ушах:

— Нет, ты ничего не сможешь сделать, чтобы остановить меня. В этом вся суть заклинаний принуждения и доминирования… полный контроль. Но я…

— Дим… — Блекберд подставила когти под его пушистый подбородок и заставила его поднять на нее глаза. Она была осторожна, помня о свежих швах на его горле, и ее прикосновения были нежными. — Я сказала, что доверяю тебе, и это действительно так. Спасибо, Дим, за честность.

— Заклинание доминирования не даст мне того, чего я хочу от тебя, — сказал Дим, чувствуя необходимость признаться в своих чувствах. — Всю жизнь мне давали все, что я хотел, а остальное я просто брал. У тебя есть то, чего я хочу, Блекберд, но это то, что нельзя взять.

— Но это можно отдать, — прошептала она, и слова ее прозвучали игриво. — Ты уже показал мне, как много я для тебя значу. Осталось только найти мою маму, и тогда мы все сможем быть счастливы вместе. — В ее соблазнительной игривости было что-то почти жеребячье, и она почесала костяшками пальцев под подбородком Дима. — А теперь, если позволишь, я собираюсь осмотреть машинное отделение. Я никогда раньше не видела турбины, работающие на угольной пыли, и мне очень хочется немного поучиться!

33. Разные пути

Кристаллы, Дим? Любопытно, что ты интересуешься этой темой. Я могу многому тебя научить. Интересно, чего ты добиваешься? Ты затеваешь что-то интересное, а я не знаю, что именно. В последнее время у меня так мало времени на эксперименты с собственной магией. Как бы я хотела присоединиться к тебе как пони, чтобы мы могли заниматься вместе.

Ветер трепал его шляпу, но простое заклинание удержало ее на месте. В нескольких сантиметрах от лица он держал сгусток расплавленной соли, которая почему-то не обжигала его. Из этой светящейся массы он брал небольшие порции соли и позволял им кристаллизоваться, пытаясь напитать их магией. Магия, которую он проталкивал через жидкую соль, менялась, хотя он не мог сказать, как именно, кроме того, что ощущалась явная разница.

— Соль очищает, — пробормотал Дим про себя, что было излишне, поскольку розовое присутствие в его сознании могло разделять его мысли. — И мел тоже. Я не понимаю, как и почему, не до конца, но я понимаю конечный результат.

Дим, а что за конечный результат? — Присутствие чувствовалось любопытным и жаждущим. — Я имею в виду, чего бы ты ни добивался.

— Пока не знаю, — пробормотал Дим, отбирая еще немного кипящей жидкой соли и начиная ее охлаждать. — Я хочу создать взрыв высшей чистоты… огненный очищающий огонь, который очистит от разложения и зла. Магия несет в себе порчу, я обнаружил это в своих исследованиях, и Грогар и его приспешники, как я полагаю, обладают некоторыми средствами, некоторой мерой сопротивления магии из-за этой порчи. Логично предположить, что если я могу очистить магию на месте, то смогу очистить и приспешников Грогара…

То есть сжечь их до смерти!

— Да! — шипел Дим, и проходящий мимо минотавр дернулся и задрожал от этого звука.

По мере остывания и перехода в кристаллическую форму соль сама по себе начала расти каким-то странным образом. Хаотичный фрактал прорастал, как сорняк, и Дим с интересом наблюдал за ним, стараясь при этом тщательно пропитать его магией. Парящее рядом перо царапало в его дневнике, записывая результаты наблюдений. Это был самый сложный вид магии — заклинания, связанные с компонентами, — и именно поэтому волшебникам требовалось обширное образование. Любой болтливый олух мог наложить заклинание холода, отфильтрованное через синий сапфир, но создать новое заклинание полностью с нуля — это было грандиозное дело, достижение, которым Дим уже жаждал похвастаться.

Ты пытаешься очистить сырой эфирный огонь, не так ли? Дим, это безумие… Это сырой элемент, который проявляется, когда направляется магия. Это не управляемый элемент, не в традиционном смысле, это сырой хаос, который гармонизируется, когда направляется по воле. Это основной элемент, излучающий свет, а иногда и тепло, если обстоятельства… Дим, не делай этого! Даже Селестия или Твайлайт не пытаются напрямую использовать эфирный огонь, чтобы воспламенить его!

— Тогда я буду первым.

Нет! Нет! Нет! — Розовое присутствие было настолько паническим, что теперь внутри головы Дима ощущалось физическое давление, давящее на уши и глазные яблоки. — Я должна не дать тебе взорвать себя! И весь мир тоже! Тетушка будет в ярости! — С яростным хлопком, от которого глазные яблоки грозили вылететь из черепа, розовое присутствие исчезло, и Дим почувствовал себя одиноким… таким одиноким, от того что голос в голове, поддерживающий его, умолк.

Не отвлекаясь, Дим сосредоточился на задаче. Вся магия по своей сути была испорчена Черной Звездой — этим вопросом была одержима его мать. Она появилась на Терре очень, очень давно, и последствия были, мягко говоря, катастрофическими. Магия на какое-то время стала дикой и опасной. От привнесения странной, новой энергии рождались монстры. Пыль от столкновения почти уничтожила небо и привела естественную систему погоды Терры в состояние вечного, неработоспособного хаоса.

Поскольку небо было навсегда повреждено, пегасам и грифонам потребовалось контролировать погоду и испорченных монстров, которые бродили по небу. Земля тоже пострадала, когда осела пыль, и земные пони были необходимы для поддержания поверхности, в то время как алмазные псы боролись с порчей, собравшейся далеко внизу. Мир пережил это потенциальное вымирание, потому что все разумные существа собрались вместе и объединили свои таланты. Единороги и те, кто мог напрямую направлять магию, боролись с самим состоянием магии, чтобы вернуть порядок в хаос.

Вся поверхность была испорчена пылью Черной Звезды, но, как обнаружил Дим во время своего пребывания на Гриттишских островах, далеко внизу, под мелом и солью, находились очаги — бассейны — колодцы очищенной магии. Он ощущал их, прикасался к ним и с удовольствием вспоминал те ощущения, которые испытывал, прикасаясь к ним во время обучения.

Оглядываясь назад, он понял, что знания его матери — Дарк Десире — о Черной Звезде имеют смысл, и Дим задумался, как много из того, что знала его мать, должно быть, получено от самого Грогара или источников, близких к Грогару. Дим не сомневался, что мать получила свои глубокие знания об этом предмете от тех, кто был свидетелем ужасного события. В тот день было посеяно семя зла.

Логично было предположить, что если поверхностная магия была испорчена, то ее можно очистить, как это происходит в глубине скрытых расщелин земли. Магическое излучение поднималось через землю, которая действовала как фильтр, а затем окружающая магическая энергия направлялась различными жителями Терры. Была пассивная магия, как у земных пони и алмазных псов, пегасов и грифонов, и была активная магия, как у него самого.

Завороженный, Дим смотрел, как течет соль, меняя форму, и в образовавшихся кристаллических решетках соли видел крошечные танцующие огоньки — сияние эфирного огня, видимый свет магического излучения, исходящего от частиц тауматона. Тауматонов, которые взаимодействовали со всем сущим и сильно меняли свои свойства. Такие частицы, как Целестиум — два нейтрона, два протона, два электрона и как минимум один тауматон, — позволяли летать дирижаблям. Солестиум — атом водорода, обогащенный тауматоном, — был летучим веществом, с которым Дима много-много раз предупреждали не играть.

И конечно же, он с ним играл.

Минотавр Манфрит обладал механической рукой и был бесконечно очарователен. Он был старше, седее и имел более чем несколько шрамов. Полученных на поле боя или в котельной, определить было невозможно. Старый минотавр был добрым, терпеливым и знающим, отвечал практически на все вопросы, которые она могла ему задать.

Для Блекберд это был идеальный и желанный способ отвлечься после всего, что произошло. Экскурсия по машинному отделению — несомненно, для некоторых оно могло показаться шумным — помогла ей успокоить нервы. Турбина, работающая на угле, была удивительным устройством; при таком малом количестве движущихся частей она отличалась удивительной надежностью, и можно было рассчитывать на то, что она будет работать, работать и работать.

Турбина на корабле была не прямого привода — хотя для маневренности поток воды из турбины подавался через подруливающие устройства, о чем она и спросила, чтобы удовлетворить свое кошачье любопытство, — а электрическая. Корабль требовал огромного количества электроэнергии для поддержания подъемной силы, а оставшееся электричество использовалось для питания воздушных винтов. Все, что оставалось, перетекало в аккумуляторы, а на случай чрезвычайной ситуации имелся целый блок банок с молниями пони-пегасов — контейнеров, в которых хранились сжатые молнии, подвешенные в стекле.

Это была самая удивительная вещь на свете, от которой Блекберд чуть не сошла с ума.

— Я ни дня не учился в школе, кроме того, что видел в детстве, — хвастался старый минотавр, доставая из-под фартука маленькую латунную фляжку и отвинчивая пробку. — Учился на ходу. Стал безбилетником на корабле, полном грифонов. Хорошие типы. После того как меня некоторое время продержали над рейками, они решили оставить меня у себя, и я начал мастерить. С годами я переходил из команды в команду, обучаясь всему, чему мог. — Откинув голову назад, старый бык сделал глоток из своей фляги и скривился.

— Обезжириватель для двигателя не дает тебе покоя, старина? — спросила Блекберд, надеясь, что ее доброе поддразнивание не обидит.

Манфрит рассмеялся — слишком тихий, на первый взгляд, звук, не совсем уместный для минотавра. Он положил пробку обратно на флягу, а затем заставил ее исчезнуть под толстым кожаным фартуком со шрамами:

— Это помогает мне справиться с болью, — сказал он приглушенным голосом и больше ничего не объяснил.

Блекберд решила не продолжать разговор и сочла нужным сменить тему:

— Итак, твоя рука, я никогда не видела ничего подобного. Как она работает? Это впечатляющая замена, и мне очень хочется узнать больше.

Протянув руку, минотавр отодвинул шаткий деревянный стул от потрепанного стального стола, перекинул ногу через спинку стула и сел. Стул издал тревожный скрип, и его деревянные ножки прогнулись под весом минотавра. Блекберд тоже присела, чтобы присоединиться к Манфриту, и ее взгляд по-прежнему был устремлен на его механическую руку. Она облокотилась на край прохладного стального стола, жаждая узнать все, что только можно.

— Есть те, кто говорит, что мы, минотавры, слишком тяжелы, чтобы быть небесными странниками, оседлавшими ветер, — сказал Манфрит, прищурившись и устраиваясь поудобнее. — Эти маленькие пони, как и твой спутник, — в нем нет ничего особенного… они — идеальный вид небесных странников. В каком-то смысле я им завидую. Маленькие тела, малый вес, должно быть, легко упаковываться в тесноте. Я испытываю большую привязанность и нежность к этим маленьким засранцам.

За этими размышлениями минотавра Блекберд улыбнулась.

Манфрит вытянул руку, чтобы показать свою кисть, и все его механические пальцы расслабились, приняв нейтральное положение, а из вентиляционных отверстий повалил пар. Сама рука была сделана из латуни и, как показалось Блекберд, никеля. Из вентиляционных отверстий исходил слабый золотистый свет, и, когда Блекберд наклонилась ближе, ей показалось, что на ее лицо падает солнце.

— Как оно тебя не обжигает? — спросила Блекберд, откинув голову назад.

— Я должен пить зелье каждый день, — ответил Манфрит, когда в его руке что-то зашипело. — Если я этого не сделаю, раскаленный металл начнет жечь мою культю. К счастью, это не сложное зелье. Просто настойка зимовника.

— О. — Блекберд кивнула, зная, что такое зимовник. Пони там, где она жила, выращивали его для использования в алхимических холодильниках, чтобы сохранять молоко холодным.

— На самом деле все очень просто. Это зависит от давления и механической энергии, — начал Манфрит. — Внутри каждого пальца есть прочный трос, который идет от кончика пальца до расширяющихся цилиндров в руке. Давление в цилиндре можно регулировать, и это приводит в движение поршень в руке, выдвигая его и делая исполнительный механизм длиннее. Это тянет кабель внутрь пальца, и пальцы сжимаются в кулак.

Блекберд постаралась представить себе все это и пришла к выводу, что в этом есть смысл. В реальной анатомии все работает примерно так же, как и в реальности: пальцы — или, в ее случае, когти — имеют сухожилия, которые заставляют пальцы разгибаться, когда они напряжены.

— Она работает на тауматургическом угле, — продолжал он, заставляя один палец шевелиться, и каждое движение сопровождалось струйками пара. — Он не столько горит, сколько нагревается. На него нужно воздействовать определенным типом магии, и это вызывает реакцию, в результате которой уголь медленно рассыпается, выделяя при этом сильное тепло и остаточную магию. Вода собирается в магических конденсаторах, и требуется некоторое время, чтобы восстановить давление, если выпустить всю воду. Это медленно, это громоздко, это требует постоянного ремонта, но это лучше, чем не иметь руки.

— Я думаю, это потрясающе. — Блекберд протянула лапу и осторожно ткнула когтем в шевелящийся латунный палец Манфрита. — Индустриализация так востребована… Я узнала об этом в школе, понимаешь… и ценой индустриализации стало множество увечий. Городские власти и провинции ввели запрет на индустриализацию, потому что не хотят, чтобы их подданные калечились, и все эти вещи восхищали меня до бесконечности, а теперь я вижу такие вещи, и это просто переполняет мой разум, потому что я вижу в них такой большой потенциал, хотя для этого нужно что-то ужасное… — Блекберд вдохнула, хрипло дыша, а затем бросила на Манфрита извиняющийся взгляд, чтобы загладить свою вину за то, что она была болтушкой.

— Это все так футуристично, — прошептала она, изо всех сил стараясь сдержать растущее волнение.

— Да, на своем веку я видел, как дирижабли переходили от паровых котлов к турбинам, работающим на угольной пыли. — Манфрит опустил свою механическую руку на стол, и его латунные пальцы постучали по стальной поверхности. — Я видел, в какую сторону дует ветер. Скоро все станет слишком сложным для такого старика, как я. И не без помощи кучи школ. Мир меняется быстрее, чем мы успеваем за ним.

— Спасибо… правда… за все. Ты был великолепен, Манфрит.

— Путешествие будет недолгим, но за это время я смогу научить тебя всему, чему смогу. Я бы не отказался от компетентной помощи. — Большой бык-минотавр усмехнулся, обнажив изрядное количество отсутствующих зубов. — Было бы здорово передать тебе хотя бы часть того, что я знаю.

— С удовольствием. — Блекберд кивнула и в ожидании протянула лапу.

Манфрит, все еще ухмыляясь, но в то же время как-то торжественно, взял когтистую лапу Блекберд в свою мясистую руку, сжал и пожал ее:

— Для начала мы познакомим тебя с паровыми трубами… кровеносными сосудами этого корабля и его старым медным сердцем. Где-то есть ужасная утечка, и давление для жизненно важных систем слишком низкое. Хочешь посмотреть, сможем ли мы это исправить?

Все еще кивая, Блекберд ответила:

— Это было бы замечательно…

34. Забитый

Соль была солью. Пока она не стала чем-то другим. Или, возможно, она виделась по-другому. Дим подумывал об использовании диэтиламида лизергиновой кислоты, своего надежного средства, позволяющего заглянуть в магический спектр, и, возможно, получше рассмотреть соль, подвергнуть ее тщательному исследованию. Возможно, новый взгляд на нее поможет ему раскрыть ее секреты. Там были секреты, которые могли открыть только те, кто достаточно храбр, чтобы отправиться на поиски.

Ободок его шляпы колыхался от сильного ветра, но самого Дима, казалось, порывы не трогали. Для любого случайного наблюдателя было ясно, что с силами природы творится что-то неладное, поскольку ветер затронул только шляпу Дима, но ни одна прядь его гривы или хвоста не развевалась. Общее воздействие на команду минотавров было довольно нервным, и они обходили своего странного пассажира стороной.

У пони были необычные отношения с солью, им требовалось ее довольно много. Чем более волшебным был пони, тем больше соли ему требовалось. Дим узнал об этом, когда начал брать уроки алхимии, будучи еще маленьким жеребенком. Когда он подрос, то узнал о кристальных пони после их возрождения, и оказалось, что они требовали запредельного количества соли — не меньше, чем единороги, — что наводило на мысль о том, что они, возможно, самые магические пони из всех. Для большинства это было просто мимолетным любопытством, для алхимика — одним фактом из многих, но Диму, который охотился за идеями, это щекотало воображение.

Соль очищала магию, и Дим был уверен, что у кристалльных пони есть свои секреты. Если бы только он мог как-то изучить их. Не препарировать их — это было бы ужасно, — а просто жить среди них, наблюдать за ними, изучать их рацион и следить за состоянием магии вокруг них. В глубине серого вещества Дима таился интерес алхимика. Пони имели странные связи с магией, большинство из которых были еще неизвестны, еще не изучены.

Алхимия на самом деле была просто физикой тауматона, так же как химия — физикой электронов.

— Дим!

Услышав голос Блекберд, он поднял голову и позволил нескольким крупинкам соли унестись по ветру. Ветер трепал гриву, перья и хвост Блекберд, и, будучи существом воздушным, она казалась счастливой. Ее счастье было драгоценностью… сокровищем, и, как не преминул бы напомнить ему Шантико, драгоценные вещи — это драгоценные вещи.

— Дим, нам нужна твоя помощь.

— Пираты? — спросил он, сосредоточившись на Блекберд.

— Нет…

— Небесные медузы? — Быстрое сканирование горизонта ничего не выявило.

— Нет, ничего подобного.

— Ну, говори уже, — потребовал Дим, когда его терпение кончилось.

— Нам нужно, чтобы ты починил трубу…

— Нам?

— Манфрит и я. — Блекберд опустила свои бедра и уселась в явно кошачьей позе, заправив когти между задними лапами. — Труба — часть модернизации, и она недоступна ни для кого из нас, потому что какой-то дурень провел ее через вентиляционный канал. Ты… ты маленький пони, поэтому мы хотим засунуть тебя в вентиляционную шахту, чтобы ты смог починить трубу.

Губы Дима скривились в великолепной, величественной, аристократической усмешке. Это очень напоминало копытный труд. Каким бы изгнанником он ни был, каким бы бродягой ни был, некоторые вещи были ниже его достоинства. Тем не менее… это может порадовать Блекберд, и он сможет использовать это против нее, когда ему захочется яичницы. С другой стороны, он мог просто попросить ее приготовить ему яичницу, и был уверен, что она так и сделает.

— Когда ты так усмехаешься, мне хочется ущипнуть тебя за твои милые, симпатичные щечки.

За дымчатыми стеклами очков глаза Дима пылали убийством, и он изо всех сил старался проделать в Блекберд дыру, глядя на нее. Его щеки нельзя было ущипнуть. Он многое мог бы стерпеть в партнерстве с этим простолюдином… этим… отвратительным примитивом, но он поставил точку в вопросе щипания щек.

— Знаешь, Дим, у тебя ямочки. Правда… это мило. Но их не видно, когда ты улыбаешься, как у обычных пони, нет. Ямочки появляются только тогда, когда ты усмехаешься, хмуришься, гримасничаешь или злобно сверкаешь глазами. Как будто твое лицо было создано для перевернутой улыбки. Я как бы хочу потрогать твои ямочки, Дим.

Вот что значит быть влюбленным… Там, где должны быть ярость и гнев, царит милосердие. Любовь была странным понятием, запутанным состоянием души, когда ощущаешь привязанность в тот момент, когда единственным рациональным ответом была пылающая смерть или дезинтеграция. Как необычна была любовь, и каким слабым и неэффективным она делала его.

Дим был пони, которого определяли непропорциональные реакции.

— Ты хочешь, чтобы я залез в грязную вентиляцию? — спросил он, надеясь прояснить ситуацию.

— Эм, — протянула она, а потом хмыкнула. — Она также довольно влажная из-за утечки пара и немного ржавая. Собственно, именно так мы и обнаружили утечку. Мы обнаружили, что из вентиляционного отверстия капает вода, а состояние вентиляционного отверстия — это своего рода предупреждение.

— Понятно. — Голос Дима был удивительно спокойным и не выдавал его эмоций.

Наклонившись, чтобы оказаться почти нос к носу, Блекберд спросила:

— Что ты хочешь взамен?

— Хм… — Дим задумался над этим вопросом и начал прикидывать подходящие ответы.

— Я приготовлю тебе яичницу, — предложила Блекберд, изогнув одну из своих идеальных бровей. — Я уже проверила камбуз. У них есть яйца. Еще свежие. Только что забрали вместе с остальным грузом.

— Отлично. — Ответ Дима было трудно расслышать из-за ветра. — Договорились.

— И тебя ждет хороший ужин. Я постараюсь сделать его особенным.

Первым делом: Дим наложил заклинание, чтобы не обжечься. Вентиляция была тесной, жаркой, и через нее проходила труба с горячим паром. Прищурившись, он попытался заглянуть внутрь, и влажный, грязный воздух защекотал легкие. Ему захотелось откашляться, но это могло повредить горло. В тишине он снял шляпу, плащ и все остальное, что было на нем надето, кроме очков, потому что для его глаз было слишком светло.

— Дим, будь осторожен, я не хочу, чтобы ты порезался или поцарапался… Вообще-то я сомневаюсь в этом. Манфрит, у Дима очень тонкая кожа и проблемы с кровотечением.

Большой минотавр пожал плечами в ответ, но сказать ему было нечего.

— Со мной все будет в порядке, — сказал Дим Блекберд. — Теперь подними меня к отверстию, чтобы я мог сделать то, что нужно.

— Хорошо, Дим… но, пожалуйста, будь осторожен. Если с тобой что-то случится, мне будет очень плохо.

Если с ним что-то случится — если — Дим уже планировал это, чтобы выжать из этого все, что можно.

Впервые в жизни Дим осознал, что у него может быть клаустрофобия. Это было ужасное осознание, когда ты ползешь на животе, пробираясь по воздуховоду, как червяк, а в нескольких сантиметрах над тобой находится наполненная паром труба. Ощупав телекинезом все впереди, он не обнаружил ничего, что могло бы зацепиться за его нежную плоть, и это принесло ему одновременно облегчение и разочарование.

Значит, вот чем зарабатывали на жизнь отвратительные примитивы. Диму это не нравилось, ни капельки. Находиться в тесных, грязных помещениях, подобных этому, — вот что в первую очередь делало примитивов такими отвратительными. На корабле ему придется найти способ привести себя в порядок, и он задумался, насколько плохо он владеет заклинаниями для манипуляции погодой. Он давно не практиковался, потому что они казались такими обычными и мирскими. У него были и другие, куда более важные заклинания, которые он ставил на первое место для практики, — например, заклинание и концентрирования водорода.

Эти вещи были сложными и требовали большой практики. Если лениться и не продолжать тренировки, можно было наколдовать водород и получить вместо него сероводород, а это было плохо. Дим уже делал так однажды, когда был младше, и мама наказала его за такое неаккуратное, издающее неприятный запах колдовство. Извиниться за такое было невозможно, и приходилось жить с позором, горьким, унизительным позором неудачи.

Впереди он увидел это. Труба стыковалась, и из того места, где концы двух труб входили в соединительную штуковину, вырывалась струйка пара. Это было достаточно легко исправить, так как иметь две секции трубы в этом месте было глупо. С помощью магии он превратил латунную трубу в податливую жидкость, придал ей форму глины, а затем снова превратил в твердую массу, гладкую и идеальную.

Вот и все. Довольно неоднозначно оценив то, что он только что сделал, Дим понял, что только что использовал заклинания обычного ремесленника по их прямому назначению. Он не плавил металл ради войны или битвы, а использовал заклинание именно так, как оно было задумано. Он занимался ремеслом — по меркам единорогов, — и теперь боялся, что от него может исходить физический запах. Чем закончится это безумие? Кузница? Кузнечное дело? Уборка? Работа по дому? Мыть грязные окна? Подметать улицы? К счастью, у него уже был знак отличия, и он не мог оказаться под позорным клеймом.

Как ни неприятно ему было это признавать, но теперь он понимал гнев своей матери, когда выучил такие обыденные заклинания, заклинания ремесленных пони. Он поступил так из пренебрежения, думая, что в самых простых заклинаниях кроется какая-то великая тайна, или, может быть, чтобы отвлечь мать… Но теперь, став старше и немного мудрее, он понял, чем это грозит. Возможно, он заработал бы себе знак отличия как трубопроводчик, или водопроводчик, или как там еще зарабатывают на жизнь отвратительные примитивы. Если бы судьба распорядилась иначе, он мог бы стать таким же, как они, обреченным на прозябание.

Но разве это было бы так плохо?

Да, — спустя секунду решил Дим. Было бы ужасно быть обычным пони и не иметь средств, чтобы отправиться в какое-нибудь грандиозное эпическое приключение и найти мать Блекберд, Старлинг. Тем не менее чинить такие трубы было не так уж и плохо, это было по-своему полезно, и он понимал, как обычный единорог мог бы гордиться тем, что ему платят за это и он делает карьеру.

Именно это он хотел защитить в других, которые не могли защитить себя сами. Возможно, рыцари и волшебники должны заниматься ремесленным трудом, чтобы лучше понимать, что именно они защищают. Однако волшебник, который бросил все свое время на учебу, чтобы заниматься садоводством, был совершенно бесполезен. В этот момент, забившись в грязный, пыльный воздуховод, Дим увидел суть проблемы, или, по крайней мере, ему так показалось. На одно прекрасное мгновение ему показалось, что тучи разошлись и небо прояснилось. Но это мгновение прошло, и на него обрушился миллион новых вопросов.

Растерявшись, Дим вздохнул в темноте и пожалел о самой природе просветления. Это было самое подходящее место для того, чтобы немного подумать. Стоп, о чем он думал? Нет, не о чем. Презрительно хмыкнув, Дим начал выбираться из вентиляционного отверстия.

Вернувшись на палубу, Дим уставился в пустоту, ничего не видя из-за очков, потому что смотреть было не на что. Земля была под облаками, а здесь, наверху, виднелась только синева. Воздух здесь был более разреженным, но не слишком, и корабль развивал хорошую скорость на этой высоте.

Опыт пребывания в вентиляции изменил его, но он не мог сказать, как именно. Как такие простые вещи, такие обыденные, могут быть настолько глубокими? Неужели великие тайны жизни скрыты в самых банальных поступках? Какое счастье есть у отвратительных примитивов, которого нет у него? Затянувшись сигаретой, Дим попытался сравнить те чувства, которые он испытывал сейчас, с теми, что были в ту ужасную ночь, когда его и Блекберд предали.

В ту ночь он чувствовал себя таким живым, уничтожая все вокруг. Свобода действий не ограничивала его, и он смог раскрыть весь потенциал своей магии и попробовать что-то новое. Ужасные вещи. Ужасные, потрясающие вещи. Уши дернулись, и Дим вспомнил вкус воздуха той ночи — резкий, горький, скорее металлический. Тяжелая вонь в воздухе после взрыва динамита, смешивающаяся с вонью горелых волос, перьев и жира, выделяющегося из хрустящей почерневшей плоти.

— Корабль! — крикнул голос, отрывая Дима от его мыслей. — Корабль по правому борту!

Обернувшись, Дим никак не мог вспомнить, в каком направлении находится правый борт, и пожалел, что о таких вещах не объявляют на простом языке. Повернувшись, он увидел что-то слева от себя, но это было не слева, нет, когда Дим сориентировался, он увидел, что приближающееся судно находится справа от него. Все это сбивало с толку, но у Дима не было времени думать об этом, ведь у него был корабль, который можно было взорвать.

Насколько сложным это может быть?

Капитан Мелвин вышел на палубу, достал подзорную трубу и стал смотреть. Поглазев немного, он отвел подзорную трубу от глаз и захихикал. Дим не ослаблял бдительности, но он ждал приказа, ждал четких инструкций, прежде чем пустить в ход пламя и наполнить им небо.

— Приготовьтесь к рому, содомии и плетям… Капитан Джоли Руж прибыла с визитом!

35. Когда-то я был таким же искателем приключений, как и вы… а потом меня ранил в колено пират

Быстро приближающийся корабль внушал ужас. Тонкий, стройный, легкий, изящный, ощетинившийся оружием, главный корпус почему-то напомнил Диму стрекозу. Дыма не было видно, пока он пробирался между облаками, а сдвоенные прозрачные паруса, торчащие с каждой стороны, действительно напоминали переливчатые крылья. Здесь действовала сильная магия, Дим чувствовал это, но не понимал, как устроен этот странный корабль. Мотогондола была длинной и довольно тонкой, представляя собой плохую мишень с большого расстояния.

Это был явно корабль, созданный для скорости.

Когда он остановился рядом, паруса убрались, сложившись по бокам корабля, и снова напомнили Диму о стрекозе. На палубе были не только пони, но и грифоны, минотавр и существа, напоминающие алмазных собак, но чем-то отличающиеся от них. Собравшиеся на палубе улюлюкали и махали, когда корабль приблизился, и капитан Мелвин помахал им в ответ.

Дим не ослаблял бдительности.

Грифон подхватил маленькую ярко-рыжую пони с бледно-розовой и белой гривой. Взмахнув мощными крыльями, грифон взмыл в воздух вместе с земной пони, которая показалась ему довольно крупной, и Дим обратил внимание на множество пушек и оружия, пристегнутых к телу грифона. Земная пони суетилась, и не зря: это было долгое падение с довольно резкой остановкой.

Мелвин с безумной ухмылкой наблюдал, как к маленькой рыжей пони подлетает ее грифон-охранник.

— Джоли, — позвал Мелвин, вскидывая обе руки вверх. — Как ты поживаешь? Я скучал по тебе!

— Прошло всего несколько недель, ты, большой недотепа, — ответила маленькая рыжая кобыла с тяжелым фэнсийским акцентом.

Дим моргнул, не понимая, что он видит. Кобыла была не больше жеребенка, но в ней было что-то взрослое — в ней чувствовалась зрелость, даже если голос у нее был писклявый. Она была достаточно крошечной, чтобы выстрелить ею из пушки, и Дим никогда не видел ничего похожего на нее.

— Набрали новую команду? — спросила маленькая кобыла, когда ее опустили на палубу, и тут же повернулась, чтобы оценить Дима. — Подожди, я знаю тебя… ну, я никогда не встречала тебя, но я знаю тебя. Ты в розыске. Будь осторожен, незнакомец.

— Я собираюсь быть осторожным, — ответил Дим, пытаясь рассмотреть крошечную кобылу, которая была больше, чем сама жизнь. Если бы чувство равнялось размеру, она была бы самой большой пони, которую он когда-либо видел. По какой-то причине он чувствовал себя рядом с ней непринужденно, хотя и знал, что не должен этого делать.

— Джоли, это мои гости, Дим и Блекберд. — Капитан сделал жест рукой в сторону маленького пони, который даже не доходил ему до колена. — Дим, Блекберд, это Джоли Руж, Хищник Северных Просторов.

— Это просто очень, очень модный способ сказать „Капер“, — предложила маленькая кобылка, хлопая ресницами в сторону Дима. — Капитан Мелвин, не хотите взять еще немного груза? У нас тяжелый груз, и это сильно нагружает корабль. После того, как ты его продашь, я буду знать, что позже ты со мной рассчитаешься.

— Это зависит от обстоятельств, — ответил Мелвин, наклонив рогатую голову к маленькой кобыле. — Что ты взяла?

— В основном боеприпасы. — Джоли принюхалась и принялась изучать Блекберд, пока ее грифон-телохранитель стоял рядом с ней. — Много алхимических патронов из Зверинца. Назначение неизвестно, но можно подумать, что они готовятся к войне или что-то в этом роде. Есть и оружие, и алхимические бомбы.

— В трюме еще есть место, — пробормотал Мелвин.

— Алхимические боеприпасы? — Дим почувствовал, что его интерес разгорелся, и ему нужно было узнать. — Какого типа? Какого рода?

Маленькая кобыла нахмурилась, выглядя недовольной, и Дим услышал, как она ответила:

— Довольно много из них — худшего типа. Натриево-калиевые снаряды. Они воспламеняются в воздухе и взрываются при ударе. Они несут в себе довольно мощный заряд тауматона, так что на щитах единорогов их будет достаточно. Тот факт, что их так много, вызывает тревогу.

Дим нахмурился, но это было трудно, потому что Блекберд отметила его ямочки. Когда кто-то узнавал о некоторых вещах, это знание было подобно чуме. Большой грифон рядом с маленькой кобылой был неподвижен, как статуя, и Дим не мог не задаться вопросом, не происходит ли между маленькой кобылой и ее телохранителем чего-то большего. Повернув голову, Дим увидел, что рядом с ним стоит Блекберд, и у нее такая же поза, как и у большого грифона. Да… телохранители были хороши, потому что им можно было доверять.

— А еще у нас довольно много противодраконьих патронов, — добавила Джоли и печально покачала головой.

— Я бы хотел изучить некоторые из них. — Дим задумался, как Блекберд отнесется к тому, что он потратит часть их денег. — Если нужно, я могу предложить небольшую компенсацию.

— Конечно, милашка, мы можем обсудить это за чаем, — ответила Джоли и улыбнулась Диму. — Итак, капитан Мелвин, что скажете?

Большой и грузный минотавр вздохнул:

— Давайте обсудим передачу груза за чаем…

Маленькая кобыла Джоли Руж была готова к делу и собрала свой чайный сервиз, который принесли несколько членов ее команды. Дим почти молча наблюдал за всем этим сюрреалистическим событием, почти ничего не говоря, и не сводил глаз с Блекберд, которая разговаривала с большим грифоном-телохранителем. Судя по тому, как Блекберд то и дело оборачивалась, чтобы посмотреть на него, Дим мог только догадываться, что она обсуждает тонкости ухода и кормления маленьких пони. А может, они обменивались советами, как убивать тех, кто угрожает их маленьким пони, — сказать было невозможно.

— Поэтому я напала на корабль еще до того, как они поняли, что им угрожает опасность, и мы взяли их на абордаж в рекордное время. Моя команда становится очень, очень хорошей в том, что мы делаем. Мы забрали их груз, покалечили их корабль и оставили их в дрейфе, как того требуют правила Гильдии Торговцев Истанбулла. Мы были вежливы и даже извинились за причиненные неудобства. Никто не пострадал, и мне это нравится.

Мелвин фыркнул:

— Никогда не понимал, зачем нужны вежливые пираты…

— Каперы! — с добродушным раздражением потребовала Джоли.

— Ах, да, мои извинения, Джоли… Я не понимаю, чего хочет добиться Гильдия Торговцев. Если тебя когда-нибудь поймают, ты не дождешься такой любезности. Тебя либо подвесят за шею, либо используют для утех какого-нибудь экипажа. Ни то, ни другое — не лучший конец. — Протянув руку, капитан Мелвин ласково похлопал крошечную кобылку.

Джоли фыркнула от смеха и отпихнула копытом руку Мелвина:

— Это разница, глупый. Рабовладельцы умирают ужасной смертью, а все остальные живут. Мы хотим, чтобы все боялись перевозить рабов… Это уже работает. Все больше капитанов грузовых кораблей стали честными и отказались от перевозки рабов.

— А рабовладельцы, — спросила Блекберд, вклиниваясь в разговор, — … что с ними? Как их убивают? Их судят?

— Доберись до Истанбулла и узнаешь. — В веселом выражении лица Джоли было что-то тревожное.

Дим понимал, что здесь происходит. Капитанам грузовых кораблей, работавшим на соперничающую нацию или город-государство, нечего было бояться, им не грозила гибель, и им было выгодно мирно передавать свои товары. А вот рабовладельцам было о чем беспокоиться. Страх был мощным стимулом, удерживающим капитанов и команды от легкой наживы в виде работорговли.

Он одобрял эту систему.

Облачившись в свои лучшие аристократические манеры, как в отличный костюм, вытащенный из нафталина, Дим позволил себе немного расслабиться. Это было не Чаепитие, эти собравшиеся существа не были дворянами, но он счел, что не может ссылаться на их статус отвратительных примитивов. Чай, который уже заваривался, пах восхитительно — то немногое, что он мог учуять из-за порывов ветра, уносящих все запахи, — и на столе было разложено множество пирожных, печенья и угощений.

Разговор продолжался, но Дим не слушал, хотя уши у него дергались. Сейчас они обсуждали передачу груза, а его это не интересовало. А вот что его интересовало, так это Истанбулл, который провел черту на песке и жертвовал богатством ради морали. Рабы — это легкие деньги, как от продажи существ, так и от их труда. Эксплуатация давала заманчивую прибыль при незначительных вложениях.

— … Гратин, я спасла его от алхимического мясника. А что за история с тобой и твоим маленьким пони?

Подняв печенье, он откусил кусочек и обнаружил, что оно немного черствое. Почему так трудно было найти хорошее печенье здесь, в глубинке за пределами Эквестрии? Это было неплохое печенье, просто не свежее. Он подумал, умеет ли Блекберд печь печенье, и если да, то что ей нужно, чтобы сделать печенье для него? Когда он повернулся и посмотрел, то обнаружил, что Блекберд тоже ест печенье. Как всеядная, она могла есть практически все, и это было лишь одной из многих вещей, которые он находил в ней очаровательными.

— О, в первый день, когда я встретила Дима, он угрожал сварить минотавра в его собственной сперме.

— Звучит как типичное поведение… для Дарка.

Оторвав печенье от губ, Дим вклинился в разговор:

— А что ты знаешь о Дарках, Джоли?

Маленькая кобыла залилась озорным смехом, и ветер трепал ее гриву. В ее глазах блестел интеллект, свидетельствующий об остром уме, и Дим задумался, в чем же заключается ее талант. Каким-то образом он пропустил ее кьютимарку, а ему действительно следовало быть внимательнее. Ее смех был заразителен, и Дим едва не улыбнулся.

— Я знаю достаточно, — загадочно ответила она.

Дим не привык, чтобы ему отказывали, но решил оставить этот вопрос. Встреча с другим Дарком была бы неудачной, поскольку это, скорее всего, означало бы необходимость убить кого-то из пони. Тем не менее, если здесь есть другие Дарки, возможно, ему стоит попытаться выяснить, что известно Джоли. Он мог бы спросить… или просто взять… Откусив еще раз печенье, он оставил этот вопрос на потом, хотя и чувствовал некоторое сожаление по поводу этого.

Дим был слишком меркантильным, чтобы упустить возможность.

После чаепития и приятных разговоров пришло время заняться делом. На палубе стоял небольшой деревянный ящик, а в нем лежало несколько видов оружия, упакованных в солому и опилки. Блекберд, казалось, хотелось взглянуть на него, но не решалась тратить деньги, которые у них были. Дим придерживался более практичных взглядов и хотел, чтобы Блекберд был как можно лучше вооружена.

— Зверинец предпочитает большие патроны, — сказала Джоли, вставая на задние ноги и упираясь передними копытами в верхний край ящика. — Их оружие — это система доставки алхимических снарядов. Они хорошо сделаны — исключительно хорошо сделаны — и мощны, а в паре с правильными патронами превращают владельца в силу, с которой нужно считаться. Не обязательно быть единорогом, чтобы накладывать заклинания.

— Можно? — спросила Блекберд, подпрыгивая на месте и стуча когтями и копытами по деревянному настилу.

— Валяй, — ответила Джоли вежливым жестом своего изящного красного копытца.

Не успели эти слова прозвучать, как Блекберд потянулась когтями к ящику и достала оружие. Солома и опилки рассыпались, открыв сверкающий длинный пистолет. Для пони это была бы портативная пушка, но для Блекберд она выглядела как маленький пистолет. Конечно, на него было страшно смотреть, и тот факт, что она держала его с такой относительной легкостью, заставил Дима почувствовать некоторую тревогу, хотя он и не мог сказать почему.

— Что это? — спросила Блекберд, и в ее голосе слышалось ликование.

— Это вращающийся десятизарядник, — ответил грифон Гратин и указал на приклад, торчащий из оружия, пристегнутого к его спине. — У меня есть точно такой же. Хорошее оружие. Универсальное. Хорошо подходит для зачистки толпы, если зарядить его дробью, но можно зарядить и пулями или алхимическими патронами.

— О! Круто! — Блекберд подняла смехотворно огромное оружие, поднесла его к глазам и посмотрела в прицел.

Джоли рассмеялась, покачивая головой:

— Это восьмиугольный ствол длиной тридцать три дюйма, закаленный для алхимических зарядов. Большинство моего экипажа носят с собой какую-то версию такого оружия, они предпочитают модель двуствольного карабина, но она длинная. Вы заметите, что на этой конкретной модели есть крепление для штыка.

Блекберд прикусила губу, и Дим почувствовал странное возбуждение. Счастливая Блекберд была привлекательной и притягательной, и он приберег это важное наблюдение на потом. Он поразился тому, с какой легкостью она поднимает пистолет, держа его в когтях правой лапы. Оно выглядело тяжелым и слишком громоздким.

— Сколько? — спросил он.

Глаза Джоли встретились с его глазами, и Дим почувствовал любопытный толчок. В ее глазах читалось холодное, расчетливое коварство, и он пришел к выводу, что эта крошечная кобыла гораздо опаснее, чем можно было подумать. Казалось, она пытается заглянуть в его очки, а может быть, заглянуть прямо в его разум.

— Возьми его, — ответила Джоли тихим голосом. — Думаю, мой босс хотел бы, чтобы он был у вас. Вы скоро встретитесь друг с другом. Я не могу сказать больше… Я не могу сказать больше. Даже если бы я попыталась, слова не слетели бы с моего языка.

— Меры защиты от допросов?

— Что-то вроде этого. — Ноздри Джоли раздулись, а уши надвинулись на глаза. — Прими это как знак нашей доброй воли. Думаю, я могу сказать это безнаказанно, и, полагаю, так и было. Когда прибудешь в Истанбулл, постарайся проявить немного доверия.

Повернув голову, Дим посмотрел на капитана Мелвина:

— Это вы должны были привезти меня в Истанбулл?

Потирая место между рогами, старший минотавр кивнул, и прежде чем Дим успел сказать что-то еще, он сказал в свое оправдание:

— Мы не желаем тебе зла и только хотели помочь тебе. Не все желают тебе зла. Слишком много было сказано, я думаю, но, может быть, это и к лучшему. По крайней мере, это не будет таким неожиданным сюрпризом, когда ты доберешься до Истанбулла. Там тебе помогут.

— Похоже, нас разыскивают, Блекберд. Что же нам делать? Может, мне убить их всех прямо сейчас?

— Не убивай их, Дим… Я хочу иметь друзей. Даже после всего, что только что произошло, я хочу иметь возможность доверять. Я не готова… Я не могу отказаться от этого, как ты. Я хочу верить, что другие могут быть хорошими.

Голос Блекберд дрожал, что очень беспокоило Дима. Он мог бы убить их всех без малейших усилий. Даже у Гратина, каким бы опасным он ни был, не было бы ни единого шанса. Поразмыслив несколько мгновений, он решил, что может простить это первоначальное предательство. Помощь будет принята с благодарностью — даже с радостью, — а любой пони, достаточно могущественный, чтобы проявить к нему интерес, может стать потенциально полезным союзником.

— Если бы вы захотели нас убить, мы бы не смогли вам помешать, — призналась Джоли, и ее голос был хриплым от страха. — Мы не способны причинить вам вред…

— Та же сила, что не дает тебе говорить, не дает тебе причинить мне вред, — сказал Дим, когда его быстрый ум сообразил, что к чему. — На тебя наложили гейс. — Когда он снова взглянул в глаза Джоли, то понял, что она не может дать ему ответ. Он был впечатлен таким уровнем магии, и его первоначальная оценка оказалась верной: кто-то из сильных пони заинтересовался им.

— Кот вылез из мешка, я полагаю. — Гратин выглядел неловко и не сводил глаз с Дима. — Джоли очень дорога мне, как и Блекберд тебе. Я не из тех, кто просит, но я надеюсь, что ты будешь помнить об этом.

— Кто-то знал, где я. — Дим произнес свое умозаключение вслух и оглядел все разные лица, которые смотрели на него в ожидании. — Кто-то знал, что я в Птерошани… и знал, что мне нужна… помощь. Это довольно любопытно.

— Я все равно направлялся туда, чтобы забрать груз. — Капитан Мелвин слегка покачивался на копытах, и его лицо было озабоченным. — Я действительно не хочу умирать прямо сейчас. Я бросил пиратство, чтобы умереть старым быком в своей постели. Это очень мешает моим планам.

Вздохнув, Дим склонил голову:

— Сегодня слишком хороший день, чтобы заниматься убийствами…

36. Домогательства к эквинным

— Значит, сегодня у тебя появился друг? Я правильно понимаю?

— Мы с Гратином полностью сдружились. Надеюсь, мы еще встретимся. — Пока Блекберд говорила, она казалась вполне довольной собой, и хотя Диму нравилось видеть ее такой, это также наполняло его каким-то странным, не поддающимся определению страхом. Сейчас, как никогда раньше, Блекберд представляла собой загадку.

— Почему? Как? — забеспокоился Дим, опасаясь, как бы Блекберд не сошлась с кем-нибудь еще.

— Нам обоим нравятся маленькие пони. — Улыбка Блекберд была дразнящей и заставила Дима растеряться.

— Это достойно дружбы? — Это было довольно странно, и Дим был уверен, что не любит делиться. Хотя он старался контролировать свои собственнические чувства, они были сильными, запутанными и более чем немного пугающими. Он не был пони, склонным делиться, нет, Дим брал и оставлял себе. В ошеломляющий момент самопознания Дим обнаружил, что у него есть косточка ревности.

— Думаю, да. Это наша общая черта. Мы оба любим маленькие, пушистые, милые вещи.

Навострив уши, Дим отверг это предположение. Он не был маленьким, по крайней мере по меркам пони, и уж точно не был милым. Тем не менее, он был довольно пушистым, и это было правдой, но сейчас он обиделся на Блекберд за то, что она указала ему на это. Почему обиделся? Он не знал, но чувствовал себя правым. Раньше она угрожала его мужскому превосходству, когда сказала, что хочет потрогать его ямочки. Теперь она называла его маленьким, пушистым и милым.

Это было унизительно в худшем смысле этого слова.

Если сексуальные домогательства существуют, то и к эквинным тоже, и это было ужасно. За считанные мгновения Дим достиг невероятного уровня понимания того, через что приходится проходить кобылам всего мира: оклики, улюлюканье, похабный свист и тому подобное. И вот теперь он стал объектом столь же унизительных и оскорбительных домогательств. Как Блекберд могла так поступить с ним?

Неужели она не уважает его эквинности?

Теперь Дим оказался в той же ловушке, что и те, кто стал объектом сексуального интереса: он должен соответствовать ожиданиям Блекберд, должен быть маленьким, пушистым и милым, потому что если он не будет таким, ее внимание может привлечь что-то другое, маленькое, пушистое и милое, и именно в этот момент Дим понял, как устроен мир. Он был ужасен. Унизительным. Оскорбительным. Если бы он отверг все эти штучки с милыми пони, на него бы смотрели косо и потенциально игнорировали, не любили, оставляли неудовлетворенным, заменяя другим пони, который бы принял позорное, унизительное состояние существования, которое заключается в том, чтобы быть милым пони.

Были феминистки, маскулинистки и, в данный момент, новорожденный эквинист.

— Для меня есть нечто большее, чем быть милым и пушистым и обладать расчесываемыми гривой и хвостом, — сказал Дим Блекберд, чувствуя потребность протестовать против своей объективации.

— Не намного больше, — поддразнила Блекберд в ответ. — Скажи, Дим, хочешь морковку? Я взяла немного с чаепития.

Дим почувствовал, что ему очень нравится сладкая, приторная морковка, но ему не по вкусу глазурь стыда, деградации и унижения, которой покрыта эта морковка. Если он откажется от морковки, не пойдет ли Блекберд искать другую милую, пушистую, крошечную лошадку, чтобы запихнуть в нее свою морковку? Он мог бы попробовать укусить ее за пальцы, но это могло бы плохо кончиться, ведь Блекберд тоже умеет кусаться. Те, кто подчинялся домогательствам к эквинным и терпел позор, были вознаграждены порочной любовью и удовлетворением… а те, кто не подчинялся… через несколько мгновений Дима захлестнуло новое чувство неуверенности и сомнений, которое ему совсем не нравилось. Он хотел морковки, хотел, чтобы его причесывали, дарили ласку, но не хотел, чтобы его принижали или умаляли из-за этого.

В какой-то неизвестный момент началась новая опасная игра, и Дим не понимал ее правил…

Когда солнце опустилось за горизонт, температура резко упала, и Дим был почти уверен, что умрет от холода. По мере того как ползучая тьма сгущалась, иней образовывал ледяную корку на палубе и гондоле. На носу образовались маленькие ледяные шипы — прекрасное зрелище, но жуткое ощущение. Рваный плащ Дима был слишком тонким, чтобы защитить его от такого холода.

И хотя он жаждал ощутить объятия ночи, пора было зайти в помещение и найти убежище. Внизу, похоже, назревала буря, но здесь они были в безопасности. Воздух был разреженным, но в то же время хрустящим, чистым и бодрящим. Дим заметил, что ему приходится дышать гораздо чаще, чтобы получить необходимый кислород, но это не было слишком тяжело. В каком-то смысле это было приятно, жизнеутверждающе, напоминало о том, что нужно дышать чаще и осознанно относиться к своим усилиям.

В инее появились лица, Дим мог их разглядеть, они были похожи на духов, корчащихся в агонии, с широко раскрытыми глазами и ртами, кричащих, вопящих, стенающих о своей застывшей судьбе. Вдоль стальных рельсов и опорных стоек, соединявших корабль с гондолой, образовались светящиеся струйки плазмы. Шторм внизу должен был быть очень сильным, чтобы коронарные разряды возникали на такой высоте.

В молчании Дим повернулся, чтобы уйти.

В помещении было не лучше. Было холодно, воздух был разреженным. Лежа в гамаке, Дим был почти уверен, что замерзнет до смерти, и не знал, как переживет это путешествие. В центре чулана, который они называли своей комнатой, была труба с обжигающе горячим паром, но конденсат застывал на стенах в виде зазубренных кристаллов. Весь корабль скрипел, а металл пел странную песню, когда холод проникал в самые кости судна.

Каждый его вдох застывал в крошечных хлопьях снега, которые неслись вниз, закручивая метель. Как бы он ни кутался в плащ и одеяло, согреться не удавалось. Лежа в гамаке, он оставался беззащитным и незащищенным, не имея никакой реальной защиты. Дим был уверен, что в любую минуту у него заскрипят зубы, потому что он никак не мог заставить их перестать стучать.

Смерть от переохлаждения казалась неизбежной.

Магия была одним из вариантов, но она истощала силы, а заклинания он мог применять лишь до тех пор, пока не наступит истощение. В какой-то момент ему понадобится сон, и тогда он попадет в беду. Пока он лежал, укутавшись в одеяло и плащ, Дим начал понимать, почему древние пони носили одежду — меха и шкуры, — и был уверен, что если бы у него был доступ к таким вещам, он бы носил их сейчас без отвращения и жалоб.

— Дим… Дим, я беспокоюсь о тебе.

У Блекберд под ним были свои проблемы: она не очень-то умещалась в своем гамаке. Тем не менее, после многочисленных неудач и падений на пол не менее дюжины раз ей все же удалось устроиться. Несколько раз она чуть не обожглась о трубу посреди комнаты. Чудесный день превратился в кошмарную ночь.

— Дим, ложись сюда и спи со мной — нет! Я не это имела в виду! Спускайся сюда, я тебя согрею. Нет, это тоже звучит не очень.

Каким-то образом ему удалось сосредоточиться достаточно долго, чтобы наложить заклинание, и в мгновение ока Дим перебрался из одного гамака в другой. Как только он оказался на груди Блекберд, она принялась сдирать с него одеяло и плащ, а затем объединять их со своим собственным одеялом. Ее плотная шкура и эластичная кожа были горячими, как печь, и он прижался к ней, дрожа от холода. Немного повозившись с одеялами, Блекберд обернула свои крылья вокруг Дима в изолирующий кокон. Это были не короткие крылья пегаса, а массивные крылья грифона, которые полностью поглотили его.

— Не позволяй себе никаких фантазий, — предупредила Блекберд, обхватывая Дима своим бескостным телом. — Ты как лед. Ты такой холодный, что мне больно от твоего прикосновения. Надо было раньше что-то сказать. — Пока она говорила, то продолжала сворачивать одеяла вокруг них в кокон, приподнимая и поворачивая свое тело так, чтобы просунуть под него края и углы.

Теперь, когда ему стало немного теплее, дрожь Дима усилилась, и он свернулся в позу эмбриона на животе Блекберд. Он подтянул ноги и копыта как можно ближе и плотнее к животу, и все это время терся о нее, наслаждаясь ее теплом. Если повезет, он скоро снова почувствует свои копыта, ноги и яички, хотя и не хотел испытывать боль, которая наверняка придет, когда они оттают.

— Мне даже не так холодно. Ну, то есть я немного замерзла, но не так, как ты. Наверное, это потому, что я создана для таких высот, у меня есть магия, которая позволяет мне дышать разреженным воздухом, и у меня есть толстая пушистая шерсть, которая не пропускает холод.

Стиснув зубы, Дим старался не дрожать, и он ненавидел Блекберд за то, что у нее есть то, чего нет у него. Гамак раскачивался из стороны в сторону, и он не мог не задаваться вопросом, что может случиться при сильной турбулентности. Может ли труба представлять опасность? Возможно. Труба была достаточно горячей, чтобы от нее шел пар, но реального тепла в комнате не давала.

— Интересно, что сейчас делает моя мама? — спросила Блекберд, и в ее голосе послышались жеребячьи нотки. — Мне постоянно снятся плохие сны, что след пропадает и я не могу ее найти. Вообще, снов было много. Моя мама была добра ко мне, и теперь я просто обязана найти ее, чтобы помочь ей исправиться и мы могли быть вместе, и, может быть, мы сможем поговорить о моем отце. Я тоже по нему скучаю, но мне как-то легче, потому что его больше нет и мне не нужно о нем беспокоиться.

В какой-то смутный момент Дим осознал, что его обнимают, и подумал о том, что он чувствовал раньше. Сейчас ему было слишком холодно, чтобы беспокоиться об этом. Если бы Блекберд захотела надеть на него ошейник и завязать ленточки на гриве, он бы, наверное, позволил ей, лишь бы не замерзнуть. Но как только он оттает… наступит расплата. Возможно, он даже повысит голос.

— Я боюсь засыпать, Дим, — прошептала Блекберд, и в ее голосе было больше жеребячьего, чем когда-либо прежде. — Мне постоянно снятся плохие сны… Дим, я убила нескольких пони… все произошло так быстро и так запутанно. Мой папа, он в моих снах, и он ругает меня. Мне стыдно за то, что я сделала, Дим, я чувствую себя такой виноватой, а папы здесь нет, чтобы сказать мне, что все в порядке и что я просто сделала то, что должна была сделать, или что бы он мог сказать. Я не знаю, что бы он сказал обо всем, что только что произошло, и это меня беспокоит.

— Есть один пони, которого я убил, о чем очень сожалею, — сказал Дим в ответ и тут заметил, что слышит, как бьется сердце Блекберд прямо под его левым ухом.

— Дарлинг?

— Да. — Голос Дима был похож на болезненное шипение, вырвавшееся из-под его все еще стучащих зубов. — Иногда я думаю о том, что ты сказала… о насилии… о том, что я тоже жертва…

— И?

— Я просто думаю об этом. — Ухо Дима подергивалось и билось о грудную клетку Блекберд. Под ее крыльями становилось тепло и немного влажно. Дим не возражал, он был рад этому, но по мере того как он оттаивал, он понимал, что это не так уж удобно, как можно было подумать. У нее были кости, твердые места, Блекберд не была удобной постелью, и задним умом он понимал, что ей, вероятно, так же неудобно, как и ему.

— Я не знаю, что между нами будет. — Блекберд вдохнула, и Дим приподнялся вместе с ее грудью. — Дарлинг… похоже, мне придется делить тебя с призраком, и после разговора с Шорт Стич я, кажется, смирилась с этим. Я не хотела разглашать твои секреты, но мне нужна была помощь. Пока ты спал, я пережила настоящий кризис.

— Я не обижаюсь на тебя.

— Спасибо, это действительно много значит. Мне приятно рассказать тебе, потому что я беспокоилась об этом и чувствовала себя виноватой, а после того, как я убила, это чувство вины не давало мне покоя.

Дим почувствовал, как между ним и ее крылом просунулись когти. Он немного напрягся, не зная, чего ожидать, и тут же ощутил опасное щекотание ее когтистых пальцев о его кожу головы. Это было одновременно и волнующе, и пугающе. Пальцы были также весьма приятны, и в считанные мгновения он оказался бессилен, точно так же, как когда Шантико гладила его. От этого, а также от постоянного увеличения и уменьшения объема груди Блекберд под ним и от обилия тепла его охватила сонливость.

И хотя он был уверен, что Блекберд есть что сказать, Дим погрузился в дремоту…

37. Не пей чернила

Дождь падал на мертвую землю, которая не была совсем уж мертвой. Дим знал это место, он знал его географию, и вскоре после прибытия он обнаружил, что на месте Кантерлота растет город. Если верить дождю, здесь зарождалась жизнь. Дождь был жизненно необходим для существования этого места, потому что царство снов должно было отражать реальный мир. Природные системы должны были функционировать, а определенные правила — соблюдаться.

Каким-то образом Дим знал это место и его правила. Время здесь текло по-другому; в лучшем случае это было туманное понятие, и пока он находился в этом месте, у Дима было все время в мире. Он мог изучать заклинания, магию, он мог потратить столько времени, сколько ему было нужно, чтобы изучить сами приливы и отливы магии. В этом месте он мог произнести десять тысяч заклинаний огненного шара, пока не добьется нужного результата. В таком царстве, как это, Луна отточила свою магию до абсолютного совершенства, понимая каждый нюанс, каждое тонкое изменение.

Недалеко от него радостно гарцевала бумажная пони, и, увидев ее, Дим поспешил за ней. Она была одновременно знакомой и странной, успокаивающей и смущающей, а из ее глаз текли чернильные слезы. Они падали на землю, окрашивая ее в черный цвет, и Дим заметил, что из черных лужиц появляется новая жизнь. Завороженный увиденным, Дим прекратил погоню, чтобы получше рассмотреть россыпь полевых цветов, выросших из черной лужи. Они были яркими, живыми, перенасыщенными цветом, и, пока Дим наблюдал за ними, некоторые из них, казалось, вытекали наружу, а затем распространялись по земле вокруг лужи.

Чтобы удовлетворить собственное любопытство, Дим сунул копыто в чернильную лужу. Он помешивал ее, наблюдая за течением странной жидкости, которая казалась одновременно густой и текучей. В ряби, в движениях была какая-то особая твердость, и в то же время она была текучей. Это была жидкость противоречий.

— Что это? — спросил он, поднимая копыто, чтобы изучить странную жидкость.

— Магия, — ответила бумажная пони, и что-то в ее тоне было дразнящее. Она стояла в дюжине метров от него и плакала чернильными слезами, которые пачкали землю вокруг ее копыт. — Сырая магия, чистая, не запятнанная, не испорченная.

— Ты засеваешь это место. — Дим изучал бумажную пони, стараясь уловить как можно больше деталей. — Как эта магия может быть чистой? Я думал, что вся магия испорчена.

— Больше, чем ты думаешь, — ответила бумажная пони, и в ее голосе было что-то похожее на смех. — Сам источник магии был загрязнен. С тех пор я это исправила. А теперь, если ты меня извинишь, у меня много дел, которые я должна сделать, и у меня назначена встреча с молодым жеребенком, которому я дала обещание.

Стоя на месте и чувствуя себя глупо, Дим понял, что чернильная субстанция впиталась в его копыто. Он опустил взгляд и почувствовал на себе пристальные взгляды, изучающие это диковинное явление.

— Это сон…

— Конечно, сон, глупышка.

— Нет, когда я был в этом месте раньше, я контролировал ситуацию. Теперь это место мне снится, а на самом деле меня здесь нет. По крайней мере, я так не думаю. Я скептически отношусь ко всему происходящему.

— Ты говоришь гораздо более властно, когда не сомневаешься в себе и уверен в том, что считаешь происходящим, — ответила бумажная пони. Протянув крыло, покрытое беспорядочными перьями пергамента, она вытерла свои чернильные глаза, улыбнулась, и чернила потекли по спиральному каналу ее рога, окрашивая его.

Сфера сновидений начала меняться, превращаясь в жидкость, и, как при просмотре картины в обратном направлении, все исчезало, пока не осталась только бумага, бесконечная бумага во всех направлениях, огромная, безликая бумажная плоскость, простирающаяся насколько хватало глаз. Дим заметил, что чернила на его копыте исчезли, впитавшись.

— Эй, Дим, ты знаешь, что такое родственные души? — спросила бумажная пони.

Хоть он и знал, что это отвлекающий маневр, Диму было любопытно:

— Нет. Расскажи мне.

— Это две истории, которые так глубоко переплелись, что, если им дать достаточно времени, они станут одной книгой. То, что когда-то было двумя, в итоге становится одной. Это очень увлекательно, Дим. Я видела некоторые вещи… удивительные вещи. Но никогда прежде я не видела, чтобы две книги были настолько влюблены друг в друга, что стали одной книгой. Это было очень необычно, когда я наблюдала это в первый раз.

Зачем она ему это рассказывала? Сузив глаза, Дим изучал бумажного аликорна, потому что она была единственным, на что можно было смотреть в этом пространстве. Немного пофыркивая, бумажная пони чихнула, и произошло удивительное: из ее носа вырвались струйки бумаги и чернил, сформировались в прекрасных бумажных бабочек, а затем улетели в сторону какого-то огромного, непостижимого горизонта.

— Извини, — сказала бумажная пони, и ее уши опустились в извиняющемся жесте. — Это просто иногда случается. Случайные акты творения и все такое. Однажды я чихнула и создала крошечный космос. Я наблюдала за ним некоторое время, и один из видов разумных, развившихся вблизи необычного троичного скопления звезд, только что начал эпоху неолита. Было очень забавно наблюдать за ними, когда они выползали из моря. Я переживала за них, когда они забирались на деревья. Я уверена, что спускаться с деревьев было ошибкой. Мне это не нравится, нет, сэр.

Если у этого странного сна и была какая-то цель, то Дим никак не мог понять, какая. Он был уже далеко за пределами недоумения и погрузился в путаницу. Возможно, он съел что-то, что ему не подошло, а может, умирал от переохлаждения, и это были его последние, хаотичные мгновения перед смертью.

С другой стороны, чернила, казалось, впитались в его копыто, так что, возможно, во всем этом был какой-то смысл. Было и знание, понимание того, как все работает. Как все действует. Острый интеллект Дима подсказывал ему, что он все ближе подбирается к сути дела, но еще слишком многое было неизвестно.

— Эти чернила, — сказал он, помахав копытом, — это символика сна, обозначающая нечто другое. Ты… переписываешь меня. Изменяешь мое предназначение. Чернила — это то, что ты помещаешь в пустой сосуд, а я стараюсь быть достойным сосудом. Что происходит и что ты задумала, интересно?

Казалось, поведение бумажной пони изменилось прямо на глазах Дима.

— Ведется опасная игра, и даже сейчас мне трудно расставить фигуры на доске. Несмотря на то, что я знаю о грядущих событиях, будущее продолжает меняться. Оно меняет себя, корректирует. Оно подобно ручью, который со временем размывает землю и меняет русло. Неизвестный игрок ввел в игру похитительницу кьютимарок, и она принесла мрачное будущее. Сейчас многие пытаются исправить рябь в потоке чернил. С хаосом, внесенным в реальность, пробудились многие судьбы, которые должны были дремать, и есть спящие, которые должны быть пробуждены и осознать себя. Силой чернил я вношу исправления. Не изменения, не переделки, а именно исправления.

— И что мне предстоит исправить?

— В другом будущем, в другое время, она украла твою кьютимарку и обрекла это будущее на гибель, обрекая всех, кто там жил, на опустошение. Остаточные волнения оказывают влияние на эту реальность, но по мере того, как они распространяются от места своего возникновения, они становятся все слабее. Здесь они сильны, потому что мы находимся близко.

Через мгновение Дим кивнул, потому что понял. По крайней мере, ему казалось, что он довольно хорошо понимает смысл сказанного. Его обширное образование дало ему уникальную способность понимать эзотерические предметы, подобные этому.

— И как я понимаю, Грогар как-то использует эти волнения?

— Сила Катрины невообразима. Она ищет Мировой Камень — артефакт, который был создан здесь, в этой реальности, но его здесь больше нет. Стар Свирл Бородатый спрятал его в другом месте, в другой реальности, для сохранности. Должна сказать, этот разговор был неожиданным. — На мгновение пергаментная аликорн выглядела растерянной, и она покачала головой из стороны в сторону, отчего ее шея сморщилась. — Должно быть, я старею. Приятно пообщаться с другим.

Заинтригованный, Дим спросил:

— А что она будет делать с этим Мировым Камнем?

Бумажная пони пожала плечами:

— На самом деле я этого не знаю. Стар Свирлу каким-то образом удалось скрыть само знание о том, что такое Мировой Камень или что он делает. Многие страницы остались пустыми. Он совершил впечатляющее волшебство. Я могу только предположить, что, раз Катрина желает его, она должна знать или иметь какое-то представление о его предназначении.

— Катрину нужно остановить. — Дим почувствовал настоятельную потребность сказать что-то еще, но не был уверен, что именно. Ему нравилось, когда он говорил что-то существенное.

— Продолжай идти по пути, который ты выбрал вместе с Блекберд. Ты сам порождаешь волновой эффект, Дим, поскольку стал силой исправления. У меня такое чувство, что ты многое сделаешь для того, чтобы помешать Катрине, Белладонне и Дарк Десире, просто в силу того, что ты есть и что ты делаешь. Продвигаясь на другой конец света, ты все ближе подбираешься к судьбе, которую сам себе уготовил. Ты далеко, далеко от дома, Дим, и еще дальше от влияния и контроля Селестии и Луны. Ты там, где ты нужен больше всего, будь уверен. Ты стал странствующим рыцарем, отправившимся далеко за пределы своей страны.

— Зачем мне это рассказывать? — спросил Дим.

— Мне приятно поговорить с другим, — ответила бумажная пони. — Наверное, у меня появился внезапный интерес к дружбе.

— Мне трудно заводить друзей, — пробурчал Дим по причине, которую не мог объяснить. Никакое розовое внушение не было тому виной, и вся ответственность за этот страшный грех лежала на нем.

— Это преуменьшение, — бесстрастно ответила бумажная пони.

— У меня есть подруга… только одна подруга, я думаю, и она дружит с другим. Меня это не устраивает! Меня это совсем не устраивает. — Дим, стоящий на бумажной плоскости, которая простиралась бесконечно во все стороны, теперь чувствовал себя маленьким и неуверенным. — А что, если она найдет другого пони и он ей понравится больше, чем я? Я же засранец…

И снова поведение бумажной пони изменилось, в ней произошел какой-то видимый сдвиг. В ее глазах читались эмоции, но Дим не знал, что это. На жалость можно было бы ответить обидой, но как он ни старался, он не мог прочитать ее лицо, хотя она была сделана из бумаги и плакала чернильными слезами. Он должен был уметь читать ее, как книгу, и это очень тревожило его.

— Ты отправляешься в неизведанную страну…

— Ты имеешь в виду на другом конце света или дружбу?

Бумажная пони, казалось, была сбита с толку, и, немного придя в себя, она откинула голову назад и рассмеялась. Это был странный звук, тревожный, потому что он очень походил на смех двух пони, а не одной. Не понимая, что в этом смешного, не доверяя двойственности, Дим нахмурился, обнажив ямочки — то, что он сейчас болезненно осознавал.

— Блекберд представляет для меня существенную слабость…

Настал черед Дима быть прерванным, и бумажная пони злобно сморщила мордочку:

— Блекберд, что спасла тебя от переохлаждения?

Шаркая копытами, Дим услышал, как бумага под ними издает бумажные звуки, и попробовал снова:

— Она представляет для меня серьезную слабость. Сама мысль о том, что она может пострадать, выводит меня из себя. А она может пострадать. Ей было больно. И в этом есть и моя вина. Я не знаю, как ее уберечь. — Подняв правое заднее копыто, Дим почесал за ухом и попытался придумать, что еще сказать.

Бумажная пони заговорила двумя разными голосами, когда ответила:

— Я тоже сталкивалась с тем, что мои друзья страдали из-за связи со мной. — Ее глаза сузились, а чернильные ресницы резко выделялись на фоне костяно-белого пергамента мордочки. На этот раз она заговорила одним голосом. — Прежде чем ты вернешься домой, у тебя появится много слабых сторон, друзей, которыми ты будешь дорожить. Ты впустишь их в свое сердце и будешь страдать от того, что знаешь их. Ты познаешь особый тип дружбы, которая выковывается в огне конфликта и становится сильнее от общего чувства потери.

— Я не хочу этого, — ответил Дим, и голос его был немного плаксивее, чем ему хотелось бы. — Эта слабость отвратительна.

— У тебя нет выбора, Дим. Это уже начало происходить. Определенные события пришли в движение. Ты обрел друзей, осознаешь ты это или нет, и это не только Блекберд. Уже сейчас мир меняется благодаря дружбе, которую ты завязал. Такова природа дружбы, с ее помощью можно изменить мир.

— Зачем ты пришла ко мне? Зачем рассказывать мне все это? Чего ты надеешься достичь?

— Я прихожу ко многим с надеждой передать знания. — Непонятное выражение лица бумажной пони усилилось каким-то странным, не поддающимся прочтению образом, а в ее испачканных чернилами глазах появился загадочный блеск. — Это часть процесса исправления. Мы все в нем участвуем. Я. Ты. Другие. Ты отправишься во тьму, как и многие другие, и будешь сиять своим светом, вдохновляя других на доброту…

Дим рассмеялся — циничным, горьким звуком, полным насмешки. Это была самая суть презрения и насмешки:

— Пфагх! Ты видела, как расшатана моя мораль? Я что, должен быть носителем эквестрийских идеалов? Я что, должен быть великим светочем цивилизации, чтобы отвратительные примитивы каким-то образом узнали лучший путь? Я — последний пони, который тебе нужен, если ты хочешь поддерживать какие-то моральные идеалы. Ты послала калеку выполнять работу трудоспособных.

— У тебя есть цель, судьба…

— Которая была искажена…

— Но сейчас это исправляется. Ты все еще можешь противостоять нарастающей тьме, которая грозит поглотить все. Ты можешь стать силой добра, если захочешь!

— Ich werde die Welt dann grau machen.^[1]

ТОГДА СДЕЛАЙ МИР СЕРЫМ, ТАРТАР БЫ ТЕБЯ ПОБРАЛ!

Остановившись на мгновение, чтобы перевести дух, бумажная пони покачала головой и повторила попытку:

— Просто сделай что-нибудь! Послушай, я понимаю твоё нежелание. Я тоже сомневалась, стоит ли покидать мою милую библиотечную башню, чтобы отправиться в Понивилль на какой-то глупый фестиваль. У меня было очень плохое отношение к этому, я была болтливой, угрюмой, дулась и, возможно, немного наглой, а судьба именно так и поступает, Дим. Она находит таких же пони, как мы, для выполнения самой плохой работы, потому что обычный пони от такой нагрузки сломался бы или лег и умер.

В этом была логика, которую Дим не мог отрицать, и его губы скривились в обиженную усмешку при осознании этого:

— Я сделаю то, что должно быть сделано ради Блекберд.

— Ну, это уже начало, Дим. — Губы бумажной пони сморщились, и она казалась такой же язвительной, как и единорог из плоти и крови, с которым она столкнулась. — Ты приближаешься к большому конфликту и проблемам, Дим. В одиночку ты потерпишь неудачу. Но помощь все же есть. Постарайся следовать примеру Блекберд. Она доверчивая, добрая, честная, щедрая, теплая и веселая…

— Большинство из того, что ты перечислила, — это слабости. Слабости, которые я использую в других. — Дим счел это полезное восклицание необходимым, но хмурое выражение мордочки бумажной пони заставило его задуматься. — Я просто подумал, что должен указать на это. Извини.

— Когда тебе приснится следующий сон, я отправлю тебя в детский сад дружбы.

— Это кажется немного суровым…

— Но вполне заслуженно. — Бумажная пони вздохнула, и это было похоже на шелест страниц. — А теперь проснись. Неприятности приближаются, и тебе есть чем заняться. Тебе нужно спасти целую шлюпку друзей. Иди и делай то, что у тебя получается лучше всего.

— Неприятности?

— Да, Дим, теперь просыпайся!

¹↑ Нем. Я хочу, чтобы мир стал серым.

38. Строительные блоки кошмаров

Живительный холод грыз уязвимую плоть Дима, когда он шел по палубе с Блекберд за спиной. У поручней стояли три минотавра — капитан Мелвин и еще двое. Они были одеты в тяжелые шерстяные плащи, закрывавшие их с головы до ног, а из их раздувающихся ноздрей валил пар. Дим уже начал дрожать, и все, о чем он мог думать, — это снова прижаться к Блекберд.

— Капитан, я на мгновение увидел их огни, а потом все померкло, — сказал один из минотавров. — Вы должны мне поверить, я бы никогда не стал объявлять ложную тревогу.

— Малик, успокойся, я тебе верю. — Капитан говорил вполне спокойно, учитывая ситуацию. — Послушай, я понимаю, ты молод и хочешь проявить себя. Я тебе уже доверяю.

— Спасибо, капитан.

Когда Дим приблизился, он увидел, что капитан смотрит на него сверху вниз, но не смог прочесть на исхудавшем лице старого быка. Страх? Беспокойство? Уныние? Возраст и морщины помогли скрыть то, что он чувствовал. Потянувшись к нему своими острыми чувствами, Дим попытался разобраться в ситуации, какой бы она ни была.

— Почему они не нападают? — спросил Малик, и его голос дрожал от страха.

— Они хотят, чтобы мы начали паниковать, — ответил Дим, его острые глаза пытались отыскать свет в непроницаемом тумане.

— И откуда ты это знаешь? — потребовал Малик, и его голос заметно повысился.

— Это то, что я бы сделал. К тому времени, как я прикончу тебя, твой страх будет уже позади. — Пока Дим говорил, Малик начал хныкать; когда паника, казалось, подошла к пределу, капитан Мелвин ударил молодого минотавра по лицу. Раздраженный этим поступком — хотя он и не мог сказать почему, — Дим нахмурился и стиснул зубы, пытаясь сдержать неизбежную болтовню.

— Малик, Майлз, вооружайтесь и принесите мне винтовку.

— Да, вооружайтесь. — Дим кивнул и почувствовал, как ледяные клыки вгрызаются в его плоть. Вдалеке он почувствовал магию — не просто магию, а магию единорога. Это было любопытно и странно, хотя он не мог сказать, почему, и ему казалось, что в этом есть что-то неправильное. — Я собираюсь пойти и поздороваться с нашими гостями…

— Дим, подожди, что? — Протянув лапу, Блекберд схватила Дима за ногу. — Что ты собираешься делать?

Капитан издал обеспокоенный рык и покачал головой:

— Ты хочешь сказать, что собираешься вслепую телепортироваться в темноте с одного движущегося корабля на другой?

— Да, Дим, нет. — Зеленые глаза Блекберд блестели в слабом свете.

Вместо того чтобы спорить, Дим зацепился за странную магию единорога, а затем исчез.

— Вот сукин сын! — крикнула Блекберд, и ее голос пронесся сквозь густой туман. — Я даже не знаю, добрался ли этот сукин сын… насколько я знаю, он может сейчас падать вниз навстречу своей смерти. Ублюдок! Я оторву его яички и поджарю их вместо яичницы!

— Вот почему я не женюсь, — сказал минотавр по имени Майлз, отступая от Блекберд, от спины которой поднимался пар. — Дерьмо, — минотавр растянул слово, произнеся его как „деееееерьмо“, — … подобное в такую ночь не дает мне покоя. А потом этот жуткий маленький пони уходит и оставляет нас всех стоять в чертовой темноте, ни черта не понимая. Я ни черта не смогу заснуть. Мои нервы не выдержат этого лошадиного дерьма.

— Майлз, не будь таким гребаным теленком, — обратился капитан Мелвин к своему паникующему помощнику.

— Черт возьми, капитан, пони должны быть такими милыми, дружелюбными и все такое, а от этого жуткого ублюдка у меня сводит зубы! А теперь он свалил, и мы торчим здесь, не зная, что, блядь, происходит, и что, блядь, этот жуткий ублюдок делает в этой гребаной темноте.

— Майлз, отрасти пару яиц. — Капитан Мелвин достал из кармана трубку, поднес ее к губам и замер, нахмурившись. Мгновение спустя он достал спичку, чиркнул ею по рогу и зажег табак. Он стоял, пыхтя, и от его трубки исходило теплое, успокаивающее сияние.

— Эй… — Малик, казалось, немного замешкался, но все же положил свою большую, мускулистую руку на руку Майла и продолжил: — По крайней мере, этот жуткий маленький пони там, на их корабле, а не на нашем. Это уже кое-что.

Чувствуя, как холод палубы проникает в копыта и лапы, Блекберд обдумывала варианты. Было темно. Темно. Света не было видно, и пытаться найти другой корабль в темноте и тумане казалось невозможным. Она подняла глаза на капитана Мелвина и заметила, что его трубка представляет собой искусно вырезанного морского пони. Постояв некоторое время, она отвела глаза и заставила себя поискать в клубящемся тумане хоть какой-то проблеск света, хоть какой-то след надежды в темной ночи.

Сдирать с Дима кожу живьем могло показаться чрезмерной мерой, но Блекберд была уверена, что такие крайние меры оправданны. Капитан продолжал попыхивать трубкой, а двое младших минотавров продолжали вглядываться в густую, непроглядную тьму. Она подумывала о том, чтобы задушить его, но горло еще не зажило. Она пожевала губу, серьезно обдумывая этот вариант, и решила оторвать уши бесцеремонному засранцу. Милая и пушистая очаровательность Дима не спасет его, нет, она собиралась быть с ним твердой и отчитать его за эту мелкую выходку.

— Эй, капитан, что, по-вашему, происходит на том судне? — Малик повернулся лицом к своему капитану, засунув руки в карманы плаща.

Капитан Мелвин некоторое время пыхал, выпустил несколько колец дыма, которые исчезли в тумане, а затем полусерьезно пожал плечами:

— Плохи дела, я полагаю. Думаю, он выполняет свою работу и зарабатывает на жизнь. Нам не стоит об этом беспокоиться, мы — моряки, а он — убийца. Мы делаем свою работу, он — свою, и пока мы живы, я не буду жаловаться.

Если капитан, возможно, и не жаловался, то Блекберд жаловалась.

Перешагивая через все еще дергающийся труп грифона, Дим пробирался сквозь непроглядную тьму, заполнявшую коридоры корабля. Ушами он прислушивался, а телекинезом прощупывал путь, не давая свету пробиться. До него доносились звуки паники, и они раздражали — все эти рыдания, мольбы и всхлипы. Может, этот грифон в него стрелял? Он не знал, да и, честно говоря, ему было все равно.

В него стрелял какой-то пони, какая-то птичка, и это было непростительно.

Хуже того, пуля имела большой заряд тауматона, разбила его щит, а затем пробила дыру прямо в шляпе. Стрелять в шляпу волшебника… это было просто невежливо, и Дим не мог допустить, чтобы такое нецивилизованное, неотесанное поведение осталось безнаказанным. Приостановившись, чтобы сориентироваться, он сосредоточился на звуках панического хныканья впереди.

— Die Dunkelheit kommt für dich.^[1] — Навострив уши, Дим услышал, что его жертва почти задыхается, и это доставило ему большое удовольствие. — Hast du Angst vor dem dunklen, kleinen Vogel?^[2]

— Bitte töte mich nicht.^[3] — Голос, пронзительный от страха, раздался из-за двери.

На что Дим ответил:

— Zu spät, es ist Zeit zu sterben.^[4]

— Nein!

— Ja.

Потянувшись, Дим толкнул дверь, открыв замок телекинезом. Здесь не было ни света, ни надежды, даже его собственная магия не давала никакого освещения. Дим “видел” все, используя свой старый трюк по максимуму. Грифон скорчился в углу, стараясь не дышать и не выдать себя. Конечно, было уже поздно, Дим знал, где он находится.

— Es gibt Monster im Dunkeln,^[5] — сказал он тихим голосом, используя заклинание чревовещания, так что казалось, будто его голос доносится из другого угла. В темноте послышалось испуганное мычание, и губы Дима скривились в жестокой, садистской улыбке. — Ich werde deine Seele schlucken.^[6]

— Nein, bitte, nein…^[7] — взмолился голос в темноте, и теперь было слышно только паническое мычание, а воздух наполнился зловонием фелиноидной мочи.

— Es ist Zeit für das Abendessen.^[8] — Дим ухмылялся почти от уха до уха. Он позволил своему телекинезу немного пощекотать грифона, невидимые в темноте пальцы нащупывали и хватали его, и он довел это дело до пытки. Он играл на грифоне, как на свирели, и крик за криком вырывался из его клюва.

Увы, Диму это наскучило, и это стало погибелью грифона. Обхватив его шею двумя призрачными руками, Дим задушил крупного и опасного хищника, но делал это медленно и методично, ведь кто-то должен был заплатить за то, что прострелил дырку в его шляпе. Спустя несколько минут Дим был вознагражден восхитительным предсмертным хрипом, а затем его тело в основном обмякло, хотя конечности немного подергивались.

На корабле осталось только одно живое существо, и Дим поспешил разобраться с ним.

В слабом мерцающем свете фонаря Дим изучал больного единорога, размышляя, что можно сделать для него. Его морда была окровавлена, и при ближайшем рассмотрении оказалось, что он прокусил себе губы, внутреннюю сторону щек и язык. Глаза единорога были расфокусированы, остекленели, а зрачки дико спазмировались.

— Аврора, — прохрипел единорог сухим голосом, в котором было слишком много хрипоты. — Свет… я хочу видеть свет… ты обещал мне Аврору, если я сотворю для тебя немного магии… пожалуйста, мне больно… я должен видеть свет.

Камера была отвратительным местом, наполненным рвотой, калом и мочой. Единорог был вымазан в собственных нечистотах и растянулся в лужах, которые невозможно описать. Как долго пленник оставался без присмотра в своей камере? У Дима были вопросы, но он сомневался, что получит на них ответы.

— Только немного Авроры, чтобы я мог видеть огни, — взмолил единорог.

Вздохнув, Дим покачал головой и отступил в сторону, наблюдая за тем, как корчащийся единорог обделался. Этот единорог был болен, и Дим не был уверен, что сможет что-нибудь сделать. Сильные спазмы заставляли пленного пони биться в конвульсиях, а когда он погрузился в жестокие судороги, то снова прикусил губу. Алые струи брызгали в лужи желчи и рвоты — зрелище, от которого у любого вывернет желудок.

Дима это не трогало, он видел и не такое.

— Бедный ублюдок.

Пони булькнул, и с ним случился еще один сильный приступ. Кашляя, хрипя и задыхаясь, единорог на полу откусил себе язык, причем на целых десять сантиметров. Откушенный язык дергался, как рыба на суше, — Дим с любопытством наблюдал за этим, удивляясь тому, как отрезанные части тела могут продолжать двигаться, — а пони лежал, булькая, захлебываясь собственной кровью. В минуту искренней жалости Дим решил покончить с несчастной душой и свернул пони шею хорошим телекинетическим ударом в основание черепа.

Сморщив ноздри от отвращения, Дим вышел из камеры, чтобы как следует осмотреться.

Корабль был небольшим, изящным и вмещал шесть членов экипажа. Грифоны, которых он убил, были достаточно хорошо вооружены, причем каждый пистолет был идентичен другому, что навело Дима на мысль о том, что оружие было каким-то стандартным. На корабле было тепло, или, по крайней мере, достаточно тепло, а в общих помещениях имелось электрическое освещение.

Это было небольшое судно, слишком маленькое, чтобы считаться корветом, и Дим задавался вопросом, для каких целей оно служит. Столь малые размеры делали его плохим рейдовым судном, поскольку грузовое пространство было ограничено. Корабль был создан для скорости, для того, чтобы сбивать другие корабли, но, не имея подходящего трюма, назначение этого судна оставалось неясным. На судне не было даже капитанской каюты, только общая койка для всех шестерых обитателей. Одинокая камера в задней части корабля была больше похожа на чулан, чем на что-либо другое, и, заинтригованный, Дим решил заглянуть в скудный грузовой отсек.

Он обнаружил металлическую дверь и панель с термометром на ней. Вдалеке гудел мотор, но это был не двигатель корабля, нет. Это было что-то другое, что-то электрическое. Прищурившись, Дим взглянул на термометр и увидел, что стрелка находится почти на нуле. Это было любопытно. Зачем пиратскому кораблю морозильная камера? Ведь это судно должно было быть именно таким. Это было любопытно, и Дим скривил губы в заинтригованной усмешке.

Потянувшись магией, Дим потянул за рычаг, открывающий дверь, и отступил назад, давая ей возможность распахнуться. Взмахом магии он щелкнул выключателем, и тут же пожалел, об этом. Это было зрелище, которое останется с ним надолго, еще одна плохая вещь в длинной череде плохих вещей, составляющих кошмары.

— Вот блядь, — пробормотал он.

На полу лежал мертвый замороженный дракон небольшого размера. Рога были отрублены, и казалось, что его частично разделали. Все зубы были вырваны, оставив после себя зияющие, морщинистые впадины. В дальнем правом углу лежала груда, судя по всему, рогов минотавра, и Дим, алхимик со значительным опытом, сразу понял, что видит.

Алхимические запасы.

Сзади, над грудой отрубленных рогов минотавра, на мясницком крюке висел мертвый замороженный единорог. Рог и глаза отсутствовали, их уже заготовили, но Дим знал, что единороги полны всевозможных полезных ингредиентов. Органы, железы, магические части, а из шкуры единорога получается прекрасная зачарованная кожа, из которой можно делать всевозможные чудеса и диковинки.

Увидев это, он задумался, и мысли его не понравились. Как алхимик, он использовал вещи, взятые у других существ, и некоторые из них действительно были разумными. Он никогда не задумывался об этом раньше: это были ингредиенты, которые хранились в маленьких баночках или контейнерах, и большинство из них были настолько обработаны, что представляли собой просто порошок, или хлопья, или гранулы.

Ему пришло в голову, что он мог бы собрать прекрасную коллекцию порошков, хлопьев или гранул.

В молчании Дим выключил свет, а затем закрыл дверь. После этого он просто стоял, растерянный, не зная, что думать и что чувствовать. Конечно, ингредиенты должны были откуда-то взяться, и многие из них можно было найти в аптеке или на алхимическом рынке. По мере того как ужас происходящего овладевал им, веки Дима, причем оба, начали подергиваться.

Рог минотавра был особенно хорош для изготовления магического клея, которым заделывали трещины и разломы в деревянных предметах, потому что он заставлял дерево срастаться, превращая два или более куска в одну сплошную массу. С помощью этого клея изготавливались самые лучшие колеса для повозок и тому подобное, и Дим сам мастерил из этого материала чаны, когда ему требовались быстрые деньги. Конечно, во всех случаях, когда он с ним работал, это был мелкий порошок.

— Интересно, есть ли на борту этого судна алкоголь? — сказал себе Дим, думая о том, как хорошо было бы выпить прямо сейчас, в этот момент. — Да, неплохо бы выпить. Мне бы не помешало выпить. Хоть что-то, чтобы прочистить голову.

Потревоженный, Дим отправился на поиски восстанавливающего рассудок эликсира, известного как ликер.

¹↑ нем. Тьма пришла за тобой

²↑ нем. Ты боишься темной, маленькой птицы?

³↑ нем. Пожалуйста, не убивайте меня.

⁴↑ нем. Слишком поздно, пора умирать

⁵↑ нем. В темноте обитают чудовища

⁶↑ нем. Я проглочу твою душу

⁷↑ нем. Нет, пожалуйста, нет...

⁸↑ нем. Пришло время ужина.

39. Последствия вечеринки-сюрприза

Между двумя кораблями была натянута канатная дорога, и теперь у Дима была компания. На востоке, который в данный момент находился слева, солнце начинало окрашивать небо в золотисто-розовые оттенки. Капитан Мелвин стоял на палубе и курил свою трубку, потирая широкий подбородок с ямочкой.

— Вы знаете, что это за корабль, не так ли? — Дим не задал вопрос, а скорее сделал заявление. Капитан Мелвин не показался Диму идиотом, и можно было с уверенностью предположить, что хитрый минотавр что-то знает.

Попыхивая трубкой, капитан кивнул. Дим шаркал копытами, дрожа от сильного холода, но в данный момент он наслаждался своей болью и дискомфортом. Блекберд стояла неподалеку и злобно смотрела на него, но он не знал, что ей ответить, потому что его мысли были заняты другим. Обычно его возбуждал ее гнев — ее пушистая женская ярость, — но в данный момент он был слишком оцепеневшим, чтобы что-то чувствовать, как физически, так и душевно.

— Честно говоря, я не ожидал встретить корабль Черной Руки так далеко от дома. — Капитан Мелвин покачал головой, и из его ноздрей повалил дым. — Это корабль Палец. Я видел и другие подобные. Вся конструкция черная, чтобы внушать страх. Корпус имеет форму когтя, как и подъемная гондола. Он наводит ужас на всех, кто его видит и знает о Черной руке.

Тесные каюты теперь стали понятны Диму, учитывая, что корабль имел необычную конструкцию корпуса. Дикие клыки ледяной смерти глубоко вонзились в него, когда Дим пробыл снаружи дольше положенного, и он повернулся, чтобы посмотреть на сверкающую стальную дверь. За ней было тепло и ужас.

— Давай зайдем внутрь и поговорим, — предложил Дим, жестом указывая на дверь. — Холод убивает меня, а внутри тепло. Осторожнее с телами, я так и не удосужился их убрать.

Общая комната представляла собой крошечное помещение с несколькими стульями, парой маленьких круглых столиков, книжной полкой и тремя трупами с широко раскрытыми, пристально смотрящими глазами. Не так давно в эту комнату ворвался Дим с криком: “Überraschung, Mutterficker!”^[1]. Не стоит и говорить, что все шесть грифонов, собравшихся в этой комнате, были весьма удивлены тем, что на их корабле оказался какой-то пони, и он застал их в тот момент, когда они готовились к абордажу. Трое убежали, а трое погибли сразу же, потому что не успели убежать.

Грифоны и в самом деле были удивлены.

Блекберд, практичная особа, принялась собирать разбросанные по полу пистолеты и пули, переводя голову с одного блестящего места на другое и выхватывая когтями все ценное. Капитан Мелвин нагнулся, взял мертвого грифона за шею, поднял его и осмотрел обмякший, таращащийся труп. По одной болтающейся ноге стекала моча, и капитан с отвращением фыркнул.

— Полагаю, вы не проверяли морозильник, — заметил капитан Мелвин, опуская тело, которое держал в руках.

— А вы, я вижу, знакомы с передовыми холодильными установками на борту этих судов, — ответил Дим.

— Умник. — Капитан издал раздраженное бычье урчание, отпихнул от себя труп, а затем потянулся вверх, чтобы потереть место между рогами — обычная привычка задумчивых минотавров. — Именно поэтому корабль такой теплый. Как только я вошел сюда, я решил, что морозильник должен быть полон.

Уважение Дима к хитроумному капитану немного возросло, и он кивнул.

— О, у этого есть монеты! — Когти Блекберд глубоко залезли в карманы тяжелого горохово-зеленого пальто грифона. Она достала несколько блестяшек и поднесла их к носу, чтобы рассмотреть. — Я их не узнаю.

— Суверены, монеты из Истанбулла, — пробормотал капитан, когда Блекберд начала сдирать с себя тяжелую шерстяную одежду. Если Блекберд и беспокоило ограбление мертвецов, она никак этого не показала.

Все еще нуждаясь в выпивке, Дим отправился на небольшой камбуз — единственное место, которое он еще не успел тщательно обыскать. Он толкнул дверь, отъехавшую в сторону на латунных направляющих, и остановился в дверном проеме. Конечно же, камбуз был оборудован под мясную лавку. Здесь было чисто, даже безупречно, и пахло сильными химическими дезинфицирующими средствами. Какими бы отвратительными примитивами ни были эти грифоны, они хотя бы соблюдали правила санитарии при добыче алхимических ингредиентов.

Кухня была выложена белой плиткой и полированной нержавеющей сталью, а на полу располагались стоки. На одной стене висели все орудия, необходимые для эффективного разделывания жертв, все они были чистыми, блестящими и ухоженными. Каждый из них блестел свежим маслом и обещал острые лезвия. Сзади, в полутемном помещении, стоял медный водонагреватель, под которым мерцало голубое пламя.

Рядом с водонагревателем стоял стальной шкаф, и Дим обратил на него свой пронзительный взгляд. Его магия — бледно-розовая и янтарная — засияла вокруг ручек, когда он распахнул двойные дверцы. Внутри оказалось множество банок, больших и маленьких, стеклянных банок всех форм и размеров, а на верхней полке Дим обнаружил то, что и ожидал увидеть.

— Что это у нас тут? — спросил он себя, сделав несколько шагов ближе. Он достал нечто с надписью “Фейглинг — любопытное пойло”. Напиток, подходящий для трусов? Прищурившись, он вытащил пробку, почувствовал сильный аромат инжира и попробовал крошечную порцию.

Поболтав немного во рту, Дим проглотил и выпил все содержимое бутылки. Его уши слегка отвисли, а дыхание стало прерывистым, когда он с трудом втянул в себя воздух, столь необходимый ему после того, как он оторвал опустевший сосуд от губ. У него вырвалась одна довольно аристократическая отрыжка, после чего Дим замер, выглядя вполне довольным собой.

— О, эй, это хорошая маленькая кочерга, — сказала Блекберд откуда-то сзади Дима. — Ха, она утяжелена для метания. Класс! И у нее есть перевязь для крыльев.

Поставив пустую бутылку “Фейглинга” на стойку, Дим получше рассмотрел шкафчик в кладовке. Среди консервов было много того, что Блекберд, несомненно, хотела бы съесть: сардины, анчоусы, устрицы и крабовое мясо. Много банок с похлебкой из моллюсков — идеальное блюдо для Блекберд. Он нашел консервированные фрукты и начинки для пирогов — то, что он мог есть, и всевозможные консервированные десерты. Грифоны любят сладкое — кто бы мог подумать?

Его взгляд остановился на флаконе с крепким напитком, из бледно-зеленого стекла которого исходило интригующее розовое сияние. Дим почувствовал магию, но не вредную магию. Наклонив голову, он увидел этикетку. ’Himbeergeist’. Это слово не было ему знакомо, но было много слов, которые он не знал, не будучи носителем языка. Малиновый призрак?

Охваченный любопытством уровня Блекберд, Дим достал бутылку, снял пробку и понюхал. Непреодолимый и немного приторный запах малины наполнил комнату, а из изогнутого горлышка флакона сочился приторно-розовый туман. Немного поколебавшись, он поднес бутылку к губам и попробовал глоток.

Это было все равно что пить горящий малиновый сироп. Жжение было сильным, и он вздрогнул, сделав лицо “я только что выпил шнапс и мне это неприятно”. Одна задняя нога брыкалась, шаталась и дергалась, а Дим чувствовал, как напрягается его мошонка. Его взгляд упал на причудливо выписанные цифры прямо под названием: 146. Можно было с уверенностью предположить, что это и есть доказательство.

Тогда, охваченный непреодолимым побуждением, Дим высунул язык, сжал губы и издал грубый, слюнявый смачный звук. Зажмурив глаза, он смотрел, как его собственный язык болтается, словно ветроуказатель метеоролога, и был бессилен что-либо сделать, пока магическое внушение не прошло.

Проклятый призраком малины, Дим стоял и издавал причудливые звуки.

— Дим? Ты в порядке? — спросила Блекберд сзади.

Обернувшись, Дим попытался ответить, но смог только показать язык. Не желая скрывать свои страдания, он протянул бутылку Блекберд и осторожно встряхнул ее. Из отверстия поднялось еще больше приторно-розового тумана, а Дим стоял и издавал самые непристойные, самые отвратительные звуки. Если он должен был страдать, то должна была страдать и Блекберд. Это было справедливо.

К удивлению Дима, Блекберд оказалась достаточно глупа, чтобы взять предложенную бутылку. Он ждал, продолжая издавать вульгарные звуки, хотя они уже начали стихать. Она понюхала бутылку, и глаза Дима сузились от нетерпения. Одного запаха было достаточно, чтобы она вздрогнула и закивала головой, мотая гривой из стороны в сторону.

Затем, с храбростью, которой обладают только глупцы, дураки и те, кто берет себе безумных компаньонов, Блекберд сделала долгий глоток. И тут же его напарница вздрогнула, затряслась, а ее хвост заметался во все стороны. Дим увидел сожаление, и у Блекберд тоже появилось такое забавное и восхитительное лицо: “Я только что выпила шнапс и сожалею об этом”.

Затем, как и ожидалось, она начала пускать слюни, показав язык, и капитан Мелвин раздосадовано хмыкнул.

— Я стою в комнате, полной трупов, на корабле Палец Черной Руки, а вы двое пьете новомодный ликер. Ни один из вас не в порядке с головой. Черт. — Капитан покачал головой, и его рога едва не заскрежетали по потолку. — Тебе совсем не жалко было убивать этих грифонов?

Хотя Дим не мог видеть своего лица, он повернулся к капитану с почти жеребячьим выражением, а его непохожие друг на друга глаза все еще были остекленевшими от яростного ожога Химбиргейста. Заклятие принуждения прошло, и Дим мог свободно ответить:

— Я обещал обеспечить твою безопасность в обмен на проезд. Эти грифоны поставили под угрозу надежность моего слова. Кроме того, я должен был обеспечить безопасность Блекберд.

— Значит, ты совсем не чувствуешь себя виноватым? — Капитан Мелвин стоял, положив руки на бедра.

— А должен? — Дим несколько раз растерянно моргнул, испытывая искушение выпить еще одну бутылку Фейглинга, чтобы очистить голову.

— Если ты не чувствуешь себя плохо, то чем ты лучше этих птиц-мясников?

— Ну, я… подожди… что… нет… почему должен… нет… — Дим заикался и, как ни старался, не мог придумать достойного ответа.

Тем временем Блекберд стояла, показывая язык, и при этом выглядела озабоченной происходящим. Все еще держа бутылку в правой когтистой лапе, она помахала ею перед Димом, безмолвно прося его забрать ее. Потянувшись к ней магией, он так и сделал, а затем поставил бутылку на стойку, рядом с пустой бутылкой инжирного ликера.

— Мои убийства были оправданными и необходимыми. — Дим почувствовал, что переходит на оборонительный тон, и ему не понравилась собственная реакция на вопрос капитана. И все же сомнения оставались. Должен ли он чувствовать себя виноватым? Должен ли он испытывать угрызения совести? Он просто выполнял свою работу, как и эти грифоны выполняли свою. В небе они встретились, каждый из них намеревался выполнить свою работу, и в конце концов один из них не справился со своей задачей.

И это был не Дим.

Должен ли пони переживать из-за хорошо выполненной работы?

— Мы оба не можем быть правы. — Дим не мог отделаться от ощущения, что в его логике есть какие-то изъяны, но он не был уверен, какие именно.

— Убийство — это хорошо, когда оно необходимо, но ты должен чувствовать себя виноватым. — Капитан Мелвин поднял руку, которая слегка дрожала, и оттянул трубку от обветренных, обтянутых кожей губ. — В свое время я убил больше, чем положено. Неприятные ощущения — вот что побудило меня стать капитаном грузового судна. Не проходит и дня, чтобы я не испытывал угрызений совести по поводу содеянного. — Большим пальцем он со щелчком закрыл колпачок своей трубки и сунул ее в карман.

Все время, пока капитан говорил, Блекберд издавала неприятные клокочущие звуки.

Не придумав подходящего ответа, Дим сменил тему:

— Что нам делать? С этим кораблем, я имею в виду. Вроде бы ценное судно, но и опасное, если вид его может вызвать нападение. Что вы посоветуете нам сделать, капитан?

— Я прикажу своим быкам очистить корабль от всего ценного, а потом мы его разделаем. — Капитан скорчил гримасу, покачал головой, а затем посмотрел Диму прямо в глаза. — Мы оставим содержимое холодильника, но все остальное заберем. Двигатель, если сможем, холодильную установку, ценные вещи и содержимое кладовки. — Протянув мускулистую руку, он жестом указал на шкаф позади Дима.

— Звучит как план. — Дим вежливо кивнул. — Думаю, Блекберд с удовольствием возьмется за работу. Она сильнее, чем кажется, и вы можете положиться на ее силу. К тому же, она неплохо разбирается в технике. Я тоже буду помогать по мере сил, как только немного потеплеет.

Наконец заклинание принуждения закончило свое действие и Блекберд с облегчением засунула язык обратно в рот.

Капитан Мелвин на мгновение протянул руку в сторону Дима, а затем погладил его по подбородку:

— Все, что мы получим от разделки корабля, мы разделим поровну. Турбина, вероятно, стоит целое состояние. Если ты сделаешь половину работы, то заслужишь половину оплаты.

— Это звучит честно и справедливо, спасибо, капитан.

— Не стоит об этом. Оставайся здесь, где тепло, Дим. Солнце поднимается, и скоро станет немного теплее. Может быть, Блекберд сможет что-нибудь сделать с этими плащами, которые были у грифонов. Не думал, что холод окажется для тебя таким жестоким. Мой босс оторвал бы мне голову, если бы с вами что-то случилось из-за холода. — Повернув голову, капитан Мелвин обратился к Блекберд. — Вы готовы приступить к работе?

— Конечно!

— Отлично, начинаем.

¹↑ нем. Сюрприз, ублюдки!

40. Катастрофец

Против воли Дима Блекберд использовала его в качестве резака, чтобы срезать большую часть задней обшивки корабля Палец Черной Руки, чтобы она и минотавры могли получить доступ к механическому сердцу судна. Его магия с относительной легкостью прорезала легкую броню, и она летала с ним от точки к точке, так что работа была выполнена в безопасных условиях.

Теперь он сидел на палубе грузового корабля минотавров и ел вкусную яичницу с жестяной тарелки, наблюдая за тем, как остальные проводят операцию на открытом сердце. Зрелище, конечно, было захватывающее, но у Дима все равно были причины жаловаться, даже несмотря на вкусную яичницу и банку вишневого конфитюра. Во-первых, он ел как бродяга, а это еще хуже, чем питаться как отвратительный примитив, а во-вторых, Блекберд ущипнула его за щеку, когда подавала ему яичницу, и сказала что-то про его ямочки, сделав особое ударение на слове.

Единственная подходящая месть, которую он мог придумать, — это одиннадцать или около того месяцев беременности, за которой из ее недр вырвался бы прожорливый паразит, извергшийся в фонтане алой крови. Конечно, этот паразит неизбежно поглотит и уничтожит их обоих, но Дим не любил полумер и был готов, если понадобится, отправиться на тот свет в гигантском огненном взрыве, видимом с соседней планеты. Конечно, это была лишь одна из опасных вещей, которые он мог сделать со своим членом.

С другой стороны, трахать хищника, который может его съесть, было уже достаточно безумно.

Вооружившись вилко-ложкой, Дим поглощал яичницу, наблюдая за тем, как разбирают корабль Палец, и стараясь не думать о том, как некрасиво есть яичницу орудием, которое не является ни вилкой, ни ложкой. Впрочем, Дим отчаянно хотел убить им кого-нибудь, потому что хотел иметь возможность сказать, что один из его врагов был убит вилкой.

У пони должны быть стремления, а у Дима, как у честолюбца, их было немало.

Ложка была бесполезна, потому что протекала, капала и оставляла беспорядок на подбородке, а зубцы были слишком короткими, чтобы проткнуть ими что-нибудь и надежно удержать. И все же по каким-то причинам эти вилко-ложки существовали, и Дим был почти уверен, что это часть какого-то огромного заговора, призванного свести его с ума. Тех, кого аликорны хотят уничтожить, они сначала вооружают вилко-ложками… и вселяют в них надежду на победу над достойным заклятым врагом.

Блекберд обладала огромной силой, и Дим с любопытством наблюдал, как она трудится. По его собственным оценкам, она была так же сильна, как и минотавры, и, судя по всему, не боялась тяжелой работы. Большая гиппогрифо-львино-орло-лошадиная тварь была конченым отвратительным примитивом, но это было не страшно, ведь у нее были и достоинства, которые он находил достойными внимания: она была потной, аж вся блестела, и тяжело дышала во время потоотделения.

Когда яичница закончилась, Дим с помощью магии открыл банку с кислой вишневой начинкой для пирога, а затем покопался в ней вилкой. Вишня оказалась такой же кислой, как было написано на банке, а густой сироп, в который она была погружена, был таким же сладким, как его чувства к Блекберд, которая в данный момент поднимала огромную массу металла без помощи крана. С того места, где он сидел, до него доносились металлические звуки, и его уши под надвинутой на глаза шляпой подрагивали от страшного звука.

С помощью нескольких минотавров огромную глыбу металла переместили на место и закрепили на крюке крана. Он наблюдал за происходящим, выжидая, готовый в случае необходимости применить свою магию, если что-то пойдет не так. Вилко-ложка — фундаментальный недостаток, которому придали форму, — подвела его, и вишневая слизь потекла по подбородку, оставляя его липким.

Насытившись инжирным ликером, яичницей и влечением к опасным, потным, хищным самкам, Дим приблизился к некоему подобию катарсиса…

Еще не было и полудня, а от корабля осталась лишь довольно увесистый остов. Блекберд и минотавры лишили маленькое судно почти всего, и теперь, без электричества, оно скоро начнет опускаться. Конечно, Дим не собирался позволить судну упасть, ему было поручено уничтожить все, что осталось.

Справа от него стоял капитан Мелвин и курил свою трубку, сложив обе руки за спиной. Дим попыхивал сигаретой с гвоздикой и коноплей, его мундштук свисал из угла рта. На палубе позади него минотавры пытались запихнуть вещи в трюм, который к этому моменту был переполнен.

— Что такое “Аврора”? — спросил Дим, когда его мысли немного успокоились.

— Это худшее, что есть в мире, для единорога, — ответил капитан Мелвин.

Дим вспомнил реакцию капитана, когда тот увидел тело в камере: тихий вздох отвращения и гневное фырканье. Да, вспоминая эту бедную душу, Аврора определенно казалась худшей на свете. Попыхивая самокруткой, Дим наблюдал за тем, как, освободившись от привязи, громадина отходит на небольшое расстояние.

— Он вызывает привыкание и ужас, — продолжал капитан Мелвин. — Одно употребление — и ты уже на крючке. Черная Рука использует его, чтобы превратить единорогов в рабов. Они… они заставляют их дышать пылью, и тогда начинается зависимость. Отказ от наркотиков всегда смертелен, и, похоже, лекарства пока нет. Скоро ты узнаешь обо всем этом… когда доберешься до Истанбулла.

Конечно, Диму это показалось тревожным, и по мере того как останки корабля Палец удалялись все дальше, он начал прикидывать, какое заклинание огненного шара использовать для этой редкой возможности попрактиковаться. Возможно, сейчас самое подходящее время для огненного шара воронки замедленного действия — истощающего заклинания, которое, несомненно, оставит его обессиленным и слабым, но он восстановится. Возможность учиться, экспериментировать, пробовать и творить — все это было удачным стечением обстоятельств. Ухмыльнувшись, Дим снял шляпу, и его рог начал набирать заряд, сосредоточившись на базовых основах заклинания.

Но даже когда заклинание начало складываться в зачаточную форму, Дима охватили волны слабости, и он почувствовал, что его колени шатаются. Это было непрошенным, нежеланным напоминанием о том, что он не так силен, как хотелось бы, и что по-настоящему выдающаяся магия навсегда останется за его пределами. И все же он упорно стремился к вершинам своего искусства. Немного манипуляций с гравитацией, немного сбора водорода, матрица для создания плазмы солестиума, чтобы максимально усилить горение, и базовое заклинание зажигания свечей в качестве источника возгорания.

Самые сильные и мощные заклинания на самом деле были просто коллекцией, серией более мелких заклинаний, соединенных вместе. Дим напрягался изо всех сил и не задумывался о пустяках, таких как кровотечение из носа или смертельная аневризма мозга от перенапряжения. Это были профессиональные риски, такие же, как простреленная шляпа или плохая реакция грифонов на ваше внезапное появление. Ему стало трудно даже держать голову, во рту пересохло. Кончик рога светился, как солнце, и он чувствовал сильный жар на лице. Сырой эфир пылал вокруг него и танцевал по всей длине поручней, заставив капитана Мелвина сделать несколько шагов назад.

— Тартар ожил, я ничего подобного не видел, — сказал капитан, отступая еще на шаг назад

Вдохнув, Дим отпустил заклинание, и оно с изысканной медлительностью поплыло прочь. Это оказалось неожиданным, когда заклинание оказалось всего в нескольких метрах от него, он почувствовал легкое притяжение, которое оно оказывало. Любопытно. Он никак не ожидал, что в этот момент оно будет создавать гравитацию — оно должно было сделать это в месте назначения. Что-то пошло не так, в этом Дим был уверен.

— Капитан, мы должны улетать. Сейчас. Быстрее. Немедленно.

— ПОЛНЫЙ ХОД! — прокричал капитан, и через секунду корабль дернулся.

Сбойное заклинание поползло вперед, и Дим почувствовал, как в него всасывается водород. Плавающая сфера уже набирала массу — хотя пока и не очень сильно, — что означало, что часть заклинания работает как надо. Дим чувствовал, как кровь застывает в жилах, а паника охватывает его своими ледяными когтистыми пальцами.

— Нет, я не думаю, что вы понимаете, капитан Мелвин, мы должны идти побыстрее.

— ДАЙТЕ ЕМУ БАНКУ МОЛНИЙ И ХОРОШИЙ ПИНОК ПОД ЗАД!

Казалось, ничего не произошло, и Дим наблюдал, как его заклинание катится по небу, словно какой-то ужасающий шарик, вырвавшийся из огненных ям Тартара. Теперь оно издавало зловещие потрескивающие звуки, а полосы света, пронзавшие облака, казалось, изгибались вокруг него, создавая прекрасные, блестящие потоки невозможной кривизны. Дим не мог вспомнить, должны ли лучи света так изгибаться, и его охватило жуткое беспокойство при мысли о том, что может сделать с ним хозяйка солнца за то, что он испортил ее идеальные солнечные лучи.

Она уже мучила его своим солнцем, и теперь, после этого, с ней не будет никакой жизни.

Весь корабль гудел, палуба вибрировала, а двигатели воздушных винтов теперь визжали от усилий. Дим с застывшим ужасом наблюдал, как его заклинание продолжает свой убийственный темп по направлению к дрейфующей громадине. На палубе слышались панические крики, все пытались удержать равновесие. Это обещало быть, по меньшей мере, интересным, и Дим собирался вести наблюдение, чтобы собрать все возможные данные.

Кое-что уже можно было понять. Над гравитационной частью заклинания нужно было еще поработать, хотя Дим не был уверен, что именно он сделал не так. В будущем, если он доживет до этого момента, ему придется попробовать еще раз и внести коррективы. Создание идеального заклинания огненного шара было процессом, упражнением в обучении, а чтобы обучение происходило, нужно было совершать ошибки. Ошибки, подобные этой.

Послышались новые крики, мычание и рев, когда корабль набрал скорость, а минотавры очистили палубу. Одни бежали к двери, другие ныряли в грузовой отсек. Почти все они произносили пошлости, порожденные загрязненными потоками сознания, и Дим пожалел, что не может уделить этому больше внимания. Лишь один минотавр стоял непоколебимо, и это был капитан Мелвин.

— Мы умрем? — спросил капитан Мелвин грохочущим мужским баритоном.

— Судя по всему, мы ничего не почувствуем… может, легкое жжение, но не более того, — ответил Дим в аристократической манере, в которой не было ни капли паники. Нет, совсем нет. Дворяне должны были сохранять спокойствие.

— Прежде чем я умру…

— Да?

— Дим, ты жуткий ублюдок, и у меня от тебя мурашки по коже.

— Спасибо, это очень мило с твоей стороны. — Пока Дим говорил, шар, теперь уже на некотором расстоянии, казалось, уменьшался, что было странно, и кривизна света вокруг него была теперь более выраженной. — Интересно, что делает Блекберд в последние минуты нашей жизни?

Нацепив очки, Дим приготовился провести последние мгновения в агрессивном наблюдении. Что-то было не так с матрицей создания плазмы, поскольку в небе со скоростью улитки проносились странные загорающиеся огоньки, зигзагообразно отклоняющиеся от траектории движения шара. Несомненно, электроны бегали туда-сюда, и это должно было стать тем, что Дарк Чоклед — одна из его многочисленных наставниц по магии, когда он был жеребенком, — называла — катастрофец.

С подкашивающимися от магической усталости коленями Дим был почти не в состоянии наблюдать за развязкой, когда она наступит. Когда шар приблизился к дрейфующей громадине, куски дерева и металла были вырваны и втянуты в прожорливую массу. Обломки сминались, сворачивались, как бумага, и сжимались внутри крошечной, восхитительной сингулярности, которую Дим создал силой своей воли.

Может быть, у ней, как и у его создателя, были ямочки?

Раздался ужасающий визг, когда еще больше металла было вырвано, и Дим с трудом удержался на ногах. Изнеможение одолевало его, ему нужен был отдых, время на восстановление. Одно заклинание едва не стало его погибелью. Корабль под его копытами задрожал и все еще испытывал мощное ускорение, хотя, не будучи обтекаемым судном, ему приходилось бить воздух прямо в лицо, приказывая ему отвалить и убраться со своего пути, потому что, черт возьми, он так спешил.

Теперь гондола подъемника пожиралась, всасывалась и сминалась. Воздух вокруг шара тревожно вибрировал — похоже на жар, поднимающийся от раскаленного на солнце камня, — и Дим с радостью обнаружил, что вихревая часть его огненного шара с задержкой взрыва, похоже, работает как надо. Все засасывает, все разрушает.

Затем, со взрывной внезапностью, на небе появилось второе солнце размером с булавочную головку и длительностью в одно мгновение. Дима поглотил неописуемый звук; его окружила бурная, неистовая ярость, грозившая сделать то, что не смогли сделать его многочисленные враги, и он почувствовал, как его схватили сильные руки. На какое-то время все превратилось в хаос, невообразимый взрывной катастрофец.

Когда катастрофец немного рассеялся, вдали поднялось маленькое грибовидное облачко, пышущее огнем самого Тартара. Из эпицентра взрыва во все стороны посыпались фиолетово-синие молнии, и от корабля Палец ничего не осталось. Дим, обмякший, как тряпичная кукла, в мускулистых руках капитана, плакал безудержными слезами радости, заливавшими его очки. Это был не успех, но и не полный провал. Это дало ему направление, наполнило его целью, и он знал, что будет и дальше пытаться совершенствовать заклинание огненного шара.

Он будет жить, чтобы попробовать еще раз, и, осознав это, Дим начал смеяться…

41. Истанбулл, а не Ковстантинополь

Закутавшись в яркое шерстяное пальто, Дим стоял на палубе грузового судна и смотрел, как на далеком горизонте вспыхивают огни. Истанбулл сверкал, как великолепная драгоценность, как алмаз, застывший в скалах. Вокруг него возвышались зазубренные пики гор Звездный Дом, с обеих сторон простиралось море скал, а Истанбулл был воротами в Мидрич. Это был единственный доступный сухопутный проход, и потому Истанбулл стал городом огромной важности.

По причинам, которые он не мог назвать, Дим страдал от переизбытка волнений.

Восемь долгих дней в воздухе, большинство из которых прошли без происшествий. Блекберд сшила ему новое пальто, и он был весьма впечатлен ее мастерством швеи. Казалось, все, что Блекберд делала своими лапами, у нее получалось превосходно. Механика, оружие, шитье — у нее был впечатляющий набор навыков, которые, казалось, приходили к ней сами собой, и Дим подозревал, что это как-то связано с ее грифоньим наследием.

Позади него Блекберд нетерпеливо вышагивала по палубе, и было очевидно, что она готова к тому, чтобы это путешествие закончилось. На ней тоже было новенькое пальто, сшитое из обрезков, и каким-то образом она сделала его просто великолепным. Как и у Дима, разные части были разных цветов: зеленые, темно-синие, серые, угольные, черные, коричневые, но каким-то образом она собрала их так, что дух захватывало.

У обоих пальто было множество карманов, что Дим очень ценил.

Вершины зубастых гор были покрыты снегом, который охлаждал воздух, завывающий вокруг их диких остриев. Этот воздух опускался в долину, оставляя ее в состоянии почти вечной зимы. Здесь было холодно, Дима уже предупреждали, и сейчас он, как никогда, был благодарен своей спутнице за ее навыки.

По мере того как корабль спускался все ниже и ниже, снег начал кружиться вокруг палубы и гондолы подъемника. Дим слегка дрожал, скорее от вида снега, чем от холода, и попыхивал одной из своих последних самокруток. В Истанбулле ему нужно будет пополнить запас. С каждым вдохом огонек сигареты светился розовато-оранжевым светом, а с каждым выдохом воздух наполнялся густым сизым дымом, пахнущим сладостью и гвоздикой.

— Кажется, я захмелела, — сказала Блекберд, и ее слова нарушили приятную тишину. — Дим, я должна признаться… Я прикончила бутылку Химбиргейста и хорошо провела время. Мне было скучно. Скучно. Мне было так скучно, и я не могла найти подходящего места чтобы потереть себе кое-что, где можно было бы уединиться, потому что я издаю лошадиные звуки, когда на взводе. А иногда я каркаю. И у меня язык немеет от всей этой малины.

Сигарета Дима покачивалась вверх-вниз в мундштуке, когда он улыбался скрытной, ухмыляющейся улыбкой, которая уничтожала его ямочки. Счастье Блекберда теперь принадлежало ему, и ее довольство вызывало у него что-то вроде легкой истерики, которую он затруднялся объяснить, как сейчас. Легкое головокружение, желание улыбаться или смеяться, ощущение бабочек в животе и совершенно ужасающее отсутствие мотивации убивать или совершать захватывающее насилие. Это неестественное состояние было мучительным, но он как-то терпел.

— Эй, Дим… Дим… Капитан Мелвин рассказал мне, что когда Истанбуллом правила матриарх, его называли Ковстантинополь. Я узнала кое-что о местной истории, Дим. Разве это не здорово?

В ответ на это маниакальная ухмылка Дима усилилась, а уголок его правого глаза начал подергиваться.

— Я — лошадь-птица-лев, — сказала Блекберд, размышляя вслух, — грифоны откладывают яйца, а пони выталкивают живых детенышей, и как-то так получилось, что у меня четыре соска. Когда становится холодно, их иногда очень щиплет. Почему у меня четыре соска? Интересно, какое молоко я буду давать?

— Блекберд…

— Иногда их так приятно ущипнуть.

Что бы там ни собирался сказать Дим, теперь это было забыто.

— У меня нет клоаки, поэтому я все время думаю, что у меня — лошагина или львиногина. Я не сплю по ночам и думаю о таких вещах. Я не проводила много времени, рассматривая части тела пони, по крайней мере, вблизи, так что я действительно не знаю, что у меня там в итоге. Трудно быть гибридом, Дим. Так много вопросов.

Как раз в тот момент, когда Дим собирался что-то сказать, Блекберд добавила:

— Я также не проводила много времени, рассматривая львиц. У меня просто не было возможности, и иногда я чувствую себя очень неуверенно. Как я могу быть красивой, если не знаю, по какому эталону красоты меня оценивать?

Теперь у Дима были вопросы, и это его очень раздражало.

— У меня есть копыта сзади и лошадиные задние ноги, но у меня также есть львиный хвост, и я даже не знаю, что у меня за бедра, но они очень гибкие, и я могу завести задние ноги за спину и коснуться ими холки. Я не знаю, кто я, и в такие моменты, как сейчас, я начинаю беспокоиться.

— Блекберд, ты пьяна. — Аристократическая напористость Дима заставила его констатировать очевидное.

— Нет, не пьяна.

Вздохнув, Дим закатил глаза и затянулся уменьшающейся сигаретой:

— Блекберд, ты вдрабадан.

— Нет. Я, наверное, смогу летать, если понадобится.

— Это ничего не доказывает. А вот полет в землю или, может быть, в гору что-то доказывает. — Впереди Истанбулл становился все больше. Если верить капитану Мелвину, это был город с населением в полмиллиона душ, и у Дима не было причин считать доброго капитана лжецом. Блекберд же, с другой стороны…

Одетый в тяжелый плащ, Манфрит подошел к нему, сложив руки за спиной. Дим подумал, что великан выглядит довольно сдержанно, с достоинством, но все равно является отвратительным примитивом. Как и капитан Мелвин, Манфрит курил трубку и сейчас попыхивал ею. Протянув одну руку, свою плоть и кровь, он отнял трубку от губ и откашлялся.

— Здесь, на южной оконечности гор Мировая Стена, находится Гранитное Море. Не заблуждайтесь, это такое же море, как и любое другое, и его так же опасно пересекать. Переплывать эти горы небезопасно… Единственный по-настоящему безопасный проход — эта длинная долина и Истанбулл.

— Почему горы опасны? — спросил Дим.

Старший минотавр улыбнулся, и его глаза заблестели в слабом свете городских огней, когда они приблизились:

— Истории. Истории делают их опасными. В горах есть странные места, где корабли не летают и начинают падать. Места, где странные огни нападают на все живое и сдирают плоть с их костей. Существует множество фантастических историй, и почти в каждой из них есть доля правды, какая-то ужасная судьба, обещанная тем, кто тревожит небо. Давным-давно рассказывали о месте под названием Скайрич. Ни одно существо, побывавшее там, не возвращалось обратно. Эти истории оказались правдой, и Воющие Пики, где находился легендарный Скайрич, теперь представляют собой выжженный кратер шириной в несколько километров, где ничего не растет.

Сигарета Дима сгорела и превратилась в пепел на ветру.

— Когда-то Звездный Дом был городом аликорнов, — сказал Манфит, помахивая курительной трубкой. — Скоро вы в этом убедитесь. Мы, минотавры, захватили город очень, очень давно, но когда мы его нашли, он был заброшен — руины, полные чудовищ. В основном многоглазые монстры… созерцатели. Эти горы были переполнены хаосом. Самые извращенные, самые страшные монстры, каких только можно себе представить, бродили по этим вершинам и долинам, и многие из них до сих пор здесь. Это небезопасное место… здесь есть только иллюзия безопасности.

— Без обид, но как минотавры сражаются с созерцателями? — недоверчиво спросил Дим.

— Хороший вопрос, — усмехнувшись, ответил Манфрит. — Зеркальные щиты. Различные лучи этих тварей можно отразить с помощью зеркальных магических щитов, которые мы, минотавры, умеем ковать. Нам потребовалось более ста лет, чтобы захватить город, и это стоило жизни десяткам тысяч жителей. Вот почему мы, минотавры, считаем, что теперь эта земля принадлежит нам, что мы имеем на нее право. Мы заплатили за нее кровью. Однако, как вы скоро увидите, Истанбулл приветствует всех, кто хочет жить в мире. Впрочем, так было не всегда… но об этом вы узнаете позже.

Теперь вид на город захватывал дух, и Дим замер в благоговении от увиденного. Огромные стены шли от горы к горе, перекрывая проход в долину, а за ними возвышались еще большие стены, защищая город спереди и сзади. Что касается самого города, то с обеих сторон он был встроен в скалы, а между ними и двумя стенами раскинулся огромный, разросшийся городской пейзаж. Вдоль самых высоких частей скал Дим мог видеть утесы, где грифоны и пегасы строили свои дома.

Части города сверкали электрическими огнями — свидетельство его современности, и Дим мог видеть строительные краны с того места, где он стоял. Создавалось впечатление, что на месте старого строится что-то новое и современное. Даже сейчас, посреди ночи, здесь велись работы. Это был город, который не спал, и Дим был очарован увиденным.

За пределами городской стены, ближайшей стены, той, к которой они приближались, в скалах были встроены своеобразные верфи, и Дим мог видеть далекое сверкание дуговых сварочных аппаратов. Судя по темноте, это были сырые заводские верфи, но это были верфи. Диму пришло в голову, что этот город, это место — действительно крупная держава, и кто-то из пони проявляет к нему интерес.

— Добро пожаловать в Истанбулл, — сказал Манфрит мягким голосом, полным гордости. — Это не Эквестрия, но мы стремимся сделать его таким.

Внизу Дим увидел, как закладывают фундамент для еще одной стены. Город расширялся, казалось, что со второй стеной, внешней, у города появится новая часть. Дим видел здания, усеивающие землю, но с трудом их различал. Дим почти преодолел любопытство и понял, что хочет исследовать это место, узнать его, пройтись по его улицам и увидеть все, что здесь есть, вблизи, воочию.

Именно в этот момент Дим увидел ее — сверкающую белую руку, поднимающуюся из центра города. Насколько он мог судить, она была каменной, а большой палец и четыре тонких пальца образовывали изящные башенки. Зрелище захватывало дух, красота не поддавалась описанию. С того места, где он стоял на палубе грузового корабля, ногти на пальцах-башнях представляли собой огромные панели из, казалось, витражного стекла.

Рядом с Димом вздохнула Блекберд, а затем он услышал ее слова:

— Как красиво…

Он был склонен согласиться. По обе стороны от массивного грузового корабля появилось несколько небольших буксиров, и Дим наблюдал, как они подсоединяют буксирные тросы. Корабль спускался вниз с огромной скоростью, и он мог видеть огромную толпу, собравшуюся возле посадочной платформы, где корабль должен был причалить. Каким-то образом во всем этом хаосе был порядок. Ни один корабль не столкнулся, ничего не разбилось, ничего не пошло не так.

— Дим! — Когда Блекберд выкрикнула его имя, Дим почувствовал, что его схватили за шею и повернули голову. Он уже собирался спросить, в чем дело, но тут увидел это, увидел и лишился дара речи. Слева возвышался изящный военный корабль длиной не менее двухсот метров. Он еще не был достроен, огромные части корпуса еще отсутствовали, но стальной остов, который он увидел, впечатлял как ничто другое. Массивные пушки опускали на место с помощью сложных кранов, чтобы корабль можно было построить вокруг них.

— Будет ли война? — спросила Блекберд, прижимаясь к Диму.

— Скорее всего. — В голосе Манфрита прозвучало заметное сожаление. — Если так, я последую за капитаном Мелвином и сделаю все, что он сделает. Он поступит правильно. Мы — экипаж, и многое можно сказать о том, что нужно держаться вместе и в горе, и в радости.

— Мы с Димом — команда. — Блекберд чуть крепче обхватила шею Дима. — Он вернулся за мной. Я тоже вернусь за ним. Даже если он скажет, что я пьяна. Пупфф, как будто. Пупфф. Пуппфф. Эй, у меня губы онемели.

Вдалеке прозвучал гудок, заставивший Дима дернуть головой в его сторону. После мгновения паники он взял себя в копыта. Неизвестные были в полном составе, их становилось все больше, и неизвестно, что произойдет дальше. Если это была продуманная ловушка, он сомневался, что сможет из нее выбраться. Лучшее, что он мог сделать, — это оставить после себя большой беспорядок и массу неудобств.

Извлечение тел, телепортированных в стены, было неудобством.

— Пупфф. Пуппппффф. Пуппппффф.

— Блекберд, я должен спросить, что ты делаешь.

— Дергается устье. Ты не поймешь, у тебя нет хваткой вульвы.

Минотавр Манфрит повернулся и, хихикая, пошел прочь, оставив Дима наедине с Блекберд. Дим, потрясенный, не знал, что ответить, и отвернулся от Блекберд, чтобы посмотреть на город. Для пущей убедительности он надвинул на глаза очки, чтобы защитить их от яркого света.

— Пупппффф. — Звук донесся из-за спины Дима, и он начал отступать, бросая на Блекберд косой взгляд. Не очень-то она была хваткой, если не могла удержать.

— Смена высоты, — пренебрежительно фыркнула она и взмахнула когтями. — Но, эй, это действительно ощущаются одинаково, теперь, когда я могу сравнить. Может, поэтому существа с губами целуют друг друга. Это очень приятно. Лучше, чем клюв, я думаю. Клювом не поцелуешь.

Раздался удар, затем скрип металла — корабль опустился в колыбель. Истанбулл ждал, и вокруг гавани было светло, как днем посреди ночи. Пора было отправляться в путь, чтобы встретиться с тем, что будет дальше, хотя Дим с недоверием относился к тому, кто приложил столько усилий, чтобы доставить его сюда.

Когда на палубу стали высаживаться бронированные пегасы, Дим понял, что пора уходить.

42. Оркестровое угнетение

В тот момент, когда Дим начал подниматься по трапу, на него обрушилось сразу множество событий, которые били по его чувствам, атаковали его сознание и разрушали его способность сосредоточиться. Зрелища, звуки, запахи — все было слишком. Как это часто бывает в подобных случаях, все началось с голоса, усиленного голоса, который ворвался прямо в его уши и оставил их звенеть, лишив способности рассуждать.

— ПРЕДСТАВЛЯЮ ПРИНЦА ДИМА ИЗ ДОМА ДАРК! ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПИРОКЛАСТИЧЕСКИЙ ПРИНЦ!

Дим застыл на месте, и в голове у него пронеслось сразу миллион мыслей: всевозможные способы опровергнуть это, отрицать это, все причины, по которым он не заслуживает этого величественного титула. Но прежде чем он успел высказать все свои мысли, причины, возражения, заиграл оркестр. Нет, не оркестр, а целый оркестрище: струнные, медные, деревянные духовые, ударные, и все это было погружено в огромные повозки, запряженные крепкими, коренастыми земными пони.

Музыка была мрачной и предвкушающей; перкуссия гремела, и казалось, что эхо перекатывается от склона горы к склону. Звучали горны, но музыка не была веселой, оптимистичной или обнадеживающей. Она была зловещей… резкой… и заставляла волоски на позвоночнике Дима вставать дыбом. Это был звук господства, власти, и Дима ужаснуло то, что он услышал. Струны были визгливыми, резкими, почти болезненными. Эту музыку, это ощущение можно было назвать только Оркестром Угнетения. Тиранические раскаты тубы стали раздаваться всерьез и быстро, и пока Дим застыл на месте, все присутствующие склонили головы

Блекберд подтолкнула его, и накидка его плаща развевалась за спиной. Побуждаемый непонятными ему силами, Дим высоко поднял голову и принял царственную, аристократическую позу. Месяцы жизни в качестве потрепанного бродяги отступили от него, и его лицо с практической легкостью исказилось в холодной, бессердечной усмешке. Он двигался не как запущенный бродяга, что мотается с места на место, мимолетный беглец от гигиены и цивилизации, а как благородный аристократ, которым он был рожден быть.

В фантастический момент осознания Дим понял свое предназначение и свое место. Как дворянин, как аристократ, с присущей ему от рождения силой благородства, он должен был нести бремя, которое не под силу этим собравшимся душам. Тубы тирании, тромбоны тоталитаризма, струны покорности, оркестр угнетения — эта музыка играла не для того, чтобы поставить собравшихся на место, нет; эта музыка напоминала о нем, и она ставила Дима на его место. Он родился с исключительной силой и был обязан служить этим вымирающим массам, а если понадобится, отдать жизнь.

Музыка преобразила Дима так, что он не мог дать ей количественной оценки.

Дим вспомнил то, что давно забыл Дом Дарков.

Эта толпа собралась, подготовившись к его приходу, потому что они чего-то ждали от него. Чего они хотели, было неизвестно, но, спускаясь по трапу, Дим был готов дать им это. Сейчас им нужен был благородный пример, идеализация их надежд и мечтаний, и он дал им это. Спокойный, уверенный в себе защитник, дерзкий и готовый сражаться, делать то, что правильно, то, что необходимо. Все книги, которые Дим когда-либо читал о рыцарях-изгнанниках, кружились в глубинах его сознания, складываясь в нечто, чего он не понимал.

Повернув голову из стороны в сторону, он царственно обвел взглядом толпу и увидел, должно быть, тысячи лиц, самых разных лиц, и все они смотрели на него с искренним выражением. Была ли это надежда? Может, и была, но Дим был слишком подавлен, слишком не уверен в себе, чтобы определить это. Если бы он задумался об этом, Дим мог бы прийти к выводу, что этот момент слишком абсурден, чтобы быть реальным: эквестрийский аристократ — принц — изгнанник своего дома, выходящий из самого захудалого грузового судна на свете, а затем встречаемый всем этим.

У подножия трапа музыка резко оборвалась: огромный минотавр опустился на одно колено перед Димом, который замер и ждал. Сзади на него налетела Блекберд, и у Дима пересохло во рту, когда минотавр опустил на землю страшную булаву.

— Ваше величество, я Генерал Максимиллиан, и я должен сопроводить вас в королевский дворец.

Как раз в тот момент, когда Дим собирался ответить, снова зазвучала музыка, и повозки, нагруженные оркестром, пришли в движение. Толпа расступилась, словно по волшебству, открыв дорогу из гладких булыжников, ведущую к сторожке и открытым воротам, которые приветствовали его в самом городе. Минотавр поднял свою булаву, высоко поднял ее, развернул копыта и начал маршировать. Дим выстроился за ним, и солдаты, казалось, материализовались из толпы вокруг них, образуя защитную фалангу.

Дим, подавленный церемониями и обстоятельствами, оказался бессилен. Теперь оставалось только следовать за ним — подчиняться, и повозки с оркестром возглавили путь. Это было грандиозное зрелище, и Дим понимал его цель: оно было устроено ради подданных этого города. Помпезность прекрасно восстанавливала боевой дух, наполняла душу энергией. Его прибытие использовали как повод для праздника. Кто за этим стоит и почему — еще предстоит выяснить.

Впереди белая рука становилась все больше, и Дим подумал, не связано ли это с Черной Рукой, о которой он узнал. Здесь была магия, сырая, странная, первобытная; от нее покалывало рог, а в воздухе витало ощущение, что в любой момент может разразиться затаившаяся гроза. Блекберд, размахивая лапами, поглощала все внимание толпы, и фаланга вынуждена была ее подгонять, когда она остановилась.

Многочисленные башни города были увенчаны минаретами и замысловатыми куполами. Вокруг него было удивительно много цветов, а камень отличался большим разнообразием. Повсюду были мозаики и огромные фрески, одна из которых все еще строилась. Несмотря на то что ему пришлось маршировать вместе с фалангой, Дим попытался разглядеть, что это такое.

Был видно стилизованное изображение единорога, окруженного минотаврами. Вихри, изображающие магию, а у минотавров было всевозможное оружие. На фреске были изображены минотавры, сражающиеся с минотаврами, а особенно большой минотавр был сражен магией, стрелами и, похоже, огнестрельным оружием. Это была великолепная фреска, и, хотя она была не закончена, казалось, что она была сделана с большой тщательностью.

Что-то в этой фреске напоминало Диму, хотя он не мог сказать, что именно.

Что это за место и почему его построили аликорны? Почему рука? Какой цели могло служить это место? Когда это место было построено? Что это за рука? Почему она тянулась к небу? Рука была такой огромной, что Дим не знал, насколько она велика. Ее высота должна была превышать пятьсот метров, но не более семисот пятидесяти. Для сооружения из камня, похожего на каменную скульптуру, оно казалось невозможным по размаху и масштабам. Она немного наклонялась, и каждый из пальцев был изогнут. Почему за тысячи лет, которые она, несомненно, простояла, сооружение не рассыпалось и не развалилось?

Магическая интуиция Дима подсказывала ему, что это сооружение было старым.

Основание руки представляло собой хитроумную конструкцию; вокруг нее было обвито нечто, похожее на золотой браслет, и виднелись две богато украшенные дверцы, имитирующие застежку. Когда процессия приблизилась, двери распахнулись, и Дима охватил неведомый ужас. Музыка все еще звучала, подавляя его чувства, мешая сосредоточиться и думать. Кто-то приложил немало усилий, чтобы все это произошло, возможно, даже слишком много усилий, чтобы просто убить его, но в этом трудно было быть уверенным.

Скоро он переступит порог, и, возможно, будет слишком поздно возвращаться назад.

Пройдя через дверной проем, Дим оказался в диковинной комнате. Она была слишком большой и слишком манящей, чтобы быть безопасной, что делало ее странным дворцом. В центре находился фонтан — место, где можно было помыть копыта, или ноги, или лапы, или что там еще бывает. Когда за ним закрылась дверь, его охватила сильная дрожь, но, к счастью, Блекберд отвлекла его внимание. Прежде чем он успел остановить ее, она нырнула в массивный богато украшенный фонтан и принялась плескаться в нем.

В комнате было несколько минотавров, несколько алмазных псов, которые были не совсем алмазными псами, несколько единорогов, не имеющих никакого значения, и один единорог в плаще с капюшоном, обладающий ужасающей силой, которая превосходила его собственную. Дим снял шляпу и заметил, что в комнате довольно тускло, что казалось странным для такого приема, а может, они знали об особенностях его зрения, о слабости его глаз к свету.

Ворча от удовольствия, Блекберд не просто вымыла копыта и лапы: она перевернулась на мелководье и принялась хлопать крыльями, смачивая их. Дим был удручен, но что он мог поделать? Один из минотавров начал смеяться, и к нему присоединился другой. Единорог в плаще с капюшоном тоже захихикал и по его голосу стало понятно, что он кобыла.

— Добро пожаловать во Дворец Белой Руки, — сказала единорожка, откидывая капюшон, чтобы показать себя.

Дим увидел… себя. На мгновение он подумал о том, чтобы убить ее, поскольку было слишком очевидно, кто и что она собой представляет. Непохожие глаза, темно-серая шерсть, черная грива — она была всем, чего требовал Темный Идеал, и в панике Диму стало трудно дышать. На секунду его рог ожил, немного померцал, а затем запылал ярким пламенем.

— Если он убьет меня, ему не причинять вреда. Все поняли? — обратилась загадочная кобыла ко всем присутствующим. — Давай, Дим. Делай, что хочешь. Продолжай, как велит твое сердце. Я не сделаю ничего, чтобы остановить тебя.

У нее не было никакой защиты, которую мог бы почувствовать Дим, никакой защиты, она сама сделала себя уязвимой, когда предстала перед ним. В замешательстве Дим сделал шаг назад и на краткую секунду всерьез задумался о том, чтобы убить ее. Меньше всего он ожидал встретить собрата Дарка, но вот она, вот он, и теперь все стало неловко.

— Если бы я действительно желала тебе зла, думаю, ты знаешь, что уже был бы мертв, — сказала кобыла голосом холодного спокойствия и начала сокращать расстояние между собой и Димом. — Я — Эри Дарк, и я была и остаюсь сестрой твоей матери. Я так долго ждала, чтобы увидеть тебя наяву… лицом к лицу… Я так хотела снова обрести семью. Это было так давно.

— Я не знаю тебя, — сказал Дим, и ему стало не по себе от того, как сильно дрогнул его голос.

— Но я знаю тебя… и я наблюдаю за тобой уже очень, очень давно. Я наблюдала за тем, как ты начал выздоравливать… так же, как пришлось выздоравливать мне. Я тоже пересекала мир, спасаясь в страхе перед тем, что оставила позади. Я тоже пыталась убежать от своих ран. Я нашла друзей, спутников, и со временем я начала выздоравливать. Теперь мне нужны не просто друзья… Мне снова нужна семья. Ты доказал, что достоин этого. — Эри подняла копыто в размашистом жесте и продолжила, — Правильное знакомство будет позже, когда ты немного освоишься, но это мои друзья, и я доверяю им свою жизнь. Никто здесь не желает тебе зла, Дим.

В фонтане продолжала плескаться и кувыркаться совсем не пьяная Блекберд.

— Мне нужно немного времени для себя. — Дим посмотрел в глаза, которые отражали его собственные, и почувствовал холодок в какой-то части тела, которая не была физической. Он стянул очки с глаз, высоко поднял голову и попытался заглянуть в душу Эри Дарк. — Если позволишь спросить, почему ты ушла?

Уши Эри опустились, глаза закрылись, а голова опустилась ниже уровня тела:

— Я устала от ночных визитов отца и дяди в мою постель.

Услышав это, Дим не понял, что она имела в виду: отца и дядю или отца, который к тому же был ее дядей? После того, что он узнал о Дарках, это было трудно определить. Осторожно подойдя ближе, он обнаружил в себе нечто странное — особое состояние, когда ему искренне захотелось утешить ее. Это было странно, непонятно и еще хуже, когда он понял, что она ответила ему на глазах у всех, кто смотрел и слушал. Когда ее глаза снова открылись, Дим обнаружил, что ему трудно дышать.

— Почему ты не обратилась за помощью? — прошептал он, и звук его собственного хриплого голоса был почти невыносим для него. — Почему ты не обратилась к принцессе Селестии? Почему?

— А ты почему? — ответила Эри .

Почему он этого не сделал? Почему он этого не сделал? Он убежал. Ослепленный, напуганный принцессой Селестией и ее, по слухам, яростью, он убежал. Охваченный страхом, испуганный, пристыженный, манипулируемый словами матери, Дим сбежал, вместо того чтобы искать помощи. Он мог только предполагать, что Эри поступила так же. Это понимание ужасно беспокоило его. Хуже того, Дим пережил несколько стремительных прозрений, которые были почти невыносимы.

— Пойдем, я провожу тебя в твою комнату, Дим. Может быть, по дороге мы еще немного поговорим. Надеюсь, ты простишь меня за нетерпение, но я действительно хочу узнать тебя. Мне хотелось бы добиться твоего доверия, твоей привязанности…

— Зачем тебе это нужно? — потребовал Дим.

Грустная улыбка расплылась по лицу Эри, когда она подняла голову:

— Потому что я отчаянно хочу исцелиться…

43. Больше не раб

Это вопрос преодоления страха и ненависти к тому, что ты представляешь, и освобождения себя. Я больше не буду рабом и не позволю тебе оставаться им. Я как-нибудь спасу нас обоих, Дим, даже если на это уйдет целая жизнь. Посмотри, что ненависть сделала с нами. Сам вид тебя вызывает у меня отвращение и страх… даже ужас… и я хочу снять это заклятие. Я стану свободной кобылой.

Эти слова — прощальные слова Эри — крутились в голове Дима, пока он расхаживал по полу своей роскошной комнаты. Блекберд грелась у огня, пытаясь понять, куда девается дым, всасываемый в решетку в полу. Пока он расхаживал, Дим размышлял, куда подевался розовый голос, ведь она уже давно молчит. Может быть, он зашел слишком далеко и теперь находится вне пределов ее досягаемости? Как далеко от дома он сейчас находился? Он не знал. Эквестрия была целым миром.

И все же, даже находясь так далеко от Эквестрии, Дим нашел себе подобного. Дим был уверен, что здесь есть своя история, и ему было любопытно узнать, почему Эри Дарк стала крупной силой на другом конце света. Ему пришло в голову, что он мог бы сделать то же самое. Хотя он обладал лишь малой толикой ее невероятного потенциала, он был достаточно могуществен, чтобы создать собственное королевство, собственную империю — но это не было его заветным желанием.

Хотя почему бы и нет? Он мог бы стать благосклонным тираном, приносящим процветание и мир. Каким же правителем была Эри? Дим боялся спросить. Несомненно, именно она накладывала гейсы на тех, кто ей служил, например на Капитана Мелвина и Джоли Руж. И все же, какой бы тиранией это ни казалось, Капитан Мелвин и Джоли Руж выглядели счастливыми. Они с удовольствием выполняли свою работу, а Джоли, похоже, нравилось охотиться на работорговцев. Не говоря уже о том, что Джоли применяла удивительно нелетальный подход.

Во что же он вляпался?

— Блекберд, я в смятении. — Произнеся эти слова, он остановился на ковре из тонкого абиссинского шелка.

Обернувшись, Блекберд уставилась на Дима широкими любопытными зелеными глазами. Он смотрел на нее, а она — на него, и в этот момент его охватила мучительная потребность: больше всего на свете он отчаянно хотел, чтобы его обняли. Шокированный и потрясенный собственным желанием, Дим задрожал от отвращения к этому предательству со стороны своего разума.

— Я тоже, Дим, я никогда раньше не жила в одной комнате с принцем, и я нервничаю.

Вздохнув, он подумал о том, чтобы выйти из себя, но не смог этого сделать. Вместо этого он замкнулся в себе и отказался от разговора. Потерять самообладание было бы приятно — это был бы катарсис, — но причинить Блекберд вред в любом виде, форме или смысле было бы ужасно, и он не думал, что сможет после этого жить с самим собой.

— Блекберд, я не принц. Точнее, являюсь, но не… это сложно.

— Звучит запутанно, Дим.

— Так и есть. — Вздохнув, Дим попытался собрать все кусочки воедино. — Мы, Дарки, происходим от королевских особ, и нам нравится думать, что мы гораздо более королевские, чем есть на самом деле. Мы верим, что мы королевские особы, и в каком-то смысле так оно и есть, потому что принцесса Селестия признает наши притязания. Или признала. Не знаю, возможно, когда-то мы заслуживали этого, но все пошло не так. Все пошло очень плохо, и мы, Дарки, потеряли свое благородство.

Гибким, плавным движением Блекберд села, сложила крылья по бокам и обвила хвостом задние ноги. Теперь она была торжественна, или, по крайней мере, старалась быть такой, и Дим был тронут ее стремлением. Стоя на изысканном ковре, стоившем немалых денег, он смотрел на нее, не отрываясь, и позволял ее созерцанию питать душу.

— Год назад я все еще был убежден в собственном превосходстве, — признался Дим и почувствовал боль в каком-то месте за пределами физического ощущения. — Мы, Дарки, были семьей, которая не могла ошибиться. Я был глубоко убежден в нашем законном месте… на вершине… наравне с принцессами в престиже, власти, политическом положении, первенстве, преобладании, главенстве и выдающемся положении.

— Твоя семья присвоила себе все слова на букву „П“. — Каким-то образом Блекберд произнес эту фразу с абсолютной и полной серьезностью.

— Мы использовали наше былое величие как щит, — продолжил Дим, покачивая головой из стороны в сторону, чтобы пропустить комментарий Блекберд мимо ушей. — Но я никогда не слышал, чтобы кто-то из пони говорил о том, какие удивительные дела мы совершили за последнее время. Все говорило о былой славе и древних свершениях. Думаю, именно тогда все и началось… когда я пришел к этому пониманию.

— Что началось?

— Когда я начал чувствовать себя пленником. Но это нечто гораздо более серьезное. Трудно сказать. Я дошел до состояния, когда у меня не было радости. Никакого счастья. Все казалось таким пустым. Я не мог найти причин делать что-либо помимо существования. Когда я жил в Темном Шпиле, у меня не было никаких предпосылок для свершений.

Замолчав, он вспомнил один из последних разговоров с матерью, в котором обсуждалось, как его дядя Дайр Дарк совершил предательство. Каким-то образом его семья превратилась из безумных защитников Эквестрии в агентов, продавших ее врагам. Дайр помог Маринеру. Его мать, Десире, была предана Грогару. Да, все пошло не так.

— Дим, мне очень жаль, но я должна идти спать. Я не могу держать глаза открытыми.

— Иди спать, Блекберд. Я останусь на страже. — В молчании Дим вернулся к вышагиванию.

Двое Дарков присматривались друг к другу, и Дим не мог отделаться от мысли, что, если он нанесет удар сейчас, то сможет справиться с ней. Он вспомнил ее слова, сказанные перед уходом прошлой ночью, о том, что она должна снять заклятие и стать свободной. Не зная, что делать, Дим попытался проглотить комок в горле и обнаружил, что не может: боль была такой, что он застонал, даже когда ему это не удалось.

Блекберд в своей постели перевернулась и со стоном схватилась за голову,

— Почему? — Дим спросил, его голос был аристократичным и хрипловатым. Он увидел, как у Эри изогнулась бровь, очень похожая на его собственную.

— Я ненавижу слабость, — услышал он в ответ. — Мой иррациональный страх перед тобой — это слабость. Долгое время я боялась заводить друзей, и я уверена, что ты можешь догадаться обо всех причинах. Я боялась самцов… почти всех. Этот страх был неприемлем, это недоверие представляло собой отвратительную уязвимость. Я — побеждающая Тьма, со временем у меня появились друзья, некоторые из них даже мужского пола, и теперь последнее испытание — снова обрести семью. Ты — кровь, Дим, моя кровь, моя плоть, и ты — мужчина. Ты понимаешь?

Даже когда она произнесла эти слова, Дим обнаружил, что не только понимает, но и уважает ее за эти слова. Он так многого о себе не знал и не понимал. Был ли он недоверчив к самкам из-за махинаций своей матери? Не помешает ли это его дружбе с Блекберд? Дим был всем тем, чего опасалась Эри, и обратное тоже было потенциально верно: Эри — самка и семья.

— Вы оба так похожи… — В голосе Блекберд слышалась боль и похмельный стон. — Дим всегда казался мне женственным, но теперь, когда я вижу вас и то, насколько вы похожи друг на друга, это сбивает с толку, и я не знаю подходящего слова, чтобы описать вас двоих.

— Мы андрогинны, дорогая Блекберд… это результат инбридинга.

Пожевав губу, Дим не смог опровергнуть слова Эри.

— Мне кажется, я тебя знаю, — сказала Эри, придвигаясь к кровати Блекберд. — Я так долго наблюдала за вами… за вами обоими, когда вы путешествовали вместе. Я наблюдала за тем, как Дим заботился о тебе и не пользовался тобой. Это удовлетворяло какую-то мою большую потребность. Я видела, как ты была его другом, когда так мало кто мог это сделать. Да, я знаю об обстоятельствах…

— Подожди, ты знаешь, где моя мать? — спросила Блекберд, прервав его.

Когда Эри застыла на месте, глаза Дима сузились, и он стал изучать свою таинственную родственницу. У нее был ответ, и в данный момент она, похоже, обдумывала, что и как сказать, и с каждой секундой Блекберд все больше мучилась. В глубине души Дима закипала лужица ярости: ему не нравилось, что с эмоциями Блекберд играют.

— Я потеряла ее след, — неуверенно ответила Эри и покачала головой из стороны в сторону. — Я знала Старлинг… она стояла со мной здесь, в этой самой комнате. Она ушла в Зверинец… Я пыталась уговорить ее не идти, и мы ссорились… препирались. Я думала о том, чтобы остановить ее… заставить ее, но в конце концов я отпустила ее, и не проходит и дня, чтобы я не пожалела об этом. Прости, Блекберд, но я не знаю судьбы твоей матери. Если она и жива, то находится в Зверинце и вне поля моего зрения.

— Дим?

— Она говорит правду, Блекберд, насколько я могу судить.

— Что ж, нам нужно ее спасти, — сказала Блекберд, пробормотав слова, чтобы не расстроить свое похмелье.

— Это невозможно… не в одиночку. Вам понадобится армия, которую я, по совпадению, как раз и собираю. — Улыбка Эри была нервной, насколько мог судить Дим, и если она лгала, то у нее это получалось необычайно хорошо. А раз она Дарк, то, конечно, так и должно быть. — Это одна из причин, по которой я хотела привести вас сюда, вас обоих. Старлинг убила бы меня за то, что я втянула тебя в это, Блекберд, но необходимость многих перевешивает желания одного.

— Я думаю, Дим справится…

— Дим прекрасно справляется с отвратительными примитивами, — ответила Эри, опровергая слова Блекберд. — Но против магии и мощи Зверинца он не устоит. — Наступила долгая пауза, и кобыла-единорог стояла, дыша через нос, с любопытным выражением на морде. — План уже разрабатывается, и есть тот, кто сможет противостоять магии и могуществу Зверинца. Я бы с радостью рассказала вам больше, но вам двоим пока не доверяют. На карту поставлено слишком многое, чтобы я могла рассказать вам обо всем. От моей способности принимать правильные решения зависят жизни многих существ.

Блекберд начала что-то говорить, но Дим прервал ее:

— Мы понимаем, Эри. Похоже, мы должны прийти к взаимодоверию.

Блекберд с протестующим хныканьем натянула одеяла на голову и затихла. Дим начал догадываться, что здесь что-то происходит и что они с Блекберд наткнулись на нечто гораздо большее, чем они сами. Казалось, что за сотрудничество полагается пряник, и Дим продолжил пристально разглядывать Эри.

— Я так хочу, чтобы мои друзья стали твоими друзьями. — Когда Блекберд спряталась под одеялом, Эри обратила все свое внимание на Дима. — Они были лучшими друзьями… Мы нашли друг друга, когда нам было хуже всего. Удивительно, что мы не убили друг друга.

— Я видел фреску, — сказал Дим Эри и увидел, что она улыбнулась.

— О да, это… — Эри рассмеялась, и этот звук был слишком похож на голос самого Дима. — Король Маджид не был хорошим королем. Вовсе нет. Более того, он был просто ужасен. Он был рабовладельцем. — Эри скорчила гримасу сильного отвращения, и Диму показалось, что он смотрит в зеркало. — Маджид владел Белой Рукой и совершил слишком много злодеяний, чтобы их можно было игнорировать. Мы с друзьями искали королевство, место, где можно было бы создать оперативную базу для будущих планов, и нашли это место. Марсу и Модесто оно тоже понравилось… Модесто хотел получить Белую Руку, так что мы заглянули сюда и поздоровались с Маджидом…

— А под словом „поздоровались“ ты подразумеваешь, что случайно заглянули к нему на чай, а потом расправились с ним, пока закипал чайник, — вмешался Дим.

— О, мы поступили еще хуже, Дим… Я — Дарк, как и ты, и нам недостаточно просто убивать врагов. — Глаза Эри сверкнули ужасающим внутренним рвением. — Ты знаешь правила, дорогой Дим… нужно приводить примеры.

— Да. — Дим подумал о Джоли Руж и ее расправе над кораблями работорговцев.

— Мы казнили Маджида на очень публичном суде, освободили всех его рабов, раздали все его богатства нашим новым подданным и создали новое правительство. Теперь мы нацелились на Черную Руку. Марс желает ее заполучить, и я постараюсь, чтобы она у него была. Он заслуживает этого, ведь он и его брат Модесто — законные принцы города. Но это долгая история.

Вздохнув, Дим понадеялся, что не пожалеет об этом, и сказал:

— Эту историю я хотел бы услышать…

44. Бушвули буги

Это было похоже на пот от запора, вызванного передозировкой опиума, только еще хуже. Задница Дима не могла сжаться еще сильнее, и ему казалось, что тупые ножи вонзает в его кишки какой-то ленивый мясник, которому наплевать на свою работу. От всего этого напряжения он дрожал, и его несинхронное моргание стало еще более выраженным, еще более преувеличенным.

Судя по всему, дела у Блекберд обстояли не лучше, и она сжималась от каждого стука копытом или когтем по полу. Доверял ли он Блекберд? Мог ли он доверять Блекберд? Или он, как и Эри, был рабом собственного страха? Своих предубеждений? Неужели его мать навсегда отравила его и его будущие отношения, используя Дарлинг как живой, дышащий, обладающий душой токсин против него? Чтобы очистить себя, он убил ее. Судьба Дарлинг не была доброй. Сначала он разбил ей сердце, а потом, в довершение всего, уничтожил ее душу и тело. В те последние мгновения за ней пришли тени. Это был яд, который он не желал пить и был вынужден пролить чашу, содержавшую его. Не его копыто превратило Дарлинг в сосуд, пригодный для доставки яда, но его матери.

Когда сложные мысли Дима одолели его, он обнаружил, что смотрит на Блекберд, и его лицо снова потекло.

Короткое путешествие закончилось в маленькой, интимной столовой, отличающейся непревзойденной роскошью. На столе уже стояла еда, в воздухе витал благоухающий аромат чая. Вокруг низкого столика не стояло стульев, но лежали подушки, множество прекрасных подушек. Что-то мохнатое отступало от стола и, отступая, улыбалось Диму.

— Что это? — спросил он у Эри, когда она присела на подушку.

— Один из моих бушвули, — ответила она. — Когда мы захватили город, они были повсюду. С ними обращались даже хуже, чем с рабами. Они от природы раболепная раса и ничего не могли с собой поделать… Поэтому я приняла законы об их защите, и теперь они служат мне глазами и ушами по всему городу. Простой акт доброты сделал их яростно преданными мне.

Опасаясь странного волосатого существа, Дим тоже сел.

— Я должна попросить вас никогда не причинять им вреда, — продолжила Эри, когда Блекберд села. — Наказание за это сурово — публичная порка. Я не потерплю ни от кого жестокого обращения с ними. Законы здесь очень строгие. Моя работа — следить за их соблюдением.

— Привет. — Блекберд поприветствовала подкравшегося к ней бушвули с тарелкой, и все в этой встрече было нелепо: Блекберд была слишком большой, а бушвули — слишком маленькой. Когда крошечное, подневольное существо протянуло тарелку с копченой рыбой, Блекберд взяла ее, склонив голову. — Спасибо.

Застенчивая бушвули, казалось, растаяла на месте и упала в обморок от добрых слов. Повернувшись, Дим увидел, что Эри краем глаза наблюдает за Блекберд, смотрит и ждет. Доверие — дело непростое, подумал он, и если Эри полюбила этих маленьких комочков шерсти, то есть помощников, это будет хорошей проверкой характера, чтобы увидеть, как он и Блекберд относятся к помощникам. Да, Дим чувствовал, что хорошо понимает, что происходит.

Не видя смысла в тактичности, Дим озвучил то, что было у него на уме, прямым вопросом:

— Каково твое положение здесь, Эри?

— Я принцесса Эри, из Истанбулла.

Сузив глаза, Дим налил себе чашку чая, который пах какой-то смесью черного чая с черной смородиной. Местная смесь? Возможно. Он был ароматным, экзотическим, и от его запаха у него перехватило дыхание. Что ж, это было довольно грубо, она совсем не ответила на его простой вопрос, и верхняя губа Дима отодвинулась от зубов в тонкой аристократической усмешке.

— Я делаю все, что от меня требуется, — сказала Эри с ноткой смеха в голосе. — Прежде всего, я — Главная в разведке. Я — визирь принца Модесто. Моя магия удерживает этот город воедино, и я управляю обширной сетью гейсов, чтобы охранять наши интересы. Благодаря своему положению я координирую усилия различных глав города, таких как Гильдия Торговцев, Трест Фермеров, Министерство Науки; достаточно сказать, что в городе много групп, и я держу их всех в узде.

— У фермеров есть трест? — Дим капнул немного меда в чай, а затем размешал его тонкой серебряной ложечкой, которая звякнула о тонкий фарфор.

— Возглавляет его земная пони. Бывшая рабыня. Она полна идей о том, как мы можем сделать лучше, и ее избрали на эту должность фермеры. Медленно, но верно она возрождает землю, тщательно высаживая культуры, и с каждым вегетационным сезоном мы видим все большие урожаи. Возможно, когда-нибудь нам не придется покупать еду за границей, чтобы прокормить себя.

Дим не ожидал увидеть здесь демократию, и он поднес к губам чашку с чаем, пока Блекберд поглощала тарелку с дымящейся соленой копченой рыбой. Первый глоток был почти оргазмическим, и ему потребовалось немало усилий, чтобы не распластаться на подушке, на которой он сидел. На столе перед ним лежало столько богатств, что и гриттишский принц или принцесса пришли бы в восторг, и Дим надеялся, что Блекберд не присвоит себе ни одной из этих блестяшек.

То, что земной пони возглавил Фермерский Трест, имело для Дима смысл, куда больший, чем то, что его бы возглавил единорог, не имеющий ни малейшего представления о том, как работает фермерство. В своих путешествиях он видел слишком много подобного, и это всегда вызывало у него чувство отвращения. Единорог с бюрократическим складом ума стремился бы к результату и жил бы или умер по своим расчетам, но никогда по-настоящему не понимал бы своей работы. Урожайность требовалась без настоящего понимания земли.

Да, Дим одобрял такую систему управления, хотя его ужасала сама идея демократического правления. Почему бы просто не назначить на эту должность опытного фермера и покончить с этим? А что, если отвратительные примитивы проголосуют за кого-то другого и при этом все испортят?

— Гудвули, будь добр, сходи и принеси еще копченой рыбы для нашей гостьи… она проголодалась. — По команде Эри фиолетово-серый бушвули помчался прочь, притопывая от усердия на каждом шагу, чтобы выполнить ее просьбу. Высоко подняв уши, Эри обратила свой властный взгляд на Дима, а сама принялась готовить чай, медленно и грациозно демонстрируя изящные манеры.

— Когда я нашла Модесто и Марса, они были нищими. У них были отрублены руки — это, видите ли, гротескная часть культуры минотавров: отнимать конечности у побежденного врага или у тех, кто виновен в преступлении. Родители Модесто и Марса были убиты Масудом, узурпатором, который выдавал себя за короля. — Эри сделала паузу, помешивая, и Дим заметил, что ее глаза затуманились.

— Не знаю, что двигало моим сердцем… наверное, жалость, но, услышав от другого их историю, я взяла этих двух осиротевших телят под свою опеку. Я сделала для них грубые протезы и начала их обучать. Я учила их читать, писать, расширяла их сознание философией, искусством, культурой, делала все возможное, чтобы расширить их кругозор. Со временем они стали всем, на что я надеялась. Наверное, мне нужно было хобби, отвлечение от боли. Если честно, Дим, я не знаю, зачем я это делала, но мне было приятно это делать. Это притупляло боль в моей душе от бескорыстия.

Хотя он прислушивался к каждому слову, Дим ничего не сказал. Беглый взгляд на Блекберд показал, что морда у нее жирная от еды и она навела беспорядок. Но, несмотря на то что она была отвратительным примитивом, он не мог ее винить. Более того, Дим восхищался ее энтузиазмом и рвением к еде.

— Со временем к нашей маленькой разношерстной команде веселых наемников присоединились другие. Наступил тот волшебный момент, когда мы поняли, что вместе сможем сделать больше, чем по отдельности. И это привело нас сюда, в это место. — Эри жестом обвела комнату вокруг себя. — В Эквестрии есть принцесса, которая громко заявляет, что дружба — это чудо… и, возможно, она права, Дим. Такая сентиментальная чушь может оказаться правдой.

Против воли Дим заставил себя улыбнуться, но совсем чуть-чуть, и от этого его лицо заболело.

— Черная Рука становится крупной силой, Дим. Они стремятся соперничать со Зверинцем во всей его славе. Масуд во всем подражает Зверинцу. Со временем он надеется свергнуть Зверинец и увеличить размеры своего королевства. Сейчас он строит армию, как и Зверинец…

— А у тебя, похоже, тоже есть своя армия, — вмешался Дим.

Эри улыбнулась — тепло и ласково:

— Мы все стремимся к своим целям… Если Зверинец возьмет Черную Руку, если они возьмут Черные Врата, то следующим делом они придут за Истанбуллом, а завоевав весь Мидрич, они выплеснутся на север, в земли, которые плохо подготовлены к такому вторжению. Истанбулл — это перевалочный пункт из-за странностей Гранитного Моря. Наши дни сочтены, Дим… одна из двух соперничающих держав придет за нами.

— Тогда мы уничтожим эту Черную Руку…

— Нет! — Голос Эри был удивительно громким, и Дим прижал уши от неожиданного звука. — Марс и Модесто согласны, что город Черные Врата нужно брать с большой осторожностью. Марс, первенец, — законный принц, и ему нужно королевство… а не пустой город и огромное море могил.

— Понятно. — Дим проглотил изрядную порцию чая, вздохнул и принялся разглядывать еду на столе, чтобы понять, не заинтересовало ли его что-нибудь. Бушвули протягивал Блекберду очередную тарелку копченой рыбы, и он содрогнулся от отвращения при мысли о поедании плоти.

— У нас есть союзники, — продолжала Эри, пока Дим искал, чем бы перекусить. Есть те, кто готов выступить против Зверинца и готов помочь нам взять Черные Врата. Дим, судьба всего этого мира зависит от того, что произойдет дальше. Зверинец может стать следующей Эквестрией, но без милосердия, морали и этики. Масуд и Черная Рука, если им повезет, могут однажды завоевать Зверинец, и тогда, окрыленный властью, он обратит свой взор на остальной мир вокруг себя.

— Это не очень хорошие сценарии.

— Нет, Дим, это не так. — Эри, сузив глаза, наклонилась вперед. — У Масуда есть Аврора… это мощный, опасный препарат, который делает ужасные вещи с единорогами, Дим. Зверинец хочет заполучить этот препарат. Конфликт неизбежен. Если Масуд победит, он использует Аврору, чтобы подчинить себе всех единорогов… а в перспективе и аликорнов.

Магия Дима зашипела, и он чуть не уронил чашку с чаем, содержимое которой выплеснулось и пролилось на его грудь, намочив его. Зарычав от досады, он поставил чашку на стол и с помощью нескольких простых заклинаний начал приводить себя в порядок, пока в голове у него прокручивалось то, что только что сказала Эри.

— Я больше не стану рабом. — Дим вытер себя ногой, проверяя, сухой ли он, а затем раздраженно махнул копытом. — Неужели этот отвратительный примитив не знает, с кем имеет дело? Неужели он не понимает, что нельзя вмешиваться в дела Дарков? Я помогу тебе убить его, Эри, из принципа, а не из каких-то моральных или этических обязательств. Кем возомнил себя этот отвратительный примитив? Где он, чтобы я мог расплавить его лицо?

— Однажды, когда Дим был на взводе, он пригрозил сварить минотавра по имени Гренадин в его собственной сперме. Но Дим не сварил его в собственной сперме, нет, он поджег этого парня! А потом у Гренадина выстрелила пушка, и ему оторвало ногу, и в какой-то момент, пока все это происходило, Дим сказал, что у меня идеальная задница, и это заставило меня почувствовать себя очень хорошо, и в любом случае Гренадин упал в океан, и океан загорелся, и Дим, возможно, сжег весь остров Черепаха-Туга, потому что это вроде как то, что делает Дим. Надеюсь, Черные Врата не воспламеняются.

Дим почувствовал сильное, почти оргазмическое удовлетворение от выражения лица Эри. Шок, отвращение, удивление, ужас — а потом Эри расхохоталась. Широко раскрытые глаза, оскал, открытый рот, ухмылка, растянувшаяся от уха до уха — ухмылка, от которой щеки вздулись и надвинулись на глаза, — Эри была потрясена, и Дим тоже почувствовал, что начинает хихикать.

Смеяться, конечно, было приятно, но от пули в горле у Дима остались шрамы внутри, самые страшные шрамы, как и душевные травмы, — те, которые невозможно увидеть. Теперь, охваченный тем же жутким, маниакальным смехом, что и Эри, Дим издавал ужасные звуки — хриплые “хах-хах”. Бушвули разбежались так быстро, как только могли их нести пушистые лапки, спасаясь от безумия, которое являли собой два Дарка, смеющиеся вместе, как одна семья. Это был худший из звуков, это было то самое, на что похоже безумие.

Даже Блекберд, казалось, почувствовала, что что-то не так, и отступила в сторону со своей тарелкой копченой рыбы, пока продолжался этот ужасный смех. Скрипучий, тягучий, хах-хах или, может быть, ахч-ахч, который звучал так, словно сам дух смеха был задушен до смерти ради того, чтобы поглумиться.

Смех объединяет пони, так говорили.

45. Бледный принц

Эри двигалась с изящной грацией, и Дим почувствовал, что возвращается к старым привычкам. Больше не было необходимости прятаться, стараясь не привлекать к себе внимания. Он носил свою властную усмешку как корону, а его чувство собственного достоинства, казалось, зарубцевалось достаточно, чтобы начать заживать. Дим устал жить как бомж, бродяга, бездомный. Но он не собирался выбрасывать из головы ни то, чему научился, ни те перспективы, которые приобрел, — нет. Теперь они были для него ценны, очень ценны. Что-то в нем изменилось, хотя он не мог сказать, что именно. Назревала борьба, и у него был шанс что-то изменить; у него была возможность проявить благородство и доказать свою значимость. Он жаждал престижа и не желал почивать на лаврах истории своей семьи, как это делали другие.

Разноцветная орава бушвули сгрудилась вокруг Блекберд, который шла позади и рассказывала им историю о чудовище, жившем в озере. Блекберд снова каким-то образом завела друзей, и Дим теперь удивлялся, как ей это удается — какой магией она владеет, что позволяет ей так легко завоевывать расположение?

— … и тут, вух, все ЗАПЫЛАЛО! Потому что Дим именно так и поступает — он поджигает вещи! ВУУУХ! Вонь от щупалец горящего озерного монстра просто ужасна!

Переполняемый гордостью, Дим все больше усмехался.

Дим сразу узнал кабинет, когда увидел его, а это был кабинет, роскошный кабинет, подходящий для короля. Пол устилали изысканные ковры. Комнату заполняла мебель изысканного дизайна. Книжные шкафы были выложены из камня, а в стенах имелись дополнительные ящики. Общая цветовая гамма кабинета соответствовала Белой Руке, а также минотавру, сидящему в кресле с высокой спинкой.

Любопытное на вид существо, минотавр казался почти альбиносом, хотя, возможно, это и не так. Его шкура была бледно-белой, а глаза — поразительного оттенка почти люминесцентной синевы. У быка-минотавра были два изящные руки-протеза с диковинными кристаллами, торчащими из его механических предплечий.

— Модесто, это Дим и Блекберд. — Эри повернулась лицом к Диму и перевернула представление. — Дим, Блекберд, это Модесто. — Эри снова повернулась и устремила свой напряженный, пронзительный взгляд на поразительного белого быка-минотавра. — Модесто… как прошла твоя встреча на рассвете с эмиссаром из Иностранного Легиона Фэнси?

— Думаю, хорошо? — Модесто обладал тихим голосом, излучавшим напряженное спокойствие. — Рад знакомству.…

— Хватит формальностей, — сказала Эри, усаживаясь в кресло рядом с Модесто. — Кого они прислали? Какого именно пони?

— Земного пони, Эри, какое это имеет значение? — Модесто, смущенный и, возможно, немного ошеломленный, посмотрел в сторону Дима, прежде чем переключить все свое внимание на Эри. — Почему его племя имеет значение?

— Дим, объясни Модесто, почему племя имеет значение в данном случае, — приказала Эри голосом, исполненным высшей власти.

И снова Дим был жеребенком, которого обучали в Темном Шпиле. Бесконечные часы учебы, запоминания, интенсивного изучения практически всего. Неудача означала наказание, а наказание — боль, иногда весьма сильную, в зависимости от степени небрежности к учебе. Неудачи просто не терпели, и от каждого Дарка ожидали, что он будет соответствовать Темному Идеалу.

— Они послали земного пони, потому что верят в твои добрые намерения, — ответил Дим, почти монотонно выговаривая слова. — Если бы они послали единорога, они бы заподозрили, что ты можешь использовать заклинания, изменяющие сознание, или магическое принуждение, и единорог, возможно, смог бы защититься от этого. Послать земного пони — это символический жест по сравнению с пегасом, потому что земные пони считаются мирными, а пегасы — воинственными. Поэтому их эмиссар отражает их мирные, доверительные намерения.

— Wunderbar.^[1] — Эри хлопнула передними копытами, и ее улыбка расплылась почти от уха до уха. — Модесто, обрати внимание. Ты видишь разницу? Мы с Димом рождены, чтобы править… так же, как и ты. Но именно это отличает настоящего короля или принца от мелкого военачальника. Образование, мой дорогой Модесто… Недостаточно просто занять трон, сесть на него и присвоить себе какой-нибудь глупый титул. Нет, ты должен править. А чтобы править эффективно, ты должен быть образованным. Ты понимаешь, Модесто?

Склонив голову, бледный минотавр ответил:

— Да, я понял тебя, Эри. Спасибо за терпеливые наставления.

Когда Эри потянулась и положила копыто на руку Модесто, Дим убедился в истинности сказанного. Гордость в ее глазах, нежное прикосновение, тепло, ласка, отразившаяся на бычьем лице Модесто, — это была мать, разговаривающая со своим сыном. Сосулька вонзилась в сердце Дима, заставив его дернуться и зашататься на копытах. В носовых пазухах горело, а вокруг глаз нарастало странное, ужасное давление. Эри теперь гладила Модесто, как бы поздравляя его, осыпая похвалами и нежностями.

Как раз в тот момент, когда должно было произойти нечто поистине ужасное, например, его лицо снова бы потекло, Дим позволил ярости по отношению к собственной матери поглотить его, и все противоречивые эмоции в его теле погибли в огненном, всепоглощающем пламени, разгоревшемся в печи его ненависти. Через мгновение от эмоций остались лишь пепел и пустота, и Дим прочистил горло, чтобы избавиться от затянувшейся щекотки.

— Возможно, мы еще станем союзниками Иностранного Легиона Фэнси… — Устроившись поудобнее в кресле, Эри удовлетворенно вздохнула. — Дорогая Блекберд, Дим, присаживайтесь. Чувствуйте себя как дома. Давайте, садитесь. — Она отвела копыто от Модесто и сделала жест — делай, как я сказала.

Блекберд, которая, похоже, чувствовала себя вполне комфортно, плюхнулась в шезлонг, а затем начала поднимать с пола толпу бушвули, чтобы они могли сесть вместе с ней. Она подхватила их за волосы, против чего они, похоже, совсем не возражали, и усадила вокруг себя. Бушвули — все до одного — выглядели ошеломленными своей удачей.

Наблюдая за тем, как Блекберд так дружелюбно общается с помощниками, Дим немного вздрогнул, а потом пересел в кресло. Когда он сел, Блекберд взяла в руки одного из бушвули и стала вычесывать когтями спутанные волосы, что казалось почти невыполнимой задачей. Через несколько секунд поведение Дима немного смягчилось, и он с печальным выражением лица, которого совершенно не замечал, наблюдал за тем, как Блекберд пытается играть в парикмахера с бушвули.

— Я провел много времени с Эри, наблюдая за вами, — сказал Модесто Диму голосом, мягкость которого не соответствовала его размерам. — Я искренне надеюсь, что ты поможешь Белой Руке. Я буду вам очень признателен.

Надеясь, что не ошибся с уровнем освещенности кабинета, Дим стянул очки, несколько раз моргнул, чтобы унять жжение, а затем сосредоточился на бледном минотавре. Механические руки были, пожалуй, самой интересной его особенностью, но кроме того, он отличался легким телосложением. Впрочем, легкое — понятие относительное для минотавра. Сняв очки, Дим увидел, что рога Модесто почти полупрозрачны, и они не такие толстые и тяжелые, как у других минотавров.

— Мы все здесь сумеречные обитатели, — сказал Модесто, хихикая, и Дим услышал приглушенный и благородный звук. — Марс настаивает, что Эри предпочитает меня, потому что он предпочитает день. Он — солнечный бык, но мне приходится быть осторожным, когда я выхожу на улицу. Дневной свет мне не подходит.

Кресло Эри располагалось рядом с креслом Модесто, и Дим догадался, что они, должно быть, много времени провели в этих креслах вместе, проводя много часов в учебе. В этой комнате не было ни одного окна, даже иллюзорного, и даже Дим нашел уровень освещенности вполне терпимым после некоторого времени привыкания. Эри Дарк улыбалась, и Дима это насторожило, потому что это была искренняя, счастливая улыбка, а Дарки обычно улыбались сардонически, если вообще улыбались.

— Я хочу помочь, но исключительно по собственным соображениям, — сказал Дим, произнеся в ответ лишь несколько скупых слов.

Эри разразилась пронзительным смехом и сделала круговой взмах копытом:

— Дим обиделся…

— Конечно, я обиделся! — Слова прозвучали как носовой аристократический вой.

Раздувая ноздри, Модесто спросил:

— Значит, как я понимаю, кто-то должен за это сгореть?

— Вряд ли мне от этого станет легче, но начало положено. — Дим наклонил голову набок, сузил глаза и устремил испепеляющий взгляд в льдисто-голубые глаза Модесто. — Недавно какой-то грифон прострелил мне шляпу. Мою шляпу. Я был оскорблен.

Модесто шумно сглотнул, но ничего не сказал, а лишь скорчился на своем месте, бросив несколько скрытых взглядов на Эри. Блекберд, окруженная бушвули, начала смеяться, и все ее маленькие волосатые друзья встревоженно переглянулись, несомненно, опасаясь, что Дим снова начнет смеяться.

— Ах, Модесто… вот над чем тебе еще нужно поработать: над присутствием. Видишь, как Дим создает восхитительное ощущение опасного очарования? Тебе нужно больше проецировать и развивать свое присутствие. От того, как другие воспринимают тебя как правителя, зависит судьба твоих подданных больше, чем ты думаешь. Хотя… я бы выбрала что-то более приветливое, чем то, что проецирует Дим…

— Я ничего не проецирую! — Дим огрызнулся и, рассыпав множество магических искр, наколдовал себе шляпу. Выставив ее на обозрение Эри, он потряс ею, пытаясь заставить ее увидеть дыру. — Моя голова была в этой шляпе! — Теперь он почти визжал от досады. — В меня все время стреляют! Мне прострелили горло! Мне до сих пор очень больно, а пуля в шляпу задела мою гордость… Эти грифоны подписали себе смертный приговор собственной кровью. Я пришел забрать свою долю.

Губы Эри сжались в аристократическую утиную гримасу, и она уставилась на дыру в шляпе, при этом асинхронно моргая глазами, как и Дим:

— О! — прохрипела она, выходя из себя, и на краткий миг стиснула зубы, кипя от ярости. Пылая от ярости, она обмахивала себя копытом, протестуя против жестокости вселенной, в которой ни в чем не повинная шляпка была вынуждена страдать. — Неотесанный! Убери ее! Мне невыносимо смотреть!

— Эй, Модесто, у тебя никогда не было ощущения, что Дарки просто не такие, как все мы?

— Постоянно, Блекберд. — Модесто сморщился и уклонился от язвительного взгляда, который бросила в его сторону Эри, но не сделал ни малейшего усилия, чтобы извиниться. — Эри сказала, что Маджид должен был умереть за свой плохой этикет, только так она могла продолжать существовать в этой вселенной.

— Он был просто ужасен! — прохрипела Эри, содрогаясь от отвращения. — Когда я вежливо попросила его убрать свой волосатый, покрытый грязью зад с трона, он мне отказал. Неотесанный! Неотесанный! К тому же от него несло перегаром.

Пока Эри излагала свои доводы, Модесто закатывал глаза, качая головой из стороны в сторону. Усмехнувшись, Дим решил, что Модесто ему нравится, и решил, что ему нужно узнать принца-минотавра чуть получше. От смеха Блекберд у него заложило уши, и Дим бросил шляпу на соседний стол.

Первые раскаты лающего, скрежещущего смеха вырвались изо рта Эри, как у сумасшедшего, сбегающего из психушки, и при звуках этого смеха Дим тоже начал сухо и хрипло хихикать. Бушвули, уже испытав это на себе, бежали со сцены, исчезая под диванами, креслами, пропадая за книжными полками, пока, наконец, Блекберд не осталась в полном одиночестве.

— Все мои друзья покинули меня, потому что этим двум чудакам понадобилось снова начать смеяться. — Блекберд фыркнула и надулась, а затем бросила взгляд на двух Дарков, одержимых безумным, непотребным хихиканьем.

Ни одного бушвули нигде не было видно.

¹↑ нем. Замечательно

46. Вода манит

Многочисленные проходы Белой Руки были похожи на какие-то лабиринты, и почему-то это казалось уместным. Хотя встречались места со строгими прямыми углами, были и другие, такие как коридор, где сейчас находился Дим, который был весь из плавных, покатых изгибов. Он был довольно круглым, без прямых линий, и тип камня, из которого были сложены стены, был неизвестен. Однако он гудел магией и был весьма увлекателен.

Казалось, они спускаются вниз, но Диму было трудно сказать, потому что возникало сильнейшее ощущение, что они поднимаются вверх, хотя проход был наклонён вниз. Это место дезориентировало, и Дим подозревал, что это как-то связано со странной магией, пронизывающей все вокруг. Чтобы знать наверняка, ему понадобится тауматургическая карта, но он был почти уверен, что в этом месте пересекаются лей-линии, а Белая Рука служит чем-то вроде фокусирующего локуса для фокуса-покуса.

Позади него тихие голоса бригады бушвули Блекберд заставляли его уши дергаться, как и внезапные взрывы хихиканья Блекберд. Усталость настигала его, потому что он слишком долго не спал, но сейчас с этим ничего нельзя было поделать, так как предстояли дела и знакомства.

Эри резко повернулась влево и громким, четким командным голосом скомандовала:

— Вниз!

Она исчезла из виду с шумом и порывом ветра, который откинул гриву Дима с лица. Не чуждый лифтам, Дим тоже шагнул в небытие и сказал:

— Вниз. — Его тоже затянуло вниз мощным потоком воздуха, и он надеялся, что Блекберд разберется с этим, иначе она останется позади.

Повернув голову, он поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Блекберд заталкивают в шахту ее друзья-бушвули. Она не шла спокойно навстречу своей гибели: было слышно много хлопанья и карканья в знак протеста против того, что ее бросили в темную шахту. Дим даже не успел осознать, что он делает, как уже хихикал над жестокой судьбой Блекберд.

Когда Дим опускался вниз, его задел восходящий поток, и мимо него пронесся симпатичный детеныш минотавра в наряде горничной, ее ленточные косички развевались на встречном ветру. Он кивнул, потому что не видел ничего плохого в том, чтобы быть любезным с помощницей, а также потому, что она была дружелюбна и помахала ему рукой, пока неслась вверх.

Падение, как оказалось, было коротким, и вскоре Дим оказался на площадке вместе с Эри. Они вдвоем ушли с дороги как раз в тот момент, когда приземлился первый из бушвули, а затем Блекберд рухнула вниз в путанице крыльев и конечностей.

— Меня чуть не забодал минотавр! — в тревоге закричала Блекберд. — Ее рог чуть не угодил мне прямо в задницу!

— В следующий раз держись в стороне, — ответила Эри, уголки ее рта подергивались. — Сложи крылья, подогни ноги и, ради всех звезд, не шевелись. Неужели у тебя нет достоинства?

— Нет, кажется, нет! — Блекберд попыталась взять себя в лапы, пока коллекция бушвули роилась вокруг нее. — Почему существа с рогами должны быть такими угрожающими?

Чувства Дима подсказывали ему, что он сейчас находится под землей, под Белой Рукой. Но это сбивало с толку, потому что здесь не было затхлости и сырости. Воздух был свежим, приятным для дыхания и довольно теплым, если судить по всему. Дим осмотрел стены, которые теперь были темного цвета из какого-то неизвестного камня, и, похоже, их сформировали с помощью магии. Дверные проемы были округлыми, но не идеальными кругами, и весь проход словно вытекал из них. Магия создателя камня все еще резонировала, была все еще сильна, и магическое чутье Дима подсказывало, что, возможно, это место создал необычный пони. Чувствовал ли он магию аликорна? Он не знал, да и сказать было сложно.

Все вокруг вибрировало от тауматургического гула, и Дим мог видеть, как мерцают и исчезают облачка эфирного огня. В этом месте у него была сила, огромная сила, он чувствовал, как она нарастает внутри него, и казалось, что теперь ему под силу любой магический подвиг. Что это было за место и почему оно существует?

Двигаясь как одержимая, Эри рысью неслась по коридору с высоко поднятой головой, напевая про себя веселую мелодию…

Первое, на что обратил внимание Дим, была статуя блюющего аликорна. Ну, может, и его и не рвало, но вода вытекала из его рта в широкий бассейн, отчего по поверхности расходилась рябь. В круглом зале играла музыка, а минотавр дирижировал струнным квартетом из четырех существ. На потолке висела несколько поврежденная фреска, изображавшая группу аликорнов, сражающихся с каким-то бесформенным чудовищем, состоящим из глазных яблок и щупалец.

Дим был ошеломлен, слишком многое не мог воспринять сразу, и ему потребовалось время, чтобы успокоиться. Музыка, которую играл струнный квартет, была грустной, сюрреалистичной и довольно потусторонней. Посмотрев вниз, он увидел, что пол под его копытами тоже рассказывает свою историю, и, как и аликорны, находящиеся выше, они сражались с ужасным врагом — неким пылающим демоническим существом, состоящим из дыма, огня и тени. Бассейн был круглым, по краям его виднелись горы, профили городов, и после нескольких мгновений пристального взгляда Дим понял, что это изображение планеты.

Еще любопытнее было увидеть белую руку — Белую Руку, а неподалеку от нее — Черную Руку. Над двумя руками возвышался демонический зверь, сотканный из тьмы и пламени. Почувствовав на себе взгляд, Дим поднял голову и посмотрел в глаза Эри Дарк, которая, казалось, изучала его. Дим перевел взгляд на огненного демона, находящегося на полу, и подумал, что глаза его обманывают: казалось, что он горит — крошечные язычки пламени мерцали по его контуру.

Эри отошла от Дима и направилась к минотавру, ее голова покачивалась в такт музыке. Подняв глаза от пола, Дим получше рассмотрел минотавра и принялся изучать его. Он был высок, но небольшого для минотавра роста, как и Модесто. Как и у Модесто, у него были две механические руки со странными кристаллическими структурами на предплечьях. Он был темно-серого цвета с пятнами полуночной синевы на лице и ушах. Дим решил, что это, должно быть, Марс, но ничего не сказал, чтобы не прерывать музыку.

Чтобы удовлетворить свое любопытство, Дим прошел вперед, остановился на краю бассейна и заглянул в воду. Сначала он не увидел ничего, кроме ряби, но потом в непроглядной черноте стали появляться огоньки и фигуры. От воды пахло грозой, а в темной неизвестности мерцали крошечные всполохи эфира.

Утонувший образ Дарлинг Дарк поднялся в воде рядом с ним, и Дим перестал дышать и моргать. Ее глаза были молочными, мертвыми, безжизненными. В них не было ни тепла, ни похотливой ласки, и он не видел в них ничего от той пони, которую когда-то знал. Будет ли она петь? Дим заставил себя моргнуть, пока глаза не высохли, и когда он заставил себя сделать вдох, это прозвучало как предсмертный хрип.

— Отойди от бассейна, Дим… у тебя недостаточно силы воли или магии, чтобы контролировать это, и это только покажет тебе, о чем ты сожалеешь и что причиняет тебе боль больше всего.

Диму потребовалось немало усилий, чтобы оторвать взгляд от утонувшего в воде трупа, и он заставил себя посмотреть на Эри. Когда-то он любил Дарлинг, возможно, это была извращенная, порочная любовь, но он любил ее, если это можно было так назвать. Но все, что было в нем от любви, было заглушено сорняками ненависти и презрения, и когда пришло время… он не спас ее. Нет, он уничтожил ее.

— Уходи, Дим… Твоя природа — хаос, а этого бассейна коснулась магия древних аликорнов, существ высшего порядка. Ты — их противоположность. Я боюсь, что бассейн сделает с тобой. — Эри сделала мягкий жест копытом в сторону, а ее добрые глаза были приглашающими. — Блекберд, оттащи Дима от бассейна, если он не двинется с места сам.

Смутное чувство паники поднялось в груди Дима, когда он понял, что не может пошевелить ногами и застыл на месте. Ему захотелось еще раз заглянуть в воду, и это желание было настолько сильным, что он не заметил, как музыка перестала играть. Еще один взгляд… последний взгляд в мертвые глаза Дарлинг, чтобы, возможно, попросить у нее прощения. Гребень его гривы за считанные секунды пропитался потом, и Дим заметил ужасную дрожь, которая была ему слишком знакома… ту самую дрожь, которая возникает при потреблении коки или солей с добавлением опиума.

Всего лишь последний взгляд на прощание…

Желание броситься в воду и присоединиться к Дарлинг было сильным, а Дим был бессилен. Сильная передняя конечность обвилась вокруг его шеи, а гораздо более крупное тело прижалось к нему, когда крыло закрыло ему глаза, ослепив. Часть его души хотела убить Блекберд за вмешательство, но гораздо более сильная часть позволила ей спасти его, оттащить.

— Любопытно, я не ожидала такой реакции, хотя должна была. Блекберд, не смотри в бассейн, как бы заманчиво это ни было. Ты тоже порождение хаоса из-за своей гибридной природы. — Голос Эри был властным, но в то же время наполненным беспокойством. — Марс, нам стоит поговорить в другом месте.

Вдали от бассейна ноги Дима подкосились, и он бы упал на пол, если бы Блекберд не придержала его. Она что-то шептала ему на ухо, но он не мог разобрать, что именно, из-за шума крови, бьющейся в его голове. Все еще ослепленный, все еще укрытый ее крылом, Дим трясся от всепоглощающего ужаса и всепоглощающей потребности в дозе, потребности, которая дремала уже довольно долгое время, потребности, от которой, как он думал, его каким-то образом излечили.

Обеспокоенно вздохнув, Эри сказала:

— Пойдем, уйдем из этой комнаты… Думаю, Диму нужно время, чтобы прийти в себя.

Дим с сомнением посмотрел на чашку кофе, поставленную перед ним, и подумал о том, что его предупреждали о кофе Истанбулла. Там было много непонятных слов, таких как sade, orta и şekerli^[1], которые определяли, сколько сахара добавляется в кофе при варке. Принюхавшись, он почувствовал пряный запах, а цвет был совершенно не похож на любой другой кофе, который он когда-либо видел. Он пенился и казался скорее осадком, чем кофе. Как будто кто-то налил в цветочный горшок слишком много воды и позволил грязи всплыть наверх.

Дрожа, он был рад оказаться подальше от этого ужасного бассейна, чем бы он ни был, и до него дошло, как Эри издалека наблюдала за ним и Блекберд. Какой бы мощной магией ни обладал бассейн, Диму было отказано в ее изучении. Неужели он был так далек от гармонии? Что-то в этом знании беспокоило его, хотя он не мог сказать, почему.

Дим настолько погрузился в свои мысли, что не заметил ни роскоши окружавшей его комнаты, ни шелковой подушки, на которой он сидел. Стены были обиты богатыми, тяжелыми гобеленами, на которых не было ни пыли, ни ворса. В углу стоял патефон, безмолвный и неиспользуемый. На потолке красовалась фреска со звездами и созвездиями. В частности, на этой фреске были изображены зодиакальные дома Эквестрии, которые, как утверждалось, произошли от принцессы Луны, а самыми яркими из них были Лев и Темный Страж, которые держали луну в центре потолка.

— Марс — композитор, Дим, — сказала Эри, зависнув рядом с ним, словно обеспокоенная курица-наседка. — Он весьма искусен… Он написал музыку, которая приветствовала тебя в нашем прекрасном городе. Я велела ему создать нечто такое, что напомнило бы тебе о том, кто ты и что ты, и вдохновило бы тебя на то, чтобы взять в копыта мантию, для которой ты был рожден.

Подняв голову, Дим вспомнил, какие чувства вызвала у него эта музыка. Даже в своем ошеломленном, отключенном состоянии он был безмерно впечатлен тем, что сделал Марс. Музыка напомнила ему о том, кто и что он есть на самом деле. Она пробудила что-то глубоко внутри, какую-то жизненно важную часть его самого, которая слишком долго оставалась близкой к смерти.

— Увы, бедный Марс, он не умеет играть на инструментах, потому что у него такие руки, но он может сочинять музыку. Когда я начала его обучать, он увлекся музыкальной композицией почти так же, как утка — водой. Мне пришлось нанять лучших преподавателей, чтобы развить его талант, и я…

— Эри, прекрати, ты мне льстишь, — мягко прервал ее Марс. Повернувшись к Диму, он положил одну из своих механических рук на стол, и на его лице отразилось беспокойство. — Сочинение музыки и тактика боя — это одно и то же, как мне кажется. Главное — начать нужную часть в нужное время и сделать это так, чтобы добиться максимального эффекта от того, что у тебя есть. Изящная оркестровка работает на поле боя так же хорошо, как и в концертном зале.

Почувствовав себя смелее, Дим поднял чашку с кофе, сделал один глоток и едва не проглотил собственное лицо. Щебет Блекберд заполнил его уши, а зрение на мгновение помутилось. Через несколько секунд, придя в себя, Дим допил остатки кофе, опустил чашку на стол и немного вздрогнул. На дне чашки осталась мелкая кофейная гуща, и он только что выпил большую ее часть. Он все еще чувствовал на языке странную, но приятную консистенцию.

На какую-то долю секунды Дим услышал гул вселенной, и на него снизошло озарение.

— Кажется, я чувствую, как шевелится мой мозговой ствол, — заметила Блекберд с наигранной серьезностью. — От этого кофе я чувствую себя странно. Мои когти чувствуют себя странно, а копыта… мои копыта дрожат изнутри. — Затем, после продолжительного молчания, она добавила: — А еще я хочу сообщить, что у моей большой ласкательной киски, кажется, теперь есть собственное сердцебиение. Что со мной сделал этот кофе?

Храбрый бушвули словно из ниоткуда материализовался, чтобы налить кофе, и, пока он занимался своим делом, бросал пугливые взгляды то на Дима, то на Блекберд. Эри скорчила странную рожицу, но ничего не сказала. Тем временем Марс хихикал и фыркал так, как это может делать только быкообразное существо, избегая при этом недовольного взгляда Эри, который был решительно материнским.

Пришло время стратегически изменить тему, но на что?

— Марс… расскажи мне о Черной Руке…

¹↑ турецкий: обычный, средний, сладкий

47. Газовая технология

Как выяснилось, Эри была занятой пони с огромным количеством обязанностей. Что-то случилось — хотя Дим понятия не имел, что именно, — и Эри в какой-то суматохе ушла. Дима оставили в любопытном помещении, хотя он не совсем понимал, что это за комната, что это за место. Судя по всему, это было что-то вроде творческого сообщества; здесь собирались художники, писатели, музыканты, люди творческих профессий. Почему Эри оставила его здесь? Какой цели служили ее действия?

В метре от него пожилая корова-минотавр — художник — нашла свое вдохновение в Блекберд, которая сидела за столом и играла в покер с бушвули. Хотя он не мог сказать, почему, Дим знал, что картина будет иметь успех и скоро мир заполонят картины с гиппогрифом, играющим в покер с бушвули. Это было слишком сюрреалистично, чтобы перед этим устоять. Даже в незаконченном виде Дим мог понять, насколько привлекательно такое произведение искусства.

Белая Рука казалась бастионом утонченности, культуры и искусства. Это место было ничуть не менее цивилизованным, чем Эквестрия, хотя, возможно, и не таким безопасным, но опасность имела свою привлекательность для художников. Дим был почти уверен, что у этих художников есть покровители, и они могут свободно отдыхать в роскошном зале дворца, который по форме напоминал огромную белую руку, тянущуюся к небу.

Да, Дим понимал, почему это место может привлекать художников.

Яшмовый шакал — Дим узнал, как называются странные алмазные собаки, — писал что-то в своем блокноте, корча странные морды. Собачье существо было так любопытно, потому что его перо не переставало двигаться, а слова, казалось, текли как по волшебству. Это завораживало Дима, который мог проявлять творческие способности лишь в виде всплесков. Казалось, писатель полностью погрузился в свои мысли.

Творчество и вдохновение пахнут. Намек на запах тела от тех, кто слишком занят, чтобы принять душ или ванну, резкий запах чернил, ядовитый и часто неприятный аромат красок, многие из которых, несомненно, содержали тяжелые металлы или токсичные ингредиенты для своих особых пигментов. Художник должен был страдать из-за своей работы. Папье-маше оставляло после себя влажный, затхлый запах, от которого Диму хотелось чихать. От резчика, вырезающего минотавра-марионетку, в воздухе витал аромат свежесрубленного дерева, а на пол вокруг его копыт падали мелкие стружки.

Казалось, никто не обращал внимания на беспорядок.

— Ваше величество… — За этим последовало осторожное горловое дыхание, и Дим повернул голову, чтобы посмотреть. Неподалеку стоял детеныш минотавра с извиняющимся видом. — Принц Дим, с вами хочет поговорить некто. Капитан Мелвин ждет вас в соседней отдельной комнате.

— О, — ответил Дим и задумался, как поживает капитан Мелвин. — Благодарю вас. Немедленно проводите меня к нему.

— Как прикажете, ваше величество.

— Дим! — Лицо капитана расплылось в широкой улыбке, когда дверь открылась, и в его глазах появился теплый блеск. — Устраиваешься? Нравится ли тебе Эри? Тебе удобно? Ты хорошо выглядишь. Нужно ли мне извиняться за свою хитрость? Где Блекберд?

— Она играет в покер с какими-то бушвулями, — ответил Дим и, к своему удивлению, почувствовал, как мышцы щек напряглись и он улыбнулся. От неожиданности у него заболело лицо, а мышцы уха начали подергиваться от назойливой судороги. На мгновение он замер в дверях, глядя на капитана Мелвина, но все закончилось, когда Дим почувствовал на себе еще одну пару глаз. У Мелвина был спутник — молодой единорог, который, похоже, только что вступил в стадию неловкости, когда тело никак не может решить, что же ему отращивать дальше.

— Это Марлоу…

— Какое необычное имя, — вслух сказал Дим, перебивая сам того не желая. Просто это было слишком интересно, чтобы не прокомментировать, и контроль над импульсами Дима ушел на внезапный, незапланированный отдых. — Для единорога, я имею в виду.

Единорог, Марлоу, шагнул вперед и скрипучим голосом представился:

— Меня зовут Марлоу, и я моноцерус, воспитанный минотавром.

— Ты используешь древнее родовое имя единорогов, — заметил в ответ Дим, и в его голове возник вопрос. — Как единорог может быть воспитан минотавром?

— Хм… — Марлоу слегка поморщился, и комнату наполнили звуки тяжелого дыхания Мелвина. — Ну… в общем, Мирабелла была скорбящей вдовой, нуждавшейся в утешении и компании. Она купила меня…

— Она купила тебя? — Внезапный вопрос Дима стал доказательством того, что безэмоциональные слова могут звучать недоверчиво и при этом оставаться монотонным произнесением.

— Это не так! Я никогда не был ее рабом! — Голос Марлоу надломился, и жеребенок запаниковал. — Я не был для нее ни домашним животным, ни рабом… она была добра ко мне… однажды ее уже судили за то, что она владела мной, и Эри смилостивилась, когда открылась правда. Мирабелла была приговорена стать моей матерью до конца своих дней.

— Понятно. — Бровь Дима поднялась, опустилась и снова поднялась, пока он обдумывал все сказанное. Итак, Эри отдавала граждан под суд за рабовладение. Это было интересно и многое раскрывало. А еще она была милосердна и справедлива в своих делах, что его немного удивило, ведь можно сказать, что у Дарков аллергия на милосердие.

— Да, как я уже говорил, это Марлоу, он подмастерье в Гильдии Торговцев. Он прибыл со мной, чтобы выступить в качестве их официального эмиссара. Мы пришли с подарками и оплатой. — Широким, размашистым движением своей массивной руки минотавр указал на несколько ящиков на столе. — Ваше величество, принц Дим, Гильдия Торговцев Истанбулла приветствует вас.

Как ни увлекательно все это было, любопытство Дима было возбуждено:

— Значит, Мирабелла купила тебя жеребенком, чтобы облегчить свое одиночество? А как же твоя биологическая мать? — Жеребенок выглядел подавленным, даже потрясенным, но Диму так хотелось узнать больше, что он не замечал и даже не интересовался его положением. — Чаще всего, когда кто-то горюет, он покупает кошку, или собаку, или даже птицу… Покупка единорога кажется необычной по любым разумным меркам.

— Богатые и обеспеченные граждане покупают единорогов для работы по дому и как символ статуса. — Капитан Мелвин протянул руку и погладил Марлоу по голове. — Когда-то так и было, но Эри, Марс и Модесто положили конец этой практике. — Большие мозолистые пальцы Мелвина нежно потрепали Марлоу за ухо, и жеребенок на мгновение погрузился в полное жеребячество, хотя Дим опять ничего не заметил.

На мгновение Дим собрался что-то сказать, слова даже вертелись у него на языке, но потом он передумал. Он слишком хорошо понимал, как можно подчинить единорога и превратить его в раба. Спрятав глаза за очками, он стоял и думал о своей собственной уютной тюрьме, а также обо всех тех тонкостях, которые удерживали его в оковах. С большим трудом и старанием он получил образование, его кругозор расширился, и Диму хотелось думать, что он в какой-то степени просвещен, как бы наивен он ни был, но одно обстоятельство все же бросалось в глаза. Он был рабом, и все его существование было направлено на то, чтобы служить интересам Дома Дарков.

Неужели вся доброта Эри была лишь уловкой, чтобы оставить его в долгу перед ней?

Раздосадованный, Дим подумал о дружеских отношениях Марлоу с его приобретателем, и у него возникло слишком много темных, неудобных вопросов. Это чувство привязанности, конечно же, существовало, его вырастила эта корова-минотавр. Что-то в признании этого Эри беспокоило его, сам факт того, что она приняла это. Несомненно, мать Марлоу принадлежала другой семье, и, подобно собаке, у которой рождаются щенки, или кошке, у которой появляются котята, Марлоу появился на свет. А может, она принадлежала какой-нибудь гильдии работорговцев или подобному агентству. Для Дима это не имело значения, результат был один: мать и ее жеребенок были разлучены, а жеребенок стал отвлекать внимание скорбящей вдовы. Единорог, да и вообще пони, был как раз подходящего размера для питомца минотавра, а в молодости они могут быть очень милыми. Он вспомнил, как Блекберд ластилась к нему, каким милым и крошечным он был, и почувствовал, как уменьшился в размерах.

Сама мысль об этом заставила Дима скривить губы от отвращения.

— Турбина, которую мы нашли, была очень ценной, — сказал капитан Мелвин, прогоняя неловкую тишину. — Гильдия Торговцев сразу купила ее, и они были очень рады получить в свое распоряжение технику Черной Руки. Это странный двигатель, он работает не на угле, а на метане. Никогда раньше не слышал о двигателе, работающем на пердеже.

Марлоу, которому все еще было очень неловко, нервно хихикнул.

— Гильдия заплатила за него умопомрачительную сумму, разумеется, такую, которую нелегко пересчитать на монеты. Ваша доля — это в основном бриллианты и подобные камни необычайной ценности. Она была оценена чуть более чем в двадцать тысяч наших местных золотых монет, а общий вес выплаты составил бы более пятисот килограмм в монетах.

— О? — Внимание Дима теперь было приковано к капитану, и одна бровь выгнулась дугой, как любопытный червяк.

— О, — говоришь ты… для меня это примерно годовое жалованье за один раз. А ты… ты не выглядишь ни капельки взволнованным. — Мелвин фыркнул, закатил глаза, а затем покачал головой из стороны в сторону, его рога почти — но не совсем — коснулись потолка. — Они все сходят с ума… никто из них не знает, что с этим делать. Это совершенно новая технология, которая на годы опережает то, что есть у нас. Даже эквестрийские турбины не настолько продвинуты… те работают на очищенном коксе…

— Это очень важно, — сказал Марлоу, прервав капитана, который уже успел оправиться от расстроившей его темы. — Обычно они самоуничтожаются до того, как их удается захватить, а теперь становится понятно, как и почему. Несомненно, в случае захвата они взрывают метановый резервуар… бак.

— И чем же вы занимаетесь в гильдии? — спросил Дим, и внезапность его вопроса застала Марлоу врасплох. — Ты подмастерье, да?

— Приобретаю технологии. — Жеребенок принял неуклюжую, но в то же время достойную позу. — Мирабелла позаботилась о том, чтобы я получил прекрасное образование, и после освобождения города я смог открыто и без последствий посещать политехническую школу. Каким-то образом я попался на глаза кому-то в гильдии, и Мирабелле прислали официальный запрос от гильдии… она была очень счастлива… она много плакала.

— Очаровательно. — В ответе Дима удивительным образом отсутствовал сарказм, и он, в самом деле, был весьма очарован. — Полагаю, после приобретения техники вы занимаетесь ее реинжинирингом, а затем начинаете производство?

— Что-то вроде этого, угу. — Голова Марлоу качнулась вверх-вниз в придурковатом подростковом выражении согласия. — Вообще-то я занимаюсь переговорами и бухгалтерией, так что мне нужно знать, что это за технология, как она работает, а затем я должен понять, как оценить ее для приобретения и распространения. После оценки я буду отвечать за оценку производственных затрат и определение того, является ли что-то стоящим приобретением.

Пожалуй, самым любопытным было то, что у этого жеребенка не было метки. Это озадачило Дима, это заинтриговало его: этот жеребенок планировал всю свою жизнь, даже не зная, в чем он хорош, каково его предназначение, каковы его дары, таланты. Это озадачивало, даже настораживало, ведь жизнь планировалась после того, как проявлялась метка. Сама мысль об этом одновременно возбуждала Дима и заставляла его мысли сворачиваться, как молоко перед яростным полуденным солнцем принцессы Селестии.

— Расскажи мне побольше о вашей гильдии… Я бы хотел узнать, как она работает. — Услышав собственный голос, Дим поразился его искренности, неподдельному интересу. В большинстве случаев он практически не интересовался жизнью других существ, в основном потому, что был слишком сосредоточен на своих собственных мыслях, на своих размышлениях, на том, на чем концентрировался сам.

48. Стрелок в пах

— Мисс Коффин… минутку вашего времени, если позволите. Меня зовут Юни, и я заранее прошу прощения за любое вторжение в вашу личную жизнь.

Блекберд настороженно, но все еще в добродушном настроении, присматривалась к яшмовому шакалу, обратившемуся к ней. Эти собачьи сильно отличались от алмазных собак: более тонкие, маленькие, шакалы не выглядели подземными зверями, как их сородичи. Юни был вооружен и носил униформу — мягкую куртку цвета хаки и брюки. Блекберд заметила, что его пистолет подвергался чрезмерной полировке и уходу, потому что она тоже была одержима этим.

Она решила ответить дружелюбно:

— Что тебе нужно, Юни?

— Я представляю Королевскую Гвардию. — Пока он говорил, Юни склонил голову и поднял одну лапу с наманикюренными до совершенства когтями. — Я пришел узнать о ваших отношениях с принцем Димом из Дома Дарк. Это вопрос, который необходимо обсудить для его защиты, а возможно, и для вашей.

— Знаете… — Блекберд глубоко вздохнула, — … не думаю, что это ваше дело. — Она отложила карты и положила свои когтистые пальцы на стол, причем на обеих лапах, на что взгляды бушвули вокруг нее стали тревожными. — Нет никаких причин все усложнять.

— Но мы поговорим об этом, — ответил Юни, стараясь говорить потише, чтобы не мешать другим. — Я серьезно отношусь к своей работе. Вы уже оценили меня и, несомненно, отметили мою дотошность. Принц Дим — член королевской семьи, и мне поручено обеспечить его безопасность, его счастье и его охрану.

Раздраженная, раздосадованная, Блекберд немного утратила свое дружелюбие. Ее правые когти начали барабанить по столу, щелкая при каждом прикосновении, а левые — подрагивать:

— Что-то мне подсказывает, что ты ждал, пока Дим уйдет, прежде чем подойти ко мне. Это не кажется мне особенно храбрым. — Пока она говорила, уши Юни подергивались, и она видела, как раздуваются его ноздри. Да, она задела нерв и получила некоторое удовольствие от своего мелкого самоутверждения. Ей не понравилось это нежелательное вторжение в то, что она считала своим делом, своей прерогативой. Ее отношения с Димом были личным делом.

— Я не хотел устраивать сцену с Его Величеством…

— Но вы готовы устроить сцену со мной, так вы хотите сказать? Значит, его душевное спокойствие для вас чего-то стоит, а мое — нет?

— Мадам, прошу вас, сейчас я пытаюсь выяснить ваши отношения с принцем Димом, чтобы разобраться и, возможно, определить приоритеты для вашей защиты. Я понимаю, что вы его попутчица, но если там есть что-то еще, если вы, возможно, кто-то, на кого он положил глаз в качестве своего консорта, я обязан позаботиться о его интересах.

— Ты только что спросил, трахает ли меня Дим? — заявила Блекберд, и от громкости ее голоса многие головы повернулись и посмотрели в ее сторону. В комнате вокруг нее стало тихо, и, возможно, почувствовав опасность, бушвули начали поспешное отступление. — Это слово… „консорт“, которое ты произнес… это самый приятный способ, который тебе пришел в голову, чтобы сказать „дружок для траха“ или что-то в этом роде?

Вздохнув, яшмовый шакал опустил уши и поджал хвост.

Неподалеку черная абиссинка отложила мандолину, поднялась со своего места и встала на лапы. Блекберд наблюдала за ней краем глаза, но не отрывала взгляда от Юни. С каждой секундой ей казалось, что шея становится все горячее, и Блекберд не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя настолько оскорбленной. Спутник абиссинки, худой земной пони, теперь тоже наблюдал за происходящим.

— Юни… ты совсем не умеешь обращаться к представительницам слабого пола, — сказала черная абиссинка хриплым голосом, от которого веяло женственностью. — Кажется, я помню, как ты вывел меня из себя… и, насколько я помню, я угрожала убить тебя.

— Так и было, мисс Сейбл. — Юни закатил глаза, сделал пренебрежительный жест лапой и вздохнул.

— С тех пор я стала твоим другом, — продолжила абиссинка, — … и поражаюсь, насколько ты неумел. Когда речь идет о сердечных делах, у тебя нет такта. И точка. — Мурлыча, фелиноид зашагала вперед, ее бедра покачивались из стороны в сторону, а длинный хвост взмахивал, как бы забавляясь.

Блекберд почти сразу решила, что эта незнакомка ей нравится, но к Юни она по-прежнему относилась настороженно. Ее шея все еще была слишком горячей, как и уши, и она просто не была готова думать об отношениях с Димом, так как все это было слишком запутанно для нее. Она не знала своих чувств, но чувства были, и Юни практически требовал публичного признания, излияния ее сердца.

— Просто в Юни есть что-то такое, что заставляет девушку хотеть его задушить, — сказала абиссинка горловым, почти мурлыкающим голосом. — Меня зовут Бомбей Сейбл, и я окажу тебе услугу, новая подруга. Просто согласись стать телохранителем, и все это можно будет уладить без лишней головной боли. И никому не нужно знать, чем занимаются принц и его телохранитель, когда никто не видит.

Щеки Блекберд загорелись, и она отвернулась, чтобы посмотреть на стол. Могла ли она быть телохранителем? Конечно, если не принимать во внимание тот факт, что Дим не раз спасал ее. Все это лишь подчеркивало тот факт, что она хотела произвести впечатление на Дима, потому что ей было недостаточно просто привлечь его внимание — она хотела его благоговения и, может быть, совсем немного его обожания, если он был способен на такое.

Все это заставляло ее вспомнить о родителях, и ей было любопытно, что, должно быть, видел ее отец в опасном существе, которым была ее мать. Его больше нет, ее отца, и она никогда не сможет спросить у него совета или узнать его мнение о Диме. Одобрил бы он ее? Может быть… Дим спас ее, а это должно было что-то значить. Конечно, отец одобрил бы это.

— Я не слишком преуспела в обеспечении его безопасности, — пробормотала Блекберд, и ее когти на правой лапе сжались в крепкий кулак. — Да и себя уберечь не удалось. Меня сбили перцовыми бомбами, а Дим… Дим просто взорвался и сделал свое дело… убил всю чертову армию… вот что он сделал…

— Возможно, с помощью Бомбей мы сможем начать все сначала, — предложил Юни, глядя на абиссинку. — Или, по крайней мере, мы могли бы поговорить… Все, о чем я прошу, — это дать мне возможность высказаться…

Ракы, которое еще называют львиным молоком, значительно улучшило настроение Блекберд. Юни не был плохим парнем, просто он совершенно не умел общаться с женщинами. Ракы был очень вкусным, а если добавить в крепкий напиток воды или льда, то он, как по волшебству, становился молочным. Теперь у нее было два новых друга, замечательных друга: Бомбей Сейбл и Пате о Пуле^[1] — она нашла давно потерянного кузена, что было просто счастьем. Пате был известен просто как “Бард” или “тот самый Бард”.

— Итак… позвольте уточнить, — зрение Блекберд ускользало и расфокусировалось, и она бросила настороженный взгляд на свой наполовину полный бокал, пытаясь вернуть мир в фокус, — вы хотите, чтобы я вступила в ряды Королевской Гвардии, а затем начала проходить обучение, чтобы помочь обеспечить безопасность Дима?

— Никто никогда не бывает в безопасности, — пробормотал Бард и сделал пренебрежительный взмах копытом. — Поверь мне, я знаю по опыту. Они придут за Димом и попытаются украсть часть его души, как украли часть моей души. Это лишь вопрос времени. Белладонна — опасный враг, и тебе понадобится помощь, если она придет за тобой.

— Белладонна прибыла сюда, в Истанбулл, и попыталась насильно завербовать Эри, — продолжала Бомбей, сделав кислое лицо. — Это был второй раз, когда мне пришлось столкнуться с ней… мне и многим, многим другим. Эри была не одна, но Белладонна была одна, и это была жестокая битва. Все было почти потеряно… множество единорогов и тех, кто встал на защиту Эри, были убиты в тот день. Жаль, что моя магия не была сильнее, я могла бы сделать больше.

— Суть, если она есть, в том, что мы сражались вместе и доверяли друг другу свои жизни… и, возможно, души. — Юни налил себе еще один бокал, едва дойдя до дна стакана, жидкость изменила цвет, переливаясь через то, что осталось от одинокого кубика льда. — Мы существуем вопреки великому и недостойному врагу. — Подняв бокал в знак приветствия, шакал откинул голову назад и выпил все одним глотком.

Одна вещь беспокоила Блекберд, и ей было трудно думать об этом в ее нынешнем состоянии. Оттолкнув от себя бокал, она повернулась на своем месте, чтобы получше рассмотреть Бомбей:

— Почему Белладонна заинтересовалась душой земного пони по имени Пате о Пуле? Я не понимаю. С Димом я поняла, а вот с ним — нет.

— Мы с Димом должны были стать кем-то другим, — ответил Бард усталым голосом, который звучал так, словно ему очень хотелось спать. — Эри рассказала мне лишь немногое из того, что знает, и я не знаю подробностей… Но я знаю, что я, Бард, должен был стать… имел потенциал стать… — в этот момент Бард обмяк в своем кресле и выглядел раздавленным — Аликорном, Принцем Любви. Я мог бы стать кем-то другим. Мой дар вдохновлять других мог бы стать именно тем, что нужно миру… вдохновлять других романтикой, великими делами любви.

— О… мир определенно нуждается в этом. — Блекберд, глядя на свой бокал, поддалась искушению.

— О, это так. — Бард протянул ногу и коснулся Бомбей, которая сидела рядом с ним. — Я просто хочу, чтобы мир перестал воевать и начал трахаться. Разве это так уж плохо? Может быть, с изысканной едой, вином и песней. Но с тех пор как у меня украли часть души, я не могу написать ни одной песни, даже под страхом смерти. — На его лице появилось мрачное выражение, и он посмотрел Блекберд прямо в глаза. — Я видел картины мира, в котором нет любви и музыки, поднимающей настроение… Мы не хотим такого будущего.

Бомбей отстегнула мандолину и откинулась на спинку кресла, взяв ее в лапы. Ее усы подергивались, вздрагивая при каждом вздохе, и Блекберд достаточно хорошо разбиралась в кошачьих мордах, чтобы увидеть острое сожаление в ее глазах. В какой-то момент, глядя на нее, она поняла, что Бомбей и Бард — пара, и какая же это странная пара.

— Научись драться, — сказал Юни Блекберд, отвлекая ее внимание от глубокого осознания. — Научись использовать сильные стороны Дима и прикрывать его слабые…

— Как? — Повернув голову, Блекберд уставилась на Юни, размышляя о том, что осталось в ее бокале.

— О, я не знаю. — Юни пожал плечами и развел лапами. — Дим может сделать вещи темными, и ты можешь выстрелить в кого-нибудь в темноте, если помнишь, где он находится. Ну и все такое. Ты можешь делать еще много чего. Тебе просто нужно приложить усилия и потратить немного времени на тренировки, если сможешь.

Хитрость Блекберд подсказала ей, что это был блестящий тактический ход, и теперь ей было стыдно, что она не додумалась до него сама. Задним числом все казалось таким очевидным, но ей это никогда не приходило в голову. Если бы они с Димом были напарниками, если бы им пришлось сражаться вместе, такие ходы, как этот, пошли бы на пользу им обоим. Теперь же она чувствовала себя просто глупо, и, чувствуя себя так глупо, ей больше не хотелось пить.

— Я рада, что не открутила твою голову от шеи, — сказала Блекберд Юни.

— Я… рад… тоже? — Юни моргнул раз, два, а на третий раз его уши откинулись назад. — Мне очень нравится, что моя голова находится там, где она сейчас. Я очень старался, чтобы пережить смену режима, и мне кажется, что было бы очень обидно потерять голову именно сейчас, когда я начал открывать реальные перспективы.

Во что же она ввязалась? Блекберд не знала. Она просто хотела найти свою мать, но теперь это казалось сложным или даже невозможным, и она чувствовала, как что-то глубоко внутри нее тянет ее, требуя сделать больше. Назревала драка — большая драка, а она была мощным гиппогрифом гигантских размеров. Она даже не занималась спортом, а ведь она была не менее сильна, чем большинство минотавров, и это было доказано.

— Как вы двое оказались здесь с Эри? — спросила она Барда и Бомбей.

— О, мы были частью ее компании искателей приключений… мы все взяли город. — Бомбей улыбнулась, обнажив один кривой клык, и положила лапу на земного пони рядом с собой. — Когда Эри потребовала от Маджида сдаться, он повел себя грубо… даже отвратительно, и я выстрелила ему в хер.

— Детка, ты должна перестать стрелять другим в хер, — прошептал Бард своей спутнице, которая стреляла в пах.

— Я не могу, — прошептал Бомбей в ответ, — слишком много херов, которые нужно прострелить.

¹↑ Пирог с курицей в горшочке

49. Логово поэтов

И снова Блекберд завела друзей, и Дим был поражен ее способностью делать это, казалось бы, при любых обстоятельствах. Сам он, можно сказать, обзавелся знакомыми, а может, и будущими соратниками, но Блекберд обзавелась друзьями. Возможно, это было связано с тем, что она была Пай, или, в данном случае, Коффин. Хотя он и не признавался себе в этом, его немного раздражал ее успех, но он не мог сказать почему.

Бомбей Сейбл была, мягко говоря, интригующей. Вооруженная пистолетом, мечом, кинжалом и жезлом, она представляла для Дима серьезную угрозу, тройную угрозу огнестрельного оружия, холодной стали и магии. Хотя Бомбей была, мягко говоря, интересной, Пате о Пуле цепко захватил Дима в тиски. Больше всего на свете Дим хотел узнать побольше о загадочном земном пони, но бард — хилый, слабый и хрупкий — похоже, с трудом боролся со сном.

В груди Дима возникло любопытное чувство жалости, от которого он не мог избавиться, и оно не давало ему покоя. Он затянулся новой смесью с коноплей — подарком Гильдии Торговцев — и обнаружил, что она пришлась ему по вкусу. В ней была гвоздика (которая успокаивала его хрупкие легкие, облегчая дыхание), а также странный фруктовый аромат, который он нашел привлекательным. Это был местный вкус, и какой же фантастический местный вкус.

Хотя Дим не решался признаться себе в этом, он нашел в Барде родственную душу.

Квартиру, которую Бомбей и Бард делили между собой, можно было назвать экзотической. Повсюду были разбросаны книги — признак того, что это были существа с высшим образованием, — и множество музыкальных инструментов, в основном струнных. Комната освещалась свечами, вставленными в пустые винные бутылки (Дим сразу понял, что перед ним поэты-романтики), пол был усыпан лепестками роз, а стены украшали сотни рисунков углем, почти все из которых изображали Барда в различных позах.

— Будьте как дома, — сказала Бомбей, сделав жест лапой, и ее слишком пушистый хвост завилял из стороны в сторону, натягивая рваные и пушистые панталоны. — Устраивайтесь поудобнее. Если хотите, почитайте книгу, не стесняйтесь. — Пройдя через всю комнату, она подошла к захламленному столу, взяла бутылку вина, откупорила ее и заглянула внутрь.

Обнаружив, что она пуста, она издала душераздирающее мяуканье.

— Даже не пытайся свалить это на меня, — пробормотал Бард своей кошачьей спутнице.

Нахмурившись, а может, надувшись, Бомбей поставила бутылку обратно на стол, еще раз мяукнула, а потом просто стояла, положив лапу на рукоять меча:

— Мы должны заняться чем-нибудь… приятным.

То, как она промурлыкала слово "приятное", заинтриговало Дима, и он, сам того не осознавая, приподнял бровь. Бросив боковой взгляд на Блекберд, он увидел, что она заинтересована не меньше, чем он. Кроме того, Блекберд казалась немного подвыпившей, но Дим затруднялся сказать, насколько. Ведь еще не было и полудня.

— Блекберд… почему ты ходишь на четвереньках? — спросила Бомбей, постукивая когтями по украшенной драгоценными камнями рукояти своего меча. — Большинство грифонов, которых я знаю, ходят на двух ногах… чтобы лапы были свободны. Трудно пользоваться мечом или пистолетом, когда стоишь на четвереньках. Пора развиваться, Блекберд.

Блекберд, казалось, была ошеломлена, и Дим наблюдал за тем, как она пытается ответить. Да, некоторые грифоны перешли на двуногое положение, но многие продолжали ходить на четвереньках. Диму стало любопытно, почему они это делают, ведь двуногость давала им значительное преимущество в любой ситуации.

— Мне нравится быть здесь, внизу, с моими друзьями-пони, — выпалила Блекберд. — Все мои друзья здесь, внизу. Если бы я встала, то была бы такой же высокой, как минотавр, а может, и выше, а все мои друзья были бы далеко внизу, на полу. Как же я смогу завести новых друзей, если не смогу их увидеть?

Откинувшись на подушку, Бард издал низкий усталый смешок.

— Здесь, в Истанбулле, вы увидите, что почти все грифоны ходят на двух ногах. — Бомбей вздохнула, взмахнула хвостом и принялась собирать ворс со своего плаща свободной лапой — той, что не покоилась на рукояти меча. — Мы, абиссинцы, когда-то ходили на четвереньках, но потом встали и стали цивилизованными. Мы держали наши лапы в чистоте. Наше общество процветало.

Дим, привыкший к четвероногим, обнаружил, что принятие двуногой позы дезориентирует его.

— Может, нам стоит посетить баню, — предложила Бомбей. — Мой бедный маленький Пирожок выглядит неважно. Его недомогание выглядит сегодня ужасно.

Пате о Пуле закрыл глаза, положил голову на копыта и ответил:

— Это симптом того, что у тебя украли часть души. Я стал бледной тенью самого себя.

— А похитительница душ все еще на свободе. — Бомбей вдохнула — так сильно, что ее обхват, казалось, увеличился почти вдвое, — и ее медные глаза вспыхнули, как молнии, от лютой ненависти. — Убить ее практически невозможно, а если бы я и нашла способ, она, скорее всего, просто превратилась бы в лича, а этого никто не хочет.

— Битва с одним личем, вместе с Эри, была ужасной и неприятной. — Глаза Барда открылись лишь на мгновение, он вздрогнул, а затем снова закрыл глаза. — Как же его звали? Что-то вроде Лизардо… Даже когда он был мертв, он продолжал выделывать языком всякие штуки. Отвратительно.

— Значит, ты уже давно участвуешь в этих приключениях. — Блекберд уселась на пол и устроилась поудобнее. — Наверняка у тебя есть много историй, которые можно рассказать.

— Да, но я разучился хорошо их рассказывать, — ответил Бард.

— Забавно… с тех пор как у него украли часть души, он, похоже, не может использовать свои способности, свои великолепные таланты, но у него все еще есть возможность вдохновлять других… только не себя. Похоже, это жестокая судьба. — Бомбей повернула голову, чтобы взглянуть на своего собеседника, и Дим увидел, как на ее лице появились обеспокоенные морщинки. — Это действительно жестокая судьба.

— Пате о Пуле… даже безумно спрашивать… но ты когда-нибудь видел бумажную пони? — На середине фразы Дим увидел, как глаза земного пони распахнулись, а уши поднялись. — Она плачет чернильными слезами… Я едва помню ее, но я ее помню.

— Я не сошел с ума… — Бард боролся с желанием поднять голову и двигался так, словно был пожилым, преклонного возраста. — Ты видел ее? Она показывает мне ноты… она сказала, что моя жизнь написана нотами. Мне снились такие странные сны о ней. Она сказала мне, что мой настоящий талант — открывать прекрасное в других и вдохновлять этой красотой любовь.

Дим навострил уши, пока их изогнутые заостренные кончики не коснулись друг друга, и уставился на каштанового земного пони, лежащего на подушке. Бомбей, казалось, застыла на месте, даже хвост не дергался, а Блекберд молчала, казалось, время остановилось. Дим подумал о своих странных снах и о том, что пустой сосуд все равно остается достойным сосудом. Внезапно ему захотелось так много сказать, но он не знал, с чего начать.

— Бумажная пони спасла меня… она спасла меня… благодаря ей у меня хватило смелости продолжать путь. Даже если я ничего не могу сделать для себя, у меня все равно есть какой-то слабый проблеск, чтобы вдохновить других, и это поддерживает меня. Бомбей… она способна на такую прекрасную музыку. При всех ее талантах, при всех ее навыках, при всем том, на что она способна, она прежде всего музыкант. После того как я спас ее, после того как я подарил ей свободу, я подарил ей музыку.

Мяукнув, Бомбей прикрыла глаза одной лапой, а другой спрятала мордочку.

Теперь, глядя на Бомбей, Дим впервые заметил голые участки на ее шее, запястьях и возле задних лап. Да, все признаки были налицо, как и в случае с Фэнси Ченси. Несомненно, здесь была своя история, и Диму было любопытно узнать ее. Нужно было нанести удар, чтобы освободиться, но как? У Эри, похоже, был план, и Дим был намерен выслушать ее, как только представится возможность.

— Нам следует посетить бани, — голос Бомбей звучал придушенно с каждым произнесенным словом, — потому что, думаю, нам всем не помешает хорошенько отмокнуть от того, что нас беспокоит.

Вода с запахом сирени была достаточно горячей, чтобы обжечь, и Дим зашипел, выдергивая копыто, чтобы его нежные стрелки не сварились. Его спутники делали то же самое, каждый из них реагировал, погружая различные конечности в бурлящую воду. В такую горячую ванну можно было попасть только одним способом, и Дим с лукавой усмешкой скривил губы от удовольствия. Это наверняка шокирует его спутников, и Дим был не против, ведь он хотел, чтобы они были шокированы.

Вспышкой магии Дим поджег себя, и все его тело охватил огонь. Его шерсть грулло из беспорядочной коричнево-серо-черной превратилась в яркие цвета горящего бревна, которое превращалось в угли и угольки. Его темно-черные грива и хвост превратились в ревущие, трещащие огненные завесы, ослепляющие глаза. Не желая быть источником болезненного света, Дим обратил свой талант на себя, погасив свет пламени, которое превратилось в жуткие черные всполохи.

Охваченный черным пламенем, Дим казался чем-то, что Бездна извергла с отвращением.

С шипением Дим бросился в воду, которая погасила часть темного пламени, охватившего его тело, но защита от жара продолжала действовать, и он наслаждался шоком своих спутников с открытыми ртами и широко раскрытыми глазами. Это был старый трюк еще с жеребячьего возраста, который впечатлил даже его мать. Дим был полностью и всецело привязан к огню, настолько, что это мешало ему при наложении других заклинаний.

— Дим… — Блекберд выдохнула его имя, — … так вот как ты выжил в той битве со Сноубердом и его армией?

Не желая раскрывать все свои секреты, Дим не ответил, но издал дымный, трескучий смешок, похожий на треск полена, подбрасываемого в огонь. Слабые, слабоумные, суеверные — они боялись только одного, больше темноты, и это был огонь, освещающий ночь. В ту роковую ночь он показал им худшее из того и другого.

— Однажды я знал единорога, который мог самовоспламеняться, — заметил Бард, снова погружая копыто в воду.

— О? — Блекберд тоже опустила когтистую лапу в дымящийся бассейн и вздрогнула. — Что с ним случилось?

Ухмылка Дима исчезла, и его огненная грива замерцала, когда Бард ответил:

— Он умер, раздавленный вьюгой и тоннами льда.

Прикусив губу, Блекберд легкой кошачьей походкой скользнула в бурлящую воду, лишь раз пискнув, и устроилась рядом с Димом, который сидел по шею в воде. Как только она оказалась там, ей стало хорошо, и ее тело привыкло к горячей воде. Слишком любопытная для своего же блага, она ткнула пальцем в пылающую гриву Дима, а потом с шипением отдернула когти, когда ее обожгло.

С плеском Бомбей плюхнулась в воду и тут же, как по волшебству, превратилась в утонувшую крысу. Как оказалось, в ней было больше пуха и шерсти, чем чего-либо еще, и намокание радикально меняло ее облик. И тут, прежде чем Дим успел среагировать, Бард с испуганным криком упал в бассейн. Он ушел под воду, и тут Блекберд вытащила его, развернула и усадила в сидячее положение.

— Теперь ты — горячий пирожок с курицей, — сказала Блекберд, пока Бард сидел, пытаясь наполнить легкие воздухом. — Итак, скажите мне, кто-нибудь из вас, что же за пони Эри? Она на уровне? Хорошая ли она пони? Она кажется хорошей пони, и мне хочется, чтобы она мне понравилась, но с другой стороны, мне также хочется, чтобы она понравилась Диму, так что мои суждения могут быть ошибочными.

В знак протеста Дим крикнул:

— Эй!

— Эри, — начала Бомбей, — хорошая пони, но это не обязательно означает, что она хорошая пони. Она привержена гармоничному порядку… возможно, даже слишком, на мой вкус. Чтобы добиться своего, Эри наверняка пойдет на крайние меры. Временами она может быть жесткой и негибкой. Но для этого мы и нужны. Обычно мы все вместе приходим к консенсусу. Эри осознает, что она экстремистка. Модесто — миротворец и дипломат в нашей группе. Он придерживается нейтралитета, но склоняется к добру. Марс, как и Эри, отличается жесткостью и несгибаемостью, но, как и его брат, склоняется в сторону реального гармоничного добра. Марс и Эри много спорят о том, что такое добро, что такое гармония и что такое порядок. Если они начинают препираться, не волнуйтесь, они действительно заботятся друг о друге, и как только пар выйдет, все снова будет хорошо.

— Хм… — Блекберд моргнула один раз и замолчала.

— Мы с Пирожочком вроде как сходимся с Модесто… мы стараемся делать то, что хорошо, во всяком случае, в большинстве случаев, и оставляем крайности для тех, у кого голова получше, — продолжала Бомбей, заключая Барда в промокшие, пропитанные водой объятия. — Ах, как приятно. Мне лучше наслаждаться этим, пока есть возможность, потому что вся эта легкая жизнь скоро закончится.

— Эри что-то задумала.

— Да, Дим, она планирует. И я бы с удовольствием тебе рассказала, но не могу. Пока мы все не будем на сто процентов уверены, что тебе можно доверять. — Бомбей выглядела извиняющейся и одарила Дима вымученной улыбкой.

— Не знаю, стоит ли мне доверять, — ответил Дим с язвительной улыбкой, — и Блекберд тоже, ведь мы оба — дисгармоничные существа.

— Я стараюсь делать добро, — ныла Блекберд, легонько подпихивая Дима. — Но Дим… он как лесной пожар. Лесному пожару можно доверять только то, что он сожжет лес, но не все остальное. — Дразняще улыбнувшись Диму, она наклонилась чуть ближе, обхватила Дима одной передней конечностью за шею и притянула его к себе. — При этом я доверяю Диму безгранично и безоговорочно. Он пришел и спас меня, и ему не нужно было этого делать. Он мог бы просто спастись сам. Думаю, можно с уверенностью сказать, что Диму можно доверять заботу о тех, кто ему дорог.

Находясь так близко к Блекберд, Дим хотел только одного — наклониться и поцеловать ее, но не был уверен, что его попытка будет принята. Тревожась, сам не понимая почему, Дим думал только о том, что ему небезразлично, что думает о нем Блекберд, и он не хотел нарушать этот хрупкий росток доверия. После всего, что случилось, после всего, что привело его к этому, это доверие было для него чем-то бесконечно ценным, чем-то дорогим, чем-то драгоценным.

— Послушайте, позвольте мне сказать… Я сделаю все… все, что приблизит меня к моей матери, Старлинг. Если это означает вступление в какую-то армию, я сделаю это. Если придется доказывать, что мне можно доверять, я сделаю и это. Я просто хочу вернуть маму, вот и все. — Блекберд, дрожа, притянула Дима чуть ближе, а потом без предупреждения прижала его к себе с такой силой, что он вскрикнул, а потом задула его пылающую гриву, как задувают свечи на праздничном торте.

— Я знала твою мать, Старлинг, — ответила Бомбей, — но я не знала ее так, как знала ее Эри. Мы встречались всего несколько раз и, в основном, знали только имена друг друга. Старлинг не захотела терпеть, не захотела ждать и, вопреки желанию Эри, улетела, чтобы устроить драку. Я никогда не видела существа, настолько поглощенного местью. Не пойми меня неправильно, Блекберд, но твоя мать была поглощена.

— Я знаю… Голос Блекберд был жеребячьим и раненым. — Я знаю… и я боюсь, что меня тоже поглотит. Это очень, очень трудно — быть терпеливой и ждать. — Вздохнув, Блекберд еще крепче сжала Дима, и она обмякла, почти задушив его.

Не выдержав, Дим поинтересовался:

— Как ты погасила мою гриву?

— Легко, — ответила она, — Я просто задула ее, глупышка.

50. Фамильные секреты

Веселье и разговоры резко прервались, когда в комнату вошла Эри с искаженным от досады лицом. Каждый шаг заставлял ее копыта клацать и стучать по кафельному полу, а когда она остановилась, наступила глубокая тишина. Дим почувствовал, как передняя лапа Блекберд соскользнула с его шеи, когда она отстранилась, и испытал острое чувство тоски по ней, желая, чтобы она снова была рядом.

— Боюсь, что планы изменились, — сказала Эри, стоя на краю ванны. — Я получила известие о серьезной проблеме в Фэнси… в провинции Гасконей…

— Это одно из мест, куда ездила моя мать, так сказал Гримми Рич, — выпалила Блекберд, а потом зажала рот когтями, поняв, что перебила Эри.

Суровое выражение лица Эри немного смягчилось, когда она посмотрела на Блекберд, и Дим увидел… доброту? Была ли это доброта? В ее гневе было что-то доброе, но Дим никогда не видел этого на лицах Дарков, поэтому ему было трудно понять, что это. Но это было что-то глубокое, что-то значимое, и вид этого потряс его до глубины души. Даже в своем возбужденном состоянии Эри обладала тем, что Дим мог назвать только состраданием к другим, и, видя это, наблюдая это, он желал стать лучшим пони. Дарки могут меняться, и Эри была тому доказательством.

— Фэнси официально обратилась к нам за помощью, и в знак нашей дружбы мы поможем им. У меня есть агенты в Гасконей, которые должны помочь нам с Черной Рукой, но сейчас они не могут сдвинуться с места. Группа псевдоаликорнов терроризирует сельскую местность и угрожает самому городу-государству Гасконей. Они называют себя Возвышением и очень опасны. Мне нужно, чтобы вы отправились в Гасконей, нашли этих псевдоаликорнов и уничтожили их, чтобы наши агенты могли с чистой совестью покинуть город. Я собираю команду.

— Можешь даже не спрашивать, — ответила Бомбей и ткнула в Барда пальцем лапы. — Пока мы в Фэнси, нам стоит купить красного вина и сыра. Ну, знаешь, запастись, пока есть возможность.

— Дим… Я бы хотела тебе доверять. — Пронзительный взгляд Эри устремился на Дима прямо сквозь зеркальные стекла. — Я очень, очень хочу тебе доверять. Больше всего на свете я хочу доверять тебе. Ты поможешь мне, Дим? Наши агенты не уйдут, пока провинция в беде, а это мешает дальнейшим планам. Эти псевдоаликорны могущественны и сильны, но они также несовершенны, глубоко несовершенны, и я думаю, что твое присутствие рядом перевесит шансы в нашу пользу.

Опустив взгляд к воде, Дим немного подумал. Казалось, от этого момента, от этого решения зависело очень многое. Фэнси, несомненно, пыталась укрепить дипломатические связи с Истанбуллом, и, как следствие, это повлияло бы на отношения с Иностранным Легионом Фэнси — потенциальное благо для планов Эри, какими бы они ни были. Установление доверия было очень важно: доверие между странами и доверие между членами семьи.

Не поднимая головы, Дим ответил:

— Я помогу, если Блекберд согласится.

— Я сделаю это, если это поможет мне как-то добраться до матери.

Эри испустила вздох облегчения, и ее жесткое тело расслабилось:

— Возвышение — сильный враг. Опасный. У них есть сила земных пони, полет пегасов и магия единорогов… но никогда не все сразу. Если они попытаются применить магию, то упадут с небес. Если они пытаются быть сильными, их магия ускользает от них. Когда они летают, им не хватает силы, выносливости и магии. Все они довольно неуравновешенны и страдают от разной степени безумия.

— Знаешь, путешествуя с Димом, я могу сказать, что он не страдает от своего безумия…

— Блекберд, — резко произнес Дим, собираясь предупредить ее, что сейчас не время, но так и не успел.

— На самом деле, я думаю, можно с уверенностью сказать, что он наслаждается каждой минутой.

Когда Эри начала посмееваться, Дим напрягся, и его уши не могли решить, что делать дальше. Зажмурившись, он повернул голову и постарался передать Блекберд свое недовольство в безмолвии. Не выдержав, она протянула лапу и ущипнула его за щеку между когтистыми пальцами, а затем легонько потянула за щеку, в то время как смешки Эри перешли в веселое хихиканье.

— О, да он угрюм. Только посмотрите на эти ямочки!

Прежде чем Дим успел обдумать свою месть, Эри продолжила:

— Спасибо вам всем. Дим, я бы очень хотела поговорить с тобой, и поскорее, если это возможно. Я прошу прощения за то, что не была лучшей хозяйкой, но у нас кризис.

— Я понимаю, — ответил Дим, когда Блекберд еще раз потрепала его по тонкой щеке. — И мы можем поговорить прямо сейчас, если хочешь.

В комнате возвышалась любопытная статуя, от которой исходила магия, отвлекающая внимание Дима. Четыре аликорна — два жеребца и две кобылы — стояли друг к другу спина к спине, раскинув крылья, а на их крыльях покоилась планета. Он был почти уверен, что каждый из аликорнов обращен в сторону света, а что касается планеты, то она отличалась изысканными деталями, от которых у него перехватило дыхание. Океаны были заполнены настоящей водой, которая каким-то образом прилипала к карте, а над ними виднелись облака.

— Она даже поворачивается, — сказала Эри Диму, пока тот ошарашенно смотрел на нее. — В найденных нами очень старых свитках говорится о том, что у нее была луна, но, похоже, она была утеряна или, возможно, уничтожена. Я часами пыталась понять, что она делает, но, увы, все усилия оказались напрасными.

Комната была круглой, а потолок над ней — несколько куполообразным. Пол под ним был покрыт потертой плиткой, на которой, судя по всему, когда-то были изображены какие-то произведения искусства, но они уже давно канули в лету. Вдоль стен стояли кресла, обитые тяжелой шелковой парчой, сидеть в которых, как знал Дим, было бы настоящим оргазмом от тактильной стимуляции.

Когда Эри жестом указала на кресла, Дим оторвался от любопытной статуи, чтобы сесть, и она последовала за ним. Как и ожидалось, сидеть было очень неудобно, кресло грозило проглотить его, и Дим знал, что, поднявшись, испытает острые угрызения совести. Пока она сидела, Эри снимала зеркальные круглые очки, чтобы были видны ее глаза, и Дим заметил, что на дужках ее очков есть маленькие черные матерчатые занавески, чтобы свет не проникал сбоку.

— Мне страшно даже сейчас сидеть с тобой в этой комнате, одной, — призналась Эри, и ее внезапное выражение уязвимости застало Дима врасплох. — Но я видела, как ты ведешь себя с Блекберд. Дело даже не в том, что ты жеребец, а в том, что ты Дарк, а я слишком хорошо знаю наши неестественные аппетиты.

— Мы созданы для того, чтобы быть чудовищами, — ответил Дим, откидываясь в кресле и опираясь одной передней ногой на широкий мягкий подлокотник.

— Больше, чем ты думаешь. — Глаза Эри, сузившиеся до тонких бумажных щелей, каким-то образом умудрялись заглядывать в душу Дима. — Мы с тобой, в частности, были не просто обусловлены, Дим. Мы были изменены. Я знаю все о попытке Десире превратить тебя в умбрума… Боюсь, я должна попросить у тебя прощения, я помогала сестре в ее исследованиях. Я глубоко сожалею об этом, и теперь это причиняет мне боль.

Что-то внутри Дима сжалось, и он не знал, что сказать.

Некоторое время Эри молчала, испытывая боль, и ее проблемы проявились в виде множества морщин на лице, а когда она была готова сказать больше, то покачала головой из стороны в сторону:

— Меня тоже изменили, и как эксперимент я считалась неудачной. Мы, Дарки, пытались пробудить психический потенциал, чтобы иметь преимущество перед Надзирателями и теми, кто обладает психическими способностями, существующими за пределами магии. Для этого мне в голову вводили сыворотку из созерцателей, насколько я помню.

Это вызвало у Дима глубокое отвращение, но он не был ни шокирован, ни удивлен.

— Ничего не происходило… пока я не покинула дом… и тогда я не только оказалась в большом страшном мире, пытаясь выжить, но и столкнулась со всеми этими изменениями в одиночку и без помощи. Без присмотра, когда я была слишком перегружена, слишком больна, чтобы двигаться или заботиться о себе. — Эри, казалось, рухнула под тяжестью собственного горя, и ее прямая шея согнулась, а голова поникла.

Конечно, у Дима был миллион вопросов, и при обычных обстоятельствах он потребовал бы ответов, чтобы быть удовлетворенным, но что-то в боли Эри пронзило его каменное спокойствие. Он очень хотел знать, что с ним сделали, и это проявилось в виде властного, эгоистичного голоса, который эхом отдавался в глубине его сознания, требуя, чтобы Эри тщательно допросили, пока он не получит ответы, которые искал.

Не зная, как утешить Эри, и не желая выдавать собственных эмоций, он сменил тему:

— Как тебе удалось связаться с Фэнси?

Моргнув от внезапной рассеянности, Эри с удивительным мастерством взяла себя в копыта и посмотрела в глаза Дима с чем-то, напоминающим благодарность:

— У меня есть зебра-прорицательница, — ответила она, приходя в себя, и ее уши поднялись в несколько более веселое положение. — Она может по своему желанию выходить в астрал и обратно, и через нее я могу общаться с другими на огромных расстояниях. Каждый умный и способный правитель держит рядом с собой зебру-прорицательницу, даже могущественная принцесса Селестия.

— Интригующе. — Дим снял очки, чтобы они с Эри могли посмотреть друг другу в глаза. Он чувствовал себя роскошно чистым, его кожа была мягкой и эластичной, а шерсть — гладкой. Иногда отмокание лучше душа, о да, и было приятно снова оказаться в развитой цивилизации.

— Дым и огонь… тень и пламя… — Голос Эри был далеким, почти отрешенным, а глаза — странными. — Ужас идет перед ним, как чума, и он будет великим разрушителем, пожирателем надежд и он уничтожит непоколебимую натуру добродетельных защитников… он будет питаться каждым их смертным страхом и станет сильнее от их потери… — Ее слова оборвались, а тело сотрясала мощная дрожь, раскачивая кресло.

— Эри? — Дим наклонился ближе, и оказалось, что пораженная кобыла находится на грани припадка. Когти паники вцепились в его плоть, вонзаясь в нее, как ледяные крючья, и он чувствовал странную магию, исходящую от самой Эри. Он наблюдал, как она подняла одно дрожащее копыто и стала потирать висок.

— Иногда у меня бывают такие приступы, — сказала она Диму слабым голосом. — Прошлое и настоящее сливаются воедино. Ты должен простить меня. — Закрыв глаза, Эри сильнее надавила на висок, и ее дыхание стало более поверхностным. — О тебе было обещано многое. Я присутствовала при нескольких заклинаниях. Хотя я была молода, это сочли полезным для моего магического образования. Демон, Тренног, много говорил о твоем создании и твоем пришествии. Конечно, за это пришлось заплатить. Но что-то мне подсказывает, что он дал неверные знания или даже откровенно солгал, когда объяснял, как связать и контролировать тебя.

Замолчав, Дим подумал о своей сестре, Думед Дарк, и заподозрил, что теперь ему известно имя ее отца.

— Он был настолько силен, что нам пришлось связать его с помощью очищенных железных опилок и соли, — заметила Эри, и от ее мягких слов Дим навострил уши. — Несомненно, он, наверное, хорошо посмеялся над тем, когда ты обратился против Дарк Десире и был высвобожден для мира. Он был проказником, этот Тренног.

Вздохнув, Дим обнаружил, что находится на какой-то бесплодной эмоциональной пустоши, не зная, как ему относиться к тому, что он услышал от Эри. Странно, но он не чувствовал к ней злобы — более того, он испытывал лишь жалость, и что-то в том, что Эри тоже была жертвой, успокаивало его.

Благодаря этой жалости, благодаря этому пониманию Дим догадался, почему Эри искала его и почему она хотела с ним связаться. На его морде появилась усмешка — проявление его проницательной, расчетливой, методичной натуры, а в его аналитическом уме мысли уже трансформировались в слова.

— Для своего исцеления — для собственного успокоения — ты пытаешься сделать со мной то, чего не смогла сделать твоя сестра, моя мама, Дарлинг, с помощью магии, манипуляций и всего того, что она применяла и чем пыталась меня связать. — На лице Эри промелькнуло нечто, почти похожее на панику, но лишь на долю секунды, после чего оно исчезло. — Ты желаешь, чтобы я исполнил твою волю, и для этого теперь пытаешься осыпать меня добротой, дружбой и щедростью.

— Признаюсь, я пыталась манипулировать тобой, чтобы ты действовал во благо…

— Я не держу на тебя зла за то, что ты делаешь, — сказал Дим, вклиниваясь в разговор со спокойными словами заверения.

— Ты должен был стать мощной силой перемен, Дим. Средством, способным поколебать чашу весов власти. Наш проклятый дом возлагал большие надежды на то, что с твоей помощью он сможет изменить ситуацию в свою пользу во время грядущего конфликта. У тебя есть весь этот потенциал… как и у Пате о Пуле, у тебя был избыток потенциала и средств, чтобы привнести большие изменения в окружающий мир. Десире хотела получить раба и создать новый род королевских особ, которые придут к власти во время правления Грогара. Она была одержима желанием узнать, удался ли эксперимент и передастся ли сила, которой ты обладаешь, твоему потомству. Ты должен был стать первым из многих, Дим, возрожденная раса умбрумов, преданных и верных делу Грогара. Дарлинг была создана для того, чтобы ты мог зачать умбральное потомство. Как и ты, она была сосудом, на который Десире возлагала все свои надежды.

Эри резко втянула воздух, прежде чем продолжить:

— Я подумала, что, возможно, смогу смягчить свою вину за вклад в твое создание, направив тебя на путь, который я считаю высшим благом. Мне отчаянно нужно знать, можно ли тебя спасти, сможешь ли ты творить добро, сможешь ли отступить от края Бездны… ведь я тоже проклята.

Эти слова ударили Дима как по лицу и заставили отшатнуться.

— Чувство вины уничтожает меня, Дим. С тех пор я посвятила свою жизнь поиску порядка, чтобы искупить свои грехи… Я хочу спасти нас обоих.

Кивнув в знак признательности, Дим ответил:

— И я тоже хочу быть спасенным…

51. Курица

После долгого разговора с Эри Дим был растерян, запутался и не знал, что делать. Эри, она обидела его, она была одной из тех, кто навязал ему эту жестокую судьбу, и какая-то часть его души хотела убить ее за то, что она сделала. Это была его голосистая часть, и Диму было трудно не предаваться этим болезненным мыслям о мести.

Отягощенный своими проблемами, Дим подумал о Дарлинг, еще одной обидчице. У нее было так мало выбора, и вместо того чтобы попытаться помочь ей, он убил ее. Это была одна из многих вещей, которые он мог бы сделать по-другому, но не сделал. Почему и по какой причине? Он не знал. Убийство Эри ничего не дало бы, и можно было не сомневаться, что от этого ему станет только хуже. Какое бы чувство удовлетворения или мгновенного удовлетворения он ни получил, убив ее сейчас, оно будет компенсировано потом многими унылыми часами, проведенными в размышлениях задним числом.

Звон стекла отвлек его, и, сфокусировав взгляд, он понял, что смотрит на свою еду, которую так и не съел. Он устал, нуждался во сне и достиг той нервной фазы, которая бывает при недосыпании. Его соседи по столу были слишком заняты, набивая рты, чтобы замечать его страдания, и он почувствовал в своей груди крошечную, но горячую искру обиды на них за это. Эри на этом роскошном угощении не было, потому что она снова исчезла, отправившись делать то, что от нее требуется.

— Эй, Пирожок, у тебя странная кьютимарка. Я никогда раньше не видела такой на пони. — Блекберд говорила все это с полным ртом еды, но Дим был слишком отвлечен, чтобы ухмыляться или жаловаться на то, что она отвратительный примитив. — Куриную ножку я узнала, но что это за штука, с которой она скрещена?

— Лютня, — ответил Бард и откусил кусок маслянистого коричневого хлеба с корочкой.

— Это немного странно. Я имею в виду куриную ножку.

— Для пони — да, но пирог с курицей — чудесное блюдо для романтиков.

— Правда? — Блекберд наклонила голову набок и проглотила все, что было во рту.

— Я верю, что это так. — Правая бровь Барда выгнулась дугой, а его некрасивая коричневая грива зашуршала от внезапного подергивания ушей. — Это кулинарный шедевр, пирог с курицей, и даже с украденной частью моей души я могу печь лучшие пироги.

От отвращения Дима чуть не вырвало, но он каким-то образом сохранил самообладание. Не испытывая никакого аппетита, он решил, что пора оправдываться:

— Прошу меня извинить, но мне действительно нужно поспать. Прошу прощения. Блекберд, я думаю, мы в безопасности, так что нет необходимости стоять в дозоре, как мы планировали.

— О… поспи, Дим. Тебе это необходимо. Я проверю тебя позже, хорошо? — В глазах Блекберд читалась теплая забота и что-то еще, неизвестное Диму. — Может быть, я смогу раздобыть яиц и приготовить их для тебя позже.

— С удовольствием, — ответил он, пока его желудок делал сальто-мортале. — А теперь извини, мне пора.

Держа в когтях кусок жирного хлеба, Блекберд смотрела, как Дим уходит, но хотела, чтобы он остался. Это было чудесное время, а чудесные времена в последнее время были в дефиците. Пока он шаркал к двери, почти волоча за собой копыта, она сидела в кресле, почти затаив дыхание, но не осознавая этого, погрузив когти в хлеб.

Затем, мягко щелкнув дверью, он исчез, и некоторое время было трудно дышать. Блекберд несколько раз моргнула, опустилась в кресло и сосредоточилась на хлебе, который держала. Это был странный хлеб, и она никогда не пробовала ничего подобного. Маслянистый, даже жирный, хлеб имел почти мясной вкус.

— Что это за штука? — спросила она.

— Конопляный хлеб, — ответил Бард, наполняя свой бокал вином. — Климат здесь довольно прохладный, поэтому мало что растет. Конопля растет вопреки всему, у нас есть капуста и много корнеплодов. Но этого недостаточно, и нам все равно приходится иногда импортировать еду из других мест, что несказанно беспокоит Модесто. Он стремится к самодостаточности.

— Мне это нравится. — Затем, без лишних слов, Блекберд запихнула всю жирную коричневую горбушку в рот и принялась жевать.

— Знаешь, ты ему нравишься, — сказал Бард, поднимая свой бокал с вином. — Но у него разбитое сердце, которое еще совсем не зажило. На самом деле оно может никогда не зажить. У меня есть нюх на такие вещи. — Затем он поднес бокал к губам, закрыл глаза, откинул голову назад и выпил все одним долгим глотком.

Блекберд хотела что-то ответить, но ее рот был так набит, что она даже не пыталась. Неужели это было так очевидно для всех пони, или это природа Барда — знать такие вещи? Она смотрела, как коричневый земной пони отрыгивает и похлопывает себя по груди, она продолжала жевать хлеб, который было трудно есть. А может, есть его было вовсе не трудно, просто она положила в рот слишком много.

Отрыгнув во второй раз, Бард поджал губы и, прикрыв рот копытом, выдохнул кислый воздух. Некоторое время он смотрел на бутылку с вином, а потом Блекберд заметила, что он снова смотрит на нее. В его лице читалось любопытство — по крайней мере, она думала, что это любопытство, но сказать было трудно, — а в глазах блестела таинственная пьяная мудрость, которую можно обрести, лишь допив до дна множество бутылок.

— Держу пари, из моей ожиревшей печени получится отличный паштет, который можно будет намазать на крекеры, — пробормотал он. Потянувшись, он схватил бутылку в щетку, но не налил себе стакан, нет. Подняв бутылку, он отпил еще, закусил губу, а затем на его лице появилась кривая улыбка. — Наверное, мне небезопасно возвращаться в Гасконей. Я уехал оттуда в спешке. Сначала я попробовал нежный цветок дочери шерифа, нашел его по своему вкусу, а затем постучал по ее бугорку. Шериф, конечно, отреагировал, и он со своим отрядом довольно долго охотился за мной.

Бомбей Сейбл захихикала и проткнула инжир вытянутым когтем.

— Не представляю, как Бомбей меня терпит. — Бард поднял бутылку с вином в знак приветствия своей спутнице, а затем вылил остатки в глотку.

— Хорошо быть влюбленной и искать приключений, — сказала Бомбей, повернувшись лицом к Блекберд, все еще держа инжир на когте. — На мой взгляд, это идеальные условия для расцвета любви. Опасность создает правильную ситуацию для развития самой настоящей любви. Пара, которая никогда не была вместе в бою, никогда по-настоящему не узнает, что значит быть близкими. — Закончив говорить, она сунула в рот инжир и тщательно прожевала его.

Блекберд, навострив уши, проглотила все, что попало ей в рот, и оно твердым, плотным комком отправилось вниз по пищеводу:

— Я еще не знаю, что я чувствую к Диму. Он… он немного пугает меня, пугает так, что мне трудно выразить словами. Я не хочу влюбляться, я хочу найти свою маму. Но вот я отвлекаюсь, потому что Дим и моя мама так похожи во многих отношениях, и мне легко понравиться ему, потому что он так напоминает мне ее. Но как только я найду ее… что ж… я сделаю все, чтобы окрутить Дима вокруг своего маленького когтистого пальчика. Но я не могу допустить, чтобы что-то случилось до тех пор, пока не найду свою мать. Таковы правила. Я не хочу успокаиваться и сдаваться. Мне нужна мотивация, чтобы не поддаться ленивым кошачьим побуждениям.

— Ленивые кошачьи побуждения — это самое худшее, — сказала Бомбей, набивая рот кусочками инжира.

— Дим просто такой… напряженный, понимаешь? То есть, конечно, он тихий, много хмурится, и иногда мне хочется, чтобы он побольше говорил, но в нем есть такая напряженность, как у моей мамы. Как вспыхивали ее глаза, когда она оценивала ситуацию, или как она двигалась, чтобы перехватить какую-то угрозу, которая подвергала опасности нашу общину. — Вздохнув, Блекберд почувствовала, как что-то сжимает ее сердце, и это было больно. — Я все думаю, не мучает ли она себя из-за того, что моего отца убили, и переживаю, что ей еще хуже, потому что она подвела всю нашу общину. Мама придерживалась высоких стандартов, но после смерти моего отца, думаю, она сильно сбилась с пути. Когда Дим вернулся в Птерошани, чтобы спасти меня, в нем был тот же убийственный накал, что и в моей матери… Видеть его таким, это как бы помогает сохранить память о моей матери, если в этом есть какой-то смысл.

— Почему бы тебе не рассказать нам обо всем, что произошло, — обратилась Бомбей к Блекберд, — ведь твоей матери было нечего рассказать. Когда мы ее знали, у нее была бешеная жажда крови. Это лишало ее разума, и с ней было трудно иметь дело.

— Хотела бы я знать, с чего начать… Раньше я знала, но все так запуталось…

Лежа на спине, Дим смотрел вверх, в сторону потолка, который никак не мог разглядеть. В комнате было темно, и ему было удобно, так почему же сон так неуловим? Потребность в нем была — наряду с усталостью и изнеможением, — но перескочить из одного царства в другое было проблематично.

В кишках появилась тупая боль, но он не был уверен, что это голод. Иногда боль возникала во время более тревожных состояний, и единственное, что помогало, — это опиум. Но теперь это уже не вариант, поскольку Дим не хотел быть рабом такого ужасного хозяина. В остальном все было в порядке — привычка курить не доставляла ему особых проблем, но зависимость от коки и опиума была просто калечащей, и он знал это.

При мысли о том, как он лежал в гамаке с Блекберд во время путешествия в Истанбулл, у него возникало приятное щекотание, которое начиналось в районе пупка и шло вниз. Вместе с этим чувством почти возбуждения пришел и страх, глубокий страх, от которого Дим покрылся холодным потом. Это возбуждение, наполненное страхом, это волнение, наполненное ужасом, этот страх — все это наполняло его откровенной паникой, от которой сердце бешено колотилось, а каждый вдох застревал в сжатом горле.

Кровь превратилась в лед в его жилах, а прерванная эрекция заставила его член еще глубже уйти в ножны, и при этом ему казалось, что на яички давит огромная тяжесть. Корчась в постели, он перекатился на бок, свернулся калачиком, а затем сделал над собой усилие, чтобы продолжать дышать.

Именно сейчас он нуждался в розовом голосе в своей голове, но она молчала. Дим подозревал, что и сам знает, почему, но не знал, как обратиться к Эри по этому поводу. Он подумал о Морской Ведьме на Черепаха-Туге и о том, как она страдала после резни на Пастушьем Берегу. Возможно, ему нужна прорицательница-зебра, которая помогла бы ему справиться с бедой.

Вспотев, Дим не мог насладиться своей роскошной постелью. Морщась, он каким-то образом умудрился перевернуться на спину и понял, что ему придется столкнуться с Эри по этому поводу, и это его раздражало. Не начнется ли ссора? Рассердится ли она? Не возьмет ли верх его собственный гнев? От страха, что ситуация перерастет в нечто нестабильное, Дима бросило в дрожь, ведь он и так был довольно встревожен тем, что Эри обидела его, и тем, что она причастна к его ужасному существованию.

Зарычав, Дим поднялся с кровати, словно упрямый труп, выбирающийся из могилы. Полулежа и полусидя, он споткнулся и рухнул на пол. Лежа на полу, он ворчал, ругался и думал о том, чтобы поджечь все вокруг. Заставив себя успокоиться, он застыл на месте и попытался перевести дыхание, в то время как его задняя половина по-прежнему путалась в постельном белье.

Пришло время встретиться с Эри и прояснить ситуацию.

52. РОЗОВЫЙ

Неожиданное присутствие Дима в библиотеке, похоже, вызвало немалый переполох. Эри стояла за столом в окружении всевозможных существ, включая нескольких драконов. Маленьких, но все же драконов. Библиотекарь, древний лохматый единорог со скрипучими коленями, пытался быть вежливым и как-то помешать его продвижению, но Дим не отступал от намеченного курса действий. У некоторых из присутствующих единорогов были изогнутые рога — любопытная особенность, которая показалась Диму интригующей, но он был не в настроении отвлекаться.

— Библиотека сейчас закрыта, — сказал Диму древний лохматая единорожка голосом, напоминающим скомканную бумагу.

— Папирус, оставь его. — По приказу Эри единорожка послушно прижала уши, и старая, почти дряхлая кобыла отошла в сторону.

— Мне не откажут, — заявил Дим, объявляя о своих намерениях. — Я пришел решить семейный вопрос, который меня очень беспокоит. Откажите мне на свой страх и риск.

— Оставьте нас. — Эри с извиняющимся видом встретилась взглядом с окружающими. — Мотт, Бейли, продолжайте подготовку к предстоящему путешествию в Фэнси. Я доверяю вам двоим выполнить эту задачу. Защитите то, что для меня дороже всего.

Два единорога — жеребец и кобыла — склонили головы и поспешно удалились. Дим заметил в них нечто особенное: у обоих были одинаковые кьютимарки, что не могло не восхищать. У каждого была шахматная фигура, ладья, башня, увенчанная зубчатыми элементами. Это было весьма странно, если не сказать больше.

Наблюдая и ожидая, Дим стоял неподвижно, пока остальные выходили. Одна из дракониц наблюдала за ним и не скрывала, что смотрит на него. Шестилапая, она ходила на четырех лапах, а две передние поднимала над землей, чтобы действовать как руками. У нее не было крыльев, и она не дымила, а, скорее, парила. Он слышал о паровых драконах, но впервые видел их вблизи. Когда она топала прочь, щелкая когтями по полу, то одарила его ужасающей улыбкой.

Когда в библиотеке не осталось никого, кроме Эри и его самого, Дим устремил на родственницу взгляд, лишенный сна, и стал подбирать слова с большой осторожностью и тщательностью. Вопрос о прощении еще не решен, но пока Дим готов быть чистосердечным. Эри была добра к нему, и он не решался на необдуманные поступки.

Приподняв одну бровь, он начал:

— Я считаю, что если мы хотим быть семьей, то должны иметь границы друг с другом. То, чего мы не делаем. То, что запрещено.

Эри дернулась, и Дим увидел, как раздуваются ее ноздри, но не смог рассмотреть ее глаза за зеркальными стеклами. Ее лицо было нечитаемым, ее настроение было трудно определить, и он чувствовал себя в невыгодном положении. Она его напрягала, но ведь она была Дарком, и он был бы разочарован, если бы она вела себя иначе.

— Нам не стоит трахать друг друга, — сказал Дим Эри бесстрастным тоном Дарков.

Это сломило Эри, и она рассмеялась. Нервный смех — это все равно смех, и ее смех перешел в фырканье, которое она пыталась подавить. Это было хорошо, он обезоружил ее, как и предполагалось, перевернулся и показал живот в знак добрых намерений. Тем не менее, они оба были Дарками, так что смутный намек на угрозу оставался, о чем Дим глубоко сожалел.

— Я могу с этим согласиться, Дим.

— Хорошо, — ответил Дим, — а теперь прекрати трахать меня, чтобы мне не пришлось тебя убивать.

В воздухе уже чувствовался запах сырого озона — раздражающий, отвлекающий, как у единорога, страдающего недержанием силы, — и Дим наблюдал за Эри, ища любой знак, любой признак предательства, гнева или недовольства. Почти затаив дыхание, он ждал, что она ответит, в то время как все его чувства и инстинкты кричали, чтобы он нанес удар первым. К его облегчению, уши Эри обвисли, приняв более покорную позу, но Дим не ослабил бдительности.

Эри могла уничтожить его в одно мгновение, и он знал это.

— В моей голове есть присутствие, голос…

— Захватчица! — выплюнула Эри.

— А, понятно. Значит, ты знаешь об этом и, без сомнения, блокируешь его. — Дим наблюдал, как дыхание Эри перешло в почти одышку. — Немедленно прекрати это.

— Она использует тебя, Дим… Я не понимаю, как работает ее магия, но она накладывает заклинания через тебя. Это манипуляция самого худшего рода! Я никогда не видела ничего подобного. Я даже не могу понять, как она направляет свою силу через тебя. Принцесса…

Голова Дима взорвалась от яростного звука, а в ушах зазвенело с невозможной громкостью. Книжные полки, казалось, изогнулись и перекосились; пол под ним вздымался и опускался, как океанские волны. Он зашатался, пытаясь удержаться в вертикальном положении, комната зашаталась вокруг него, и в тот момент, когда он уже готов был упасть, его охватила мощная, но мягкая магия, окутавшая его, как кокон. Он обнаружил, что смотрит в глаза Эри, которая сняла зеркальные очки.

— Дим… Дим, поговори со мной. Прошло уже почти десять минут, а ты так и не ответил. Сосредоточься на моем голосе.

— Десять минут? — Сбитый с толку, Дим покачал головой, пытаясь прийти в себя. — Прошли секунды. Может быть, минута.

— Ты не помнишь.

Эри мягко встряхнула его, и Дим осознал, что его верхняя губа влажная. Облизав ее языком, он ощутил медно-соленый вкус и почувствовал слабую струйку крови, вытекающую из ноздрей. Ноги казались далекими, слишком далекими, и он не был уверен, что сможет стоять самостоятельно.

— Посмотри, что с тобой сделала эта назойливая сумасбродка, Дим. Вот что я пыталась предотвратить.

Сильная волна тошноты едва не захлестнула Дима, когда он почувствовал на языке вкус собственной крови. По мере того как он приходил в себя, беспокойство из-за медленной, но уверенной струйки крови из носа становилось все более насущным, и все стало гораздо более запутанным, нежели он был в состоянии справиться, когда Эри притянула его ближе. Прижавшись к его лицу, он почувствовал ее горячее дыхание и почему-то подумал о Дарлинг.

— Дим, я пыталась помочь… Я не хотела тебя обидеть, честно. Я не знала про имя. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не ненавидь меня за то, что я сделала. Может быть, я была неправа, вмешиваясь, но я сделала это из искреннего желания защитить тебя. Ты мне очень дорог.

Все вокруг стало возвращаться в фокус, а звон в ушах Дима постепенно удалялся, растворяясь в небытии. Голос Эри, полный тревоги и беспокойства, был слишком расстроен, чтобы быть иначе как искренним. Что-то мокрое брызнуло ему на морду, заставив моргнуть, а потом он снова почувствовал это. Эри… плакала?

— Я испугалась и позволила страху повлиять на мои суждения, — прошептала Эри на ухо Диму, заставив его дернуться.

Почувствовав прижатое к нему теплое тело, Дим слегка вздрогнул, но не от ощущения холода. Ужас охватил его, и ледяной пот пропитал живот, а по губам потекла струйка крови. Между ушами возникло ощущение сильного давления, настолько сильного, что казалось, будто оно может вытолкнуть его глаза из глазниц, а затем, прежде чем он успел прийти в себя, его зрение приобрело знакомый розовый оттенок.

По телу разлилось тепло — теплое, удивительно приятное ощущение, которое можно было назвать только жизнью. Слезы Эри брызнули на его лицо, и вместо того, чтобы раздражаться из-за того, что на него капают, Дим почувствовал беспокойство за прижавшуюся к нему кобылу, которая была для него чем-то большим, чем просто раздражающее дождевое облако. Поток эмоций захлестнул его разум, затем выплеснулся наружу и пронесся по телу, раздавив его, оставив хромым и беспомощным.

Прежде чем Дим успел что-то сказать, комната взорвалась ярким розовым светом.

Призрачная розовая аликорн стояла в библиотеке, выглядя озабоченной, встревоженной и довольно мужественной. Огромная по сравнению с двумя пони, сидящими на полу перед ней, она смотрела на них сверху вниз, купая их в ярком розовом сиянии. Она стояла неподвижно, ее длинная изящная шея не сгибалась, позвоночник был твердым, а крылья широко раскинуты по бокам.

— Простите меня, ведь я еще никогда не проецировала себя так далеко, — сказала высокая фигура, мерцая и исчезая. — Мое беспокойство, страх и любовь дали мне силу сделать то, что я не считала возможным. Приветствую тебя, Эри.

— Тебе здесь не рады, — заикаясь, пролепетала Эри, крепче прижимаясь к Диму. — Я не просто так не пускала тебя! Вы убили нас! Вы сбивали нас с ног на улицах и резали, как бешеных собак! Вы превратили Темный Шпиль в лужу шлака! Я не позволю тебе использовать Дима в качестве убийцы, чтобы уничтожить меня!

ТИХО. УСПОКОЙСЯ, МАЛЕНЬКАЯ ПОНИ, И ПУСТЬ ТВОЕ СЕРДЦЕ НЕ ТРЕВОЖИТСЯ.

Вокруг Эри возник гудящий, потрескивающий щит, и теперь она смотрела на нее с дерзким вызовом. Она собралась с духом, преодолев шок и удивление, и ее рог засиял с неистовой силой. Оскалив зубы, Эри зашипела и попыталась прикрыть Дима своим телом. Призрачная розовая аликорн стояла не шевелясь, выражение ее лица стало грустным, можно даже сказать, убитым горем, и она сложила крылья по бокам, ослабив свою устрашающую позу.

Дим, все еще пытаясь собраться с мыслями, вспомнил слова Эри, сказанные во время их первой встречи. "Если он убьет меня, ему не причинят вреда. Все поняли?" — обратилась она ко всем присутствующим. — "Давай, Дим. Делай, что хочешь. Продолжай, как велит твое сердце. Я не сделаю ничего, чтобы остановить тебя." Слова звучали в его голове, как эхо в каньоне, и он знал, что Эри уже тогда опасалась за свою жизнь, хотя, возможно, не только из-за него.

У МЕНЯ НЕТ ЖЕЛАНИЯ ПРИЧИНИТЬ ВАМ ВРЕД. Я ЖЕЛАЮ ОБНОВЛЕНИЯ И ПРИМИРЕНИЯ ОТ ЭТОГО ВОССОЕДИНЕНИЯ. ДУША ПРИНЦЕССЫ ЛУНЫ БЫЛА ТЯЖЕЛО РАНЕНА ПОСЛЕ ТОГО, КАК ЕЙ ПРИШЛОСЬ ОЧИСТИТЬ СВОЮ ПЛОТЬ И КРОВЬ. НО НЕ ТЫ. ТЫ, ТЫ БУДЕШЬ ЖИТЬ, ЧТОБЫ ОДНАЖДЫ СЧАСТЬЕ ПРИНЦЕССЫ ЛУНЫ БЫЛО ВОССТАНОВЛЕНО. Я ПРИШЛА НЕ КАК ВЕСТНИЦА СУДЬБЫ, А КАК ЦЕЛИТЕЛЬ И АГЕНТ ВОССТАНОВЛЕНИЯ.

Странный голос прогремел и оставил Дима с ощущением пустоты внутри. Он обжигал уши, обжигал душу и испепелял разум. Эри дергалась и трепетала рядом с ним, и наконец, немного придя в себя, Дим попытался отстраниться от нее. Подняв голову, он посмотрел призрачному розовому аликорну в глаза.

— Кто ты?

Я — ТО, ЧТО ГОРИТ ВЕЧНО. Я — ДВИЖУЩАЯ СИЛА ВОЙН И ПРИЧИНА МИРА. МОЯ СУЩНОСТЬ НАПОЛНЯЕТ СЕРДЦА МУЗЫКОЙ, А УМЫ — ПОЭЗИЕЙ. ТО, КЕМ Я ЯВЛЯЮСЬ, ПРОЛИВАЕТ СВЕТ НА САМЫЕ ТЕМНЫЕ ЧУВСТВА ОТЧАЯНИЯ. Я — ПОБУЖДЕНИЕ К СОЗДАНИЮ НОВОЙ ЖИЗНИ И ЗАПОЛНЕНИЮ ОГРОМНЫХ ПУСТОТ. ИЗ ЖИЗНИ РОЖДАЕТСЯ ЦЕЛЬ, ИЗ ЦЕЛИ — ГАРМОНИЯ, А ИЗ ГАРМОНИИ — ПОРЯДОК. СИЛОЙ МОЕЙ ВОЛИ ЭНТРОПИЯ ОТСТУПАЕТ НАЗАД, И ЭТА ВСЕЛЕННАЯ ПРОДОЛЖАЕТ СУЩЕСТВОВАТЬ ВОПРЕКИ ТЕМ, КТО ПО СВОЕЙ ПРИХОТИ МОЖЕТ ЕЕ УНИЧТОЖИТЬ.

Голос обжег его, пронзил самую душу и оставил сердце в огне. Почти оглохнув от его силы, Дим попятился. Теперь он снова чувствовал себя маленьким, жеребенком, когда мир был намного больше и все было выше. Слезы Эри брызнули ему на лицо, и он почувствовал, как ее тонкое, хрупкое, костлявое тело прижалось к его.

— Ты убила их… ты убила их всех! Они были злыми и заслуживали смерти, но ты расправилась с каждым из них без малейшего сожаления! Неужели никто из них не мог быть спасен? Искуплен? Неужели мы все до единого злы? — Голос Эри был надрывным, рваным криком, воплем агонии.

Призрачная аликорн опустила голову, и в ее глазах была огромная печаль. На этот раз, когда она заговорила, ее слова прозвучали гораздо менее громогласно:

— Они сговорились против нас и нанесли огромный вред, больший, чем вы думаете. Новые болезни и чума заразили Кантерлот и всю Эквестрию. Мы действовали с великой печалью, но мы сделали то, что должны были сделать. В мире все еще есть Дарки, и даже сейчас мы действуем против них, пока они не успели перегруппироваться и предпринять совместные усилия против нас.

— И поэтому вы использовали Дима, чтобы пробраться в мои владения? — потребовала Эри.

— Никто из нас не желает тебе зла, Эри, как я уже говорила. Ты будешь жить. Дим будет жить. Я привязана к Диму по другим причинам, которые выходят далеко за рамки твоих опасений. Речь никогда не шла о тебе. — Розовая аликорн снова подняла голову и приняла царственную позу. — Причины, которые не будут объяснены, не сейчас. Но на карту поставлено многое, как ты, я уверена, знаешь.

— Я не хочу, чтобы Диму причинили вред… твое имя…

Аликорн прочистила горло, и Эри замолчала. Затем она заговорила:

— Это было непреднамеренно. Заклинание было новым, экспериментальным. Так не должно было случиться. То, кто и что я есть, должно было быть защищено от вторжения, чтобы меня нельзя было убрать. В наши намерения не входило… всех нас, кто принимал в этом участие, наносить Диму психическую травму. Это досадная ошибка, несчастный случай. Здесь действует анимантия, и многое еще неизвестно.

— Магия души. — Голос Эри был тихим, дрожащим и испуганным.

— Да. — Розовая аликорн снова опустила голову. — В качестве жеста доброй воли я даю вам это обещание. У нас есть средства, чтобы исцелить Пате о Пуле. Мы знаем, кто и что он такое. Мы также знаем, что у него украли часть души. В последнее время мы страдаем от чумы похищений душ. Принцесса Селестия может исцелить его. Он может быть восстановлен. Если он придет к нам, она сможет сделать его снова целым, но для этого нам понадобится душа-донор. Не волнуйтесь, когда душа отдается свободно, с любовью, доверием и готовностью, крошечная частичка души, которая нужна донору, восстановится сама. Это похоже на то, как два пони рождают жеребенка; в тот волшебный момент крошечная часть их душ отдается новой жизни, которую они создали, и эта новая жизнь становится сплавом своих родителей.

— Он… он мой дорогой друг. Ты сделаешь это для меня?

Дим услышал хрупкость в голосе Эри, и это разорвало что-то глубоко внутри него. Ее слезы, словно капли дождя, падали на его глаза, и, к его ужасу, его собственные глаза потекли. Прижимаясь к Эри, но в то же время пытаясь отстраниться от нее, противоречивые потребности Дима тянули его в двух разных направлениях.

— Все это и даже больше. Мое самое заветное желание — увидеть принцессу Луну снова счастливой, целой душой и телом, так что помощь тебе соответствует моим собственным интересам. — Призрачная аликорн придвинулась ближе к Эри и Диму, ее копыта не издавали ни звука, они даже не касались пола. — Я слабею и устаю. Я не могу так долго продолжать. Честно говоря, я до сих пор в шоке от того, что вообще сделала это.

— Я подумаю над вашим предложением, — сказала Эри светящейся розовой фигуре, стоявшей в нескольких сантиметрах от нее. — Я поговорю с Пате о Пуле о восстановлении. Не знаю, доверяю ли я вам, но полагаю, что могу быть уверена в том, что вы в первую очередь будете заботиться о своих интересах.

— Эри, есть одна вещь, которую ты должна знать до моего ухода…

— И что же это?

— Как и Дим, ты любима. Ты не за гранью искупления. Твое тяжелое сердце склоняет чашу весов выздоровления в твою пользу. Возможно, ты никогда не познаешь покоя, во всяком случае, при жизни, но ты не затерялась во тьме. — Подняв голову, розовый аликорн одарила ее великолепной улыбкой, наполненной теплом, любовью и обещанием.

А затем, прежде чем Эри успела ответить, Аликорн Любви исчезла.

53. Обними меня! Не сопротивляйся

По какой-то причине Юни не был таким раздражающим и неприятным, каким он был при первой встрече с Блекберд. При первой встрече она испытывала к нему острую неприязнь и чуть не набросилась на него, но теперь — хотя она и не могла объяснить почему — он ей очень понравился. Конечно, он был немного заносчивым, можно даже сказать, дотошным, но он просто выполнял свою работу. Блекберд с забавным выражением лица наблюдала за тем, как он возится с курткой теленка-минотавра, на которой был изображен символ Белой Руки.

— Блекберд, — сказал Юни, расправляя узкие плечи минотавра, — это Мунро. Он присоединится к тебе, чтобы защищать Дима. Мунро обучался профессии камердинера с тех пор, как научился ходить. Он закончил обучение в классе, и теперь настало время практических занятий. — Повернув голову, яшмовый шакал обратился к молодому детенышу. — Мунро, не стесняйся, это Блекберд, и ты должен слушаться каждого ее приказа. Ты должен делать то, что она говорит, когда она говорит, и выполнять ее указания до мелочей. Понял?

Теленок с готовностью кивнул.

— Он еще мал, — проворчала Блекберд.

Повернувшись, Юни прочистил горло, глядя Блекберд прямо в глаза:

— Жизнь минотавров вращается вокруг числа пять. В пять лет на них ложатся первые обязанности. В десять лет, как у Мунро, они прекращают обучение в классе и начинают делать то, что будут делать, став взрослыми. В пятнадцать лет они становятся подмастерьями и могут получить признанный титул, если будут служить с отличием и заслужат его. В двадцать лет они получают все права совершеннолетия.

— Многовато для одного раза.

— Вполне, — ответил Юни, — и я даже не упомянул о том, что здесь действует строгая кастовая система. Мунро — гордость своей семьи, которая в прошлом была довольно низкого происхождения. Все их труды окупились, и благодаря Мунро они получили шанс повысить свой статус. Благодаря меритократии упорный труд признается и вознаграждается. Не так ли, Мунро?

И снова теленок кивнул.

Блекберд некоторое время изучала Мунро, молодого минотавра. Его шерсть — то, что было видно и не было закрыто одеждой, — она не могла определить, рыжая она или коричневая, или и то и другое. Пучок волос, торчащий между его изогнутыми рогами, был льняного цвета и резко контрастировал с блекло-желтыми глазами. Она заметила, что у всех минотавров глаза, как правило, были желтыми, а не белыми. Среди желтого цвета виднелась медь, сверкавшая жаждущим умом.

— Мунро, что ты обо всем этом думаешь? — спросила она.

— О, — ответил он голосом отработанного спокойствия, — я в полном восторге.

Бард, попивая вино и закусывая сыром, фыркнул, а Бомбей начала хихикать. Блекберд тоже захихикала, заметив полное отсутствие энтузиазма в голосе теленка. Даже несмотря на смех, Мунро, казалось, стремился угодить и ничуть не беспокоился. Поэтому Блекберд сразу решила, что он ей нравится, и сделала жест, чтобы он подошел поближе.

— Иди сюда, к нам, и отойди от Юни. Он жуткий, знаешь ли. — Слова Блекберд вызвали горловое хихиканье у Бомбея, а Юни закатил глаза.

Со спокойной уверенностью Мунро сделал то, что ему было приказано, и подошел к Блекберд жесткой, накрахмаленной походкой, которую можно было описать только как — изысканная элегантность. Наблюдая за ним, она была уверена, что он понравится Диму, по крайней мере, она надеялась, что он понравится Диму, иначе все быстро станет очень интересным.

— Как мне к вам обращаться? — спросил Мунро, приблизившись.

— Зови меня Блекберд, это будет хорошо. Я просто Блекберд Коффин, не меньше и не больше.

— Очень хорошо. — Мунро склонил голову и, выпрямившись, замер в ожидании.

Не поворачивая головы, Блекберд некоторое время смотрела на Юни, потом снова на Мунро, а затем снова на Юни. Бомбей наигрывала что-то на своей мандолине, а Мунро стоял неподвижно, как статуя. Сказать, что Блекберд беспокоилась, было бы преуменьшением, и она глубоко вздохнула, готовясь высказать свои опасения.

— Мы собираемся вступить в бой…

— Не волнуйтесь, Мунро прошел достаточную огневую и боевую подготовку. Он немного медленно целится, но стреляет отлично. — Юни сложил передние лапы за спиной, и его хвост впервые вильнул. — Тебе нужно только вооружить его. Он также с удовольствием будет чистить и обслуживать ваше оружие, точить клинки — уверяю вас, он может сделать все, что от него требуется. Я абсолютно уверен в его способностях.

— Ну что ж, тогда хорошо.

— А теперь, если вы меня извините, — Юни поклонился в пояс, его хвост все еще вилял, — я должен пойти и поговорить с Мотт и Бейли об их обязанностях перед принцем Димом. Я не могу остаться.

— Передай от меня привет, — сказал Бард, когда Юни выпрямился.

— Конечно, — ответил Юни, а затем деловитый яшмовый шакал поспешил прочь.

Борьбу между Димом и Эри можно было сравнить разве что с гонкой улиток. Оба были слабыми, хрупкими, ни один из них не обладал какой-либо значимой силой. Эри, похоже, была настроена на ласку, а Дим, будучи Димом, отвечал так, словно это была пытка. Для Дима это была пытка, и он предпочел бы быть заколотым раскаленными кочергами, чем получить от Эри поцелуй или объятия.

— Ты обязана это делать? — Вопрос, почти рычание, прозвучал, когда он попытался высвободиться.

— Да, — ответила Эри, — сейчас я чувствую столько любви и надежды. Нам безопасно быть семьей, Дим. У меня внутри все бурлит, а тело такое легкое…

— Это, наверное, газы, а теперь отцепитесь от меня прямо сейчас! Я не желаю присутствовать при твоих гнусных поползновениях!

— Дим, пожалуйста, скажи, что ты меня прощаешь…

— За этот конфуз? Никогда! — Дим засуетился, пытаясь расставить копыта, чтобы не быть таким беспомощным.

— Наконец-то у меня будет то, что нельзя купить за деньги! Я буду совершенно нормальной любящей тетей с племянником, которого можно обожать! У меня будет источник здоровой, совершенно нормальной любви! Это гораздо приятнее, чем просто власть и влияние! — С каждым словом Эри все сильнее сжимала племянника, а в радужной оболочке ее глаз появлялся тусклый розовый свет. — Все, что было потеряно, будет восстановлено!

— Нет! — Даже когда Дим закричал в знак протеста, его тело предало его, и какая-то ужасная часть его тела хотела вернуть заразительную привязанность Эри. Его зрение перенасытилось розовым оттенком, и какая-то неведомая эмоция урчала в его кишках, как шипучие пенистые пузырьки при взрывном, ракетном поносе. Смерть, быстрая и неизлечимая, была предпочтительнее этих ощущений.

— Я поступила с тобой неправильно, Дим. Прости меня! — взмолилась Эри, фамильярно тыкаясь в Дима своей пушистой мордочкой. — Мои действия привели к твоим страданиям, и за это я искренне сожалею. Позволь мне загладить свою вину перед тобой, Дим. Это было движущей силой моей жизни — исправить все то, что я сделала неправильно, и я была одной из тех пони, которые сделали твою жизнь такой, какая она есть. Прости меня, я прошу тебя!

Что-то отступило, и Дим подумал о Дарлинг. Он подумал о своей жажде прощения, искупления, шанса все исправить. Постепенно его борьба прекратилась, и, хотя это было более чем неудобно, он позволил Эри заключить себя в ласковые объятия. Пока все в библиотеке вокруг него окрашивалось в оживляющий розовый оттенок, Дим думал не о себе, а о другой пони. У Эри, как и у него, были потребности, мощные, мотивирующие потребности, которые побуждали ее совершать поступки, как его собственные внушения влияли на его поведение.

Диму пришло в голову, что Эри действительно страдает от своей вины, так же как он страдал от своей собственной вины, раскаяния и совести. Его собственная душа страдала от глубоких, ужасных ран, нанесенных этими чувствами, и было логично предположить, что если это причиняло боль ему, то должно было причинять боль и Эри. Для большинства пони этот урок был усвоен еще в жеребячьем возрасте, но для Дима он пришел поздно. Как пощечина, этот урок обрушился на него, лишив его чувств, разума, связности.

Пока Эри продолжала цепляться за него, Дим понял, что в его силах помочь другому пони, и все, что от него требуется, — это быть добрым. Чего стоила ему эта доброта? Не так уж много. Возможно, немного своего достоинства, но как валюта, как средство обмена, он понимал, что получит что-то взамен, что-то, чего он тоже жаждал.

Какой ценой досталась доброта? Подтверждение страданий и боли другого? Конечно, это было эмоциональное вложение, но, несомненно, он мог выделить крошечную часть себя, чтобы другой мог получить пользу. Именно так поступали рыцари древности — они отдавали всего себя. Эри не просила многого, только прощения. Доброта, одна из основополагающих добродетелей Эквестрии, то, чем измерялись рыцари древности.

Нахмурившись и сморщив лицо от напряжения, Дим прекратил борьбу и позволил Эри осыпать его ласками:

— Ich vergebe dir^[1], — пробормотал он. — Geliebte Tante^[2].

Возможно, он сказал что-то не то, потому что Эри разразилась слезами и начала всхлипывать.

Пони в зеркале были почти отражением друг друга, и Дим смотрел прямо перед собой, пока Эри оттирала кровь с его лица. Он не мог отрицать, что это как-то расслабляет, может быть, даже больше, чем просто расслабляет. Да, он даже мог бы назвать это катарсисом. Глаза Эри были покрыты паутиной мелких красных линий, и время от времени она фыркала. То, что ему так оттирали лицо, выходило за рамки его опыта как Дарка, и Дим был уверен, что и для Эри это был очень тяжелый момент.

Увы, ни один Дарк не мог оставить без внимания ни одного спокойного момента.

— Я побывал в голове принцессы Селестии, — сказал Дим, когда Эри легким прикосновением погладила его по подбородку, и ее лицо сосредоточенно сжалось. — Я видел… кое-что. Она такая же, как я, как мы — у нее тяжелое сердце за прошлые проступки, Эри.

— Что ты хочешь сказать, Дим? — От мягкого вопроса Эри ухо Дима дернулось из стороны в сторону.

Не в силах тянуть с ответом, Дим перешел к делу, но чувствовал себя неловко из-за того, что вообще сказал это:

— Я не считаю, что в этом виновата принцесса Селестия. Она слишком осторожна, слишком целеустремленна, чтобы вызвать такое, даже с помощью экспериментальных заклинаний. Признаться, я долгое время считал, что она хочет уничтожить меня из-за того, что её солнце делает со мной, но теперь я возлагаю вину за это на свою мать… я думаю. Как бы то ни было, я не верю, что принцесса Селестия оставила бы после себя такой опасный элемент, который может принести вред даже случайно.

— Ты хочешь сказать, что это сделала я?

— Да. — Боль в голосе Эри разрывала его внутренности, но Дим не отступал от своей позиции. — Принцесса Селестия нестареющая… вечная… она знает всю магию, без сомнения. А вот ты, как мне кажется, попыталась использовать свое психическое влияние, и я считаю, что именно это и стало причиной.

Эри вздохнула, повесила голову и продолжила пытаться оттереть засохшую кровь на мордочке Дима. Диму было жаль ее, и он чувствовал, как это раздирает его внутренности, но еще больше его смущало то, что она не отрицала этого — стандартная операционная процедура для Дарков во всем мире: все отрицать, ни в чем не признаваться.

— Еще хуже то, что ее агент, кем бы ни была эта аликорн, готова взять на себя вину за эту ошибку, хотя я не считаю ее виноватой. Вместо того чтобы заставить нас препираться друг с другом или питать друг к другу неприязнь, она милостиво дала нам выход, возложив вину на себя и своих соучастников.

— Признаюсь, я пыталась насильно вытолкнуть ее, произнеся ее имя, — призналась Эри, ее голос был напряженным и слабым.

— Скажи его сейчас же, — потребовал Дим, и Эри с удивлением и шоком отдернула горячую мокрую ткань.

— Дим, нет…

— Скажи это сейчас, без всяких психических вмешательств.

— Дим, ты уже высказался.

— Не тебе решать, когда я высказал свою точку зрения, — сказал Дим тонким, сиплым, носовым шепотом. — Я высказываю свое мнение по собственному усмотрению. Если ты хочешь быть членом семьи, то прекрати трахать меня. — Эри продолжала игнорировать его, выматывая последние нервы, и он чувствовал, как его ужасный, огненный характер набирает обороты. — А теперь скажи это.

Эри выпятила губы в угрюмом, аристократическом порыве, и мокрая тряпка была брошена обратно в дымящийся таз с водой. Не в силах смотреть на Дима, она смотрела на Дима в зеркало, на его отражение, устремившее на нее свой злобный, страшный опустошающий взгляд. Уши прижаты назад, хвост низко опущен, Эри стояла, почти соприкасаясь копытами, и все в ней выражало извиняющуюся покорность. В воздухе витал запах озона, а также резкий аромат пота, вызванного ужасом.

— Принцесса Кейденс. — Это имя было произнесено с опаской, и Эри не осмелилась поднять голос выше шепота. — Принцесса Ми Аморе Каденза. — Ничего не произошло, совсем ничего, Дим даже не вздрогнул, а вот Эри, возможно, осознав свою вину в этом, точно вздрогнула.

Наблюдать за страданиями Эри не доставляло Диму никакого удовольствия, а наоборот, он чувствовал пустоту и боль внутри, что было весьма необычно. Злорадство всегда было приятным чувством — великая вещь, которую можно испытать, — но сейчас победа ощущалась как душевная мука и имела вкус пепла. В этом не было ничего приятного, и, если уж на то пошло, страдания Эри казались ему… отталкивающими? Нет, так не может быть, ведь Эри не отталкивала его, вовсе нет, но ее несчастье нельзя было смаковать, а ее боль не приносила ему удовлетворения.

— Я прощаю тебя, — сказал он в отчаянии, надеясь, что это неудобное, неприятное состояние, которое сейчас существовало, можно как-то развеять. Как горшок, наполненный испражнениями, он хотел, чтобы эта неприятность ушла от него. — Я прощаю тебя и не держу на тебя зла.

— Спасибо, Дим… это много значит для меня…

¹↑ нем. Я прощаю тебя.

²↑ нем. Любимая тетя

54. Зачем так поступать с собой?

При виде своей старой комнаты Дима охватила странная паника, и он изо всех сил старался держать себя в копытах. Это место преследовали старые, непрошеные воспоминания и боль. Все его старые вещи и все воспоминания, связанные с ними. Пыльные книжные полки, полные заветных книг, где, казалось, все было на своих местах. Алхимический стол был завален записями, чернильницами и диковинными луковичными корнями. Все было гораздо больше, чем он помнил, или, может быть, меньше, но он не мог этого понять.

Оглядевшись по сторонам, Дим обнаружил одну вещь, которая точно была не на своем месте: крошечную мягкую куклу Луны. Она была голубой, из бархата, с черными глазками-пуговками, блестящими гривой и хвостом из пряжи цвета индиго. Она стояла на верхней полке книжного шкафа у его кровати, там, где когда-то лежал старый череп единорога. Вспомнив об этом, Дим понял, что никогда не спрашивал о черепе, откуда он взялся и кем мог когда-то быть. Сузив глаза, он окинул Луну подозрительным взглядом и не смог припомнить, чтобы его книжная полка была такой высокой.

Под его копытами пол был выжжен и местами шероховат: старые эксперименты, неудачные заклинания, удачные и вышедшие из-под контроля магические чары — все это оставило свой след. Дим слишком хорошо знал это место, и вид его навевал старые, тревожные мысли, ужасные, дезориентирующие мысли: что, если внутренняя часть башни не была растянута в размерах, чтобы вместить всю семью, а, наоборот, сама семья уменьшилась, чтобы жить в слишком тесной башне?

Ничему из того, что делала его семья, нельзя было доверять, реальность можно было изменить — он сам это делал, — и ничто никогда не было таким, каким казалось. Как и в этом месте, в этом сне. Услышав стук копыт, он повернулся лицом к дверному проему, но при этом не забывал о странной кукле Луны, стоявшей прямо у него за спиной. Тяжелая дверь из железного дерева знакомо скрипнула на петлях — это был звук неприятностей, пришедших в его комнату. Чаще всего это были Дарлинг или его мать, и теперь этот скрип носил ужасный оттенок, от которого его бросало в дрожь.

Но это была не его мать и не Дарлинг. Веселая розовая шерстка была не на своем месте, ей не место в этих стенах, и от одного ее вида у Дима кровь застывала в жилах. Принцесса Кейденс была огромной по сравнению с ним, и он пытался понять, почему он доходит ей только до колена. Что это за обман? Была ли она реальной или просто конструкцией?

— Ты слишком большая, — сказал он, слишком отвлекаясь, чтобы произнести достойное приветствие.

— А ты просто очаровательный жеребенок! — Принцесса Кейденс остановилась на полушаге, подняв одно переднее копыто и глядя на Дима с сияющим лицом.

Ощутив жгучий огонь возмущения, Дим дал понять о своих чувствах, свирепо нахмурившись и выпятив тонкую, как пергамент, губу:

— Почему ты так унижаешь меня?

— Я ничего такого не делала! — Кейденс с поднятым копытом опустила голову, чтобы быть ближе к глазам Дима. — Это твой сон. Здесь все в твоих копытах. Я бессильна и нахожусь в твоей власти. Если бы ты захотел, ты мог бы поджечь меня прямо сейчас, и я бы ужасно страдала. Психическая реакция может даже нанести мне физические раны. Я доверяю тебе, пони, не отличающемуся милосердием, быть милосердным.

Ответ Кейденс, все еще настороженный и подозрительный, ничуть не уменьшил опасений Дима. Теперь ему хотелось доверять ей, хотя он все еще был несколько возмущен ее вторжением. Магия все усложняла, но он не преминул прибегнуть к помощи хорошо отточенного здравого смысла. Кейденс не сделала ему ничего плохого, насколько ему было известно. Благодаря Кейденс у Дима появился первый настоящий друг, который мог стать гораздо более близким. Все эти правдивые, искренние признания, те моменты, когда он обнажал душу, — Кейденс была ответственна за эти моменты слабости, за эти ужасающие проявления уязвимости — за то, что привязало его к Блекберд.

— Селестия и Луна, как и положено, беспокоятся о спасении других, — Кейденс обратила свой материнский взгляд на Дима, — и когда мы строили планы, что делать с тобой, я спросила их обеих о том, кто спасет тебя? — Ее крылья трепетали по бокам, глаза розового аликорна наполнились печалью, которую Дим не мог вынести, и он отвернулся от нее. — Селестия и Луна — хорошие пони, самые лучшие из пони, но иногда… иногда… бывают моменты, когда жизнь отдельных индивидов становится просто деталью, потерянной в общей картине…

— Как и должно быть.

Кейденс ошеломленно моргнула, и ей потребовалось несколько долгих, растерянных секунд, чтобы ответить:

— Ч-что? — Сделав резкий вдох, она продолжила: — Но жизни отдельных индивидов имеют значение!

— Не так уж много, — ответил Дим, глядя на нее с жеребячьей непокорностью. — История строится на сломанных спинах бесчисленного множества забытых жизней, каждая из которых была потрачена на достижение какого-то высшего блага, какой-то цели, какой-то задачи, какого-то великого памятника, какого-то дела. Я — единорог… ты — аликорн… веди себя соответственно. Перестань быть отвратительным примитивом.

— Да никогда! — Кейденс возмущенно фыркнула и топнула копытом по полу. — Я выстояла ради тебя! Я рисковала всем ради тебя, как индивида, оказавшегося втянутым в эти события! Я жалела тебя!

Дим, скривив губы в аристократической усмешке, ответил:

— Ты идиотка.

— Почему ты так стараешься быть несимпатичным? — Фыркнув и вскинув голову, Кейденс бросилась прочь, ее уши подрагивали от упругой, почти волнистой походки. Хмыкнув, она опустилась на край его кровати, устроила импровизированное гнездо из его постельных принадлежностей, а затем уселась в позу пони-буханки. Затем она устремила на Дима свой властный взгляд.

— Иди сюда и позволь мне немного пообниматься с тобой.

— Нет.

— Дим, это твой сон. Все это — твоя заслуга. Я такая, какая есть, потому что ты решил видеть меня именно такой. Ты такой, какой ты есть, потому что либо ты хочешь быть таким, либо ты такой, какой ты есть на самом деле — эмоционально отсталый жеребец-жеребенок, чье внутреннее развитие было искалечено проблемами с мамой и сильными эмоциональными травмами.

Громовое молчание Дима было оглушительным.

Не дрогнув, Кейденс продолжила:

— Ты собираешься найти способ выгнать меня?

— Нет.

— Значит, ты хочешь помощи? Хочешь стать лучше?

— Нет.

— Нет? — С недоуменным выражением лица Кейденс похлопала крылом по импровизированному гнезду, приглашая Дима прийти и побыть с ней.

— На самом деле я хочу трахнуть Блекберд и услышать ее сладострастные стоны, пока я буду драть ее тугую маленькую киску. Я хочу знать, будет ли она выть, как обычная уличная кошка.

Кейденс моргнула один раз, глаза ее расширились, она сглотнула, и послышался булькающий звук. Ее уши повернулись вперед и приобрели гораздо более темный розовый оттенок, а зрачки превратились в булавочные уколы. На мгновение показалось, что она может что-то сказать: рот открылся, губы зашевелились, язык прижался к зубам, но слов не последовало.

— А я думал, ты ценишь честность, — сказал Дим с язвительностью, которую можно было назвать лишь прижигающей. — Я имею в виду все те неловкие, неудобные вещи, которые я не мог держать при себе, то, что я говорил Блекберд. Как я обнажал самые темные уголки своей души и признавался даже в самых мерзких поступках. Я не мог хранить от нее секреты и был вынужден терпеть такую болезненную, мучительную откровенность.

— Туше. — Кейденс, не сдаваясь, еще раз похлопала крылом по кровати рядом с собой, изо всех сил пытаясь оправиться от неожиданного потрясения.

— Я хочу Блекберд, — продолжил Дим и, закатив глаза, уставился в потолок, не видя там ничего особенного. — Я хочу ее так, как никогда не хотел Дарлинг. Бывают моменты, когда я хочу стать лучшим пони в надежде, что она найдет меня более приятным. В эти моменты меня охватывает стыд.

— Чего стыдиться, Дим?

Он пожал плечами, не найдя ответа:

— Не знаю.

— Дим, чтобы ты знал… раз уж мы говорим начистоту… Я разделила часть своей души и своего сознания специально для тебя. Такое уже случалось однажды, когда я училась анимагии, и мне удалось поместить крошечную часть себя в конструкт. Это было частью моих продвинутых уроков. Когда и если ты придешь ко мне, я смогу изъять это из тебя одним прикосновением. Надеюсь, эта часть меня останется с тобой достаточно долго, чтобы узнать истинную природу этого… этого… теневого проклятия, которое ты имеешь, этой порчи твоей кьютимарки. Селестия и Луна уже многое узнали, но многое еще неизвестно. И хотя мы все боимся, во что ты можешь превратиться, если это проклятие поглотит тебя, я лично заинтересована в твоем спасении.

— Я должен стать каким-то проектом? Обучающим опытом? Что-то, что ты должна сделать, чтобы закончить школу? — Дим был поражен отсутствием гнева в его голосе, а сардоническая насмешка, которая обычно присутствовала в нем, в данный момент отсутствовала. — Ты уже принцесса, так что я могу предположить, что это делается для самообогащения?

— Самосовершенствования. — Кейденс вздохнула, снова вдохнула, ненадолго задержала дыхание и с шумом выдохнула. — Я начинала как пегас. Мое полное отсутствие магического контроля привело к настоящему конфузу с Королевой Кризалис. После этого… после того, как я почти потеряла все, что было мне дорого, я с головой окунулась в учебу. Луна отколола от себя крошечный кусочек, чтобы быть моим наставником в снах, потому что мои дни и без того напряженные и длинные.

В почтительном молчании Дим слушал, что у него неплохо получалось, когда было настроение.

— Я — Принцесса Эквестрии и Императрица Кристальной Империи. А еще я волшебная пустышка. — Надувшись, Кейденс прижала крылья к бокам и просто лежала, глядя на Дима.

— Я тоже волшебная пустышка…

— Дим, ты с ума сошел?

— Ну, вообще-то да, но это не…

— Магический пустышка? — Кейденс сделала свой лучший недоверчивый взгляд, и Дим почувствовал растущее разочарование.

Скрежетнув зубами, Дим попытался высказаться еще раз:

— Я был лишь выше среднего! Я граничил с исключительным, но моя мать была слишком счастлива всегда напоминать мне, что я не являюсь вершиной Темного Совершенства! Некоторые заклинания были для меня недосягаемы — те, которые так легко давались другим. Но в некоторых магиях я все же преуспел… наверное… но я вечно слышал о своих промахах, о том, чего я не могу сделать. По-настоящему могущественная магия истощает меня, если я вообще могу ее сотворить… моя мать… и Эри… Я — мошка по сравнению с ними. Я ничтожен. Я ничтожество!

— Дим…

— Вот почему я бросился в алхимию. Любой пони может стать великим в алхимии, если у него достаточно стремления и амбиций. Алхимия уважает только усердную работу, а не то, с чем ты родился. С помощью зелий я могу сделать то, что даже опытные волшебники с трудом смогут повторить с помощью заклинаний. Я жил в темной тени, которую отбрасывала моя семья, и нашел свою самоценность в алхимии.

Пока он переводил дыхание, Дим заметил, как на лице Кейденс промелькнуло любопытное выражение. Она задумалась, так оно и было, и кончик ее левого уха рассеянно опустился. Что-то из сказанного им оставило впечатление, и по какой-то причине Дим надеялся, что оно было хорошим. Внутри него возникло необъяснимое желание, чтобы Кейденс была похожа на него, и он хотел ее дружбы, хотя ему было неприятно признавать это.

— Мне тоже кажется, что я должна многое доказать, — призналась Кейденс, и на ее лице появилось выражение сильного беспокойства, по крайней мере, так показалось Диму, хотя он не мог быть уверен. — По сравнению с другими принцессами я иногда чувствую себя такой обыденной. У Твайлайт есть сильная магия и ее ученая натура. Мне трудно даются понятия, которые она воспринимает как дыхание. Исследования Селестии в области анимагии прокладывают новые тропы. Она исследует совершенно новые границы. У Луны есть её сны. И когда я сравниваю себя с ними, я чувствую себя такой простой и такой обыденной.

— Значит, ты позволила поместить часть себя в разум слабоумного психопата, чтобы доказать свою правоту. Ты идешь на риск только для того, чтобы сказать, что ты его приняла. — Охваченный странным побуждением, Дим сделал несколько шагов на негнущихся ногах в направлении своей кровати и остановился, осознав, что именно он делает.

— Ты не должен так говорить. — Глаза Кейденс сфокусировались на Диме, рот сжался в плотную складку, а уши встали прямо, не опускаясь.

— Но я…

— Ты спас Блекберд. Тебе не нужно было этого делать. Учти, это случилось после того, как ты без жалости прикончил Дарлинг Дарк. Признаться, у меня были некоторые сомнения на твой счет, а Пастуший Берег заставил меня задуматься о состоянии твоей души. Мне больно говорить об этом, но я начала спрашивать себя, не увидела ли я то, чего не было. Но потом ты спас Блекберд, рискуя собой. Ты почувствовал что-то к другому живому, дышащему существу, и это чувство было таким сильным, таким непреодолимым, что пересилило твое собственное мощное, эгоистичное чувство самосохранения.

Почему он спас Блекберд? Этот вопрос мучил его, он эхом отдавался в его голове, и чем больше он думал об этом, тем сильнее он его разъедал. Это все еще был эгоизм, потому что Блекберд была для него чем-то желанным, чем-то, чего он жаждал. Можно ли сказать, что ты сделал что-то во благо, если ты сделал это для себя и своих собственных оправданий? В чем заключалась природа искупления? Что делает его достойным? Слова Кейденс говорили о том, что, спасая другого, можно спастись самому, но он не был уверен в правильности этого.

Размышления Дима были прерваны вопросом Кейденс:

— Почему бы тебе не пойти ко мне?

Моргнув, Дим по-жеребячьи покачал головой из стороны в сторону.

— Почему ты так сопротивляешься тому, чего хочешь? Ты создал этот сон, эту комнату, ты создал свой собственный образ себя, и все, что я сейчас собой представляю, — все это твое творение. Я не более чем психический осколок, выпячивание, которое иногда может проецировать мой голос в твои мысли. Я даже не уверена, что настоящая я сейчас бодрствую и осознаю себя. Насколько я знаю, настоящая я может спать, она может вырубится или сидеть на горшке после того, как ей пришлось судить очередной конкурс сырных бревен, который так любят мои подданные. Для них свобода означает устраивать конкурсы сырных бревен по собственной прихоти.

Кейденс вздохнула, а затем продолжила:

— Все это — твоих копыт дело. Твоя магия, твоя особая связь с царством снов, она взаимодействовала с моим маленьким кусочком так, как я и не предполагала. Все слова, которые я сейчас произношу, — это то, что ты хочешь, чтобы я сказала. Я — тот голос, который тебя успокаивает.

— Зачем говорить себе это? — спросил Дим.

— Потому что это исполнение желаний и честность, которой ты жаждешь. — Кейденс снова вздохнула и закатила глаза. — Честно говоря, я не знаю, где кончаюсь я и начинаешься ты. Когда-нибудь, когда я вновь вольюсь в себя, я буду знать об этом и обо всем, что здесь делается. Если что, мне будет очень неприятно узнать, что мы с тобой вместе обнимались в постели. Ты явно чего-то хочешь, чего-то жаждешь, так почему бы не прийти и не получить это? Наслаждайся плодами своего труда.

— Это похоже на обман.

— Правда, Дим?

— О, я бы точно разыграл себя.

— Зачем тебе это, Дим?

— Я обожаю злорадство, и больше всего — свое собственное.

— Я думала, это значит получать удовольствие от несчастья других.

— А… — Дим поднял одно маленькое копытце, поясняя свою мысль, — … но сейчас я наблюдаю за собой и, без сомнения, наслаждаюсь собственными страданиями. В данный момент я существую как отдельная сущность. Я бы наверняка исследовал свою двойственность, если бы это означало, что я могу наблюдать, как страдает та часть меня, которую я ненавижу.

— Иди сюда, маленький чудик, и дай мне тебя обнять.

— Нет! Никогда! — Теперь, погрязнув в своем собственном восхитительном, но нестерпимом страхе, Дим начал отступать.

Зачем он это сделал? Зачем ему понадобилось создавать свою старую комнату? Зачем посещать эти воспоминания? Что могло остаться для него в этом месте, кроме боли и воспоминаний о нем? Призраки старых обид и ран из прошлого. Повернувшись, он столкнулся с крошечной мягкой куклой, которой была Луна, и уставился на нее. Использовать магическое чутье было бесполезно, ведь все здесь было создано из магии, и ничто не было настоящим. Какая правда может быть в иллюзии сна?

Повернувшись, Дим снова посмотрел на Кейденс и воскликнул:

— Это дело копыт Эри!

— Дим, это паранойя, даже для тебя, — ответила Кейденс.

— Нет. — Покачав головой из стороны в сторону, Дим понял, что для того, чтобы Кейденс поняла его, нужно попытаться еще раз. — Постоянная и неустанная потребность Эри в ласке вызвала во мне какой-то страх или потребность. Она пробудила что-то, что должно уснуть, если я хочу обрести покой. — Когда его слова заставили Кейденс нахмуриться, он испугался, что все закончится не так, как планировалось.

— Тебе показали не ту любовь, Дим. Она нанесла тебе шрам. Она причинила тебе боль. Ты страдал так, что я даже не могу понять. Но от любви нельзя убежать и спрятаться, Дим. Это как солнечный свет… Ну, это не лучший пример для тебя, но ты понял, что я имею в виду, надеюсь. Ты умрешь без нее, или, что еще хуже, засохнешь, увянешь и превратишься во что-то другое — участь хуже смерти.

— Нет. — Дим издал не более чем яростный стон и почувствовал, что его решимость слабеет.

— Эри уже выздоравливает, Дим. Она знает правду. — Слова Кейденс обожгли уши Дима и превратили его желание отступить в непреодолимое принуждение. — Она содрала струпья, дренировала инфекцию и теперь выздоравливает. Какая удивительная стойкость. Уверена, ты сможешь сделать то же самое. Этот страх перед близостью станет твоей погибелью, Дим.

— НЕТ! — Страх, боль и ярость вернули Диму утраченную решимость, придав силу его протесту. Стены рушились, книги падали, пол под ним рассыпался, превратившись в мелкий гравий. Подобно снежинкам, обломки падали некоторое время, пока не трансмутировали в молекулы света. Эти молекулы света разлетелись во все стороны и превратились в звезды, висящие в небе из черного бархата.

Кейденс, преобразившаяся до неузнаваемости, превратилась в созвездие с призрачным розовым контуром. По выражению ее лица Дим мог заключить, что она расстроена. Блестящая звездная пыль сыпалась с ее крыльев, когда она взлетала, чтобы прилететь к нему, а у него не было возможности сбежать. Как он ни старался, он не мог передвигаться в вакууме этого пространства.

— Вот, Дим, посмотри и увидь истину. Это ты, такой, какой ты есть. Если отбросить все иллюзии, если отбросить все слои сна, то вот кто ты есть на самом деле. Вот где остановился твой рост, Дим. Смотри…

Это тело было слишком крошечным, слишком маленьким, и от одного взгляда на него хотелось выть от досады. Беспомощный, крошечный, Дим скрежетал зубами, протестуя против своей участи. Когда до него дошло, что он — жеребенок, у которого началась истерика, он прекратил борьбу и уставился на Кейденс, молча умоляя ее о помощи, не в силах произнести слова, которые могли бы его спасти.

На небольшом расстоянии от него созвездие Кейденс остановилось и протянуло к нему копыто. Ее глаза были туманностями, в которых рождались звезды, галактическими яслями, порождающими космическую жизнь. Она говорила, не шевеля губами, а ее вытянутое копыто пульсировало диковинным светом, который пульсировал в такт биению сердца Дима.

— Это все ты, — сказала Кейденс, и ее голос, казалось, отдавался эхом в пустоте. — Это твоя заслуга, а не моя. Ты пользуешься моей целительной магией. Я не знаю как, но через сны ты нашел способ обратиться к крошечной частице меня, скрытой в тебе. Будь смелым, Дим… возьми то, что тебе нужно. Я не отвергну тебя.

Протянув копыто, Дим ухватился за протянутое ему копыто и усилием воли заставил себя преодолеть огромное межзвездное расстояние собственной души. Когда он начал двигаться, холодная мертвенность его собственного существования стала слишком невыносимой. Жаждущий тепла, все еще тянущийся к Кейденс, Дим воспламенился и, подобно новорожденной звезде, залил пустоту вокруг себя сияющим светом. Напрягаясь, борясь и ища успокоения, Дим потянулся к протянутому ему копыту…

55. Восстание матки

Когда Дим вошел в комнату, Блекберд показалось, что время остановилось: она не могла оторвать от него глаз. Он был вымыт и ухожен, его шерсть была гладкой, блестящей и безупречной, но больше всего в его властном взгляде было что-то такое, от чего мышцы на внутренней стороне ее бедер задрожали. Рядом с ним стояла бутылка вина и тарелка с сыром. Сжав когти, она почти не могла вынести того, насколько привлекательным был Дим в этот момент.

— Дим был бы потрясающей кобылой, — заметил Бард с сухим, изысканным остроумием.

— Он, как и Эри, находится в этом странном промежуточном месте. — Бомбей подтолкнула своего спутника в ребра и кивнула головой. — Интересно, скольким существам пришлось задуматься о своей сексуальности, глядя на него?

Но прежде чем Блекберд вспомнила о своих обязанностях и бросила на Мунро косой взгляд из уголка глаза. Теленок выглядел нервным и пытался это скрыть, но у него это плохо получалось. Дим мог быть не только пугающим, но и привлекательным, и Блекберд начала задаваться вопросом, привлекает ли беднягу Мунро Дим или просто он его боится.

— Дим, это твой камердинер. Его зовут Мунро. Кроме того, сегодня я была приведена к присяге в качестве твоего королевского гвардейца. — Это, похоже, привлекло внимание Дима, и Блекберд почувствовала, как ее сердце заколотилось, когда он повернулся и посмотрел прямо на нее, хотя она не видела его глаз. Когда его губы скривились в усмешке, она почувствовала, как ее крылья дернулись к бокам.

— Он теленок, — отчеканил Дим сиплым, носовым голосом.

— Да, он учится быть камердинером, как ты учишься быть принцем. — Новое выражение лица Дима заставило Блекберд задуматься, ведь если бы взгляды могли убивать, она знала, что была бы мертва прямо сейчас. Его ярость возбуждала, и она почувствовала, как в расщелине ее ног разгорается влажный жар. Зная, что от него веет пустозвонством, она продолжила: — Знаешь, Дим, может, тебе стоит обратиться за советом к Мунро, у него потрясающие манеры.

Сыр на тарелке Дима, казалось, стал мягче.

Пока Дим устраивался в шезлонге из шелковой парчи, Блекберд чувствовала, как ее внутренности скручиваются в узлы. Все в нем привлекало ее внимание. То, как он двигался, как садился, как пил вино из бутылки, — все это возбуждало ее. Когда она подумала о том, чтобы провести когтистыми пальцами по его гриве, ей пришлось сдержать девичье хихиканье.

— У меня никогда раньше не было камердинера, и я не уверен, что это необходимо.

— Но… но мне нужен практический опыт!

— Ты камердинер или массажист? — спросил Дим и отправил в рот кусочек размягченного сыра, пока тарелка висела у его головы.

— Тебе спинку потереть?

Когда Блекберд повернулась, чтобы посмотреть на Мунро, она увидела, что он смотрит на нее, умоляюще глядя своими большими бычьими глазами, а на его лице застыла паника. Дим вел себя как Дим, что было вполне ожидаемо, но Блекберд хотела бы, чтобы иногда он был немного добрее. Откинувшись на спинку стула, Дим жевал сыр, а его ноздри раздувались каким-то сказочно-надменным образом, что Блекберд находила восхитительным.

— Знаешь, из всех ответов, которые ты мог бы дать… — Блекберд затаила дыхание, ожидая, что Дим сейчас разразится, и опасаясь, что это будет неприятно. — … ты каким-то образом выбрал именно тот ответ, который нужен подобострастному слуге. Считай, что ты у меня в подчинении, как бы тебя ни звали. Хорошего помощника так трудно найти.

Блекберд затаила дыхание, и ей показалось, что она сдувается. Это было единственное, чего она совсем не ожидала от Дима, и справа от себя, где сидели Бомбей и Бард, она услышала смешки, исходящие от них обоих. Дим казался почти… сердечным? По крайней мере, на данный момент.

Непостоянство. Дим был непостоянен. Глубоко вздохнув, Блекберд на мгновение напомнила себе об этом, пока Дим лакомился сыром и вином. О Мунро, по крайней мере, позаботятся, потому что Дим видит в нем ценность. По крайней мере, Блекберд на это надеялась. Трудно было сказать, что может произойти между Мунро и Димом, потому что Дим был чертовски непостоянен. Юни говорил, что за каждым хорошим существом стоит отличный камердинер, а это означало, что этим двоим нужно было работать вместе. С Димом было трудно ужиться, и в любой момент его предпочтения могли измениться.

— Ты будешь звать меня Дим. Больше ничего. Хотя, если тебе захочется заискивать передо мной, можешь называть меня — Ваше Волшебство или что-то в этом роде.

— Да… конечно.

Голос Мунро показался Блекберд испуганным, и ей захотелось его утешить, но сейчас он, скорее всего, был бы смущен до крайности и даже вызвал бы насмешки Дима. Принцы и вообще королевские особы, по крайней мере в ограниченном понимании Блекберд, казались непостоянными и эксцентричными, и, наверное, было бы лучше, если бы Мунро научился справляться с крайними причудами характера. Жизнь с Димом была, мягко говоря, интересной.

Протянув лапу, Блекберд подхватила испуганного бушвули и принялась его гладить. Через мгновение тот успокоился и затих, довольный тем, что его погладили. Дим каким-то образом заинтересовал ее поеданием сыра, делая губами и языком то, что она находила о-очень-очень отвлекающим, и затылок у нее вспотел. Она чувствовала, как дергаются уши, а пот стекает по шее, щекоча ее, и когда Дим обхватил губами верхнюю часть бутылки, ее кишки начали делать кувырки, подпрыгивая изнутри к пупку. Несомненно, ее матка была в заговоре против нее, и ей придется постоянно быть начеку, чтобы не допустить предательства.

Когда сыр закончился, Дим наколдовал толстый косяк, который и сунул себе в рот. Блекберд, затаив дыхание, наблюдала, как он медленно и осторожно вытаскивает косяк, оставляя желтоватую бумагу влажной от слюны. Затем он вставил ее в конец своего длинного серебряного мундштука, поместил его между губами и прикурил. Когда он сделал первую затяжку, Блекберд едва не потеряла сознание и, вспомнив, что дышать необходимо для жизни, с трудом втянула воздух.

— Знаешь, — начал Дим, говоря между затяжками, — я не знаю, что делаю. Очнувшись некоторое время назад, я понял, что отправляюсь в Фэнси, чтобы принять участие в секретной операции, о которой я не имею ни малейшего понятия, по причинам, которые я не могу понять, ради дела, которое я даже не понимаю. Я оказался здесь только потому, что хотел помочь Блекберд найти ее мать. Все это для меня загадка.

Бард ответил:

— Вина и сыра здесь предостаточно.

Затянувшись дымом, Дим кивнул и выдохнул эти туманные слова:

— Это достаточная причина.

— Бомбей, мне нравится этот пони. — Когда Бомбей начала хихикать, Бард наклонился вперед в своем кресле и жестом указал на Дима. — Дим, Фэнси — фантастически опасное место. Внутри городов ты найдешь вполне современную цивилизацию. В Фэнси находятся одни из самых передовых и современных городов мира. Но… если ты выйдешь за стены города…

— И ты перемещаешься назад во времени?

Бард кивнул — ленивый жест, сделанный без особых усилий:

— Горожане редко покидают безопасные городские стены. Преступники, неугодные, бедняки, крестьяне — все они живут за стенами и вынуждены сами себя обеспечивать. По ночам их преследуют ужасы, а днем разбойники орудуют в открытую. На более важных фермах есть гарнизон охранников, но те, кто менее обеспечен, вынуждены платить разбойникам за защиту.

Блекберд с интересом наблюдала, как Дим дымит.

— Эри была единственной, кто уберег нас от самых страшных угроз, но она будет здесь, планируя, что будет дальше с Черной Рукой. Она иллюзионист, и ее мощная защита позволяла нам держаться в тени. — Бард поднял свою бутылку с вином, сделал глоток, а затем испустил громогласную отрыжку. Когда он пришел в себя, то продолжил: — Будет важно оставаться незаметными. Убить несколько разбойников тут и там — это не так страшно, но начинать тотальную войну было бы пагубно для нашего дела.

Покачав головой, Блекберд поняла, что Барда ждет разочарование. У ее отца, Стинкберри, было выражение для таких ситуаций, как эта, и при мысли о нем в ее голове пронесся поток воспоминаний. С таким же успехом можно сказать пердуну, чтобы он не вонял, — говорил ее отец, обычно в ответ на то, что кто-то говорил ему сделать что-то, чтобы контролировать его жену или дочь.

— И поэтому, я полагаю, ты ушел из дома? — Дим вытащил изо рта мундштук, но только для того, чтобы отпить немного вина. От вида комка в его горле, двигающегося вверх-вниз с каждым глотком, у Блекберд пересохло во рту, даже когда ее поджилки увлажнились.

— Это было такое мучительное решение. Остаться дома и быть крестьянином. Уйти из дома означало взять свою жизнь в свои копыта, ведь впереди ждала еще худшая судьба. Я знал, что происходит с земными пони, и рабство меня не привлекало. — Бард поднял свою бутылку, немного помахал ею, а затем со слабым вздохом опустил поднятую переднюю ногу, так как силы его подвели. — Но я покинул дом. Одно привело к другому, и я оказался в Колледже Бардов. Моего природного таланта оказалось достаточно, чтобы меня приняли. У земного пони в компании искателей приключений, можно сказать, больше шансов.

— Пожалуй, да, — заметил Дим.

— Со временем я познакомился с Эри и остальными. Она не всегда была такой пони, как сейчас. Когда я впервые встретил ее, она была гораздо более сломлена. Думаю, раны были еще свежи. С Эри я добился удивительных вещей. Я стоял на земле другого мира и смотрел в чужое небо, чтобы увидеть незнакомые мне созвездия. Я встречал людей и, что еще более фантастично, был человеком. Я прошел по звездному мосту, соединявшему эту вселенную, это царство, с другой вселенной, которой, к сожалению, больше не существует.

— Что за вселенная? — Дим приподнял бровь, отчего очки на его лице встали криво.

— Особое место, которое, несомненно, откололось от какой-то другой реальности, возможно, даже от этой. Их мир был плоским… диском. Я бы не поверил, что такое возможно, но увидеть это своими глазами… это был глубокий опыт. Эри спасала, кого могла, — последних, кто еще оставался в рядах сопротивления. Мы бежали вместе с ними через звездное пространство… Эри назвала его Галактическим Мостом, но называть такое явление как-то банально.

Блекберд была слишком увлечена Димом, чтобы уловить хотя бы половину того, что говорил Бард.

— Возвращение домой будет для меня тяжелым. — Наклонившись к Бомбей, Бард позволил своей спутнице обнять его и закрыл глаза. — Даже земные пони, которым разрешено жить в этих стенах, живут не очень хорошо. Некоторые из них — солдаты, но большинство служат в качестве рабочей силы. Тянуть кэб в пределах городских стен — это все же довольно сладкая жизнь по сравнению с жизнью за стенами. Грузить, таскать, доставлять, делать ту работу, которую никто не хочет делать. Таскать экскременты. Фу.

Глубоко вдохнув, Дим выпустил дымный дирижабль. Он поплыл по воздуху, движимый его дыханием, но его существование было недолгим. Блекберд наблюдала за происходящим с почти затаенным дыханием, гадая, что он будет делать дальше. Находится ли он в игривом настроении? В духе ли он? Счастлив ли? Ей хотелось, чтобы он был счастлив, потому что чаще всего Дим был несчастен.

— Это проблема, на которую нет простых ответов, нет быстрых и поспешных решений, — продолжал Бард, опечаленный. — Мы размножаемся быстрее, чем другие племена, а в стенах города существует не так много рабочих мест. Конечно, земной пони может стать бухгалтером, но проблема в том, что единорогу гораздо труднее тянуть повозку. В Фэнси слишком мало единорогов… Те, у кого есть хоть какие-то магические способности, отправляются на поиски счастья в другие места, а те, у кого таланты не на высоте, просто пытаются существовать. Приходится соблюдать шаткий баланс, поэтому большинство земных пони вынуждены жить вне защиты городских стен. Рабочие места сохраняются для тех, кто лучше всего подходит для них. Система работает, она позволяла Фэнси выживать как нации в течение очень долгого времени, но она груба, она несправедлива, и нам, земным пони, достается больше всех.

— Ну, так встряхнись, — предложил Дим с недоброй ухмылкой, которая привела Блекберда в неописуемое замешательство.

Когда Блекберд повернулась, чтобы посмотреть на выражение лица Пате о Пуле, она увидела страх и сомнения, а он качал головой из стороны в сторону:

— Фэнси и так находится в шатком положении. Мы давно перестали быть единой страной. Мы не более чем конфедерация городов-государств, которые едва терпят друг друга, чтобы можно было использовать старые договоры с Эквестрией. В этом-то и загвоздка… Договоры заключены с Фэнси, а не с отдельными городами-государствами. Если мы что-то изменим, нам придет конец.

— Знаешь, — вмешалась Бомбей, — вместо того чтобы предаваться унынию, мы должны пойти и что-нибудь сделать.

56. Gute Nacht, mein Fräulein

Истанбулл был городом, который никогда не спал. Круглые сутки горели яркие огни, свистки возвещали об окончании одной смены и начале другой, а улицы не переставали быть забитыми. Это было место, наполненное целью, настолько, что Дим мог ее почувствовать. На импровизированных фабриках производилось всевозможное оружие. Руда переплавлялась в полезные металлы, которые затем превращались в котлы, оружие, корпуса кораблей и полезные потребительские товары. Город перестал быть городом и превратился в организм, наделенный целью.

Всевозможные существа сотрудничали друг с другом, каждый работал над достижением общей цели, той самой, которая объединяла многих на протяжении всей истории: войны. Истанбулл был охвачен лихорадочным рвением войны. Повсюду висели плакаты: на стенах, на дверных коробках, на фонарных столбах — все они призывали к единению против Черной Руки. Дим, хоть и был новичком, проникся духом происходящего, романтикой всего этого, и понял — понял, что это место, где герои могут начать свою карьеру.

Общий эффект был опьяняющим.

Сидя в кованом кресле на веранде бистро на крыше, Дим смотрел на город и уплетал жирный конопляный хлеб, слушая Бомбей, которая пыталась выудить мелодию из своей мандолины. Блекберд следила за когтями Бомбей, которые пощипывали струны, а Мунро — несомненно, проснувшийся после отхода ко сну — старался не заснуть. Бард доедал пирог с курицей с сонным и расслабленным выражением лица, наблюдая за двумя влюбленными, обнимающимися за папоротником в горшке.

Холодный ветер гулял между вершинами по обе стороны города, но Диму было достаточно тепло в его куртке. Открытое бистро на крыше служило ярким свидетельством духа города: посетители веселились, смело бросая вызов горькому, мрачному, пронизывающему ветру — ветру лета. В центре города белая рука возвышалась над всем остальным, доминирующий силуэт, который притягивал взгляд с какой-то неописуемой, непреодолимой силой принуждения.

— Здесь есть надежда, — сказала Диму Бомбей Сейбл, вторгаясь в его мысли. — Ты чувствуешь ее? Модесто, Марс и Эри — они принесли сюда надежду. Мидрич и за его пределами — все это переживает тяжелые времена. Но надежда горит как пламя, и Эри хочет поджечь Мидрич. Она дала обещания, Дим… большие обещания, и она сказала всем, что когда ты придешь, ты осветишь нам путь вперед.

— Но… я… зачем ей это нужно? — спросил Дим.

— Эри тоже надеется. Все мы должны во что-то верить, Дим. — Бомбей заиграла на своей мандолине, ее уши дернулись от звука, а усы затрепетали. — Я думаю, и это только мое мнение, не забывай, что Эри хотела вселить в тебя немного надежды. Дим, она видит твой потенциал, она постоянно говорит о тебе, и она не желает ничего другого, как искупить вину рода Дарков. Я думаю, это ее способ двигаться вперед после всего, что произошло, и ты… ты стал главным в этом. Она верит в тебя. Дим, временами она говорит так, будто она твоя мать…

— Я не понимаю, почему это так. — Дим положил краюшку хлеба на свою бледно-голубую тарелку и посмотрел Бомбей в глаза.

— Я тоже этого не понимаю, но это одна из ее движущих сил. — Бомбей провела лапой вверх-вниз по грифу мандолины, и из-под другой ее лапы, перебирающей струны, зазвучала приятная мелодия. — Эри… она думала, что Старлинг может быть ее молнией…

— Молнией? — Блекберд наклонилась, и ее мордочка оказалась в нескольких сантиметрах от уха Бомбей. — Что значит — молнией?

— Одна молния способна сжечь лес, — пробормотал Бард, а потом причмокнул губами.

— Да… Она надеялась, что Старлинг станет ее молнией, катализатором перемен, но бедняжка Старлинг была поглощена. У нее был драйв, амбиции, мотивация, но она была не в состоянии вдохновить других. Ее горе… оно поглотило ее. Она не могла думать ни о чем другом. — Бомбей оторвала лапу от грифа мандолины, протянула ее и коснулась Блекберд. — Не будь поглощена, Блекберд.

Внезапная уязвимость Блекберд оказалась слишком сильной, и, не в силах смотреть на нее, Дим отвернулся. Когда он услышал фырканье, все его мышцы напряглись, да так, что стало больно, и оба уха повернулись в ее сторону. Что она сейчас чувствовала? Как сильно ей больно? Может ли он что-нибудь сделать? Приподняв шляпу, он потянулся в нее, достал сигарету и длинный серебряный мундштук.

Прикуривая, Дим услышал, как Бард сказал:

— Ах, познать такую любовь. Даже несмотря на боль разлуки, иметь такую любовь — счастье. Великий дар. Отдаться ей, позволить ей поглотить тебя… если бы такая любовь встречалась гораздо чаще. Увы, мир не дарит такой любви, слишком многие желают лишь удовлетворить похоть.

— О, здесь было много удовлетворения похоти, — заметила Блекберд, вытирая нос тыльной стороной левой когтистой лапы. — Я хочу познать такую же любовь, как у них, но для этого, думаю, мне нужно знать, когда все это стоит прекратить. Пока что я не сдаюсь… но… но мне хочется думать, что мне есть ради чего жить. Я бы хотела, чтобы моя мать чувствовала то же самое... по отношению ко мне, я имею в виду. Я бы хотела, чтобы она чувствовала то же самое по отношению ко мне. Надеюсь, с ней все в порядке.

Диму захотелось утешить Блекберд, но он не знал, что сказать.

Что-то в ее спутнике было не так, потому что Дим вел себя странно. Точнее, более странно, чем обычно. Почему-то он был еще более тихим и сдержанным, чем обычно, и Блекберд недоумевала, что с ним происходит. Несколько раз она бросала на него взгляд, но он лишь смотрел на нее, а потом отворачивался, заметив, что за ним наблюдают.

Не обращая внимания на Дима, Блекберд наблюдала за тем, как стекольщик — то есть тот, кто работает со стеклом, — выполняет свою работу. Пожилая сука яшмового шакала с несколькими обгоревшими залысинами и множеством седых волос делала стеклянные бусины над шипящим и плюющимся пламенем. Она была быстра, делала искусные, ловкие движения, и Блекберд стало ясно, что старая шакалиха занимается этим уже давно. Рядом стояла полка с ее товарами, но Блекберд не обратила на нее внимания, зачарованно наблюдая за тем, как стекольщик занимается своим ремеслом.

На краткий миг Блекберд пожалела, что не обучилась ремеслу. Кем она была? Трудно сказать. Жестянщицей? Молочным фермером? Она знала много полезного, но не была уверена, что некоторые вещи, которые она знала, можно считать ремеслом, если, конечно, она не называла себя слесарем. Она никак не могла быть наемницей, верно? Пока что самым впечатляющим в ее жизни было то, что она присутствовала при полномасштабной бойне.

По крайней мере, стекольщик знала, что такое мир. Вероятно.

Бросив косой взгляд на своего спутника Дима, Блекберд поняла, что она идет к войне, к конфликту, и если она продолжит идти этим путем, то будет втянута в него так же, как ее мать. Дим, несомненно, справится, в этом она была уверена после увиденного, но в своих силах она была не так уверена.

Слишком долго бодрствуя, Блекберд зевнула и сказала своим спутникам:

— Не хочу портить хорошее время, но я, пожалуй, пойду спать. — Она была уставшей, но не в настроении спать. Нет, на самом деле ей хотелось побыть в тихом месте и немного подумать, чтобы разобраться со всеми тревожными мыслями, роящимися в ее черепе.

— Знаешь, — ответил Бард своим страдающим от недомогания голосом, — думаю, я бы тоже не отказался. К тому же бедняга Мунро уже практически умер на своих копытах.

Когда голова Блекберд опустилась на подушку, Дим ощутил странное чувство привязанности к ней. Она казалась усталой, но в то же время и встревоженной; возможно, что-то было не так, но Дим не думал, что сейчас время для утонченных допросов своей спутницы. С его головой, так далеко витающей в облаках, было легко приблизиться к кровати Блекберд, не осознавая, что он это делает.

— Дим… — тихо, немного приглушенно прошептала Блекберд, натягивая одеяла до подбородка. — Дим, подойди ко мне поближе.

К своему собственному удивлению, Дим оказался гораздо ближе к Блекберд, чем предполагал, — не более чем в метре от ее кровати. Это было волнующе, но глупо, ведь они с Блекберд спали вместе в гамаке, и он не мог понять, почему такая близость приводит его в восторг, но это было так. У него возникло искушение забраться к ней в постель, чтобы понежиться в невинном объятии. Все шло хорошо, и он не хотел рисковать потерять ее дружбу.

— Мне страшно, Дим… страшно, что я собьюсь с пути.

— Я не знаю, был ли у меня вообще путь, — нашел в себе силы ответить Дим, и, несмотря на то, что это продолжалось — раз за разом неловкие слова просто лились из его рта, — он был потрясен собственной откровенностью.

— Я ушла из дома, чтобы искать свою мать. Теперь я оказалась втянута в войну. Я хочу поступать правильно, но в то же время не знаю, смогу ли я выжить на войне. После того, что со мной случилось… когда я попала в плен… моя уверенность уже не та, что прежде. Понимаешь, Дим, у меня был момент, когда я поняла, что я гиппогриф, и я большая, и я могу воспользоваться этими напугать тех, кто меньше меня, а потом, сразу после этого, меня обсыпали перцем, и я поняла, насколько я слаба, беспомощна и бесполезна в драке. Это было унизительно, Дим, и мне тяжело с этим смириться.

Что он должен ей сказать? Дим не знал. Она смотрела на свое высокомерие, а Дим все еще пытался разобраться в себе. Утешать других было не в его характере, и он слишком хорошо знал, как жалко сталкиваться с собственными недостатками. Что он мог сделать? Что он мог сказать?

— Я сегодня смотрела на стеклодува, Дим, и теперь все время думаю о своей жизни. О своих навыках. Не думаю, что у меня есть профессия, и не знаю, есть ли у меня карьера, если только охота за родителями не считается таковой. Ты бродяга, но в то же время наемный волшебник. Я не знаю, кто или что я, Дим, и мне кажется, что все в моей жизни подвергается сомнению. Такое ощущение, что наступает кризис, и это меня пугает. Я не хочу терять самообладание.

— Нет ничего постыдного в том, чтобы быть солдатом, Блекберд. — Убедившись в искренности его слов, Дим кивнул и продолжил: — Война — это отдельное ремесло. Этот конфликт — шанс многому научиться. Потренироваться и приобрести навыки. Твоя мать постигла тонкое искусство конфликта, но при этом смогла остепениться и жить нормальной жизнью. Ты можешь сделать то же самое.

— Это… на самом деле очень полезно, — ответила Блекберд, натягивая одеяло и сжимая и разжимая его край между когтистыми пальцами. — Какие у тебя планы на остаток ночи, Дим?

— Учиться. — Дим на мгновение подумал о соли и холодном железе, но затем сдержал свой разум, чтобы не отвлечься. — Было приятно погулять с остальными. Это не то, к чему я привык, но я обнаружил, что мне понравилось во время нашей прогулки.

— Это было не свидание.

Дим кивнул, заметив беспокойство в голосе Блекберд:

— Это было не свидание. Просто прогулка.

— Мне кажется, это неправильно — хорошо проводить время, пока судьба моей матери неизвестна.

Дим снова кивнул:

— Иногда мне кажется неправильным хорошо проводить время, пока моя мать еще жива. Ну, продолжает жить. Я убил ее, она больше не принадлежит к числу живых, а существует в виде нежити. Я чувствую себя обязанным избавиться от нее, но не знаю, как. Возможно, Шантико откроет мне какое-нибудь средство, какой-нибудь способ уничтожения в награду за верную службу.

Пока Дим говорил, он почему-то думал о соленых лизунах и о том, как пони их любят. Может быть, в этом есть какой-то более глубокий смысл или цель? Пони нуждались в соли, как и все остальные существа, но что, если в этом был какой-то более глубокий смысл, какая-то большая цель? Пони были очень волшебными существами, и что, если соль каким-то образом вычищала их? Очищала их? Какой эффект она может произвести?

— Останешься со мной, пока я буду дремать?

— Конечно. — В третий раз Дим кивнул.

— Спасибо. Спокойной ночи, Дим.

— Gute Nacht, mein Fräulein.^[1]

¹↑ нем. Спокойной ночи, миледи.

57. Эффект бабочки

С видом воплощения скучающей незаинтересованности Дим наблюдал за Блекберд, скривив губы в изысканной аристократической усмешке. Примерно последнюю неделю или около того — он уже потерял счет дням, честно говоря, — тренировки проходили тяжело, быстро и яростно. Если с пистолетами Блекберд обращалась великолепно, то с массивным револьвером десятого калибра, который она раздобыла, она была просто невероятна. Лишь немногие существа обладали ее силой и зрительно-моторной координацией; это позволяло ей быстро находить цели, наводить прицел и нажимать на тяжелый, как наковальня, курок, развязывающий самые недра Тартара. Длинноствольный револьвер подходил Блекберд — уникальное оружие для уникального существа.

Самое страшное, однако, заключалось в том, что она могла стрелять из него одной лапой.

Диму пришло в голову, что Блекберд скрывает большую часть своей силы, либо держа ее в резерве, либо просто делая вид, что ее не существует. Выросшая в окружении маленьких пони, Блекберд, возможно, хотела казаться мягкой, а может, не хотела их пугать. В любом случае, Блекберд была колоссом, полукровкой, титаном, существом, чья физическая сила не знала границ и ограничений.

В данный момент она потела, блестела от усилий, стоя на задних ногах, и это удавалось ей без труда. Ее копыта и крепкие ноги позволяли ей с легкостью быть двуногой. Марс, стоя на балконе, наблюдал за ней, а Дим гадал, что минотавр думает о Блекберд. За эту неделю Дим успел получше узнать Марса и Модесто, и он не был уверен, кто ему нравится больше: Марс был любителем активных действий, а Модесто умел вести беседу гораздо лучше. Для Дима было бы неплохо, если бы они были одним минотавром, а не двумя.

Модесто был осторожен и насторожен до умопомрачения, и это выводило Дима из себя.

— Блекберд, — раздался голос Марса через полигон, — почему бы тебе не сделать перерыв. Дим… вместо того чтобы сидеть здесь и изнурять себя самодовольным видом, почему бы тебе не показать нам, на что ты способен? Наверняка маг твоего уровня на что-то способен. До сих пор ты только и делал, что бездельничал, а мы в Истанбулле так не поступаем.

Вот наглость отвратительных примитивов. Дим совершенствовал свой ум и пытался разгадать арканные тайны, а не бездельничал, как ему только что было оскорбительно предложено. Сняв шляпу, Дим пошарил внутри с помощью магии, нащупывая, ища, пока не вытащил копье, которое было слишком длинным для такой короткой шляпы. Ах, да, копье подойдет.

И тогда, без лишних слов, Дим начал скандировать: — Incertus pulcher imperio…^[1]

Эффект был совершенно неожиданным и мгновенным. Блекберд расправила крылья и улетела со всей поспешностью, на которую была способна. Мунро помчался прочь так быстро, как только могли нести его ноги, перепрыгнул через подпорную стену, и молодой минотавр притаился под защитным укрытием. Другие солдаты разбежались, некоторые даже бросили оружие; тем временем Бомбей Сейбл подняла Барда и поспешила прочь: арканная энергия начала формировать узелок над рогом Дима и потрескивать по всей длине копья.

Только Марс остался стоять на месте.

—… Facio! Voco! Fero!^[2] — Слова Дима прозвучали с ужасающим резонансом.

Гетерохромия Дима была не просто красивой деталью, а чем-то большим, чем топливом для его тщеславия и эго. По спиральной полосе его рога струились два разных потока магии — фирменная магия Дарков. Диполярная тауматургия была редкой вещью у единорогов — существ, эволюционировавших с естественным моноизлучателем, торчащим у них изо лба. Зловещий розовый цвет смешивался с янтарно-арканным эфирным огнем, образуя щелкающие, вспыхивающие ленты энергии.

— Klaatu, barada, nikto!^[3] — Теперь локус, образовавшийся между его рогом и наконечником копья, горел, как второе солнце, а голос Дима имел неземной, потусторонний отзвук, словно он говорил из соседнего измерения. — Scio! Digici! Pecto!

Даже самые храбрые уже бежали, когда вокруг Дима поднялись мерцающие столбы жара. Крошечные дуги молний проскакивали сквозь пряди его гривы, словно дельфины, резвящиеся в волнах, или морские свиньи в прибое. На своем балконе Марс ждал, щурясь, его глаза были ослеплены световым шоу.

Над головой Дима появилась прекрасная бабочка — существо, сотворенное из огня. Как у любой бабочки, ее крылья затрепетали, и она взлетела, хлопая крыльями. Дим приказал ей лететь к далекой цели, и она взлетела, разбрасывая искры и трещащие угольки. Это было нечто прекрасное, заклинание, созданное для искусства, огонь, получивший форму. Подняв копье, Дим направил бабочку своим оружием, подгоняя ее, и на его лице отразился оргазмический восторг.

Дим создал бабочку, сотворив ее из смерти и разрушения. Воздух вокруг него задрожал, земля затряслась, а от бабочки потянулись струйки странного света, пока она продолжала свой грациозный полет к далекой цели. Блекберд была рядом с Мунро, притаившись за укрытием, а Бомбей и Барда не было видно. Волшебник и его бабочка были слишком красивы, слишком совершенны для этих отвратительных примитивов, и они бежали, как суеверная толпа перед каким-то непостижимым богом.

Эри возникла рядом с Марсом, на ее лице отразилось выражение настороженности, и тут же она подняла мощный щит, пульсирующий розовым и янтарным светом. Пока бабочка продолжала свой полет, Дим зажег себя, чтобы не превратиться в кучку пепла, и поднял щит, чтобы защититься от разлетающихся осколков.

Эри поспешно поставила защиту, стараясь сдержать надвигающийся взрыв.

После долгого, трепетного путешествия бабочка приземлилась на далекую железную плиту, испещренную ямами, но ничего не произошло. Дим ждал, наблюдая, как бабочка меняет цвета — прекрасное, завораживающее волшебство, от которого невозможно было отвернуться. Пламя полыхало оранжевым, розовым, желтым, голубым, зеленым — великолепное радужное инферно, выплевывающее яркие разноцветные искры.

Усмешка поджигателя, презирающего жизнь, появилась на лице Дима, когда он пробормотал:

— Ich bin ein Gott unter Insekten.^[4]

— Марс… ты идиот… тебе просто нужно было спровоцировать его! Я же говорила тебе не делать этого! Разве я не говорила тебе не делать этого? Я специально просила тебя не провоцировать Дима! Verboten!^[5]

— Это просто бабочка, он выпендривается. Перестань преувеличивать…

В этот момент бабочка взорвалась, и мир залило жаром и светом. Бурлящая ударная волна распространилась во все стороны, когда сама атмосфера воспламенилась. Железная пластина на столбе расплавилась, вскипев в мгновение ока, и почва стала похожа на бурлящий котел с жидкой кашей. От взрыва бабочки поднялось миниатюрное грибовидное облако, и ударная волна ударила по защитному щиту Дима, когда вокруг него вспыхнуло обжигающее пламя.

Сгорая, Дим наслаждался собственной силой, испытывая восторг от ее художественного разрушения. Стоя среди выжженной земли и радикально изменившейся части полигона, Дим прокричал сиплым, носовым голосом:

— Schau auf meinen Schmetterling, sieh zu, wieh er die Welt zerstört!^[6]

С балкона, теперь уже почерневшего от копоти, Эри крикнула:

— Дим! Die Welt ist nicht dein, sie zu verbrennen!^[7]

А Дим в ответ:

— Wenn ich es verbrennen kann, gehört es mir!^[8]

Бывали моменты, как сейчас, когда Блекберд хотелось только одного — вмазать Диму по голове. От его случайного разрушительного поступка она вся покрылась загаром и чувствовала себя так, словно у нее солнечный ожог. Шлепнуть его, хотя это, несомненно, доставило бы удовольствие, не помогло бы, потому что он был слишком хрупким и слабым. Даже Эри, обожавшая Дима, казалось, сейчас раздражена им и бросает на него заслуженные взгляды. Но Дим был не одинок в своем гневе: нет, Эри, похоже, была не менее раздражена на Марса за то, что тот подстрекал Дима, и угрюмый минотавр избегал взгляда своей наставницы.

Мунро же пострадал больше всех, и ему пришлось пойти сменить бриджи.

Мотт и Бейли работали над восстановлением стрельбища, которое Дим застеклил. Интересное слово — застеклил. Блекберд только что узнала это слово, но оно так подходило к тому, что сделал Дим. Она наблюдала за двумя единорогами, пока они приводили все в порядок, и была очарована ими, потому что они были одним и тем же единорогом. Не брат и сестра, как она сначала подумала, нет, Мотт и Бейли были одним и тем же единорогом, но из разных реальностей.

Дим тоже наблюдал за работой Мотт и Бейли, покуривая одну из своих самокруток.

Слегка запыхавшись, на место происшествия прибыл Модесто, но, похоже, его не обеспокоили следы бессмысленного разрушения. Оттолкнув брата в сторону, он опустился на колени, чтобы быть ближе к Эри, и сказал:

— Джоли прибудет с пленниками и будет здесь до заката.

— Самое время сообщить о случившемся, — ответила Эри, глядя на бледного минотавра, стоящего перед ней на коленях. — Я уже начала волноваться. Подготовь все для пополнения запасов и снаряжения. Я хочу, чтобы она как можно скорее отправилась в Фэнси.

— Ее корабль поврежден…

— Тогда почини его! — огрызнулась Эри, демонстрируя свое волнение. — Только сделай это со всей поспешностью. У меня плохое предчувствие насчет Фэнси, и я хочу, чтобы Дим был там вчера, чтобы разобраться с этим. Что-то не так. У меня постоянно возникают эти путаные вспышки предчувствий. Мне это не нравится.

Уши Блекберд повернулись к Эри, и она прислушалась, размышляя, что же может быть не так.

— Возвышение, или Восхождение, или как они там себя сейчас называют, представляют собой реальную угрозу. Сами по себе они — некомпетентные олухи, выдающие себя за аликорнов, но я боюсь, что приспешники Грогара вынашивают на них гнусные планы. Убийство псевдоаликорнов и их возрождение в виде нежити или личей могло бы исправить многое из того, что с ними не так.

— А что можно сделать? — спросил Модесто, и на лице быка появилось выражение глубокой озабоченности, от которого Блекберд охватил ужас. Модесто не был склонен к драматическим реакциям. — Я имею в виду, что мы можем с этим поделать? Как остановить их от такого поступка?

— Мы пошлем Дима убить этих псевдоаликорнов и сжечь их в пепел, прежде чем они смогут быть захвачены и ассимилированы в орду нежити Грогара. Если не будет тел, то и оживлять будет нечего. Мы можем лишить Грогара потенциального ресурса.

— Значит… ты посылаешь Дима просто убить их? — Модесто встал, размял свои механические пальцы, а затем замер, мрачно глядя на Эри.

— Пока они живы или пока существуют их тела, весь мир находится под угрозой. Слишком опасно позволять им продолжать существование. Это суровая мера, но необходимая. Они занялись бандитизмом, так что никто не будет оплакивать их потерю.

— Эри… — Модесто сложил руки на груди и покачал головой.

— Модесто?

— Это кажется… кажется…

— Неправильно? — Эри шаркнула копытами. — Жизни нескольких заблудших душ ничего не значат, когда ты пытаешься обеспечить выживание всего живого на этой планете. Риск слишком велик. Каждый из оставшихся в живых членов Возвышения должен быть выслежен и уничтожен ради безопасности всех нас. Это прискорбно, но необходимо.

— Дим тоже представляет большую угрозу для всего живого из-за своей трансмутированной плоти. Зачем оставлять его в живых? — Модесто вытянул руку и сделал жест в сторону Дима. — Зачем так рисковать? Разве не безопаснее для всех нас и для продолжения жизни в том виде, в котором мы ее знаем, избавиться от него, по твоей логике?

Протянув руку, Марс положил одну из своих механических рук на плечо брата:

— Хотя Дим — не самый лучший пони, отнюдь нет, он не оказывает активной помощи врагу. Он сопротивляется Грогару и не предан никому, кроме себя и, возможно, Блекберд, насколько я успел заметить. Дим потенциально опасен для всех, кто его окружает, но больше всего для Грогара и его приспешников. Пока что Дим остается полезным.

Фыркнув от отвращения, Модесто отстранился от брата и повернулся лицом к Диму. Блекберд наблюдала за ним, все ее мышцы подергивались, и она гадала, слушает ли Дим. Если да, то о чем он думает? Что он чувствует по этому поводу? Может быть, он в своей голове обдумывает новые способы поджога? Блекберд почувствовала, что хочет встать на сторону Модесто, за исключением той части, где речь шла об убийстве Дима. Этого она не хотела. Но она понимала, к чему клонит Модесто.

— Дим ничуть не лучше тех пони, которых ты посылаешь его убивать. Он абсолютно аморален, его моральный компас не работает. Он гедонист, думающий только о себе и стремящийся удовлетворить только свои потребности. Блекберд интересует его только для собственного удовлетворения, без сомнения. Кажется, что все его существование — это забота о своем эго, которое должно быть неисчислимых размеров. Эри, прости, но он — твоя полная противоположность. Я восхищаюсь твоей приверженностью к порядку, даже если иногда она меня расстраивает, и даже сейчас я могу оценить твое прагматичное мышление в отношении наших врагов. Однако ты совершаешь ошибку, и твои эмоции затуманивают твои суждения. До тех пор, пока ты обхаживаешь Дима как союзника, моральное превосходство для тебя потеряно. — Бросив последний взгляд на Эри, Модесто поспешил прочь, отбросив протянутую руку брата.

— Модесто…

— Марс, отпусти его, — приказала Эри.

— Вечно с ним что-то не так, — заметил Марс, когда брат скрылся из виду. — Я восхищаюсь своим братом за его убеждения, но иногда… иногда… он звучит так напыщенно. Он так самодостаточен. До прихода Дима он, кажется, надеялся на его помощь. Но теперь… что-то не так. Он жаждал помощи Дима, говорил, что нам нужен кто-то, кто мог бы заниматься махинациями и грязной работой. Но слушать его слова сейчас… непонятно.

— Он ревнует из-за того, как Эри относится к Диму. — Прошло несколько секунд, но Блекберд поняла, что эти слова произнесла именно она, и теперь все пони, включая Дима, смотрели на нее. Почему она сказала то, что только что сказала? Что заставило эти слова вырваться у нее изо рта? — До появления Дима Модесто, наверное, считал, что он — горячие сопли на серебряном блюдечке, а теперь — холодные козявки на оловянной тарелке. Я имею в виду, что все возвращается к нашей первой встрече в кабинете в тот день, когда Эри произнесла речь о том, что он рожден править, и я подозреваю, что Модесто может сомневаться, действительно ли он рожден править, а Дим, несмотря на все свои недостатки, а их у него немало, знает толк в этом деле. Дим образован, и Эри использовала его, чтобы учить Модесто, и я думаю, что Модесто немного обидно, что из такого пони, как Дим, может получиться достойный правитель. Может быть. Не знаю. Ух ты, все пони пялятся на меня, и мне это не нравится. Послушайте, я не тупая дурочка, ясно? Я обращаю внимание на вещи. У меня в голове не перья.

Зашипев, Эри завиляла хвостом из стороны в сторону и на мгновение прикусила губу. Затем, покачав головой, она сказала:

— Извините, мне нужно разобраться с Модесто. — С треском Эри исчезла.

— Блекберд — исключительная наблюдательность. Принято к сведению. — Сложив руки за спиной, Марс слегка склонил голову, кивнул Блекберд, а затем зашагал прочь, его механические пальцы подергивались. — Вы удивили меня, мисс Коффин, а я не из тех минотавров, которые любят сюрпризы. Мне придется пересмотреть свое мнение о вас.

Повернув голову, Блекберд смотрела, как он уходит.

— Эй, Блекберд…

— Да, Дим, в чем дело?

— После того впечатляющего колдовства с моей стороны…

Блекберд глубоко вздохнула, уже зная, что Дим собирается спросить.

— Меня мучает голод. Не могла бы ты, может быть, приготовить мне яичницу?

— Конечно, Дим… Я могу приготовить тебе яичницу. Пойдем, пообедаем.

¹↑ лат. Неопределенность прекрасного правила...

²↑ лат. Делать! Вызов! Неси!

³↑ Команда Клаату (робот) в виде стоп-слова

⁴↑ нем. Я бог среди насекомых.

⁵↑ нем. Это запрещено!

⁶↑ нем. Посмотрите на мою бабочку, посмотрите, как она разрушает мир!

⁷↑ нем. Мир не принадлежит тебе!

⁸↑ нем. Если я смогу сжечь его, он будет моим!

58. Подчиняясь воле

Странный корабль, похожий на стрекозу, буксировал за собой судно, видавшее лучшие времена. Дим, как и многие другие, стоял и ждал, пока пара кораблей спустится в доки. Перед ними с Эри выстроились вооруженные охранники, а Дима включили в “приветственный комитет”, чтобы он занимался новыми пленниками. Инструкции были просты: быть самим собой и не делать ничего другого, пока не будет получено указание.

В данный момент ветер был коварным, и над головой кружило множество летающих существ, каждое из которых было готово прийти на помощь, если того потребует ситуация. Последние лучи солнца лились с запада, и скоро оно опустится за горные вершины вдали. С юга надвигались серые тучи, зловещие по своей природе и готовые пролиться дождем. Понаблюдав за ними несколько секунд, Дим подумал, не грозит ли здесь, на горном перевале, наводнение. Город с обеих сторон отгораживали стены с отвесными горными скалами, и Дим задался вопросом, куда стекает вода. Наверняка эта проблема уже давно решена.

— Смотрите, — сказал Марс, указывая одним блестящим латунным пальцем, — у Солнечного Жала повреждено крыло. Это не так просто исправить, Эри. Ремонтные заклинания не помогут ни с чем настолько сложным.

— А почему это так сложно? — спросил Дим, заинтригованный словами Марса, обращенными к Эри.

— Солнечная ткань. — Марс опустил руку, и его палец свернулся в кулак, выпустив крошечный клубок пара. — Мы едва понимаем, как она работает, но она черпает магию и энергию из солнечного света. Нам потребовалась целая вечность, чтобы воссоздать ее, и наши лучшие ученые до сих пор пытаются понять, как и почему она работает.

— И откуда вы украли такую чудесную ткань? — Когда Дим повернул голову, чтобы посмотреть на Марса, он успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как Эри ухмыляется.

— Мы не крали ее, мы извлекли ее из хранилища кентавров. Оно было абсолютно древним, но функционировало. Там даже были пиктограммы, объясняющие назначение странной полупрозрачной ткани. Мы также нашли модифицированные яйца шелкопряда в еще функционирующем стазисном поле. — Марс фыркнул, но не опустил глаза, чтобы взглянуть на Дима, на лице которого появилась недоверчивая усмешка.

— Дим, у Солнечного Жала нет двигателей внутреннего сгорания, — негромко начала Эри. — Он летает очень высоко, где почти нет воздуха, и там он остается в полной безопасности. Он питается исключительно дневным светом и является первым в своем роде. Мы скопировали общую схему, выгравированную на металлической пластине, и нам пришлось разбираться, как все работает, на ходу. Вскоре, я надеюсь, у нас будет целый флот кораблей такой конструкции, но затраты по ресурсам будут значительными.

— Как подводная лодка, только не в океане, а над облаками? — Сейчас, как никогда, Диму было любопытно. Корабль, который может оставаться в воздухе и заправляться солнечным светом? Это все меняло, и внимание Дима рухнуло под тяжестью собственных мыслей. Что происходило, когда на улице темнело? Бури не слишком беспокоили, ведь можно было летать высоко над бурями, где солнце светило ярче всего. Полеты на большой высоте объясняли, почему большинство орудий на корабле было направлено вниз.

По мнению Дима, это была блестящая конструкция.

— Да, Дим, как подводная лодка. — Эри прочистила горло. — А ты знаешь, что Даркам принадлежала верфь, где производились броненосцы и подводные лодки? Так мы оплачивали нашу фантастическую жизнь в привилегиях, Дим. У нас блестящий талант к войне… и Эквестрия была слишком готова использовать это. Воспользоваться нами.

На этом Эри замолчала, и на ее лице появилось беспокойство, когда Дим бросил на нее косой взгляд. Дим смутно догадывался, что у Дарков было множество заводов по производству самых разных вещей: дирижаблей, танков, лодок, но он никогда не задумывался об этих фантастических машинах, потому что его собственные занятия были куда важнее. Технологическое мастерство меркло по сравнению с тем, что можно было сделать с помощью магии… или алхимии.

Дим почувствовал, как холодный металлический палец коснулся его головы, и на мгновение ему пришла в голову забавная мысль о том, чтобы оторвать его. Пока Дим раздражался, потому что ему не нравилось, когда к нему прикасались, он услышал, как Марс сказал:

— Иногда мне интересно… что у тебя в голове. Если ты похож на Эри, то у тебя голова для войны и, вероятно, для техники. Странно, она никогда не получала формального образования инженера, но то, что она придумывает… двигатели войны, которые она придумывает… мне любопытно, что ты можешь сделать, Дим Дарк.

Дим снова подумал о том, что простое оружие — ничто по сравнению с тем, что можно сделать с помощью магии.

Взмахнув крыльями, Блекберд поднялась в воздух, а затем помчалась на подмогу, потому что усилился встречный ветер. Эри вздохнула, покачала головой и грустно фыркнула, а Дим тем временем пытался понять, что происходит. Только когда Марс снова ткнул его пальцем — и Дим подумал о том, чтобы снова оторвать Марсу палец, — было предложено объяснение.

— Блекберд должна защищать тебя, Дим, — сказал Марс, и это прозвучало так, будто он собирался усмехнуться. — Она не должна отправляться в полет фантазии.

Как ни старался, Дим не смог сдержать презрительного, ехидного смеха — сухого, носового, аристократического звука, в котором было столько же насмешки, сколько и презрения. Смеяться было больно, и в легких слышался хрип и свист. Его смех немного затих, когда Дим достал сигарету, вставил ее в конец мундштука и прикурил, не задумываясь. В воздухе поплыл аромат гвоздики, а также сладковатый, приторный запах конопли. После нескольких затяжек хриплый свист в худощавом теле Дима утих, но периодическое хихиканье продолжалось.

— Смейтесь сколько угодно, но мы делаем определенные вещи не просто так. Закон и порядок позволяют цивилизации процветать. Хотя мой брат пока не видит в тебе ценности, ты полезен для нашего дела. За твою голову назначена огромная награда, и тебя разыскивают. Защищать тебя — разумно и логично. Не стоит так сразу смеяться. Если враг сможет добраться до тебя, он возьмет тебя или отнимет у тебя все, что ему нужно или хочется. Просто посмотри на Пате о Пуле.

Когда это было сказано таким образом… Смешки Дима утихли, и он поднял голову, чтобы бросить молчаливый взгляд на Марса. Дим ничего не сказал, только затянулся. Судьба Барда была достойна сожаления, но Дим не был уверен, что Блекберд сможет сделать, если враг решит захватить его. Может быть, выиграть время? Подвергнуться ментальному воздействию, а затем развернуться и покалечить его? Впервые Дим задумался о том, чтобы наложить на свою спутницу ментальные чары, просто чтобы предотвратить подобные психические выкрутасы. Это было забавно, когда Дим так действовал, но мысль о том, что подобное может быть использовано против него… неприятна.

Отвернувшись, Дим подумал о мрачных последствиях того, что ему придется убить Блекберд, пока Солнечное Жало отбуксировали к причалу.

Блекберд была поистине могущественным существом, как на земле, так и в воздухе, и Дим восхищался ее силой. Хотя между ними существовало сильное притяжение, чувствовалось и нечто другое, чему Дим не мог дать названия. Марс задел какой-то нерв — что-то чертовски раздражающее, — и Дим медленно, исподволь осознал, что ценит жизнь другого существа не только из соображений эксплуатации.

Сама мысль о том, что Блекберд может пострадать, приводила его в неописуемую ярость, а мысль о том, что это он может причинить ей боль, и вовсе подавляла его. Это было почти невыносимо. Он еще раз вспомнил о совершенной им кровавой бойне — убийстве, по сравнению с которым Пастуший Берег казался бледным, — и новая, страшная тревога охватила Дима, пока он попыхивал косяком. Если Блекберд умрет, он испытает глубокое несчастье, и его жизнь снова превратится в источник, переполненный тоской.

Но для защиты Блекберд этого было недостаточно, нет. У Блекберд были друзья, существа, чьими жизнями она дорожила, и хотя Дим страдал от ужасной ревности, которая грызла его разум (а возможно, и рассудок), он ценил счастье Блекберд в той же мере, что и свою жадность. Если бы что-то случилось с Бомбей, Бардом, Манро, Моттом или Бейли, Блекберд была бы убита горем — и это было бы невыносимо. Блекберд была из тех, кто плачет, если бушвули оступится, и он видел это собственными глазами. Единственным выходом казалось устранение всех угроз.

Пепельные кучи были наименее угрожающей вещью в мире, за исключением, пожалуй, того факта, что они могли вызвать такое жжение в глазах.

Теперь Дим мог видеть повреждения, нанесенные кораблю, и хотя они выглядели довольно ужасно, ему доводилось видеть и худшее. Другой корабль — тот, который буксировал Солнечное Жало, — был весь испещрен дырами в корпусе, а задняя часть корабля, где находился двигатель, получила значительные повреждения, настолько сильные, что теперь ее почти не было. Подъемную гондолу залатали, но провисание ткани многое говорило о состоянии корабля. Он задавался вопросом, как ему вообще удается получать электричество, чтобы держаться на плаву, когда двигатель находится в разрушенном состоянии.

Джоли Руж и ее команда были встречены как герои, но Дим не обратил на них никакого внимания. Нет, его глаза и большая часть его внимания были прикованы к шеренге пленников, закованных в цепи. В кандалы были закованы самые разные существа: пони, минотавры, алмазный пес, полдюжины грифонов и один карибу, который казался совершенно неуместным. Некоторые из них выглядели испуганными, некоторые — извиняющимися, но некоторые держались вызывающе. Всех их объединяло одно: каждый из них был свидетелем поистине эпического побоища. Гратин — а Дим не сомневался, что Гратин должен быть ответственен за часть этого садистского варварства, — проделал фантастическую работу.

Когда Дим подошел ближе, Мунро последовал за ним, но не позади, а рядом, и задним умом Дим оценил внимательность своего верного, фанатичного помощника. Когда вереницу пленников протащили по докам, один из них особенно выделялся уверенной непокорностью.

— Я гражданин Гриттиша! Немедленно снимите эти кандалы! Я капитан Хурфрост из великого Гриттишского флота, и я требую суда на моей родной земле, как и положено! Вы не имеете права задерживать меня! Я хочу получить компенсацию за мой корабль и погибшую команду, будьте вы прокляты!

Пока Дим наблюдал за происходящим, солдаты расступились, пропуская вперед пегаса. На мгновение старый жеребец, казалось, изучал прямолинейного, дерзкого капитана-единорога, и Дим увидел, как на бровях пегаса появились глубокие борозды. Единорог замолчал и, казалось, обратил внимание на пегаса, заставив Дима задуматься, не знают ли они друг друга каким-то образом. Что-то происходило, но что?

— Я — Коммодор Гиллемот с торгового корабля Сидог и должным образом назначенный представитель Короны Ливерипуля, посланный в этот регион, чтобы наладить торговлю и безопасный, надежный проход. Это ваш корабль? Вы перевозили рабов?

В ответ капитан Хурфрост нахмурился, но ничего не сказал.

— Отвечайте немедленно, капитан. Вы торговали плотью?

Ветер взъерошил перья Коммодора Гиллемота, и пегас, покачиваясь на легком ветерке, изобразил величественную походку. Дим распознал все признаки хорошего воспитания и без колебаний понял, что этот пегас принадлежит к какому-то знатному роду. Вместе со многими из собравшейся стражи он ждал, что ответит единорог.

— Я выполнял платный контракт, — сердито ответил единорог. — Мне нужно было найти способ возместить ущерб моей команде после того, как Корона перестала выплачивать нам причитающееся.

— Различные короны Гриттишских Островов в данный момент испытывают трудности, — сказал пегас спокойным голосом, лишенным каких-либо чувств или эмоций. — Наступил короткий период анархии, но это не повод торговать плотью. — Быстро мотнув головой, пегас повернулся и посмотрел Диму прямо в глаза, а затем скомандовал: — Убей его, как сочтешь нужным, остальные получат то, что Истанбулл сочтет нужным им дать.

Диму не слишком нравилось, когда ему указывали, что делать, но сейчас было не время спорить. Нужно было подать пример, а Дим как раз умел подавать хорошие примеры. Пожав плечами, он вызвал в памяти заклинание, которое практиковал всего несколько раз, сложное заклинание, слишком запутанное, чтобы практиковать его в смертельном бою, но сейчас были идеальные обстоятельства, чтобы попробовать его.

Из его рога полилось приглушенное розовое сияние, когда Дим начал сплетать необходимые магические заклинания. Капитан-единорог корчился, дергал за цепи, из его рога летели искры, но магия не появлялась. Потерявшись в упоении собственной тауматургией, Дим ощутил почти оргазмический порыв, но он не мог потерять себя в этот момент, потому что эта магия была почти за пределами того, на что он был способен.

Задействовав столько магии, сколько позволяло его тело, исследуя самые дальние пределы того, что могло оно выдержать, тщательно прицелившись, Дим открыл рот и нараспев произнес слова, которые должны были сфокусировать его заклинание:

— Exitiale compressionem… extremum spiritum!^[1] — Когда магия вырвалась на свободу, Дим испустил целую череду удушливых, хриплых и флегматичных покашливаний, его колени подкосились, но каким-то образом, усилием воли, он устоял на ногах.

Связанный единорог с воплем упал, а затем начал корчиться на причале, пока его товарищи по плену отступали от него, насколько позволяли цепи. Он снова вскрикнул, и за этим последовал еще раз, когда его тело, казалось, начало пузыриться. Его кожа покрылась сыпью, на суставах появились рубцы, глаза налились кровью, а язык, казалось, распух во рту.

Когда он снова попытался закричать, получилось мучительное бульканье.

— Жалкое, жуткое состояние, но не незаслуженное, — пробормотал Коммодор Гиллемот, делая шаг назад. — Что вы с ним сделали?

Дим, преисполненный гордости, собрался с силами и поднял голову, нацепив свою самую жестокую, самую тираническую ухмылку:

— Я трансмутировал огромное количество кислорода в его крови и превратил его в пузырьки азота…

— Вы устроили ему кессонную болезнь? — спросил коммодор Гиллемот, приподняв одну недоверчивую бровь в аристократическом выражении неверия.

Капитан Хурфрост корчился на причале, его движения были слабыми, а глаза выпучились в своих глазницах. Из его ноздрей лился ярко-алый поток, а из уголков глаз текли струйки. Дим следил за каждым ужасным мгновением, завороженный тем, что он сделал, исследуя неизвестную грань магии. Ноги капитана слабо подрагивали, а уши, казалось, раздувались, как и основание рога.

В некоторые моменты казалось, что под кожей капитана Хурфроста что-то ползает или скользит. В ужасе вскрикнул один пленник, потом другой, и всех их, прикованных к умирающему единорогу, охватила паника, сокрушая и ломая их решимость с ужасающей, тиранической силой. Вскоре все они уже кричали, выли и бились в оковах.

Эта пытка была слишком хороша, чтобы быть правдой, и Дим захихикал от садистского ликования.

Рог единорога лопнул, словно киста под давлением, и из новой дыры во лбу выплеснулся гейзер крови. Неизвестные серовато-розовые куски вывалились наружу, заставив многих зрителей отвернуться, в том числе и Коммодора Гиллемота. Одного из охранников, яшмового шакала, вырвало за край причала, и далеко внизу послышались крики отвращения.

— Мунро, это уже зашло слишком далеко. — Голос Эри прорезал хаос, как тонкий клинок, и все собравшиеся стражники напряглись. — Немедленно прекратите эти ненужные страдания.

Молодой минотавр колебался лишь мгновение, а затем выхватил никелированный револьвер из кобуры, пристегнутой к боку. Он пошел вперед, руки его дрожали, а уши подергивались в предвкушении ужасного поступка, который он собирался совершить. Осторожно обойдя кровь, он прицелился, прищурив один глаз, и нажал на спусковой крючок, издав при этом звучный выдох.

Эхо от одиночного выстрела отразилось от скалы и прозвучало как залп выстрелов. Птицы вылетели из своих укрытий, и белые полосы посыпались вниз от удирающих стай. Голова единорога разлетелась, оставив после себя окровавленный обрубок шеи, который корчился от слишком сильного давления в теле. Все пленники закричали и заскулили, каждый из них знал, что их ждет подобная участь.

Несколько существ упали на причал и стали молить о пощаде.

Охваченный ужасом от собственного поступка, Мунро зашатался, задыхаясь, а затем его вырвало, но при этом он каким-то образом удержал пистолет в стороне от себя. Эри выхватила его у него из рук, чтобы не допустить случайного выстрела, а затем повернулась лицом к пленникам с пустым, нечитаемым выражением лица.

— Такова судьба капитанов работорговцев, — сказала Эри, и в ее голосе не было слышно ни капли эмоций. — Те, у кого нет милосердия или сострадания к другим, не получат ни милосердия, ни сострадания. Остальные предстанут перед судом. Признать свою вину будет мудро. Неповиновение и дерзость только усугубят ситуацию. Я отдам вас Диму, чтобы он поступил так, как пожелает. — Откинув голову назад, она кивнула собравшимся стражникам. — Уведите их…

¹↑ лат. Фатальное сжатие... Последнее дыхание!

59. Трудные времена

Девять. Не восемь, не десять, а именно девять — таково было число справедливости в Истанбулле. Двое из Фермерского Треста, двое из Торговой Гильдии, двое из Министерства Науки, двое солдат и одна коронованная голова, которой, к его удивлению, оказался Дим. Эри надела ему на голову серебряный обруч и велела приступать к работе. Он был решающим голосом, если возникнет вопрос, а до сих пор этот вопрос не возникал. Легко было набрать пять голосов, чтобы обречь существо на смерть.

Однако голоса имели значение, определяя способ смерти. Приговор “виновен; заслуживает милосердия” означал быструю и чистую смерть от ядовитого зелья. А за просто “виновен” полагалась гораздо худшая участь: смерть от обескровливания или от медленного повешения, на выбор заключенного. Пока что это были единственные прозвучавшие приговоры, и не было ни единого намека на невиновность.

Из множества существ, отданных на суд, большинство получили вердикт “виновен; заслуживает милосердия”, но несколько заключенных не проявили раскаяния и остались непокорными. Эти заключенные получили смерть, которую заслужили по праву, но в конце концов смерть пришла за ними всеми. Казнь с помощью ядовитого зелья показалась Диму расточительной, но оказалось, что у Истанбулла была хорошо набитая казна, которая могла позволить себе милосердие.

К собственному удивлению, Дим обнаружил, что ему нравятся эти процедуры, и они ему не надоедают. Он был способен внимать — в основном — и не чувствовал неудобств, выполняя роль, для которой был рожден. По большей части все, что от него требовалось, — это сидеть здесь, напускать на себя грозный вид и тем самым пугать какое-нибудь бедное существо, чтобы оно покорилось, и тогда можно было бы проявить милосердие и свершить правосудие.

Помещение было внушительным, из камня, огромных деревянных балок и глиняного кирпича. От стены до стены тянулся массивный стол, за которым с одной стороны сидели Дим и еще восемь существ, а с другой подходили заключенные. Дим находился в центре, восседая на строгом троне, а по обе стороны от него сидели четверо коллег-судей. Что касается самого стола, то он действительно был гигантским, поскольку был сделан для минотавров, а не для пони, а сиденье трона Дима находилось на головокружительной высоте, так что он мог видеть через край стола.

Мунро удалился, принеся чашку чая, которую потребовал Дим, и возникла небольшая суматоха, когда ввели нового заключенного. Коммодор Гиллемот сидел в зрительском алькове, предназначенном для почетных гостей на случай, если кто-то из заключенных потребует, чтобы его судили по Гриттишским законам. Временами Дим наблюдал за ним, отмечая боль и гнев на суровом лице пегаса. Это был один из немногих случаев в жизни Дима, когда он почувствовал уважение к совершенно незнакомому, и ему было интересно, как коммодор переживает упадок империи, за которую он ратовал.

Заключенный, алмазный пес, отличался удивительным спокойствием, когда он тащил за собой по полу кандалы и предстал перед девятью судьями. Он шел, прихрамывая, но в нем чувствовалась гордость. В его глазах Дим не увидел страха, но было… что-то такое, что свидетельствовало об остром уме.

— Эй, ты там, — сказал пристав-минотавр, подталкивая алмазного пса на несколько последних шагов вперед. — Тебя обвиняют в торговле живой плотью, и вы предстали перед Советом Девяти. Хотите ли вы что-нибудь сказать от своего имени перед вынесением приговора?

— Я выполнял приказ, — ответил алмазный пес, выпрямляясь.

— И ты считаешь, что это тебя оправдывает? — спросил земной пони из Фермерского Треста.

— Невыполнение приказов могло бы привести к тому, что меня выбросили бы за борт. — Алмазный пес навострил уши. — А какой у меня был выбор в этом вопросе?

— Чушь собачья! — крикнул Коммодор Гиллемот. — Вы знали, что это за задание! Перед выходом в плавание экипажу всегда сообщается цель миссии. Вы могли отказаться и остаться в том порту, из которого отплыли. У вас были варианты!

Дим с пассивным интересом слушал, как Коммодор Гиллемот разразился гневом, и был тронут до глубины души. Потягивая чай — хороший и крепкий, даже превосходный, — Дим ждал, что скажут его коллеги-судьи, чтобы продолжить разбирательство.

— Другие тоже пытались утверждать, что просто выполняли приказ. — Мускулистая корова-минотавр из Министерства Науки хлопнула широкой ладонью по столу. — Хотя выполнение приказов похвально, а повиновение необходимо для поддержания законности, вы выполнили плохой приказ. Вы проявили плохое суждение.

— Я подчинялся приказам, — мягким голосом сказал алмазный пес. — Я был предан своему капитану и интересам великой Империи, которой я служу. Не мое дело оспаривать его приказы, я должен только подчиняться им.

— Представление себя как верного и послушного пса, преданного своему хозяину, тебя не спасет. — Непоседливый единорог на мгновение поправил очки, а затем сказал: — Виновен.

Теперь в глазах алмазного пса появился страх, и Дим наблюдал, как пленник вздрогнул. На мгновение Диму показалось, что осужденный моряк будет сопротивляться, но тут раздался лязг железа, и связанная гончая попятилась. Не прошло и нескольких минут, как остальные вынесли свои приговоры, и Дим понял, что все кончено.

— Виновен.

— Да, виновен. — Один из солдат, яшмовый шакал, наклонился вперед над столом и в ужасе покачал головой.

— Виновен!

— Совет Девяти признал тебя виновным в преступлении, связанном с торговлей плотью разумных, — обратился к заключенному здоровенный минотавр из Министерства Науки. — Как ты хочешь умереть? Медленное повешение или обескровливание?

В ответ приговоренный алмазный пес горестно вздохнул.

— Молчание тебя не спасет, — продолжила корова-минотавр и жестом указала на стражников, стоявших у двери. — Уведите его и пусть его обескровят. Дайте ему время подумать о цене своей верности. Следующий пленник!

Последним пленником был грифон с совиной мордой. Когда его привели, он был кротким, покорным и смотрел в пол, поджав хвост. После минуты пристального разглядывания Дим понял, что этот грифон молод — возможно, еще детеныш. Он отхлебнул чаю, и глаза его сузились, когда пристав резко дернул молодого грифона вперед.

— Будь храбр, мальчик, — сказал пристав, ведя грифона перед Советом Девяти. — Сынок, тебя обвинили в торговле разумной плотью, и теперь ты предстанешь перед Советом Девяти. Последние слова перед вынесением приговора?

— Меня заставили насильно, — сказал грифон, глядя в пол, и больше не оставалось никаких сомнений — это был детеныш. Возможно, большой детеныш, который скоро станет взрослым, если, конечно, доживет, но это уже не имело значения. Детеныш снова заговорил, и Дим обратил внимание на несколько своеобразный акцент. — Мне сказали, что я могу присоединиться к команде или стать рабом. Мне было страшно, и я не хотел, чтобы мне сожгли крылья, как сказал капитан Хурфрост.

Чай Дима приобрел горький вкус во рту, и он с трудом сглотнул.

— А почему вас заставили насильно? — спросил земной пони слева от Дима.

— Я говорю на языке Фэнси, — ответил грифон, как можно более кротко. — Я говорю на нескольких языках, у меня к этому талант, а капитану Хурфросту нужен был кто-то, кто мог бы отдавать рабам приказы.

— Sprichst du die Sprache des Krieges?^[1] — спросил Дим, и его вопрос заставил многих поднять брови. До этого момента он хранил полное молчание, не считая просьбы о чае.

На что грифон ответил:

— Ja, tue ich.^[2]

— Warum so viele Sprachen?^[3] — Дим опустил чашку на стол.

— Mein Vater war Kaufmann.^[4] — Грифон поднял голову, но не посмотрел Диму в глаза. — Captain Hoarfrost tötete ihn wegen Widerstandes.^[5]

— О чем идет речь? — заявила корова минотавр.

— Капитан Хурфрост убил отца этого юноши за неповиновение, — сказал Коммодор Гиллемот, и в его голосе прозвучала слабая дрожь.

— О… — Корова-минотавр откинулась в кресле, и обе ее большие мускулистые руки сжались в кулаки. — Что же нам делать? Мы можем выносить только обвинительные приговоры.

Невзрачный единорог из Гильдии Торговцев заерзал на своем месте, потирая передние копыта. Как и Дим, он был крошечным пони, сидящим за столом, предназначенным для гигантов, и его бешеное беспокойство заставляло его казаться еще меньше и как-то по-жеребячьи:

— Я хочу воздержаться от голосования, что является моим правом.

Один из солдат, яшмовый шакал, который на протяжении всего судебного разбирательства вел себя весьма откровенно, сложил передние лапы поверх обхвата груди, и его уши навострились в знак внимания:

— Мальчик, когда капитан Джоли захватила твой корабль, ты бился или оказывал какое-либо сопротивление?

— Нет, сэр, не сопротивлялся, — ответил грифон, постукивая когтями по каменному полу. — Я опозорился, сэр. Я спрятался в корзине для картофеля, и меня нашли после того, как закончилась драка. Грифон-гвардеец капитана Джоли вытащил меня за шиворот, а я был слишком напуган, чтобы сражаться.

Поднявшись, яшмовый шакал-солдат почесал лапой морду и стал изучать прикованного грифона, стоявшего перед ним на полу. Дим смотрел, ждал, гадал, любопытствовал, что будет сделано и будет ли проявлено милосердие, если такое возможно. Тишина стала гнетущей, а незначительные звуки, те, что раздавались на заднем плане: лязг железных цепей, дыхание, шорох пушистых тел — все это усилилось, и Дим навострил уши, чтобы внять всему этому.

После молчания, которое показалось ему целой эпохой, яшмовый шакал сказал:

— Виновен… заслуживает снисхождения.

— Никогда об этом не слышала, — сказала корова-минотавр, протягивая руку в сторону грифона.

— Объясни, — потребовал земной пони.

— Это приговор, который требует кабального рабства…

— Рабства? — Корова-минотавр с неприязненной усмешкой посмотрела в сторону солдата.

— Подневольное состояние, — повторил солдат. — Рабство здесь запрещено, но снисхождение — да. Это и есть определение смягчающих обстоятельств. Мы можем вынести только обвинительный приговор, но сделать это сейчас было бы не в пользу духа справедливости, который мы хотим поддерживать. Было совершено преступление… Этот грифон мог дать отпор или стать рабом. Он сделал осознанный выбор, присоединившись к команде, но сделал его под принуждением. Он также показал себя трусом… Он мог бы дать отпор, когда его корабль взяли на абордаж, но он спрятался. Труса нужно заставить жить с позором.

— Да… — Минотавр произнес это слово с шипящим сипением. — Он должен.

— В прежние времена мы могли бы поставить на него клеймо труса…

При этих словах грифон сглотнул.

— … но это уже вышло из моды. Заставьте его работать. Заставьте его заплатить свои долги. — Солдат жестом лапы указал на трусливого грифона и повернулся к членам совета. — Убив его, вы ничего не добьетесь. Наложите на него гейс и отправьте на работу.

Взмахнув копытом, белолицый единорог из гильдии торговцев оживился:

— Я хочу изменить свой голос на — Виновен… заслуживает снисхождения.

— Виновен; заслуживает милосердия, — сказал другой член совета.

Другой солдат предложил свой голос:

— Виновен; заслуживает милосердия.

— Виновен; заслуживает снисхождения! — поспешил сказать минотавр-корова из Министерства Науки.

Дим, тронутый жалостью, которую он не осознавал, был весьма удивлен словами, вырвавшимися у него изо рта:

— Виновен; заслуживает снисхождения. — Еще больше он удивился, когда все повернулись и посмотрели на него: одни — с шоком, другие — с удивлением, третьи — с пустыми лицами. — Неужели я сказал что-то не то? Неужели я должен существовать только в качестве решающего фактора? У меня нет права голоса?

— Виновен; заслуживает снисхождения, — воскликнул минотавр, сидящий в правом углу стола. — Я полагаю, это пять голосов.

— Мы вынесли вердикт, — сказал яшмовый шакал-солдат, — но теперь нам нужен приговор. Принц Дим, именно поэтому вы здесь. Будьте добры, назначьте осужденным подходящее наказание.

Вместо того чтобы почувствовать облегчение, Дим обнаружил, что ему не по себе от такого исхода. Что он знал о справедливости? Он сам был во многом виноват. Затылок вспотел, и, когда он отпил чай, это не принесло удовлетворения. Он существовал не только в качестве судьи, но и как настоящий судья, и ему было интересно, как бы поступила Эри. Она была склонна к крайностям порядка, но не он, и Дим почувствовал, что обижается на нее за то, что она поставила его в эту ужасную ситуацию.

Эри проверяла его, старая коварная девка, и он планировал поговорить с ней позже.

Ему было бы легче произнести фразу, если бы в горле не было так сухо. Дим допил остатки чая и поставил чашку на стол. Ноздря зачесалась, но он не мог ее почесать, не сейчас. Он медленно осознавал, что его слово — закон, что сейчас он может сделать все, что угодно, и ничто не сможет его остановить.

Коммодор Гиллемот смотрел на него, умоляя глазами, и когда Дим смотрел в ответ, он знал, что видит в пони гораздо больше, чем он сам. Гиймо был добрым и справедливым пони, по крайней мере, из того немногого, что Дим знал, но вел он себя с царственным видом. Размышляя об этом, Дим загорелся идеей…

Дим нашел способ поступить правильно, но при этом освободить себя от тиранической ответственности, под которой он оказался раздавлен. Все и вся смотрели на него, ожидая, многие навострили уши, желая узнать, как он поступит. Чувствуя давление, Дим тщательно подбирал слова, прежде чем произнести их, и тщательно обдумывал свое решение, прежде чем сказать его.

— Отпустить приговоренного под опеку Коммодора Гиллемота, — начал Дим, и по залу прокатился вздох, в том числе и от прикованного грифона. — Пять лет обязательной службы. Возможно, работа юнгой под началом уважаемого Коммодора Гиллемота придаст мальчику убежденности и мужества. Разумеется, на него будет наложен гейс, и я хочу получить от коммодора Гиллемота письменное распоряжение о том, что мальчик будет избавлен от жестокого обращения.

— Пять лет? — Яшмовый шакал-солдат издал хриплый вздох. — Это сурово, но справедливо, я полагаю.

На мгновение Дим подумал, не слишком ли далеко он зашел, но, поразмыслив, решил, что десять лет было бы лучше. Теперь уже слишком поздно. Дим пожалел, что не обдумал свой приговор. У грифона было пять лет хорошей жизни с Коммодором Гиллемотом, пять лет на образование, пять защищенных лет, чтобы закончить взросление и, возможно, вырасти и стать хорошим грифоном, лучшим грифоном, таким грифоном, который нужен миру.

— Я принимаю опеку над приговоренным, — сказал Коммодор Гиллемот, склонив голову. — Я сделаю все возможное, чтобы оказаться достойным оказанного мне доверия.

— Отведите мальчика к Эри, чтобы на него наложили гейс, — приказал Дим судебному приставу. — А теперь, если позволите, мне нужно выпить еще чаю. Сделайте все, что нужно, чтобы отложить заседание. С этими словами Дим удалился, растворившись в воздухе, оставив после себя пустую чашку.

¹↑ нем. Говорите ли вы на языке войны?

²↑ нем. Да, это так.

³↑ нем. Зачем так много языков?

⁴↑ нем. Мой отец был торговцем.

⁵↑ нем. Капитан Хурфрост убил его за сопротивление.

60. Сожженные подношения

— Дим… Дим! На пару слов, если можно… пожалуйста… пожалуйста, подожди и выслушай меня!

Дим, хотя и не хотел этого делать, на мгновение приостановился, держа кусок сыра возле головы, ждал и слушал Модесто, который громыхал по коридору, чтобы догнать его. Бледный минотавр выглядел растерянным, потрясенным и даже, можно сказать, не в себе.

Модесто остановился, сжимая и разжимая пальцы, из вентиляционных отверстий на руках поднимались клубы пара, и неожиданным движением пригнулся, чтобы не возвышаться над Димом. Вежливость далась ему с большим трудом, и Дим оценил этот жест. Тем не менее Дим был не слишком рад видеть бледного минотавра, который так плохо о нем думал.

— Я наблюдал за тобой, — сказал Модесто, и его голос звучал по-жеребячьи — по-телячьи — моложе, чем обычно. — Я наблюдал за тобой во время суда. Сначала я не мог понять, как ты себя ведешь, но в конце ты меня удивил. Хочу сказать, что я ошибался на твой счет.

В ответ верхняя губа Дима скривилась в тонкую аристократическую усмешку.

— Я не знаю, что о тебе думать, — признался Модесто, отшатнувшись от реакции Дима. — Несколько часов назад ты убил пони, с помощью кессонной болезни. Я даже не могу понять, почему ты сделал то, что сделал. Но с этим грифоном… ты… ты сделал так, чтобы правосудие свершилось, не лишив его будущего. Он не вырастет в ненавидящего всех каторжника или недоверчивого преступника... Я верю, что со временем он освободится от мрачной тени, нависшей над его головой, и обретет лучшее, процветающее будущее благодаря тому, что ты сделал. Ты больше похож на Эри, чем я думал.

— И я полагаю, это должно загладить вину за то, как ты говорил обо мне раньше? — спросил Дим и увидел, как в глазах Модесто промелькнуло раскаяние, а затем что-то еще, чего Дим не распознал.

— Я молод, и мне позволено иногда совершать глупые ошибки. — Раздался щелчок механических пальцев Модесто, и его взгляд устремился в пол. — Я существо, стремящееся к гармонии и порядку. Это основа всего, во что я верю. Бывают времена, когда моя вера пошатывается, потому что Эри — мощная сила, поддерживающая порядок, но не обязательно гармоничную мораль. Что же касается тебя, то ты не придерживаешься ни того, ни другого… В тебе нет гармонии, и ты предпочитаешь беспорядок как своего союзника.

Дим подождал, пока Модесто глубоко вздохнет.

— Но я не могу отрицать, что твой сегодняшний поступок был однозначно нравственным. Отрицать это было бы предательством моих собственных идеалов. Но мне трудно согласиться с тем, что такой пони, как ты, способен на нравственное поведение…

При этих словах Дим фыркнул, а Модесто изобразил извинение.

— Нравственность проистекает из добродетели… из гармонии. Порядок — это жесткость, которая придает морали силу, а соответствие делает возможной гармонию. Взять хотя бы песню… Для достижения гармонии певцы должны петь вместе. Но ты, Дим, ты поешь свою собственную песню…

— Пока что все твои усилия сводятся к тому, что ты только и делаешь, что оскорбляешь меня и говоришь, что я тебя не понимаю, но при этом используешь множество причудливых слов. — Дим начал хихикать от удовольствия, когда увидел, что лицо Модесто стало холерически красным. — Ты не более чем мальчишка, который отчаянно пытается отличаться от своей матери, но при этом доблестно пытается ей понравиться, восклицая, какой он взрослый.

Модесто зашипел, но не смог подобрать слов для ответа. Дим рассмеялся — пронзительным, издевательским, аристократическим смехом, который был страшно носовым, — и повернулся, чтобы уйти. Его смех стал глуше, когда он откусил изрядный кусок сыра, но все же он рассмеялся, а Модесто остался бормотать.

Что еще это могло быть, как не ужасное начало самой ужасной дружбы?

Возможно, в бреднях Модесто о морали и гармонии было что-то дельное. Дим, охваченный странной, липкой меланхолией, которая лишала его желания что-либо делать, наблюдал за тем, как Блекберд помогает ухаживать за многочисленными рабами. Некоторые из них были ранены во время конфликта, другие — до него. Все они были жалкими, на многих виднелись следы жестокого обращения: у одних были следы от ударов плетью, у других — сломанные, искривленные крылья, а некоторые были искалечены.

Теперь почти все они боялись доброты, как и сам Дим — параноик и подозрительный, всегда беспокоившийся о злых мотивах других, когда они делали что-то хорошее. Некоторые из них вообще не проявляли никаких эмоций, просто смотрели пустым взглядом в никуда, и что-то в судьбе этих несчастных наполняло пустоту внутри Дима тоскливой, удушающей яростью, от которой трудно было дышать.

Эри передвигалась по жалким, сгрудившимся массам, — матрона, наводящая порядок перед лицом столь сильной душевной боли. Бомбей была рядом с ней, помогала, утешала, несомненно, используя свой серебряный язык, чтобы завоевать доверие и успокоить. Но что толку в заверениях, когда у существа ничего нет? Дим покачал головой, на некоторое время задумался и поправил себя: у них кое-что есть. Доброта незнакомцев действительно существует.

Даже Бард оказался полезен, выступая в роли переводчика, но Дим мог сказать, что бедняга Бард долго не продержится на копытах. Страдания Дима усугублялись его собственным изнеможением: за этот день он сотворил не одно, а два исключительно мощных заклинания, да еще и несколько раз телепортировался, переходя с места на место. Теперь у него были проблемы с телекинезом, который то вспыхивал, то гас, то не хотел работать.

— Что с ними делать? — спросил Дим ни у кого конкретно, и многие повернулись посмотреть на него, сидящего на деревянном ящике, который когда-то был наполнен яблоками.

Бомбей сделала паузу, выпрямилась, повернула голову и посмотрела на Дима, а затем ответила:

— Они станут гражданами, если захотят.

— А как же дом? — Когда Дим задал свой вопрос, он увидел, как многие лица скорчились от ужаса, и от этого ему стало еще хуже.

— Бывшие колонии, откуда родом эти существа, теперь охвачены войной и раздорами. — Властный голос Бомбей разносился по округе, и в нем было что-то бодрящее, несмотря на то что она говорила о страшной теме. — Куда же возвращаться? Для большинства этих существ возвращение назад означает лишь то, что их снова захватят в плен. Это не солдаты, не разбойники, не волшебники, а обычные существа, попавшие к нам в результате чрезвычайных обстоятельств.

Самая циничная, самая изнуренная часть Дима проявилась, и его разум с совершенной ясностью увидел происходящую эксплуатацию. Он моргнул, поморщился, и его тело напряглось. Нет, он не хотел в это верить. Нет! Его левое веко дрогнуло за дымчатым стеклом очков, и он попытался выкинуть эти ненужные мысли из головы. Но мысли не покидали его — тревожная мысль о том, что эти рабы перешли от одной очевидной формы рабства к менее очевидной, более доброй и мягкой форме рабства — долгу, обязательству перед своими освободителями.

Пока Дим боролся с ненужными мыслями, душевная боль переросла в физическую — прямо за левым глазом, а в висок словно вогнали шип. На языке Дима остался специфический металлический привкус, и каждый мускул его хрупкого тела напрягся, когда он усилием воли заставил свои мысли подчиниться.

— Дим?

Голос Блекберд прорезал туман его душевной усталости, и что-то в ее хрипловатом тоне прояснило его голову. Она была уже совсем близко, ее когтистые лапы нависли над ним, и он, сам того не осознавая, откликнулся на ее прикосновение. Потершись щекой о ее костяшки, Дим успокоился, и его напряженные мышцы начали разжиматься.

— Дим… ты стал… ярче. — В голосе Блекберд звучало недоумение, но Дим не обратил на это внимания. — Ты потускнел после того зелья, восстанавливающего зубы, и выглядел немного тусклее. Видимо, оно наконец-то выветрилось, потому что теперь ты выглядишь так же, как тогда, когда я впервые тебя встретила. Гладкий и блестящий, а не выцветший и блеклый.

Дим был так далеко, что ему уже было все равно, о чем говорит Блекберд.

— Я только что видела, как это произошло… прямо сейчас. Эри, скажи мне, что я не схожу с ума. — Блекберд потерла костяшками пальцев щеку Дима, пытаясь успокоить его.

— Я почувствовала странную магию, но понятия не имею, что произошло. — Голос Эри звучал слишком нейтрально, как будто она что-то скрывала, контролируя свой голос, и Дим, даже в своем подавленном состоянии, уловил этот факт. — Дим, иди отдохни. Это был долгий день для тебя. Блекберд, присмотри за ним. Я приду проведать его, когда закончу здесь.

Блекберд покачала головой из стороны в сторону:

— Ладно, я собираюсь отправить тебя в ванну, чтобы ты хорошенько отмок, и, может быть, это тебя успокоит. Я понятия не имею, что случилось, но ты ведешь себя странно, Дим. Ну, забавней, чем обычно. Но не как обычно. Пошли, пойдем со мной.

Когда Дима подняли, он обнаружил, что не возражает, и его взгромоздили на широкую спину Блекберд, как мешок с картошкой. О, у Блекберд была очень красивая спина, покрытая мускулами, теплая и приятная на ощупь. Он с готовностью принялся тереться об нее; вскоре все его проблемы были забыты, и все мысли о морали исчезли.

Дим вел себя… странно. Почти как под кайфом, но не так, как обычно. Каким-то странным образом он был почти… ласковым? Он был привязчивым и контактным, но его действия не казались Блекберд откровенно сексуальными. Сегодня у Дима был длинный день: он наколдовал взрывную бабочку, которая разнесла тир, вызвал ужасную смерть единорога, который, возможно, этого заслуживал, а потом председательствовал на суде — да, Дим пережил длинный день.

Теперь он сидел в глубоком бассейне с горячей, исходящей паром водой с унылым, пустым выражением на морде. Что было нужно Диму (и Блекберд тоже), так это хорошо покурить. Высунув язык, Блекберд пошарила лапой в глубине шляпы Дима, где, как она знала, он хранил свои сигареты, но никак не могла их найти. Зато она нашла множество других вещей, которые вытащила, осмотрела, а потом засунула обратно, — ненужные вещи; наполовину съеденный кусок сыра, теперь слегка вонючий; одну чайную ложку, возможно, украденную, и она могла быть той, кто ее украл; один наган, заряженный; одно черное перо, возможно, одно из ее; стеклянный пузырек с какой-то неизвестной жидкостью; еще один пузырек, на котором был изображен череп и скрещенные кости; череп, возможно, совы; небольшой золотой слиток, предназначенный для использования в качестве валюты и помеченный гритишским стандартом; бомба, чей фитиль был слишком коротким; а затем Блекберд случайно вытащила слишком знакомое копье.

Со зловещим треском эфирного огня проявилась Шантико, поднимаясь из наконечника копья, и она поднялась, как спящий, пробуждающийся ото сна. Она потянулась, постанывая и охая, зевнула и не сделала ничего, чтобы скрыть свой смущающий, твердый, как шомпол, утренний хвосто-стояк, который торчал у нее за спиной, как восклицательный знак от перевозбуждения.

НАКОНЕЦ-ТО! Я СВОБОДНА ОТ СВОИХ СЫРНЫХ ЗАСТЕНКОВ! Я ЧУВСТВУЮ ИСПУГАННЫХ СМЕРТНЫХ, НУЖДАЮЩИХСЯ В НАДЕЖДЕ И ПРОПИТАНИИ.

Блекберд, у которой в ушах шумело от странного, почти непонятного голоса Шантико, подняла когтистые лапы в вежливом вопросе:

— Прежде чем ты уйдешь, не видела ли ты курево Дима?

ПОГОДИ, ВИДЕЛА. СОЖГИ ДЛЯ МЕНЯ ЖЕРТВЕННЫЕ ПОДНОШЕНИЯ, ЛАДНО?

Шантико щелкнула когтями, и серебряный портсигар Дима, а также его серебряный мундштук появились на свет. Сонное древнее существо снова зевнуло, потянулось вниз, погладило Дима по гриве, ласково потрепало его за ухо и ушло. Блекберд с некоторым потрясением осознала, что Шантико была настоящей, то есть ее тело имело потрясающую твердость.

МОЕ ВРЕМЯ КОРОТКО, И Я СМОГУ ПРОДЕРЖАТЬСЯ В СВОЕМ НОВОМ ТЕЛЕ ТОЛЬКО НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ. Я ДОЛЖНА ИДТИ И ИСПОЛЬЗОВАТЬ ЕГО ПО МАКСИМУМУ. ПОЗАБОТЬСЯ О МОЕМ ПРЕДАННОМ СЛУГЕ, КОТОРЫМ Я ОЧЕНЬ ДОВОЛЬНА.

И вот так Шантико ушла, оставив Блекберд наедине с Димом.

61. Понимание Блекберд

Блекберд знала, что сладкий, пьянящий аромат гвоздики и конопли не только навсегда ассоциируется у нее с Димом, но и с ее влечением к нему. Дим казался не в себе, больше обычного, и она приписала это тому, что он, возможно, перенапрягся сегодня. Он все время выплескивал свои мысли, некоторые из которых были понятны, а другие — непонятны. Дим говорил о морали, об эксплуатации и об обязанностях, возлагаемых на себя благодаря хорошему воспитанию.

— Можно ли спасти раба по-настоящему? — спрашивал Дим, не выпуская из губ сигарету. Его розовый глаз блестел в отражении светящейся красной вишни, которая пылала на конце косяка. — Что значит быть спасенным? Какова природа свободы?

Не зная, как ответить, Блекберд уставилась на Дима так, словно у него выросла вторая голова. Теперь он казался гораздо более разумным, чем несколько минут назад. Он приходил в себя, и теперь наступали трудные вопросы, ответы на которые Блекберд не знала.

— Когда-то Бомбей была рабыней… Осталась ли она ею? Сможет ли она когда-нибудь по-настоящему сказать Барду — нет? Он любит ее, я в этом уверен, но была ли она когда-нибудь в таком положении, чтобы отказать ему? Сможет ли она отказать своему спасителю? Какова природа свободы и свободы воли? Освобождая раба, мы руководствуемся благими намерениями, но действительно ли его освобождение — это лучшее для него? Что, если их снова начнут эксплуатировать? Что, если мы будем эксплуатировать их, намеренно или ненамеренно?

Сгорбившись в парящей воде, Дим сделал несколько затяжек, и Блекберд, которую покоробило от его мыслей, выхватила серебряный мундштук из его губ. Затянувшись, она сделала хорошую длинную затяжку, смакуя сладковато-пряный дым и чувствуя, как голова возвышается над плечами. Не придумав подходящего ответа, Блекберд вернулась к надежному стандарту.

— Дим, ты напился в стельку.

— Я был рабом. — Глаза Дима опасно сузились — так, что у Блекберд затрепетали поджилки, — и его тонкие ноздри раздулись, втягивая выдыхаемый Блекберд дым. — Я был рабом, и меня эксплуатировали. Освободившись, я отдал себя в копыта новых опасных хозяев, и мои прихоти контролировались кокой и опиумом. В лучшем случае мои суждения вызывают подозрения, в худшем — им вообще не стоит доверять, и меня нельзя оставлять вершить судьбы других существ. Боюсь, я все еще раб… такой же, как Бомбей и все те несчастные существа, которым вы пытались помочь. Могу ли я когда-нибудь по-настоящему сказать — нет? Какая у меня свобода действий? Хочу ли я помочь Эри, потому что мне этого хочется, или же мое желание помочь Эри вызвано тем, что меня приучили быть хорошим, послушным рабом своих Темных хозяев?

Борясь с желанием откашляться из-за слабого щекотания в горле, Блекберд передала серебряный стержень с косяком обратно Диму. У нее не было ответа, и это ее очень беспокоило. Если она не могла помочь Диму, своему другу, то как она могла помочь тем несчастным существам, которых только что спасла? От одной мысли об этом ее уверенность в себе пошатнулась, и ее охватило жуткое чувство паранойи. От внезапного прилива тревоги у нее неприятно сжались поджилки, и, несмотря на то что она сидела в горячей ванне, внизу вдруг стало сухо, что было ужасно.

— Как жертва изнасилования вообще может заниматься полноценным соитием? — Дим несколько раз моргнул, сделал несколько неглубоких затяжек, а затем сделал мощный вдох, в результате которого почти на сантиметр сигареты с гвоздикой и коноплей исчезли. — Однажды их уже сломали. И вечно они живут в страхе, что их сломают еще раз. Легче сказать — да и потом пережить стыд за нежелательное соитие, чем сказать — нет и снова подвергнуться насилию. Секс и насилие — это гораздо хуже, чем просто секс. Так и для раба… любое согласие подозрительно. Любой отказ делается под угрозой насилия, реального или воображаемого, и проще сказать — да, чтобы все прошло хорошо. Те существа, которых спасли, всегда будут говорить — да всему, что покажется многообещающим, надеясь, что все пойдет хорошо… а Бомбей будет вечно говорить Барду “да” из-за страха, что отказ может повлечь за собой. Что же касается меня… — Слова Дима оборвались, когда он выдохнул огромное облако дыма.

Когда Блекберд поняла, что не может уследить и за половиной того, что говорит Дим, она ужаснулась собственной неадекватности. Теперь у нее пересохло во рту, кишки сжались в комок, и ей стало совсем плохо. Все, что исходило из уст Дима, было ужасно, просто ужасно, и она даже не могла понять большую часть этого. Плеск воды не отвлекал, не избавлял от экзистенциального ужаса, закрадывающегося в сознание Блекберд. Ее осенило, что, проявив жестокость, можно изменить существование другого существа, навсегда оставив его сломанным и неспособным к исправлению. Есть раны, которые невозможно исцелить, и никакие добрые намерения и пожелания не смогут исправить их.

Из всех ужасных вещей, которые Блекберд узнала с тех пор, как покинула дом, эта была самой страшной.

После нескольких жалких минут борьбы с волнами тошноты Блекберд поняла свою мать Старлинг. Некоторые вещи нельзя было исправить, некоторые нельзя было сгладить. Есть обиды, которые невозможно исправить, но есть месть. Крошечное черное семечко поселилось в нежном сердце Блекберд, и ее когтистые пальцы дернулись, когда первый росток ненависти обрел плодородную почву. Возможно, эти бедные беженцы никогда не узнают настоящей свободы, но тех, кто мог бы напасть на них и причинить им вред, можно будет уничтожить. Теперь в действиях ее матери появился какой-то ужасающий смысл. Никакие убийства не вернут Старлинг любовь всей ее жизни — Стинкберри больше нет, — но тех, кто крадет любовь у других, можно выслеживать, как паразитов.

С теми, кто крал чужую свободу, с теми, кто крал свободную волю, можно было расправиться. Глядя на своего спутника, Блекберд подумала, что теперь понимает его немного лучше. Дим убил Цинка, а затем и Гримми Рича — теперь Блекберд догадывалась о мотивах Дима, или, по крайней мере, ей так казалось. Дим позволил их разврату вылиться из них, а когда стало ясно, что это за существа, он убил их.

Нет… возможно, они сами себя убили; в конце концов, они встретили Дима на полпути.

Было ли неправильно добиваться Дима в романтическом плане? Над ним издевались, им манипулировали, и он остался беззащитным. Какими бы благими ни были намерения Блекберд — а она действительно желала Диму добра, — любой роман, завязавшийся между ними, должен был сопровождаться тенью его прошлого, бросающей ужасный отсвет на все, что у них могло бы быть вместе. Все, что говорил Дим, — то немногое, что она понимала, — относилось и к тому, что расцвело между ними. Может ли любовь — настоящая, полноценная любовь — расти под такой гнетущей тенью, или все надежды на будущий роман обречены?

Если Блекберд хотела ухаживать за этой драгоценной, нежной розой, ей придется столкнуться с ядовитыми шипами.

— Что-то ты притихла, — заметил Дим, пока из его ноздрей валил дым.

На что Блекберд ответила:

— Ты сделал меня задумчивой.

— Я всегда считал, что чтение старых пыльных философских трактатов — пустая трата времени. — На слух Блекберда Дим звучал тоскливо и, возможно, немного уныло. — Однако Дарк Чоклед и другие были настойчивы и жестоко наказывали меня за дерзость, если я не продолжал заниматься. Я хотел погрузиться в уроки магии и алхимии, как жеребенок, который хочет есть только сладости и десерт. Оглядываясь назад, можно сказать, что мои учителя невольно дали мне ключи от моих оков… Если бы только я уделял больше внимания или питал больше любви к предмету. Если бы я съедал весь свой ужин и становился сильнее, я мог бы стать лучшим пони.

Блекберд хотела сказать Диму, что он не такой уж плохой пони, но это было бы ложью, и она знала, что Дим выплеснет на нее всю тяжесть своего сарказма. Дим был просто жалкой, поврежденной, запутавшейся душой с плохим контролем импульсов и склонностью к поджогам. Конечно, можно найти недостатки и похуже. Через некоторое время до Блекберд дошел юмор его высказывания, и он сумел полуулыбнуться, даже несмотря на свой нынешний дискомфорт.

— Все стало розовым, — пробормотал Дим, пока светящийся бычок в его мундштуке начал превращаться в пепел и небытие. — Слушай, я не знаю, почему я это сделал, но в тот момент мне показалось, что это хорошая идея. Ну и чего ты от меня ждешь? Однажды скука станет моей погибелью. Так все и началось, во всяком случае. Когда мне становится скучно, я создаю себе развлечение.

Блекберд сгорбилась в воде, ее губы сжались от беспокойства, а на лбу пролегли глубокие борозды:

— Дим, ты в порядке?

В ответ Дим сфокусировал на ней свой лихорадочный, маниакальный взгляд и ответил:

— Как выяснилось, мой разум — не самое популярное место для путешествий, Блекберд. Прекрати кричать, Розовая! Существует тонкая, тонкая грань между гениальностью и безумием, и во время битвы за мой разум я потерял соответствующую границу.

— Э-э, Дим…

— Розовая, не пытайся понять мое безумие с помощью своей логики, это все равно что отправиться в фантастическое путешествие, чтобы найти тьму, с факелом!

Потянувшись, Блекберд потерла подбородок и кивнула:

— Должно быть, безумие заразно, потому что я поняла это, и в этом действительно есть какой-то смысл. Дим, что ты со мной сделал?

Дим ничего не ответил и затих. Блекберд ждала, волнуясь, и пока она наблюдала, Дим спрятал серебряный мундштук в шляпу. Если бы кто-то хотел найти темноту, достаточно было бы выключить свет. Дим был неподвижен, и на его лице отражалась особая двойственность — досада и печаль. Такое выражение было присуще только Диму, и Блекберд услышала, как он вздохнул.

— Розовость покинула меня. Жаль, я с нетерпением ждал ее визита. — Голова Дима крутанулась на шее, и из тонких костей послышался хруст. Когда он пришел в себя, его почти безмятежный взгляд был устремлен на Блекберд, и она вздрогнула от его вида. — Мне нужен отдых. Не останешься ли ты со мной, хотя бы пока я не усну?

— Конечно, Дим. Хочешь поесть перед сном? — Когда Блекберд задала свой вопрос, она увидела, как на лице Дима промелькнуло недоуменное выражение.

— Нет. — Он покачал головой из стороны в сторону, и на его лице снова появились раздражение и печаль. — Я боюсь, какие сны могут прийти, — пробормотал он, — но еще больше я боюсь расстройства желудка. Что за ужасный демон — скверное пищеварение, оставляющее после себя такие жуткие мерзкие испарения?

Что-то в поэтическом безумии Дима тронуло Блекберд и зажгло что-то в ее душе. Она скользнула вперед в заполненном водой бассейне, зацепившись за камень задними лапами, и вместо сухого, болезненного сжимания поджилок с облегчением почувствовала, что к ней вернулось привычное состояние влажности, ухватистости, хлюпанья. Возможно, позже она немного пощиплет и потянет за свою кнопку, но пока… у нее на уме было кое-что другое.

Несомненно, это была ошибка, но Блекберд была молода и могла ошибаться. Пока же ей нужно было заявить о своих намерениях. Вода в ванне журчала и плескалась вокруг нее, ударяясь о бортики бассейна, заставляя Дима раскачиваться из стороны в сторону. В животе у нее что-то пылало, какой-то страшный тайный огонь, который вырывался горячим, обжигающим потоком прямо из ее кошачьей щели. На мгновение она забеспокоилась о своем самообладании, но уже отбросила осторожность.

Потянувшись правой и левой лапами, Блекберд схватила Дима за голову и шею. Под своими когтистыми пальцами она чувствовала, как напрягаются и дергаются его мышцы, и остро ощущала его хрупкость. Ее сила была такова, что если бы она была неосторожна, то сломала бы ему шею: хрупкие кости разлетелись бы вдребезги, как оконное стекло. Теперь между ними оставались считанные сантиметры, и она смотрела вниз, а он — вверх, из-за значительной разницы в длине их туловищ.

Сердце Блекберд колотилось о ребра и гулко отдавалось в ее теле, а второе сердце билось в трепещущей плоти, спрятанной между задними ногами. Каким-то образом она сохраняла самообладание, даже отдаваясь во власть страстных желаний. Она получит то, что хочет, но позже. Пока же она хотела заявить о своих чувствах, и сейчас был как раз подходящий момент.

Изогнув позвоночник и шею под неестественным углом, Блекберд приподняла голову Дима, а сама пригнулась. Повернув его голову набок, она гладила и ласкала его когтистыми пальцами, чтобы успокоить, в то время как ее клыкастая пасть задерживалась рядом с его нежным, точеным лицом. Закрыть глаза казалось правильной идеей, но как тогда она увидит, что делает?

В этот момент она держала глаза открытыми, надвигаясь на него, чтобы убить.

Выпятив губы, словно нелепый утиный клюв, Блекберд неловко коснулась уголка рта Дима, а затем прижалась к нему лицом. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой уязвимой и одновременно властной и хищной. Не понимая, что делает, она издала влажный звук, который, без сомнения, чуть не оглушил бедного Дима, потому что она почувствовала, как все его тело напряглось.

Его внезапная скованность и напряжение наполнили разум Блекберд ужасными мыслями, и ей стало слишком любопытно, какие части его тела она жаждет открыть, какие части могут быть жесткими и твердыми. Нет-нет, она и так зашла слишком далеко, и это исследование придется провести позже, после того как она найдет свою мать. А пока придется обойтись без этого, и после второго неуклюжего поцелуя Блэкберд заключила Дима в мокрые, горячие объятия, что, возможно, было плохой идеей, по крайней мере, оглядываясь назад.

— Пожалуйста, не заставляй меня жалеть об этом, — прошептала Блекберд.

Дим промолчал, но тот факт, что он не сделал ничего, чтобы обострить ситуацию, обнадеживал. Теперь ей оставалось только как-то успокоиться и найти способ снять напряжение между бедер. Сейчас просто сидеть было пыткой, и Блекберд потребовалась вся ее сила воли, чтобы вести себя прилично.

Блекберд понятия не имела, что именно она изменила между собой и Димом, но была уверена, что поступила правильно. Дим немного поерзал, обхватил ее мокрой передней ногой, и их промокшие шерстинки прижались друг к другу. Блекберд было так жарко, что воздух вокруг него казался прохладным, поэтому, когда она начала дрожать, ей было трудно определить причину.

Все ее надежды, все ее мечты, все эмоции и чувства, которые она держала в себе, ее страхи, сомнения, непрекращающаяся тревога за мать — все это нахлынуло на нее разом, чтобы воспользоваться ее девичьей уязвимостью. Поцелуи — оба — стали ее погибелью, а момент триумфального сексуального пробуждения превратился в горячую кашу подростковой неловкости, когда она начала рыдать, прижимаясь к Диму.

Сидя в ванне и прижимаясь к своему лучшему и самому надежному другу, Блекберд потеряла себя.

62. Наш самый мрачный час чаепития

— Понятия не имею, почему Блекберд беспокоилась, ведь ты вроде бы в порядке. — Эри фыркнула, и ее чашка захлюпала от резкого движения. — Дим… единственное, что я могу предположить, это то, что алхимические составы могут действовать на тебя по-другому… из-за того, что ты не совсем пони. Тот факт, что ты был изменен, может вызвать некоторые нежелательные побочные эффекты.

Слушая Эри, Дим не поднимал глаз от ступки и пестика, но кивнул в знак того, что внимает. В ее теории было много смысла. Он вспомнил тот день, когда ушел из дома, и то, как мать отравила его. В пастообразную смесь был опущен крошечный черновато-зеленый листик и послышался звук камня о камень, пока он продолжал толочь.

— Дим, если позволишь, ты выглядишь необычайно отдохнувшим. Должно быть, ты хорошо выспался, а это всегда хорошо. — Эри наклонилась ближе, почти вплотную, чтобы заглянуть через холку Дима в его работу. — Произошло что-то странное, я что-то почувствовала, но, кажется, все в порядке. Я уверена, что это пустяк.

Для того, что было пустяком, это произвело на него довольно сильное воздействие. Возможно, это просто необычный побочный эффект. Подняв щипцы с длинными ручками, Дим сосредоточил на одном из концов крошечное количество магии. Эти алхимические щипцы были необычайно длинными, их можно было держать за один конец с помощью магии на достаточном расстоянии, чтобы магическое поле не загрязняло поверхность захвата. Они требовали деликатного прикосновения, но были крайне важны, чтобы ничто не могло изменить конечный результат алхимического процесса. Даже при такой большой длине единорог должен был следить за своей магией, чтобы не вызвать катастрофического загрязнения.

Осторожно взяв щипцы, он поднял из стоявшей рядом стеклянной банки паука — огненную черную вдову, арахнида, у которого на пухлом волосатом брюшке светились ярко-оранжевые песочные часы. Любопытное существо, оно пряло шелк, который нельзя было сжечь, но Дима это не интересовало. Нет, Диму нужен был яд паука, который делал существ особенно уязвимыми для огня и ожогов, даже тех, кто иначе был бы защищен от огненного пламени. Он не хотел, чтобы враги сопротивлялись его основному источнику урона, поскольку такого он не потерпит.

— Дим… Я не понимаю, что ты делаешь. Я никогда не видела такого рецепта. Что это? — Эри была уже слишком близко и прижалась к шее Дима, отчего все его тело слегка дернулось.

— Страховка, — ответил Дим, скривив губы в досадливой усмешке.

— Восхитительно загадочно. Страховка! — Эри, видимо, поняв, что находится слишком близко, сделала один маленький шаг в сторону и продолжила наблюдать за работой Дима. — Я даже никогда не слышала о некоторых из этих ингредиентов, Дим. Надеюсь, алхимические лавки Истанбулла придутся тебе по вкусу. Мы стараемся добывать малоизвестные ингредиенты, которые не требуют эксплуатации других существ. Мы пробуем новые вещи. Исследуем новые возможности. Здесь происходит алхимический ренессанс, Дим. Возможно, ты мог бы научить некоторых наших алхимиков своим секретам.

— Нет. — Усмешка Дима усилилась при одной мысли о том, чтобы поделиться своими наработками и исследованиями.

— Дим… эти сушеные синие гусеницы, они питаются ядовитой шуткой и очень опасны…

— Я знаю. — Дим поражался собственному терпению и удивлялся, как и почему он не набросился на Эри. Будь на ее месте любой другой пони, он, возможно, уже поджег бы его. Была ли это привязанность? Откуда эта странная, отвратительная терпимость? Это было мерзко и неестественно. — Я использую их очень хитро. Если я подмешаю их в зелье, они вызовут нестабильность и дикое количество побочных эффектов, но я нашел способ хранить настойку из их вытяжки отдельно от моего яда. Настойка гусениц нарушает и сводит на нет магическую защиту, позволяя действовать второму яду. Он ослабляет огнестойкость моих врагов.

Губы Эри превратились в заинтригованную морщинку, и она снова наклонилась поближе:

— Как?

— Крошечные кусочки металла, — ответил Дим сухим, как старый ломкий пергамент, шепотом. — Я рисую кольцо из воска вокруг середины, а затем наношу две различные алхимические смеси на оба конца. В случае необходимости я могу бросить в противника множество этих крошечных металлических осколков и обезвредить его. Как ты можешь себе представить, они полезны для борьбы с единорогами.

— Wie hinterhältig.^[1]

— Tatsächlich.^[2]

— А дистиллированная настойка из сушеной гусеницы помогает обойти магическую защиту, позволяя металлическим осколкам быть эффективными. При достаточном количестве бросков один из них обязательно сработает. Шансы на моей стороне. — Эри подошла к столу и заглянула в ступку Дима. — Эквестрийцы никогда бы не допустили такой оружейной алхимии. Это было бы запрещено.

— Kein Scheiß.^[3]

С большой осторожностью Дим с помощью алхимического ножа вскрыл стручок семян, отделил его и высыпал в ступку бледно-зелено-желтые семена. Воздух наполнился горьким, едким запахом, который заставил Эри отступить. Что касается самого Дима, то ему нравился этот запах… это был запах будущих побед.

— Я также могу сжимать металлические осколки с помощью заклинания, и тогда их становится возможным вдыхать. Многие мои враги наполняли свои легкие средством своего поражения. Это обременительно для меня, но гораздо ужаснее быть мертвым. — Дим избавился от пустого стручка и принялся перемалывать добавленные им семена.

— Дим, когда ты закончишь, нам нужно обсудить несколько важных вопросов. Возможно, за чаем. У меня пересохло в горле. А пока я должна идти, потому что мне нужно найти Джоли. Зайди ко мне, Дим, когда закончишь.

— Bestimmt.^[4]

Через несколько мгновений после ухода Эри Диму стало трудно сосредоточиться. Он снова был один — его любимое состояние… только сейчас это было не так. Усмехнувшись, он понял, что ему нравится общество Эри, и она не такая уж плохая вредительница. Блекберд, конечно, могла бы быть и похуже, но, по правде говоря, он тоже был не против ее общества и терпел ее бесконечные вопросы.

Взяв себя в копыта, Дим закончил работу, а затем отправился искать компанию Эри еще раз…

Дверь бесшумно открылась, и Дим шагнул в дверной проем. Эта комната была ему хорошо знакома: это был любимый кафетерий Эри, небольшое, интимное, уютное помещение, в котором всегда было довольно темно, но он никогда не жаловался на это. Комната имела круглую форму, несколько куполообразный потолок, покрытый фресками, скрытыми от глаз постоянными тенями, а на стенах висели полки с трофеями прошлых побед, как понял Дим. Шлемы, доспехи, побитые, помятые короны, драгоценные скипетры и всевозможные украшения — все это было взято у умирающих владельцев или у холодных трупов, как и предполагалось при капитуляции.

В центре комнаты стоял шестиугольный стол, покрытый гексаграммой провидца, и именно вокруг этого уютного столика Эри собрала гостей. Коммодор Гиллемот развалился в кресле, расслабившись, и внешне совсем не походил на официального, накрахмаленного себя. В тусклом, скудном свете его темная шерсть казалась не более чем двусмысленной парой глаз, парящих поверх ряда сверкающих жемчужных белков. Он попыхивал зебринской трубкой и разглядывал Дима, когда тот вошел.

Рядом с коммодором стояла Джоли — маленькая, карликовая, размером с жеребенка, и Дим вошел, когда она была в самом разгаре веселья. Теперь на ее лице появилась безрассудная, возможно, даже убийственная ухмылка, и она тоже следила за каждым движением Дима, пока тот подходил к столу. Дим решил, что Джоли за этим столом самое место, учитывая его обитателей, и она вполне вписалась. То, что она земная пони, не делало ее менее опасной, и, очевидно, она заслужила свое капитанство.

Когда он приблизился, то почувствовал пьянящий запах Блекберд, которая была немного растрепана. От нее пахло оружейным маслом, порохом и нагретой на солнце кожей — всем, что связано с выбранной ею профессией. У Блекберд был новый бандольер, и она чувствовала себя в нем вполне комфортно. В левой лапе Блекберд держала чайную чашку, а на правой были белые повязки на нескольких костяшках пальцев. Дим забеспокоился — хотя ничем этого не показал — и опустился на свободный стул рядом со своей раненой спутницей.

— Очень рада, что ты смог присоединиться к нам, — сказала Эри, занятая наливанием чая для Дима. — Я нашла Джоли, она общалась со старым другом. А потом появилась Блекберд… — Эри начала хихикать — изысканный, вежливый звук — и положила квадрат ананасово-вишневого торта на изящную квадратную фарфоровую тарелку.

В ответ Дим хмыкнул и снял шляпу. Отвлекаясь, он начал рыться в ней и вытащил несколько предметов. Свежий косяк, слегка влажный от экзотических масел, мундштук и четыре огромные латунные гильзы десятого калибра. Он положил их перед Блекберд, чьи глаза расширились, а затем, не глядя, бросил шляпу на диван позади себя.

— Какой продуманный подарок, — сказала Джоли, и в ее голосе зазвучали нотки смеха. — Я же говорила тебе, Блекберд, что он хранитель. Бриллианты могут быть лучшим другом девушки, но они не могут обеспечить твою безопасность.

— Дим, а что делают эти? — спросила Блекберд, отставляя чашку с чаем и беря в руки один из нелепо больших патронов.

— Не допускай, чтобы они намокли, — предупредил Дим, прикуривая. — Для достижения наилучших результатов стреляй в толпу. — Довольный своим ответом, Дим переключил внимание на коммодора Гиллемота и, изучая глаза пегаса, спросил: — А как поживает ваш юный подопечный?

Прежде чем ответить, коммодор несколько раз пыхнул трубкой, и раздался шелест перьев, когда он переместился в своем кресле:

— Он прощается с матерью и сестрой. Ты сделал для него доброе дело, Дим, и я этого не забуду. Бедняга все еще в шоке, но, смею надеяться, он рад такому исходу.

— С моей стороны не было никакой доброты. — Дим тоже затянулся и выдохнул стаю улетающих птиц, состоящую из дыма. — Но мною двигала справедливость. — Когда перед ним поставили чашку с чаем, Дим не терял времени даром. Напиток был горячим, немного цитрусовым, а сильный аромат ванили почти навязчивым. Он отодвинул мундштук от губ и сделал первый глоток, надеясь, что напиток достаточно остыл для употребления. Как ни старался, Дим не смог сдержать вырвавшийся у него вздох облегчения, и первый же глоток удовлетворил его пересохшее горло.

Гвоздичное масло уничтожило болезненную щекотку, которая так долго мучила его — и усугубилась после недавней травмы, — а чай облегчил ужасную сухость. Каким-то образом Дим позволил себе расслабиться и откинулся в кресле, став очень похожим на изможденного аристократа-бродягу.

— Миру нужно больше справедливости, — сказал коммодор Гиллемот, тоже немного расслабившись в кресле. — Истанбулл выступает в роли маяка в эти трудные времена…

— Вы так говорите, потому что я плачу вам зарплату. — Голос Эри был дразнящим, она хлопала ресницами и ухмылялась, глядя на своего гостя.

Пегас прочистил горло, немного попыхал трубкой, а затем убрал её, держа выпуклую чашу у себя в щетке. — Это само по себе справедливость. Мне удалось сохранить зарплату и активную команду. Они хорошие воздухоплаватели, и мне бы не хотелось, чтобы они сбились с пути из-за отчаяния. Сейчас неспокойные времена.

— Корона вам не платит? — спросил Дим.

При этих словах пегас выглядел обеспокоенным и заерзал на своем месте. Улыбка Джоли исчезла, а Эри, услужливая и внимательная, протянула коммодору еще один кусок ананасово-вишневого пирога. Дим ждал, попивая чай, а Блекберд рядом с ним убирала латунные патроны в подсумок на бандолере.

— На данный момент я не уверен, что Корона существует. — Эти слова причинили коммодору Гиллемоту боль, и каждое из его слов задержалось, как дым. — Некоторое время назад здесь произошла резня. Гвардейцы-пони двух центурий отправились в город под названием Пастуший Берег. Некий пони по имени Повелитель Теней, или Лорд Теней, или еще какая-нибудь чепуха… в тот день он поднял кровавое восстание. Он расправился с гвардейцами… не то чтобы просто убил, нет… он расправился с ними, чтобы передать послание. Насколько я понимаю, он превратил их доспехи в кипящую массу жидкости. Ужас всего этого не поддается описанию.

Дим почувствовал, как кровь застыла у него в жилах, и каким-то образом сумел скрыть свою реакцию.

— С тех пор этот Повелитель Теней бьет нас по больному месту. Резня за резней. Некоторые королевские семьи были убиты. Наша Империя ослабла после краха колониального правления, и теперь все пони сражаются за то немногое, что осталось. Острова разделены. Назревает гражданская война. Старые семьи, которые пострадали от политических притеснений или были разоблачены, видят в этом время для мести. Мы погрязли в прошлых грехах и ошибках. — Глаза коммодора стали водянистыми, а передняя нога, в которой он держал трубку, дрожала. — Солнце окончательно зашло над нашей могущественной империей.

Дим обнаружил, что Эри смотрит на него — она смотрела прямо на него, и, что еще хуже, она знала. На мгновение он запаниковал, хотя и не показал этого, и от внезапного тревожного трепета в сердце стало больно. Если Эри знала, почему она не сказала коммодору? Что за игру здесь затеяли? Не заботясь о последствиях, Дим глотнул чая, и тот обжег его до самого основания. Собирается ли Эри держать это у себя в голове, чтобы шантажировать его? Если бы он действовал прямо сейчас, то мог бы застать ее врасплох и убить, но выбраться все равно было бы непросто. У него была полная шляпа уловок, которые могли бы помочь, но он устал, измотан работой, и сейчас было неподходящее время для кровавой бойни.

Прищелкнув языком, Эри кивнула Диму:

— Дорогой, ты выглядишь голодным. Съешь свой торт и постарайся немного расслабиться, хорошо?

Похоже, командору было что сказать, и он сделал это с большой грустью:

— Я придерживался своей миссии и выполнил свой последний четкий и ясный приказ… установить хорошие отношения с Истанбуллом в целях торговли и доброй воли между народами. Это было частью директивы Селестии. Если бы Острова смогли каким-то образом установить чувство доброй воли и доверия после распада наших колоний, мы могли бы снова получить привилегированный торговый статус. — Пегас вздохнул, издав пораженческий звук, и покачал головой. — Сейчас я этого не ожидаю, но я продолжу следовать последним приказам, отданным мне.

— А я продолжу платить зарплату вашему флоту, — сказала Эри голосом спокойной уверенности. — Дим, постарайся что-нибудь съесть. Твое состояние меня беспокоит.

Джоли потянулась — из-за своих коротких толстых ног ей пришлось изрядно потрудиться — и похлопала коммодора по передней ноге, которая покоилась на подлокотнике его кресла. Это было странное зрелище: пират, утешающий коммодора, морского офицера, который по всем правилам должен был быть бичом пиратов.

Дим не хотел вспоминать тот день в Пастушьем Берегу. Это было слишком тяжело. Он был так одурманен, так переполнен горем. Дарлинг Дарк только что умерла, и он был свидетелем личного горя двух сестер. Это был несчастный случай, и он был в замешательстве. Зрелища и запахи того дня преследовали его и сейчас, а звуки… Его уши пустились в безумный танец, вращаясь туда-сюда, прислушиваясь к призрачным звукам бойни.

Не имея ничего, что можно было бы сделать, и не имея возможности спастись, Дим принялся поглощать свой торт, вкус которого теперь напоминал пепел на его губах. Кое-как ему удалось проглотить немного чая, он сделал несколько затяжек, а затем продолжил есть лакомство, которым не мог насладиться.

— Блекберд, ты должна показать Диму новую игрушку, которую подарила тебе Джоли. — В голосе Эри прозвучал тонкий оттенок аристократической властности, и она сделала копытом жест в сторону Блекберд. — Береги свои нежные костяшки, дорогая. Бить кого-то в доспехах — глупое занятие, согласись?

Блекберд пожала плечами, разминая забинтованные когти:

— Но я все равно впечатала этого ублюдка в землю.

— Дорогая, это были тренировочные упражнения. — Эри снова захихикала — этот звук показался Диму довольно неприятным — и налила Блекберд еще немного чая, а также положила еще один кусок торта на пустую тарелку. — Он должен был заставить тебя отреагировать, и, полагаю, ты это сделала. Хотя я не думаю, что кто-то предвидел этот ужасный удар. А теперь покажи Диму свою новую игрушку. Это очень интересно.

Блекберд потянулась под крыло, повозилась там немного, и когда Дим увидел пушку в сантиметре от своего носа, он чуть не подавился своим тортом. Он несколько раз кашлянул и, прищурив глаза, попытался сфокусироваться на пушке, которая выглядела так, словно должна была быть установлена на палубе корабля. Даже в огромных когтях Блекберд пушка казалась чудовищных размеров, а ствол был величиной с шахтный ствол.

— Я выменяла ее у дракона, — сказала Джоли, все еще похлопывая коммодора по ноге. — Гратин однажды попробовал выстрелить из нее и чуть не сломал себе лапы. Никто из моей команды не был достаточно силен, чтобы выстрелить из этой чертовой штуки. Драконы начали делать огнестрельное оружие, представляете? И оно хорошо сделано. Драконьего размера. Четырехствольное…

На этот раз Дим поперхнулся, и в его глазах замелькали звезды, пока кусок торта в его пищеводе решал, подниматься ему или опускаться. Поперхнувшись, Дим почувствовал, как болезненный комок опускается вниз, а затем задыхаясь наполнил легкие столь необходимым воздухом, пока Блекберд с грохотом водрузила массивную пушку на стол перед ним.

— …и драконы каким-то образом даже сделали правильную нарезку ствола. Вроде того. Достаточно точно, я полагаю. — Джоли отдернула копыто от командора, откинулась в кресле и, казалось, ничуть не обеспокоилась тем, что Диму трудно дышать. — Драконам еще предстоит пройти долгий путь, прежде чем они достигнут совершенства в изготовлении оружия. Я подозреваю, что это одна из лучших их работ, и ее выменяли, чтобы о ней говорили и ею восхищались. Но она чертовски велика и слишком непрактична для кого-либо, кроме Блекберд или какого-нибудь здоровенного громилы.

— Я — громила, — сказала Блекберд певучим голосом. — У меня никогда раньше не было пистолета, стреляющего пулей весом в четверть фунта. Дим, Джоли дала мне несколько снарядов, которые она называет виноградной пулей, но я не думаю, что там есть виноград, хотя думаю, что было бы много нытья, если бы я выстрелила виноградной пулей в толпу.

Когда Блекберд начала смеяться над своей шуткой, Дим уже достаточно пришел в себя, чтобы застонать.

На стволах пушки что-то было, и Дим наклонился вперед, чтобы получше рассмотреть. На каждом был выгравирован кабан — всего их было четыре — и, похоже, драконы тоже любили каламбуры. Дим еще немного покашлял, проглотил немного чая и продолжил смотреть на страшное оружие. На мгновение взгляд Дима метнулся к Эри, затем к коммодору, а потом он снова уставился на полированные никелированные стволы фантастической портативной пушки.

— Ну… — Внезапные слова Эри заставили Дима навострить уши. — Теперь, когда мы все здесь и устроились поудобнее, нужно многое обсудить о ситуации в Фэнси. Я получила кое-какие свежие сведения о положении дел, и с каждым разом ситуация становится все более ужасной. Острова Гриттиш, возможно, уже потеряны, о чем говорил дорогой Гиллемот, но у нас есть шанс спасти Фэнси от той же участи. Многое нужно сказать, так что располагайтесь, и я скажу, чего именно я жду от каждого из вас.

Коммодор в замешательстве покачал головой:

— Зачем я здесь?

— От вас мне нужно отвлечение, — ответила Эри голосом холодным, спокойным, командным. — Не волнуйтесь, ничто не омрачит вашу безупречную репутацию. Более того, после того как все будет сделано, вас будут считать героем. У вас есть флот, но я собираюсь дать вам армаду, и вы освободите бывшие колонии Фэнси от власти пиратов и работорговцев. Вы не потерпите ни одного поражения, я требую этого. Никаких условий капитуляции. Я требую уничтожения, мне нужен пример, понимаете?

В глазах Дима коммодор выглядел сомневающимся:

— Это довольно сложная задача…

— Пришло время всему миру увидеть новые орудийные корабли Истанбулла… наши дредноуты. У меня их не так много, но и тех, что есть, должно хватить, чтобы привлечь всеобщее внимание. Я хочу, чтобы весь мир затаил дыхание и, возможно, обделался от страха. У меня есть пушки, способные стрелять за горизонт, — пушки настолько мощные, что для того, чтобы выстрелить из них и попасть в цель, нужно рассчитать кривизну Терра Прайм. Моя главная проблема сейчас в том, что у меня в наличии больше таких пушек, чем существ, способных произвести расчеты.

— Как такое вообще возможно? — спросил коммодор Гиллемот, и его тело напряглось, когда он наклонился вперед в своем кресле.

— Стволы орудий занимают всю длину корабля, — ответила Эри, сохраняя спокойствие, хладнокровие и контроль. — Корабль построен вокруг пушки… длина ствола этой пушки составляет чуть больше пятидесяти метров. Она стреляет снарядами диаметром тридцать четыре дюйма и длиной более десяти метров, а дальность стрельбы составляет около тридцати километров.

Дим с трудом вникал в слова Эри, но суть уловил достаточно хорошо: Эри собиралась объявить о наступлении новой эры в военном деле, а старая эра уйдет в историю. Как она это сделала? Дим понял, что неважно, как, это не имеет никакого значения. Гораздо важнее было то, что она это сделала. Это было нечто такое, что привлекло бы внимание всего мира, включая Эквестрию. Он не мог не задаться вопросом, что за игру затеяла Эри.

— Фэнси предложит своим бывшим колониям защиту, но также даст гарантию автономии и свободного правления. Это жест доброй воли, сделанный в надежде смягчить прошлые обиды. — Эри налила себе еще чаю, добавила сливок, а затем обратила свой властный взгляд на Дима. — Для того чтобы Фэнси смог это сделать, необходима стабильность. Твоя работа будет заключаться в том, чтобы разбираться с Возвышением так, как ты считаешь нужным…

— Что означает, что вы хотите их смерти, — отпарировала Блекберд.

— Да… да… это именно то, чего я хочу. — Эри кивнула Блекберд в знак подтверждения, а затем вернула свое внимание к Диму. — Может, это и не решение, но начало положено. Фэнси должен снова объединиться. Спящий гигант должен проснуться. Дим, ты будешь главным. Я поручаю тебе командование этой операцией. Я также даю тебе двух способных советников — Бомбей и Пате о Пуле Бард — уроженец Фэнси, он говорит на этом языке и знает местные обычаи. Тебе будет полезно прислушаться к его словам и советам. У Бомбей чудесная тактическая голова, но она ужасна в командовании. Однако она хитра и способна на большое вероломство.

— Это неплохой план…

— Блекберд, там, где другие видят, как мир рушится по частям, я вижу возможность. — Глаза Эри сузились, и в них отразилось мерцающее пламя свечи. Я намерена использовать эту уникальную ситуацию как катализатор быстрых перемен. Модесто много говорил об этом, и многое из этого — его план. У меня была первоначальная идея, но Модесто проработал многие мелкие детали, а Марс увидел возможность с бывшими колониями Фэнси, потому что мы знали, что нам нужно отвлекающее средство, пока Дим делает свою работу. Дим обязательно устроит беспорядок, поэтому нам нужно, чтобы внимание всего мира было приковано к другому месту.

— И я должна доставить Дима на Фэнси и сбросить бомбу на этих бедных ничего не подозревающих ублюдков, я полагаю? — Джоли уперлась обеими короткими передними ногами в край стола и стала похожа на любопытного, перевозбужденного жеребенка, которому слишком нравится пить чай со взрослыми.

— Джоли, мне нужно, чтобы ты была глазами Дима в небе. Возвышение неуловимо, очень неуловимо. Тебе и твоему кораблю будет разрешено действовать в Фэнси, но ты не сможешь использовать оружие своего корабля. Мне было трудно добиться согласия Фэнси, и мне пришлось давать обещания… символические жесты доброй воли. Разрушений от Дима будет достаточно, так что нам не нужен военный корабль, обрушивающий смертельный поток сверху…

— Смею предположить, что Дим хуже, чем мой маленький милый кораблик, — сказала Джоли, опираясь подбородком на передние ноги.

— Фэнси боится твоего военного корабля, но они не знают о Диме, — ответила Эри.

— А когда они узнают о Диме, будет уже слишком поздно. — Джоли закатила глаза и фыркнула. — Эри, это может обернуться против тебя.

— Я это прекрасно понимаю. — Эри устремила свой властный взгляд на Дима и попыталась прожечь дыру в его черепе. — Вот почему я доверяю Диму. Я доверяю ему как семье, чтобы он поступил правильно и постарался проявить сдержанность. Я уже знаю, что это будет фиаско, и полностью готова принести официальные извинения. Модесто уже занят их написанием. Но это работа, которую нужно сделать, и пока неясно, как Дим ее выполнит.

— Значит, ты рассчитываешь, что Фэнси будут так рады устранению нестабильности, что закроют глаза на разрушение Дима…

— Джоли, съешь торт или еще что-нибудь. — Эри повернула голову в сторону Джоли, и ее губы скривились в ехидной ухмылке. — Утверждать очевидное — такая раздражающая привычка. Займись чем-нибудь, чтобы занять свой рот.

Маленькая кобыла начала хихикать, облизывать зубы, а затем разразилась хохотом, когда Эри вывалила в ее сторону все остатки торта. Дим тем временем понимал, как много зависит от его прыти и как он себя контролирует. Коммодор Гиллемот тоже должен был ощущать давление, и Дим посмотрел на “Четырех кабанов”, который все еще лежал на столе перед ним.

— Было много поглаживаний и взаимной мастурбации, — заметил Дим, — за что я вам благодарен. Мой член был достойно поглажен. Но как же Блекберд? Неужели она не получит удовлетворения? Ты говорила Пате о Пуле и Бомбей, но их нет на этом собрании, а Блекберд есть. Почему? Поделись любовью, Эри.

Джоли, все еще хихикая, принялась запихивать пирог в рот так быстро, как только могли зачерпнуть ее маленькие копытца, и делала это с большим удовольствием, облизывая губы и причмокивая. Тем временем Эри с потрясающим бесстрастным выражением лица смотрела на Дима, а коммодор возобновил раскуривание своей трубки. Дим тоже затянулся, его косяк уже почти закончился.

— Мы, Дарки, так талантливы в магии… как семья, мы одни из самых могущественных единорогов в мире. Мы так одарены, так способны, что нет ничего, что мы не могли бы сделать. Кроме Дима. Увы, бедный Дим. Ему достались лишь гроши при распределении семейной магии, и Судьба, не будучи великим компенсатором для несчастных и не имея чувства справедливости, преподнесла Диму совсем другой подарок: Судьба распорядилась так, что Дим должен был стать засранцем… возможно, самым большим засранцем во всем мире, и весь мир должен был сжиматься от страха перед его засранством.

За столом Джоли подавилась пирожным, и Гиллемоту пришлось начать колотить кобылу по спине. Блекберд захихикала и зажала рот неповрежденной когтистой лапой, пытаясь сдержаться. Бесстрастное выражение лица Эри казалось несокрушимым, и Дим уставился на нее, удивляясь, как любовь и ненависть могут занимать в его сердце такое равное место.

— Блекберд, твоя миссия, если ты решишь принять ее, будет заключаться в том, чтобы противостоять отвратительной заднице Дима. Ты будешь противостоять его одиозному, неприятному, отвратительному, отталкивающему, омерзительному поведению, его предосудительной, невыносимой, зверской натуре, и ты будешь делать то, что у тебя получается лучше всего. Ты заведешь друзей. Ты заслужишь доверие. Я искренне надеюсь, что ты найдешь способ противостоять отвратительному, плачевному, дегенеративному, омерзительному поведению Дима, иначе эта миссия может быть обречена. Я возлагаю всю свою веру и надежду на тебя, моя дорогая, прекрасная девочка, и ты должна постараться стать противовесом неприветливости Дима.

— Ты просишь невозможного, — сострила Блекберд.

Дим с рычанием откинулся в кресле и презрительно хмыкнул.

— У каждого из нас есть своя работа, — продолжила Эри, — и сейчас мы перейдем к более мелким деталям. У меня есть несколько целей, которые я хочу достичь, и у каждого из вас будет список задач, которые нужно выполнить. Устраивайтесь, дорогие мои, мы здесь надолго…

¹↑ нем. Как коварно

²↑ нем. На самом деле

³↑ нем. Ни хрена себе

⁴↑ нем. Определенно

63. Самые лучшие намерения

— Дим, — Блекберд дернула Дима за хвост, чтобы привлечь его внимание, — пока ты снова не занят…

— Да? — Дим остановился, затем развернулся в узком коридоре, прижавшись к одной стороне, чтобы другие могли пройти. Он, конечно, был засранцем, но не из тех, кто перекрывает движение во время разговора. Подтолкнув копытом Блекберд, он пригласил ее последовать его примеру, и она прижалась к изогнутой стене.

— Найти мою мать — это важно… но не менее важно и то, что мы делаем. Те драконы должны были помочь, Проминенс и Скалио…

— Который зовется Тод, — добавил Дим.

— Да. — Блекберд кивнула и перенесла вес со своих раненых лап. — Они должны были прилететь и помочь сделать все, что нужно, с Черной Рукой. У этих двух драконов были обязанности, обязательства, ответственность и все такое, но они остались, чтобы помочь пони Фэнси во время этого кризиса. Я даже не знала, что драконы могут помогать другим, я всегда слышала истории о том, какие они придурки, какие они злые, и что драконы-подростки — не более чем бандиты, мародеры и налетчики. Но очевидно, что эти пони и их борьба значат для них очень много — настолько, что они отказываются сдвинуться с места, пока не будет сделано хоть что-то, чтобы помочь этим пони. И по какой-то причине, Дим…

— Да? — Дим ждал, губы Блекберд двигались, но слов не было.

— Это обнадеживает. Я хочу верить, что мир добрый, Дим. Я хочу верить, что ты хороший. Дим, я хочу верить, что ты действительно поможешь этим пони и поступишь с ними правильно. Я не хочу, чтобы тот поцелуй, который я тебе подарила, оказался ошибкой, Дим. Мне бы не хотелось надрать тебе задницу, как я надрала тому солдату, но не сомневайся, я это сделаю. Это слишком важно, Дим, и я не позволю тебе все испортить. Надеюсь, Эри ясно дала понять, что это не шутка. Я откладываю поиски своей матери, чтобы сделать это, и если ты все испортишь, это обесценит то, чем я жертвую. Ты меня понял?

Наклонив голову, Дим заглянул в глаза Блекберд и дал ей время, необходимое для того, чтобы понять, что он это делает. В данный момент в Блекберд было что-то девичье и ранимое, и она казалась гораздо более жеребячьей, чем можно было предположить по ее огромному телу гиппогрифа.

— Я даю тебе слово, что отнесусь к этому со всей серьезностью, которой оно заслуживает. — Дим заколебался, зная, как дорого он ценит свое слово, и немного обидевшись на Блекберд за то, что она вытягивает из него это слово. — Я не продешевлю с тем, чем ты жертвуешь ради этого. Ради тебя я добьюсь результата.

— Спасибо, Дим. — Блекберд улыбнулась, и Дим впервые заметил небольшую припухлость под ее глазом. Похоже, ее несколько раз ударили во время суровых тренировок. Это хорошо, это закалит ее. Он отвлекся на то, что увидел, пока не услышал ее слова: — У меня тренировка по стрельбе, а ты должен заниматься тем, чем занимаешься. Полагаю, делами волшебника.

— Ja, Amsel. Ich würde dein Sklave für deine Küsse.^[1]

— Что? — Блекберд навострила уши, а ее глаза забегали из стороны в сторону, пытаясь прочитать выражение лица Дима.

— Я просто сказал „да“. — Дим смаковал разочарование Блекберд и впитывал его как можно больше.

— Ты сказал нечто большее, — настаивала Блекберд, сузив глаза и навострив уши, что свидетельствовало о том, что она действительно старается думать.

Дим пожал плечами и с тоской посмотрел на убийственное лицо Блекберд:

— Vielleicht.^[2]

— Отлично, Мистер Таинственный. Ты иди и занимайся своими волшебными делами, а я пойду постреляю.

— Leb wohl, Walküre.^[3]

Странное фиолетовое сияние тепла озарило черное лицо Блекберд, и она приостановилась, взмахнув хвостом, словно разъяренная змея в припадке гнева:

— Так, что это был за Тартар? Это звучало ласково. Ты со мной флиртовал?

— Ich werde es nicht verraten.^[4]

— Отлично, придурок. — Блекберд надулась, развернулась, ударила Дима хвостом по морде и унеслась прочь. Ее преувеличенная походка заставила копыта и когти стучать по полу, а крестец раскачиваться из стороны в сторону.

Дим, чей взгляд задержался на ее покачивающихся задних ногах, улыбнулся и сказал себе тихим, почти неслышным шепотом:

— Leb wohl, Walküre.

Бомбей Сейбл была всем тем, чем Блекберд хотела бы быть. Абиссинка была маленькой, стройной, легкой, изящной и просто очень удивительной. К тому же она владела магией, что еще больше усиливало ее очевидную крутость. Блекберд даже представить себе не могла, как можно использовать магию, потому что она ее так озадачивала, но Бомбей делала такие мелочи, что магия казалась очень полезной.

Сражаясь оружием ближнего боя, Бомбей могла в любой момент достать свой жезл, произнести заклинание и ослепить противника, сделав уязвимым для того, что Бомбей называла “хирургическими ударами”. В бою с оружием Бомбей могла взмахнуть жезлом, чтобы перезарядить пистолет, что позволяло ей не отводить глаз от противника.

Хуже всего то, что Бомбей делала принятие двуногой стойки чертовски заманчивым.

— Блекберд, ты ударила капитана Нармера и оставила его с головной болью.

— Это его имя? — Блекберд прищурилась, готовясь к внезапному солнцу, и подождала, пока Бомбей распахнет дверь. — Он был груб…

— Он проверял тебя, — ответила Бомбей, отходя в сторону и освобождая место для Блекберд. — Ты оставила хорошего капитана с сотрясением мозга, контузией и хорошим впечатлением. Ты ему понравилась. Он сказал мне, что из тебя выйдет хороший солдат.

Покачав головой, Блекберд шагнула через узкий арочный дверной проем на яркий полуденный солнечный свет, от которого щипало глаза:

— Я не хочу быть солдатом, я счастлива быть просто Блекберд, милой плутовкой и иногда механиком.

— Блекберд… девочка… этот мир жесток, и я думаю, ты наконец-то начинаешь это понимать. Мне все равно, кто ты, каждый становится тем, кем не хочет быть. Смелое существо может стать трусом. Подлое существо может стать героем. Пацифист может стать убийцей, а убийца может спасти жизнь. — Бомбей отошла от двери и позволила ей закрыться за собой. — Эта жизнь, которую мы проживаем… рано или поздно мы все становимся тем, что ненавидим, поэтому лучше принять ее сейчас.

— Не знаю, ненавижу ли я идею быть солдатом… — Блекберд не успела закончить фразу, потому что Бомбей смотрела на нее, расставив передние лапы и сверкая прищуренными глазами в солнечном свете.

— Ответственность пугает тебя…

— Это нечестно! — взвизгнула Блекберд, а затем глубоко вдохнула, осознав, что натворила. Посмотрев на Бомбей, она нахмурилась и покачала головой из стороны в сторону. — Я готова внести свою лепту, но я не отвечаю за…

— Кошачье дерьмо! — Бомбей выплюнула это ругательство, и ее усы зашевелились. — Ты больше, сильнее и способнее почти всех здесь. Ты — гребаный колосс и ползаешь на четвереньках, чтобы не вызывать шума! Ты прячешься у всех на виду и перебегаешь с места на место, надеясь, что другие тебя не заметят! Мир нуждается в таких существах, как ты, а ты отвергаешь все, потому что говоришь, что ищешь свою мать… Есть куча существ, которые ищут своих матерей, и им не помешала бы твоя помощь! Некоторым из нас пришлось наблюдать, как наших матерей увозят в цепях, и это происходит потому, что хорошие, способные существа сидят сложа лапы и ничего не делают.

Эти слова задели ее, тем более что Блекберд не могла придумать, как их опровергнуть. Она хотела что-то сказать, хотела поспорить, хотела накричать на Бомбей, но не хотела пренебрегать страданиями подруги и ее переживаниями. Блекберд закусила нижнюю губу и ослабила давление только тогда, когда уже готова была пустить кровь.

— Я все еще гребаная рабыня, — продолжала Бомбей, но теперь ее голос звучал тише. — Мой мозг все еще сломан. Мне трудно бороться… сопротивляться… Даже сейчас, особенно сейчас, меня тщательно приучили избегать конфликтов. Быть настолько кроткой, покорной и ненасильственной, насколько это возможно, и то, что я делаю прямо сейчас, выводит меня из равновесия.

Все еще грызя губу, Блекберд обдумывала все, что Дим сказал по этому поводу.

— Мир стал серым… да, стал. Все так заняты спорами о том, что правильно, а что нет, но ничего не делается, чтобы что-то исправить. Столько времени и сил уходит на разговоры, а дел так мало. Вот почему я следую за Эри. Именно поэтому я делаю то, что делаю. Именно поэтому я борюсь с порхающими бабочками в животе и постоянной паникой и делаю все необходимое, потому что не хочу, чтобы мир поглотила серость. Эри не тратила время на споры о том, что морально, что правильно, что чисто, что хорошо, нет, Эри, она делала. Она готова нападать на другие страны, которые поступают неправильно. Блекберд, с живи и дай жить другим, так далеко ты продвинешься в этом мире, а разговоры могут дать тебе не так уж много.

Как ни старалась, Блекберд обнаружила, что ей нечего сказать.

— Дим понял. — Лапы Бомбей легли на рукоять ее меча и пистолет. — Его захлестнула серость. Он просто реагирует и делает то, что нужно сделать в данный момент, а с моралью разбирается позже, если вообще разбирается. Не хочу сказать, что Дим прав, но, по крайней мере, на него можно положиться он что-то сделает. Он отправится в Фэнси и разнесет там все в пух и прах, и, возможно, если нам повезет, когда эти кусочки будут собраны воедино, все станет немного лучше. Но пока что, пошли они на хер. Пусть сломаются. Сожгите это дерьмо дотла.

— Другим будет больно. — Блекберд обрела свой голос, который теперь был хриплым и писклявым, и она ненавидела, как по-кобыльи он звучит. — Послушай, Дим поврежден…

— Ты же не думаешь, что я этого не знаю? — Зазубренные уши Бомбей дернулись, а усы снова зашевелились. — Я наблюдала за ним издалека, вместе с Эри и остальными. Дим не герой. Он скорее похож на лесной пожар. Конечно, лесной пожар кажется плохим, но из него выходит много хорошего.

— Такое ощущение, что Дима эксплуатируют.

— Дим будет делать то, что будет делать Дим. Мы просто направляем его в сторону тех, кто этого заслуживает.

Услышав это, Блекберд не могла отделаться от ощущения, что во всем этом есть что-то неправильное:

— Мне кажется, что это безрассудно и может принести больше вреда, чем пользы…

— Тогда помоги нам, — взмолилась Бомбей. — Помоги нам направить Дима в нужное направление. Ты знаешь его лучше, чем все мы. Подергай его за цепь и сделай все необходимое, чтобы заставить его делать то, что у него получается лучше всего, и постарайся направить его ярость в нужное русло. Возможно, тебе удастся свести к минимуму некоторые страдания.

— Я не знаю… — Блекберд зябко поежилась, неуверенная в себе.

— Пока что давай-ка постреляем. Давай просто забудем обо всем этом. Поговорим позже, когда у нас обоих будет возможность проветрить голову. Устраивает? — Бомбей завиляла хвостом, изображая кошачий знак вопроса, и стала ждать ответа Блекберд.

Не зная, что ответить, Блекберд за неимением ничего лучшего сказала Бомбей то, что кошачье существо хотело услышать:

— Конечно. Наверное. Поговорим позже, Бомбей.

По идее, он должен был бы заниматься, но Дим обнаружил, что не может сосредоточиться на учебе. Заклинания можно было изучать в любое время, а ему предстоял долгий перелет. Возможно, тогда он посвятит время учебе. А вот что привлекло его внимание, так это класс студентов-единорогов. Он сидел на высоком балконе — как раз такое место, куда может прийти мастер, чтобы посмотреть, нет ли здесь перспективных учеников — не то чтобы Дим хотел иметь ученика. Сама идея была отвратительна.

Эти единороги были совсем не похожи на тех, с кем он сталкивался в других местах. Вместо того чтобы действовать как индивидуумы, накладывать заклинания и направлять магию в одиночку, эти жеребята учились работать в унисон, как одна коллективная структура. По отдельности каждый из этих жеребят был слаб до патетики, и Дим не мог уловить ни одного, кто обладал бы хотя бы толикой силы. Но вместе, объединенные в гармонию, они впечатляли. Даже брови поднимались. Как когда-то благословение единорогов поднимало и опускало солнце, так и эти жеребята учились становиться тауматургическим коллективом, который был больше, чем сумма его частей.

— Эквестрийцы отказались от этого метода обучения и вместо этого сосредоточились на успехах отдельной личности.

Голос Модесто, раздавшийся у него за спиной, ничуть не испугал Дима, и, по правде говоря, он был рад его услышать. Ничего не говоря, Дим жестом пригласил Модесто присоединиться к нему, и минотавр так и сделал. Модесто посмотрел через перила на студентов внизу, а Дим — на стойки, поддерживающие перила.

— Мы активно отсеиваем жеребят-единорогов, которые не могут хорошо гармонировать с другими, — сказал Модесто тихим, горловым шепотом. — Это делается для того, чтобы сохранить общую силу. Мы не одиноки, так действует большая часть этого мира. Ты, Дим, могущественный, одаренный индивидуум. А те, кого ты видишь внизу? Они — могущественная, одаренная группа. Наши лучшие. Мы прочесали город в поисках самых лучших, а затем обыскали окрестные земли.

Заинтригованный, Дим кивнул и решил, что пока что он будет подшучивать над Модесто.

— Возможно, я позволил культурным предрассудкам повлиять на мое мнение о тебе… Я все время думал о том, что я сказал, и я знаю, как самовлюбленно это звучит, так что прости меня, но я все время думал о том, что я сказал о том, что ты поешь свою собственную песню. Миру нужны и те, и другие, Дим. Солист может быть так же прекрасен, как и хор, но по разным причинам. Те жеребята, что там, внизу, достигнут фантастического уровня гармонии друг с другом и совершат великие дела — но и ты, Дим, тоже. Должен признаться, что, что бы я ни делал, я не могу тебя понять. — Он жестом указал на жеребят внизу и повернулся, чтобы посмотреть на Дима. — Я это прекрасно понимаю, но ты остаешься для меня загадкой.

Внизу жеребята сгибали то, что выглядело как стальная балка. Это можно было сделать с помощью заклинания придания формы металлу, но жеребята делали это с помощью телекинеза и ничего другого. Одни держали балку, не давая ей сдвинуться с места, и оказывали давление в середине, а другие надавливали на концы. Дим понимал суть упражнения, даже если его раздражала неэффективность этого действия. В конце концов, цель заключалась не в том, чтобы согнуть стальную балку, а в том, чтобы научиться работать вместе.

Модесто вытянул руку, согнул пальцы, и кристаллы, торчащие из задней части его механических предплечий, начали светиться. Между кончиками пальцев и большим пальцем вспыхнул шар эфирного огня, и это привлекло внимание Дима. Похоже, у Модесто и Марса были свои секреты. Бледно-голубое пламя было слабым, но горело уверенно.

— Эри хотела скрыть от тебя это знание, а Марс верил, что рано или поздно ты догадаешься сам. — Модесто вдохнул, на мгновение задержал дыхание и с тяжелым вздохом, от которого его худые плечи обвисли, выдохнул. — Теперь я чувствую, что лицемерю. Как бы я ни старался, я не могу согласовать свою магию с магией другого. Я существую как одиночка. Я даже не могу согласовать магию правой руки с магией левой, поскольку они существуют на разных частотах. Кристаллы имеют свой собственный резонанс. Даже если это самое заветное желание моего сердца, я не могу гармонировать с ними. — Другой рукой Модесто жестом указал на жеребят единорогов внизу.

— Как минотавр использует магию? — спросил Дим, его голос был тонким и сиплым.

— Все минотавры обладают магией, — ответил Модесто тихим шепотом. — Она течет через наши тела и руки. Она проявляется пассивно, в наших ремеслах. Наше шитье, обработка металлов, алхимия — почти все, что мы делаем, содержит элемент магии. Эри воспользовалась этими знаниями и нашла способ сфокусировать крошечную струйку магии, которой мы обладаем, в нечто более непосредственное. Мы с Марсом были первыми… о ком я знаю, во всяком случае. — Он сжал пальцы, и магия исчезла, превратившись в блестящий облачко дыма.

— Значит, это что-то вроде фокусирующего посоха или жезла… эти кристаллы у тебя в руках… и магия фокусируется, как солнечный луч через увеличительное стекло…

— Эри использовала точно такую же аналогию, — сказал Модесто, мягко и обидно прервав его. — Как получилось, что вы с Эри так похожи и в то же время так непохожи?

— Мы — Дарки… — В словах Дима не было ни злобы, ни сарказма, только честный, прямой ответ. — Мы не так уж сильно отличаемся от тех жеребят, что там, внизу. Нас изолировали, держали отдельно от других и заставляли вести себя определенным образом. Мы становимся идеальной Тьмой… или не становимся никем. Жеребят, которые не соответствовали идеалу, отправляли в сиротские приюты. — На мгновение Дим задумался над тем, что ему известно: жеребят использовали и для других целей. — Полагаю, мы вместе научились петь другую песню. Каждый аспект того, кто и что я есть, был сформирован, как глина, либо через ритуал, либо через изучение, наказание, манипуляцию или страх. Эри ничем не отличается. Я не сомневаюсь, что в некоторых отношениях Эри было хуже, чем мне, потому что она кобыла. Признаться, в последнее время я размышлял о ее боли и страданиях, равно как и о своих собственных.

— Она редко говорит об этом, но когда говорит, то испытывает беспокойство. — Модесто снова вздохнул, поправил воротник мантии и повернулся, чтобы посмотреть на жеребят. — Когда ей одиноко, она ищет общества других кобыл. Со временем, я уверен, ты это заметишь. Меня это беспокоит…

— Это беспокоит тебя? — спросил Дим, его голос был горячим, царапающим шепотом.

— О, позволь мне закончить, — начал Модесто, и его плечи то поднимались, то опускались. — Меня беспокоит, что она не получает радости от своих отношений. Она не создает прочных связей. По моим наблюдениям, она удовлетворяет свои физические потребности, но не заводит прочных связей. Это печалит меня, Дим… ведь я так хочу видеть ее счастливой.

Дим попытался что-то сказать, но слова дрогнули и подвели его. Он едва не высказал поспешное суждение, и по какой-то странной причине ему стало не по себе. За такие вещи принято извиняться, но Дим твердо решил не делать этого в отношении Модесто. Не сейчас. А может, и никогда. Извинения должны были оставаться ценными вещами и теряли ценность с каждым принесенным извинением.

— Марс говорит, что это не мое дело, но это мое дело. Эри вырастила меня. Она дала мне образование. Она дала мне руки и научила магии. Благодаря ей у меня есть королевство. Ее счастье имеет первостепенное значение и стоит у меня на первом плане. Все, что у меня есть, и все, кем я являюсь, — это благодаря ей, она дала мне все это. — Модесто жестом обвел все вокруг, пытаясь охватить взглядом.

С чувством глубокой печали Дим понял, что неправильно оценил Модесто. Не то чтобы Дим хотел быть сентиментальным, но искреннее, проникновенное желание Модесто счастья Эри вызвало в сердце Дима нечто ужасное, нечто гротескное. Отталкиваясь от теплого пушистого чувства, возникшего в его груди, Дим нахмурился и пожелал, чтобы оно исчезло, потому что это было хуже, чем несварение желудка. Его нынешнее состояние было поистине отвратительным.

— Пойдем со мной, Модесто, и посмотрим, смогу ли я научить тебя какой-нибудь магии, — предложил Дим, не веря своим словам.

Похоже, Модесто тоже не мог в них поверить, и на лице минотавра появилась маска недоверия.

— У меня есть одно заклинание… оно сложное, но для его создания не нужно много силы. Только глубокое понимание магии, которое, я уверен, дала тебе Эри. — Дим прочистил горло и продолжил: — Оно превращает лучи света в сфокусированную гравитацию. У него множество применений, и хотя общий эффект довольно слабый, иллюзии, которые он создает, впечатляют, и он может добавить изюминку вашим заклинаниям. Когда вы сплетаете его с вашими заклинаниями, получается довольно эффектное зрелище. У него есть и другие практические, физические применения.

— Превращение света в гравитацию? — Рот Модесто превратился в узкую, тонкую, прямую линию, а подбородок выпятился в раздумье. — Телекинез придает фотонам физическую силу, позволяя им толкать…

— И я нашел способ сделать эти фотоны исключительно тяжелыми в ограниченном пространстве. — Губы Дима скривились в усмешке, обнажив идеальные белые зубы. — Я могу использовать их, чтобы отклонять свет и создавать ослепительные эффекты. Я даже выясняю, как лучше использовать их в нападении.

— Эри сказала, что я не должен брать у тебя уроки, потому что ты меня развратишь. — Модесто заикался, делая шаг назад от Дима и натыкаясь на перила.

— Ты делаешь все, что говорит тебе Эри? — спросил Дим.

— Да, более или менее. Я не хочу вызывать ее гнев, ведь я видел ее гнев.

— Ну что ж, — со вздохом произнес Дим, а затем повернулся и пошел прочь, — как знаешь. Дойдя до двери, он распахнул ее и был уже на полпути к выходу, когда Модесто, как Дим и предполагал, передумал.

— Подожди меня, — прошептал Модесто испуганным голосом, — и что бы ты ни делал, не говори Эри!

¹↑ нем. Да, черный дрозд. Я буду твоим рабом за твои поцелуи.

²↑ нем. Возможно

³↑ нем. Прощай, Валькирия

⁴↑ нем. Я не буду раскрывать это.

64. Поклонение

Дим Дарк был пони, который ненавидел прощания, и поэтому избегал их. Он попытался незаметно улизнуть, но Эри настигла его из засады. После очередной борьбы — насколько позволяли их слабые, хрупкие тела — Дим снова оказался жертвой ее объятий. Хотя он ни за что не признался бы в этом даже под пытками, в семейных ласках было что-то приятное.

Каюта была небольшой — даже по меркам пони, — а значит, Блекберд сочтет ее тесной. В ней стояла кровать, в которую нужно было забираться, и толстый утепленный занавес, который можно было закрыть, чтобы сохранить тепло тела. Им с Блекберд придется как-то делить эту кровать. Одна мысль об этом вызвала на лице Дима ехидную ухмылку, от которой у него заболела морда. Под кроватью находился шкафчик для хранения вещей, и на этом все. Пол был шириной около метра, а в дальнем конце комнаты, напротив двери, в стену была встроена мягкая скамья. Со стены, где стояла скамья, спускался небольшой складной стол, и Дим обрадовался: он пригодится для учебы.

При длине в три метра и ширине в метр комната была очень тесной. Хотя кровать была узкой, по меркам пони она была длинной, хотя Дим не был уверен, насколько удобно будет минотавру. Придется свернуться калачиком. В комнате не было окна, и она была абсолютно голой. Впрочем, это была не самая худшая комната, в которой Дим останавливался.

Открыв шкафчик, Дим начал складывать свое снаряжение и, будучи милым и внимательным пони, оставил немного места для Блекберд. Часть своих вещей он положил под скамью, просто чтобы убедиться, что у Блекберд есть надежное и безопасное место для хранения огнестрельного оружия. Наблюдать за тем, как она разоружается и избавляется от оружия, было для Дима развлечением, потому что это могло занять некоторое время.

— Говорит ваш капитан… — Тоненький динамик, спрятанный в светильнике над головой, слегка потрескивал, и в ушах звучали пронзительные отзвуки. — Некоторые из вас здесь новички, поэтому давайте поговорим о правилах. Мой корабль, мои правила. Это не обычный воздушный корабль. Мы летим над небесами, где воздуха почти нет. Там чертовски холодно, и, хотя системы жизнеобеспечения корабля и батареи поддерживают температуру выше нуля, мы советуем вам поселиться с кем-нибудь в койке.

В голосе Джоли было что-то ласковое, даже милое, и Дим мысленно представил себе маленькую кобылку, запихивающую в рот пирожное.

— Если вы с кем-то поселитесь, то наверняка будете трахаться, и как ваш капитан я не могу не затронуть следующую тему: кончайте внутрь, черт бы вас побрал! Вонь! Это отвратительно! Она проходит через рециркуляторы воздуха, и весь этот чертов аликорном-проклятый корабль пахнет болотной задницей и грибным супом! Я не хочу этого чувствовать, и поверь мне, ты тоже. Так что никаких, блядь, кончаний на лицо, или на кровать, или вообще куда бы то ни было. Глотайте это дерьмо, гребаные извращенцы! Запускайте его прямо в какашечный желоб! Мне плевать, что вы делаете, но я не хочу, чтобы мой корабль вонял!

Уголки его рта дернулись, и Дим с трудом удержался от смеха.

— На больших высотах доступ на палубу будет закрыт, потому что там нет воздуха. Двери будут запечатаны и заперты, чтобы поддерживать давление. Извините, но большую часть путешествия вы будете торчать внутри. Как только мы выйдем, мы поднимемся наверх и останемся там так долго, как только сможем. Столовая рассчитана на восемь посетителей, поэтому мы будем есть посменно. Никакой еды в общей зоне, потому что вы, гребаные засранцы, — свиньи, и я не хочу, чтобы мой корабль вонял!

Сообщение Джоли закончилось визгом обратной связи, или ему показалось, что закончилось, но было и последнее, прощальное сообщение:

— Говорит ваш капитан… мы все падаем… мы все падаем друг на друга. Затем — тишина.

Когда корабль накренился, Дим оказался к этому не готов и чуть не перевернулся. Эта штука была быстрой, и он чувствовал, как она набирает скорость. Ничто из того, на чем он летал, не двигалось так быстро. Собравшись с силами, он добрался до мягкой скамьи, сел и откинул стол. Блекберд, несомненно, ушла к друзьям, либо она не успела подняться на борт. Он не был уверен, потому что телепортировался на борт, чтобы избежать толпы.

Раз уж у него появилась тишина, он собирался использовать ее по максимуму и заняться учебой. Он сложил часть своего снаряжения под скамьей и достал несколько книг, некоторые из которых он “позаимствовал” из библиотеки Эри, планируя вернуть их, когда закончит. Одна книга была посвящена алхимическим свойствам железа и множеству его возможных настроек, другая — соли, а третья была его личным дневником.

В одно мгновение мир окрасился в розовый цвет, и Дим испытал не столько облегчение, сколько радость, когда заметил розоватый оттенок в своем зрении. Никаких странных мыслей в его голове пока не возникало, зато появилось глубокое чувство покоя. Принцесса Кейденс была желанным дополнением в его сознании, и ни одна его часть не отвергала ее и не возмущалась ее вторжением. Дим знал, что это делает связь еще крепче.

Затем он услышал голос между ушами:

Дим, мне жаль.

На что он ответил:

— Жаль? За что? — Как раз в тот момент, когда он собирался задать третий вопрос, его охватило глубокое умиротворяющее чувство, и Дим почувствовал себя как сонный жеребенок перед тем, как забраться в кровать. Его телу было тепло, уютно, ничего не болело, и он заметил, что его рог светится розовым, но это была не его бледно-розовая магическая аура. Она была слишком яркой, неприлично яркой, ни один уважающий себя Дарк не стал бы освещать свои рога таким ужасающим оттенком.

Я ненадолго, Дим, обещаю, и никакого вреда тебе не будет.

Моргая, Дим пытался сфокусировать взгляд, но это было трудно. Голова немного болела, но ничего страшного. Это было похоже на магическую усталость и не слишком беспокоило. Во рту появился странный привкус, почти розы и медь, и ему захотелось выпить. Когда из его зрения ушла часть тумана, он увидел свой дневник, а на одной из страниц — послание, написанное не его собственным почерком. Чернил не было, слова были выжжены на тонких пергаментных страницах, и он чувствовал в них магию, но не свою.

Розовое пятно в его глазах исчезло, и он ничего не чувствовал в своей голове. Бедняжка Кейденс, должно быть, сгорела, пройдя через весь мир таким образом. Дима впечатлил этот магический подвиг, и он продолжил моргать, чтобы очистить зрение и прочесть написанное.

Дим,

Прости меня! Я вообще не думала, что у меня получится, но сама себя удивила.

Вот кое-что, что, надеюсь, поможет тебе. Хоть я и занимаюсь научной работой, я не самая ученая пони, так что извини, если кое-что из того, что я скажу, не будет иметь смысла. Ты же умный, так что разберешься. Ты изучал соль и железо, их магическое сродство и кристаллические свойства. Я общалась с кристаллами моей империи, и они передали мне некоторые из своих знаний. Я неплохо разбираюсь в магии управления кристаллами, могу формировать и выравнивать их различными способами, но мне сложно понять ее.

Для очищения и концентрации магии кристаллы должны быть сжаты, а кристаллические решетки — выровнены нужным образом. Я не до конца знаю и понимаю эти способы, так что тебе придется это выяснить. Но я знаю, что нужно сжать кристалл, чтобы получить больше фокуса от решетчатой структуры. Чем плотнее ты сможешь его сделать, тем лучше. Соль приобретет огромные очищающие способности, если ты сможешь создавать сжатые соляные структуры.

Когда ты получишь достаточно сжатые кристаллические структуры, ты сможешь фокусировать через них потоки тауматонов, что изменит природу тауматонов каким-то странным образом, но я не могу сказать как. Это действует как некий фильтр, и я уверена, что ты сможешь разобраться в том, что для меня остается загадкой. Железо ведет себя похожим образом, но я понимаю его еще меньше.

Селестия сказала, что если сжать железо определенным образом и добиться определенной плотности, то оно станет разрушительным для магии и отменит поля тауматона. Она не понимает, как это работает, но говорит, что, вероятно, это связано с выравниванием решетки и направлением кристаллов друг к другу. Я не совсем понимаю, что она имеет в виду. Она сказала, что ты сам разберешься. Кроме того, если выровнять железо другим способом, оно становится гиперпроводником тауматонов и позволяет создавать сверхвозбужденные частицы. Это добавляет неустойчивости и некоторой нестабильности, но также позволяет сгустить огромное количество магии в одной крошечной области. Попробуй взять эту концентрированную магию и протолкнуть ее через кристаллы сгущенной соли!

Удачи,

Не взрывай себя,

Обнимаю и дружески целую,

Розовая.

Послание внутри послания. Заклинания, вложенные в письмо. Такое практически под силу жеребенку, но Дим еще не видел ничего подобного. Вообще, Дарки с глубоким презрением относились к простым магиям и не замечали их. И все же в простоте Кейденс и он сам нашел определенный уровень совершенства. Кейденс не только использовала его рог для своей магии, но и написала слова заклинания и послания одновременно, используя его рог как передатчик.

И хотя то, что она хотела сказать, было несколько запутанным, он с трудом понимал это — заклинания, включенные в него, заклинания, которые были буквально целыми мыслями, концепциями, путями, средствами и способами, — он мог понять. Так ловко излагать мысли простыми словами… Дим едва не застонал от восторга.

Блекберд была его лучшим другом, но в Кейденс Дим увидел родственную душу. Если это письмо отражало истинную сущность Кейденс, значит, Дим нашел еще одну пони, очень похожую на него самого, которая предпочитает простоту и практичность сложному и громоздкому. Письмо покорило его и оставило чувство привязанности. Ему очень хотелось поговорить с Кейденс об этих идеях с глазу на глаз, в какой-нибудь замечательной оживленной дискуссии, но это было невозможно.

Пока что.

Дим решил выяснить как можно больше, а когда вернется домой, если вернется, то поделится с Кейденс тем, что узнал. Она, несомненно, оценит это, и, возможно, он тоже получит знания в результате обмена. В Дима закралась паранойя и пессимизм, и мысли подсказали ему, что другие аликорны могут пренебрежительно отнестись к магическим талантам Кейденс, ведь аликорны были могущественными существами, но в простоте не было никакой силы. Там, где другие из рода Кейденс могли бы пренебречь ее способностями, он глубоко ценил их.

Внезапно нахмурившись, Дим осознал, что из него фонтанирует поток, и это заставило его остановиться, покачать головой и издать стон отвращения. То, что он делал, было отвратительно и мерзко, но это не отменяло того факта, что Кейденс демонстрировала блестящую простоту. Усмехнувшись, Дим снова начал читать, на этот раз медленно, позволяя глазам задерживаться на каждой букве, потому что каждая буква была заклинанием, мыслью, концепцией. Только в одном его имени она уместила целые тома. Сконцентрировавшись, он начал изучать.

Дим не понимал, что одним простым действием принцесса любви очаровала его, привела в восторг и обожание.

65. Какой ценой

В воздухе чувствовался холод, намек на холод, и этого было достаточно, чтобы вызвать раздражающую щекотку в легких Дима, заставляющую его с трудом дышать. И все же он как-то учился, пытаясь понять смысл передаваемых принцессой Кейденс заклинаний. Новая информация распускалась в его сознании, открывая, расцветая, раскрывая скрытые тайны. Она дала ему плату, что-то значимое взамен, что-то за его дальнейшее сотрудничество. Вопреки мнению многих, у Дима было свое чувство верности, как бы странно это ни было, и принцесса Кейденс заручилась его поддержкой.

Как и Эри.

А вот Блекберд…

Подняв голову, Дим почувствовал боль в шее и откинулся назад, надеясь облегчить боль. Увидев лишь унылые серые стены своей комнаты, он закрыл глаза, не желая больше видеть что-то столь простое и безликое. Он понимал причину: краска была тяжелой, поэтому эстетикой жертвовали ради уменьшения веса. Щекотание в легких усилилось, в ушах заложило, и он начал зевать, пытаясь побороть нарастающее давление.

В середине зевка он услышал, как открывается дверь, а когда открыл глаза, то увидел не Блекберд, как ожидал, а Джоли. Она была прирожденной пираткой, Джоли. Умная, злая, сообразительная и миниатюрная. Маленькая Джоли была мозгом, упакованным в плотное, подтянутое, компактное, не занимающее много места тело. Она была капитаном, отражающим свой корабль, а Дим обладал некоторыми ценными знаниями о ее натуре.

— Bonjour, mon camarade mercenaire,^[1] — вежливо поздоровалась она, одновременно захлопывая за собой дверь задней ногой.

— Ich spreche nicht die Sprache der Romantik,^[2] — ответил Дим, не представляя, что она могла сказать. — Nur die schöne Sprache des Krieges. Warum ficken, wenn du töten kannst?^[3]

— Я понятия не имею, что ты только что сказал, Дим, но теперь у меня мурашки по коже, и я уверена, что не хочу этого знать. — Джоли стояла перед дверью, пытаясь сдуть темно-малиновую гриву с ярко-алого лица. — Я пришла, потому что нам с тобой нужно поговорить по душам, Дим. Ничего личного, но я не доверяю тебе, а мне нужно доверять, так что нам нужно поговорить.

Подумав немного, Дим решил подшутить над маленькой кобылой:

— Хорошо.

— Позволь мне перейти сразу к делу, Дим. — Джоли продвинулась на несколько шагов, и Дим понял, что эта маленькая каюта должна казаться ей гораздо больше. — Я не понимаю твоих мотивов. Ты решил помочь Эри, и я не понимаю, почему. Я доверяю безопасность моего Гратина, моей команды, моего корабля и себя — все, полностью — тебе. Это нехорошо, Дим… совсем нехорошо. Мне нужно понять, почему я так поступаю.

Из этих слов Дим понял многое, но одно выделил особо:

— Ты говоришь о порядке, в котором ты ценишь вещи… — Ничего не было сказано в ответ, но глаза Джоли сузились, уши наклонились вперед, а внезапно появившиеся морщины сделали ее лицо мудрым. — Не перечь мне, и тебе нечего бояться. У меня бывают приступы гнева, когда я чувствую, что меня предали.

— Я буду иметь это в виду. — Кобыла зацокала копытами по тонкому деревянному полу, не сводя глаз с Дима. — Послушай, я буду задавать вопросы. Мне действительно нужно знать, что ты делаешь, потому что я вынуждена доверять тебе очень многое, и мне это не нравится.

Вздохнув, Дим понял, что заставить ее уйти не удастся, и ему придется решиться на разговор. Щекотка в легких стала невыносимой, а теперь еще и в горле — влажная, липкая, словно лишающая его воздуха. С бледной вспышкой янтарного света он достал свои курительные принадлежности, всунул в длинный серебряный стержень сигарету с гвоздикой и коноплей, поместил ее между губами и прикурил. Почти сразу же щекотка начала стихать, пока он делал затяжку, изучая стоящую перед ним кобылу.

— Тебе нужно проверить легкие, Дим… твой голос звучит так, будто ты умираешь.

— Может, и так, — ответил Дим, выдыхая сладкий дым с гвоздичным ароматом. — Интересно, скольких я заберу с собой, прежде чем уйду?

Джоли не рассмеялась, нет, она нахмурилась, и Дим увидел, что его шутка провалилась.

Дим, ловкий наемник, поспешил успокоить ее:

— Я предан делу Эри. Мы с ней пришли к взаимопониманию. Ее дело правое…

— Дерьмо минотавра. — Джоли выплюнула эти слова и грубо, дерзко махнула хвостом.

Вздохнув, Дим сотворил еще одно заклинание и протянул монету. Наклонившись вперед, он посмотрел на стоящую перед ним кобылу, наблюдая за ее грубыми взмахами хвоста со скрытым весельем:

— Эри заплатила за мои услуги.

— Это зерновой пенни, — проворчала Джоли и покачала головой. — Это равняется мере зерна. Либо тебя надули, либо ты дурак.

— Я знаю, что это такое. — Дим убрал монету, и она исчезла в его шляпе. — Волшебнику нужно есть, а после всех этих убийств я наверняка проголодаюсь…

— Не шути со мной, Дим!

— Мне плевать на ценность. — Сохраняя тихий голос, Дим держал свой темперамент под контролем. Джоли была в беспомощном состоянии, поэтому нападение на нее не принесет никакого удовлетворения. — Меня волнует только то, что за этим стоит. Если я что-то делаю, мне за это платят. В этом разница между рабом и свободным пони. Когда я объяснил это Эри… она была достаточно любезна, чтобы потакать мне, и она поняла.

— О… это очень мило. — Вся злость Джоли исчезла, кобыла подпрыгнула на своих крошечных копытцах, а затем, прежде чем Дим успел запротестовать, она уже забралась с ним на скамью, легко проскользнув под откидным столиком. Как ни мала она была, места все равно не хватало, и, не обращая внимания на отвратительное рычание Дима, она принялась обнимать его. — Я понимаю… я думаю.

— Этот отвратительный примитив прилип ко мне, как паразитическая форма жизни…

— Ты как жеребенок, которому нужно печенье для успокоения! — Хотя ноги у нее были короткие, Джоли ухватилась за ребра Дима и прижалась к хрупкому, хрипящему единорогу, сжав его так сильно, что из него повалил дым. — Я все еще не доверяю тебе, но могу тебе посочувствовать. Думаю, мы сможем работать вместе, Дим.

Тысяча ужасных вещей вертелась у Дима на языке, но он не сказал ни одной из них. Вздохнув, он позволил Джоли проявить свою привязанность, но ничего не сделал в ответ. Она была теплой, и от ее прикосновений веяло какой-то приятностью, хотя Диму было неприятно, что его лапает простолюдинка. Через несколько мгновений она прижалась к нему, и он почувствовал, как ее ухо прижалось к его боку.

— Звучит очень плохо, Дим.

— Острова Гриттиш со мной не сошлись во мнениях, — пренебрежительно ответил он. — Загрязнение в городах оскорбляет мою бедную конституцию.

Откинув голову, Джоли надула губы и посмотрела на Дима грозовыми лазурными глазами. Для простолюдинки она была достаточно привлекательна, и Дим увидел в ее лице некоторую притягательность. Джоли была выразительна, и хотя на нее было достаточно приятно смотреть, больше ничего не было, не было никакого внутреннего возбуждения, никакого настоящего желания. Дим оказался в странном положении, не понимая, как он здесь очутился, испытывая чувства, к которым не был готов.

Возникли подозрения, и Дим задался вопросом, что она задумала и зачем это делает. Что касается ее поведения… очень странное. По ее собственному признанию, она не доверяла ему, но при этом была добра. Мило. Что это за странная игра? Хуже того, она прикасалась к нему — поступок, который он считал совершенно предосудительным. Конечно, прикосновения Блекберд вызывали не меньшее недоумение, хотя Дим учился прощать ее.

— Я собираюсь поделиться тем, чем, возможно, не должна, но я сделаю это в надежде, что мы с тобой сможем доверять друг другу. — При каждом слове ухо Джоли дергалось у Дима под ребрами. — Я делила постель с Эри, Дим, и она рассказала мне, что за кошмарное дерьмо творится в той башне, которую ты назвал домом. У меня голова кругом пошла от того, что с ней сделали, но ей не трахаться надо было, ей нужно было прийти в себя, чтобы она сама себя растрахнула. Ее и так уже много раз трахали.

Теперь Дим был слишком растерян, чтобы даже попытаться что-то ответить.

После минутного задумчивого молчания Джоли продолжила:

— Я знаю о том, что с тобой случилось, Дим. Эри рассказала мне о тебе. Задолго до того, как ты появился на месте, Эри выложила мне все, что у нее на душе, прямо на простынях, и рассказала, что она сделала не так. Это было похоже на промывание раны, Дим. Она рассказала мне о тебе… рассказала о Дарлинг Дарк… и спросила, насколько сломленной она должна быть, чтобы разрушить жизнь другой кобылы так же, как была разрушена ее собственная жизнь.

Затерявшись в прошлом, Дим подумал о Дарлинг.

— Я не могу быть уверена, Дим, но я почти уверена, что Дарлинг была дочерью Эри. Она так говорила… Эри говорит, как мать, оплакивающая своего жеребенка. — Откашлявшись, Джоли смахнула копытом гвоздичный дым и посмотрела на Дима, который сидел в шокированном молчании. — Вот тебе и мой зерновой пенни, Дим, мой символический жест оплаты, чтобы заручиться твоей верностью. Если ты хоть раз воспользуешься им, чтобы навредить Эри, клянусь, я найду способ выследить тебя и убить.

Сделав длинную глубокую затяжку, Дим наполнил легкие удушливым дымом, задержал его, а затем задал шепотом вопрос, а именно:

— Меня можно растрахать? Можно Эри?

Уши Джоли опустились в более покорное положение:

— Боже, надеюсь, Дим.

Не осознавая, что делает, Дим перекинул переднюю ногу через холку Джоли, а затем молча обнял ее, слишком ошеломленный, чтобы понять, что его тело предало его. Если Эри была матерью Дарлинг, это многое объясняло. Эри знала, что он убил Дарлинг Дарк… и теперь… все было очень неловко. Обнимая Джоли, Дим подумал о неловкой борьбе, которая происходила, когда Эри обнимала его. Может быть, она искала у него утешения?

— Блекберд очень дорога мне. Мне нужно знать, можно ли меня растрахать.

— Хм, — потирая подбородок о бок Дима, Джоли казалась задумчивой, — … большая часть этого лежит на тебе, Дим. Ты должен захотеть, чтобы тебя растрахали. Блекберд очень влюблена в тебя, Дим. Если ты воспользуешься этим, если ты трахнешь ее, а ты трахнешь ее, и тогда ей понадобится, чтобы ее растрахали. А когда два пони, остро нуждающиеся в растрахании, продолжают трахать друг друга, обычно случаются плохие вещи. И тебя, и Дарлинг нужно было растрахать, если тебе нужен пример.

Дим почувствовал, как холодеет его кожа везде, кроме тех участков, которые касались Джоли.

— Я обычно трахаю тех, кто остро нуждается в растрахивании, — заметила Джоли, прижимаясь к Диму. — Не знаю почему, просто так получается. Я милая, маленькая, безобидная, непритязательная и совершенно не угрожающая, поэтому, как только кто-то перестает переживать из-за того, что я похожа на кобылку, его полностью заводит то, как милая крошка заставляет его член выглядеть огромным. Ну… и я думаю, что не пугаю других кобыл. Бедняжку Гратина нужно растрахать, и похоже, что это может стать долгосрочным проектом.

— Значит, ты трахаешь других, чтобы помочь им? — спросил Дим тихим, дрожащим голосом.

— Я считаю, что это помогает, — ответила Джоли.

В растерянности Дим не нашёл, что сказать.

— Я земная пони, Дим, и трахаться — это то, для чего я создана. Я говорю на языке романтики, но также и на языке глубокого проникновения. Секс — это больше, чем просто трах, это то, как я узнаю секреты других существ. Как я читаю их сердца. Как я вытягиваю из них все то, что должно быть сказано, но не сказано. Языки развязываются во время разговоров на подушках, но сначала нужно вытрахать чьи-то запреты. А для этого нужен не просто обычный трах… это должен быть особенный трах. Для меня, как земной пони, все это так же естественно, как дыхание.

У Дима по-прежнему не находилось слов.

— Ты… ты единорог, и ты говоришь на языке войны. Это совсем другой вид траха. Он гораздо более жестокий, а от оргазмов страдают целые города. Там, где я ухаживаю за другими и добиваюсь, чтобы они открылись мне, ты появляешься и устраиваешь неожиданный секс. Мы с тобой очень разные пони, но мир нуждается в нас обоих.

— Понимаю, — как-то умудрился сказать Дим, но на самом деле он мало что понимал.

— Я стараюсь растрахать других по-хорошему. Ты растрахиваешь других жестким способом. — Джоли похлопала Дима по ребрам, одарив его милой, искренней улыбкой. — Когда мы приедем в Фэнси, нам предстоит много растрахать, Дим, много старых добрых изнасилований.

Какая любопытная кобылка сидела рядом с ним — Дим смотрел на нее сверху вниз, а она на него снизу вверх, и миллион безумных мыслей проносились в его голове, каждая безумнее предыдущей. Трудно было представить, что у него есть друзья, но еще труднее было представить, что у него есть друзья-кобылы. Для Дима весь смысл знакомства с кобылой заключался в том, чтобы трахнуть ее… иначе какой смысл тратить столько усилий, чтобы добиться знакомства?

Дим понимал, что это его опыт с Дарлинг. В период детства она была для него самым близким другом, и не было никаких границ. При этой мысли его глаза с удивлением увлажнились, и это ощущение показалось ему крайне неприятным. И все же, несмотря на все его мысли, он, похоже, подружился с несколькими самками; в первую очередь с Джоли и Бомбей. Это было слишком запутанно и болезненно, чтобы думать об этом слишком много.

— Говорит не ваш капитан, — раздался по внутренней связи насмешливо-спокойный голос, и Дим поднял глаза на источник звука.

— О нет, — вздохнула Джоли, делая то же самое, и всем телом прижалась к Диму, ее мышцы стали твердыми, как камни.

— У меня есть объявление. — Блекберд говорила в микрофон слишком громко, и это вызывало треск, писк, хруст и помехи. На заднем плане раздался смех. — Сперма!

Джоли вскочила со скамьи, пролетев прямо над откидным столом, и, находясь в воздухе, сказала:

— Я убью эту гнилую сучку Гратина!

Прежде чем летающая рыжая кобыла упала на пол, Блекберд повторил по внутренней связи:

— Спееееееееерма!

Дим, поначалу шокированный, ничего не ответил и наблюдал, как Джоли с разбегу ударилась о дверь. Она отъехала по скрытым рельсам с лязгом металла о металл, и взбешенная кобыла не сделала ни малейшего усилия, чтобы закрыть ее за собой. В одно мгновение она исчезла, и из жестяного динамика над головой послышались раскаты смеха.

Почувствовав себя лучше, Дим позволил себе улыбнуться, и его лицо начало болеть…

¹↑ фр. Здравствуй, мой коллега-наемник.

²↑ нем. Я не говорю на языке романтиков.

³↑ нем. Просто красивый язык войны. Зачем трахаться, если можно убивать?

66. Сказка о двух королевствах

Блекберд не пришла в каюту. Она не пришла уложить свое снаряжение. Большой черный гиппогриф не пришел, чтобы составить ему компанию, поговорить с ним или помочь скоротать время, и Диму это не нравилось. Не нравилось ему и странное чувство одиночества, от которого он никак не мог избавиться. Часы, проведенные за учебой, потеряли свою привлекательность, и в воздухе ощущался холод, который не был физическим.

Металл вокруг него пел странную песню, поскрипывая, а дерево присоединялось к нему, образуя диссонансную гармонию. Как долго он здесь сидел? Достаточно долго, чтобы проголодаться. Прошло несколько часов с тех пор, как Джоли навестила его, а потом… он был один. Одинокий пони, табун из одного. Признаться в этом одиночестве было слишком тяжело, и сама мысль об этом наносила его гордости почти смертельную травму. Когда он был рядом с другими, был близок к ним, это вызвало у него любопытную зависимость, потребность, ужасную зависимость.

Хотя гордость не позволяла ему искать общества Блекберд, это не означало, что он должен быть один. Потянувшись мысленно, он наколдовал Копье Шантико и притянул его к себе. Оно было таким же черным, как и прежде, с острым концом и, похоже, с пятнами крови. Взяв его в магическую хватку, Дим ощутил великолепный, пьянящий прилив сил, но в то же время и сокрушительный груз ответственности. Как и Блекберд, он серьезно относился к этой вещи, одной из немногих, имевших для него значение и ценность.

Нечестивцы сгорят…

— Шантико, — сказал Дим и позволил слову сорваться с языка, произнеся его так, как могла бы сказать сама Шантико.

Сначала ничего не происходило, и Дим стал ждать. Несколько долгих минут ничего не происходило, но затем его терпение было вознаграждено. В воздухе запахло паприкой, затем древесным дымом, и наконечник копья вспыхнул ярким розовым пламенем — огнем, который не обжег бы его самого, но испепелил бы других. От пламени не поднимался дым, но обсидиановый наконечник копья светился так, словно в нем текла лава.

Для Дима это было гипнотическим зрелищем.

Шантико появилась в виде призрака, вытекающего из пылающего наконечника копья. Ее тело не формировалось, но лицо было видно, а глаза напоминали две вулканические кальдеры. Каждый зуб в ее страшной пасти был крошечным вулканом в миниатюре, извергающим лаву, дым и пепел. Когда Дим смотрел на нее, в его сердце было гораздо меньше тревоги.

— Мой Драгоценный, зачем ты вызвал меня?

Наклонившись ближе, Дим заглянул в глаза Шантико, надеясь почерпнуть мудрость из пламени:

— Я направляюсь в Фэнси, чтобы найти нечестивцев. Как продвигаются твои поиски союзников? Как невидимый мир противостоит Грогару? Не омрачила ли его тень астральное царство?

— Я нашла союзников и быстро знакомлюсь с современной эпохой. — Шантико заколебалась, даже показалось, что ей неловко, и, понизив голос, сказала: — Я общалась с той, кого вы называете Селестией. Мы соприкасались умами, и она многое мне показала. Я в долгу перед ней. Я знаю, что ты испытываешь дискомфорт при разговоре на эту тему.

— Каковы ее намерения по отношению ко мне? — спросил Дим, надеясь получить хоть какую-то информацию или прояснить ситуацию.

— Это, мягко говоря, сложно. Та, кого вы зовете Луной, проявляет к тебе большой интерес. Она — источник твоей крови, Драгоценный, и ей не терпится увидеть, что ты будешь делать. Ее кровь сильна в тебе, и ты, ты больше похож на нее, чем думаешь. Она исцеляется от большой сердечной раны и наблюдает за своими далекими потомками, боясь проклятия, которое она на них навлекла, но и надеясь иметь больше потомства со своим привлекательным партнером. Селестия хочет, чтобы у тебя все получилось, чтобы Луна обрела мужество и вдохновение, и чтобы она с энтузиазмом участвовала в осмысленных актах размножения.

— Звучит сложно. — Дим нежился от согревающего тепла, исходящего от Шантико, которое облегчало все его боли, спазмы и судороги. — Значит, я проклят из-за кровной связи с Луной?

— Да, — спокойно ответила Шантико. — Многие из рода Луны, прежде чем достичь величия, должны пройти через безумие, душевную боль и великую изоляцию. Великий грех Луны против Вселенной должен быть искуплен, и ее злодеяние эхом отдается в веках, сильно влияя на всех, кто разделяет ее кровь. Ты — лишь один из многих.

— И я полагаю, что Луна чувствует вину за мое состояние? Что она считает себя виноватой в этом? Ей стыдно за мои страдания?

— Да. — Шантико кивнула, обнажив еще больше своих извергающихся зубов, которые весьма отвлекали внимание.

— Значит, Селестия желает мне успеха, чтобы Луна могла найти утешение.

— Так и есть. — Шантико снова кивнула.

Дим на мгновение отстранился, откинувшись на спинку стула, и попытался разобраться в своих мыслях по этому поводу, в своих чувствах, и не только в мыслях, но и в своем собственном почерневшем сердце. После всех своих усилий он обнаружил, что ему почти нечего сказать:

— Селестия — не та пони, которой я ее считал.

Шантико вздохнула — тектонический звук, вулканический грохот, звук вздымающейся земли:

— Она борется за то, чтобы сохранить астральное царство в целости и сохранности, чтобы оно не досталось Грогару. Ее проявление Джуа, Великий Дух Солнца, дает силу зебрам, которых боится Грогар. Удивительно, как Селестия ведет за собой не одну, а две нации: одну — через физическое правление, другую — через духовное. Я нахожу ее вдохновляющей.

— Правда? — полюбопытствовал Дим.

— Иначе я бы этого не сказала, — ответила Шантико, ее голос напоминал полено, тлеющее в камине. — Вы, пони… вы верите в то, что видите, а та, кого вы зовете Селестией, правит со своего трона на вершине горы в великом городе под названием Кантерлот. Она выставляет себя на всеобщее обозрение. И пони Эквестрии видят ее и становятся сильными.

Теперь Дим ощутил странное чувство неловкости, которое ему было неприятно.

— С другой стороны, зебры верят в то, чего не видят. Они ценят великую тайну, и их поглощает неизвестность. Они знают Селестию как Джуа, Великий Дух Солнца, и ищут ее в астральных сферах, надеясь обрести драгоценную мудрость. Она неуловима и скрытна, и весь великий народ, известный как Зебрабве, очень почитает ее. Не заблуждайся, хотя она и отрицает это перед всеми, кто спрашивает, Селестия правит Зебрабве так же основательно, как и Эквестрией.

Дим словно узнал великую тайну, какую-то великую и драгоценную вещь, что-то чудесное, что-то, что пробилось слабым лучом света в его черную душу. Нашел ли он что-то священное? Он не знал, но знал, что Шантико сделала ему подарок — что-то, над чем можно поразмыслить, что-то значимое, что могло бы направить его. Но с какой целью? Дим не знал.

— Это драгоценный секрет. Ты будешь хранить его, да? Она велела мне поделиться им с тобой в качестве платы за твое доверие. — Лицо Шантико приблизилось, и ее горячее дыхание откинуло гриву Дима с его лица. — Как мой чемпион, ты обязан охранять ценные вещи. Мне жаль прерывать наш визит, но я должна пойти и пообщаться с зебрами, чтобы они узнали о моей магии. Что касается тебя, моя Драгоценный… иди и найди себе друзей.

С огненной вспышкой Шантико исчезла, оставив потрясенного и ошеломленного Дима Дарка в одиночестве.

Дим нашел Блэкберд не в общей комнате или столовой, как он ожидал, а в грузовом отсеке. Здесь было холоднее, и Дим вспомнил о пальто, которое Блекберд сшила для него, как только он вошел. Все сидели на ящиках с припасами и смеялись — или смеялись, пока он не вошел.

Неловко.

Блекберд махнула ему лапой, и он, обойдя грузовой отсек снаружи, направился к ней, избегая толпы в центре комнаты. Здесь было много существ, даже слишком много, и Диму стало не по себе от огромного количества тел, втиснутых в такое ограниченное пространство. Присутствовали Мотт и Бейли, сидевшие с Бардом между ними. Бомбей Сейбл полировала свой изогнутый меч, и ее сверкающие глаза следили за Димом. Мунро чистил несколько пистолетов, похоже, принадлежавших Блекберд.

Здесь царило чувство товарищества, Дим остро ощущал это, как и то, что он — чужак. За ним наблюдали странные глаза грифонов, алмазных псов и нескольких пони. Команду Джоли Руж было легко заметить в толпе: они бросали на него убийственные взгляды, а их лица были покрыты шрамами и ожесточены. Дим достаточно знал о тактике абордажа, чтобы понять, что некоторые из присутствующих существ должны быть либо бесстрашными, либо сумасшедшими, а может, и теми и другими, потому что надо быть таким, чтобы взять на абордаж корабль, когда на палубе палят пушки.

— Итак, как я уже говорил, мы взяли щиты и образовали переносную стену, — сказал грифон, когда Дим сел рядом с Блекберд. — У нас есть фаланга, а у них — все эти пушки. Мы уже попали пару раз в их двигатель, так что улететь они бы уже не смогли, но абордаж был той еще задачей.

Дим достал сигарету и прикурил.

— Вот мы летим стеной вперед, и пули попадают в наши щиты, а палубные орудия пылают… в основном дробовики и зенитки. Даже с щитами мы ловим зенитный огонь и шальные выстрелы. Дождь из крови и перьев, и эти рабовладельцы оказывают серьезное сопротивление. Но мы пробиваемся вперед, ведь что еще мы можем сделать? — Грифон размял свои когтистые пальцы, одного из которых не хватало.

— Старина Блайми, он чуть не обделался, потому что для единорога в его положении это долгий путь вниз, и когда мы подошли достаточно близко, Блайми применил свою магию и наложил это чихательное заклинание. Абсолютный хаос! Чихание заставляет защитников дергаться, и они начинают проделывать друг в друге дыры! Одна из палубных пушек дергается, и в нее попадает гранатомет. АЧУУУ! Проклятая палубная пушка взрывается, и гранатомет пронзает толпу. Это… грязно.

Мунро поднял голову и вздрогнул.

— Кстати, я считаю, что Старина Блайми, наш повар, убил больше душ, чем можно сосчитать… или, по крайней мере, был косвенной причиной этих смертей. — Глаза грифона были живыми, а его тяжелое дыхание было слышно при каждом слове. — Когда мы поднялись на борт, палуба была залита кровью, и она реками стекала с бортов. Чиханье постепенно проходило, и мы держали стену. Потом мы просто подмели палубу и вытолкнули то, что осталось от команды, прямо через перила на другой стороне. Мы были в нескольких километрах над землей, и у них было время подумать о своих злодеяниях, пока они падали вниз.

— А что с летунами? — спросил Манро.

— Мы их зачистили, — ответил грифон. — Мы послали Скаттла и Скабби подрезать крылья. Грифон выглядел довольным собой и поднял вверх когтистые пальцы — правые, те, на которых одного не хватало. — Мы взяли капитана живым. Гратин поймал его. Потянулся, схватил его за тощую шею, а потом Гратин размахнулся и ударял его о палубу снова и снова, пока не кончились силы. Гратин — большой парень, это точно. Единственный грифон, которого я видел, который может летать с двумя абордажными щитами наперевес. Не знаю, как он это делает.

— Сколько весит абордажный щит? — Мунро сделал паузу в своем занятии и стал ждать ответа.

— Около ста килограмм или около того. Металл. Толстый. Разные металлы, спрессованные в слои. По сути, это броня для дирижаблей, которую мы превратили в щиты. Большие, как двери, высокие и широкие. И Гратин может нести два таких щита, один в левой, другой в правой лапе. Он большой.

— Держу пари, Блекберд может это сделать, — сказал Мунро с нескрываемым ликованием.

Грифон, прищурившись, повернул голову и посмотрел в сторону Блекберд, чтобы изучить ее:

— Я, конечно, считаю, что она могла бы… но она гиппогриф. Это несправедливое преимущество, сынок. Она не грифон и не пони. Гибриды — не естественный вид. Не обижайтесь, мисс.

— Никаких обид, — ответила Блекберд, взмахнув левой когтистой лапой.

— Я одно время знал гиппогрифа… большой парень. — Грифон поднял голову и почесал шею. — На его фоне ваша мисс выглядит совсем крошкой. Я видел, как он сорвал с палубных креплений кривошипную пушку, а потом повернул ее на команду. Одной лапой он держал ее, а другой крутил. Это была самая ужасная вещь, которую я когда-либо видел. Он чуть не разрубил корабль пополам, а потом улетел со своей новой пушкой, чтобы подраться с другим кораблем, который шел на помощь первому. Злобный сукин сын в одиночку сразился с кораблем. И тоже победил.

— Я видел, как Блекберд подняла паровой двигатель, когда думала, что никто не смотрит…

— Эй! — раздался в грузовом отсеке голос Блекберд.

— Группа единорогов должна была прийти и перенести его, но Блекберд подхватила его, пролетела над узлом крепления и опустила в колыбель. Она сделала это легко. — Тон Мунро был хвастливым, и сейчас он был весьма оживлен, полируя пистолет в руках.

— О каком двигателе идет речь, сынок? — спросил грифон.

— Такой, как на корвете или фрегате, — ответил минотавр.

Все взгляды в трюме устремились на Блекберд, и она начала ерзать:

— Я просто пыталась быть полезной. Передовые сплавы. Он был очень легкий. Только выглядел тяжелым.

— Угу. — Грифон кивнул, его клюв щелкнул, а глаза сузились. — Держи ее подальше от любого кривошипного оружия, которое можешь найти…

67. Не надо Фэнси со мной

— Так, слушайте, сопляки. — Стоящую на ящике Джоли нельзя было назвать внушительной фигурой, но у нее было свое чувство командира. — После нескольких недель, проведенных в этой консервной банке, мы приземлимся в Гасконей. Лорд Шансон Ардженте согласился быть нашим хозяином. Постарайтесь не обидеть его, потому что он один из немногих, кто заинтересован в спасении мира. Почти у всех остальных пони голова засунута в задницу.

Это вызвало несколько смешков, и Джоли подождала, пока они пройдут, прежде чем продолжить:

— Мотт, Бейли, Мунро, Блекберд… ваша задача — держаться рядом с принцем Димом, Чокнутым Страшилой. Вы делаете свою работу, чтобы он мог выполнять свою. Если ему будет причинен вред, Эри наверняка сделает с вами ужасные вещи за неудачу. Бард — ваш переводчик, поэтому берегите и его. Бомбей, ты, как обычно, будешь первой линией обороны Барда.

— Верно, — ответила Бомбей, пренебрежительно махнув лапой.

— В городе Гасконей есть несколько законов, которые могут доставить вам некоторые неудобства, так что имейте их в виду. Кобылам, да и вообще самкам, не разрешается выходить на улицу после заката. Это сделано для того, чтобы попытаться сократить количество изнасилований в городе. По-моему, это неудачная попытка, но они ведь пытаются, верно? Бейли, Блекберд, Бомбей… не выходить на улицу в одиночку, просто чтобы быть осторожными. Мы не хотим нарываться на неприятности с местными констеблями, если можем это сделать.

— Дим довольно…

— Заткни свою дырку, пока я не заткнул ее за тебя, Бомбей! Я выбью из тебя мурлыканье!

— Так точно, капитан.

— Дим мог бы стать хорошей приманкой, если бы мы купили ему платье…

— Блекберд, я набью тебе морду до следующего вторника!

— Да, я поняла, капитан.

— Клянусь, несколько недель на этой консервной банке, путешествующей по краям космоса, и IQ как будто резко падает. — Маленькая рыжая кобыла фыркнула, мощный для ее размеров взрыв, и окинула всех собравшихся суровым взглядом. — Все вы будете путешествовать по сельской местности, проводить время с крестьянами и простолюдинами. Это лучшее место для начала. Если кто и знает, где скрывается Возвышение, так это крестьяне. Кроме того, мы не знаем, куда делись Скалио и Проминенс. Они где-то рядом, но ушли помогать крестьянам, а не остались в городе.

Капитан сделала паузу, когда корабль вздрогнул, и прищурила один глаз, пытаясь разобраться в ситуации. Удовлетворившись тем, что корабль не взорвался, она вернула свое внимание к текущей задаче:

— За пределами города помните о правилах. Не путешествуйте ночью. Это небезопасно. Меня не волнует, на что способен Дим или что он думает, что может сделать. Найдите ферму и заберитесь в дом до захода солнца. Хороший шанс поговорить с крестьянами и узнать их получше. Не позволяйте причинить крестьянам вред. Сделайте все необходимое, чтобы спасти их, если начнутся неприятности. И еще раз повторю… ночью не выходите из дома.

— Что за странные вещи происходят по ночам? — спросил Дим в перерывах между затяжками.

— Опасность, с которой ты не можешь справиться, Дим. Даже говорить об этом — ошибка, потому что это всегда вызывает еще большее любопытство. Пожалуйста, просто соблюдай местные обычаи, хорошо? — Лицо Джоли сморщилось от беспокойства, а глаза приобрели странную сосредоточенность. — Уходите в дом до захода солнца. Если бы я даже попыталась объяснить, что происходит, ты бы сунул свой длинный нос в это дело, и тебя бы убили. И тогда Эри заставит меня страдать так, как я даже не могу себе представить. Убить меня было бы милосердием, а Эри не милосердна.

— Милосердие не в нашей природе, — заметил Дим, выпустив при этих словах клубок дыма. — Хорошо, я потакаю тебе и разделю твой суеверный страх перед темнотой.

— Дим, серьезно, — Джоли была явно напугана, — единственное, чего я боюсь больше, чем того, что скрывается в причудливой сельской местности, — это Эри. Мы с Пате о Пуле знаем, что там скрывается. Дим, я безумно люблю Гратина и хочу продолжать жить, сохранив тело и разум. Без дураков, Дим.

— Ба! — Дим выдохнул огромное облако голубоватого дыма с гвоздичным ароматом, которое, расширяясь вокруг него, приобретало странные, тревожные очертания. — Я полюбил тебя, поэтому буду делать то, что ты скажешь… пока что.

— Спасибо, Дим, ты великодушный засранец.

Черный дым непроницаемыми столбами поднимался вверх от угольной электростанции, расположенной далеко внизу. Гасконей действительно был современным городом, городом из стекла, бетона и стали. В центре возвышалось несколько высотных башен — впечатляющие памятники современности. Сердце города было построено на острове, где река раздваивалась, расходилась и снова сходилась. На острове виднелись стены, огромные стены, но это было только сердце.

Что касается остальной части города, то он раскинулся во все стороны, все было компактно и высоко. Пространство было в дефиците, и единственным реальным направлением для движения было вверх. Над городом парили дирижабли. Поезда двигались по рельсам, петляя между тесными скоплениями зданий. Ничто из того, что Дим видел, не могло сравниться с этим, и он знал, что перед ним чудо, настоящее чудо мира.

Но отсюда были видны и проблемы. Чем дальше удалялся наблюдатель от островного сердца города, тем уродливее становился город. Сталь, стекло и бетон сменялись кирпичом. Здания становились все более ветхими и запущенными. Различные стены, опоясывающие город, словно кольца старого могучего дерева, становились все менее впечатляющими, а внешние стены были сделаны из мусора и строительных обломков. Но даже в таком ужасном виде город все равно внушал благоговение, если смотреть на него в целом.

Внизу жило не менее миллиона или более душ.

— Смотрите, — сказал Бард, указывая копытом на перила. — Вы можете видеть кварталы пегасов… все лестницы и балконы, но нет ни пешеходных дорожек, ни переходов между зданиями. Земные пони живут внизу и во внешних кругах города. Угадайте, кто живет на острове в центре? Давайте… Я дам вам три попытки.

Посмотрев вниз, Дим нахмурился, наблюдая за тем, как корабль продолжает стремительно снижаться.

— Вот она, Дим… башня из легенд и сказаний… вот она, Ла Корн Д’аргент. В свое время она была самым высоким зданием в мире, но, насколько я понимаю, сейчас в Мэйнхэттене есть и более высокие башни. Парящее здание высотой сто девяносто пять метров. Посмотрите на него… даже пушечные батареи — это чудо архитектуры. Оно видело по меньшей мере дюжину сражений и все еще стоит.

— Его построила семья Ардженте, и это их корпоративная штаб-квартира. Старая семья, хорошая, надежная. Эри изучила их самым тщательным образом и сочла подходящими союзниками. Они управляют — Обществом Моторостроителей Стерлинга, и мы заключили с ними выгодный обмен технологиями. — Бомбей протянула лапу и разгладила гриву Барда, убрав ее с его лица.

— Штаб-квартира корпорации, судя по всему, покрыта сотнями орудийных батарей, — заметил Дим, наслаждаясь видом развитой цивилизации. Истанбулл тоже поражал воображение, но по другим причинам. Белая Рука Стамбула по размерам была похожа на Ла Корн Д’аргент^[1], но одна была магическим сооружением, построенным древними, а эта — современным, созданным наукой. Он полагал, что они не идут ни в какое сравнение.

— Враждебные захваты случаются, — ответил Бард.

Здесь было холодно, зябко, а тяжелый воздух был едким. Со всеми своими путешествиями Дим потерял счет временам года — он даже не был уверен, какой сейчас месяц, — и казалось, что приближается осень. Река, впадающая в город, была восхитительного зеленовато-голубого цвета, но река, вытекающая из города, была мутной, грязно-коричневой, с налетом черной угольной пыли на поверхности. Она текла так же, как капля капает с ложки или как густой дегтеобразный понос скатывается по ноге. Дим был почти уверен, что по поверхности реки может пробежать быстроногая тварь, если, конечно, она окажется проворной.

Мимо пронеслись грифоны в синей униформе с винтовками наперевес, направляясь в сторону мигающего, стробоскопического фонаря на крыше. Казалось, это самый подходящий способ подать сигнал констеблям. На Гриттишских островах в некоторых крупных городах на дверях висели колокольчики. Они служили ценным предупреждением для жителей, чтобы те держались подальше от того или иного района, поскольку там совершается преступление.

Короче говоря, помощь приходила редко, если вообще приходила.

— Вот и буксиры, кажется. — Бард опустил взгляд, и его грива хлестнула его по лицу. — Странное чувство — оказаться дома, ступить копытом на родную землю. Должен сказать, что Истанбулл мне больше нравится. Преступность там лучше контролируется, а полы ощущаются гораздо более равномерными. Это место… Гасконей, один из крупнейших городов во всей цивилизации, и он не должен быть таким. Он не приспособлен для этого. В центре города вы найдете бастион современности. Но когда вы выходите за пределы некоторых стен, вы возвращаетесь в прошлое. А за пределами города? Вы возвращаетесь на целые эпохи назад.

— Да, но у этих существ есть свобода, — Было слышно, как Бомбей говорила, пока корабль опускался в сердце города. — Вот как выглядит свобода. Никаких гейсов. Да здравствует анархия!

— Ты едва можешь выплюнуть эти слова так, чтобы не показалось, будто ты подавилась ими, девка. — Сардоническое остроумие Барда было язвительным, и Дим прекрасно понимал его, словно пробуя изысканное выдержанное вино. — Фэнси… земля пусть это случится. Политика невмешательства привела нас к этому. Апатия. Почти полный крах оставшихся городов-государств. Нация только на словах. Упадок и гниение в самых костях этой некогда великой земли и…

— Колониализм и рабство были великими? — Бомбей снова попыталась откинуть гриву Барда с его лица, но ветер не желал сотрудничать.

Бард ничего не ответил, только хихикнул — насмешливо и горько.

Два отвратительных примитива стояли на причале, пытаясь понять, где находится угольный желоб Солнечного Жала. Они громко спорили, перебивая друг друга, и Дим позволил себе получить удовольствие от их идиотизма. Это было единственное доказательство того, что превосходство единорогов — ложь. На лице Дима появилась аристократическая ухмылка, но простолюдин мог бы принять ее за презрительную усмешку. Это был город лучших существ, он чувствовал это, и это пробуждало в нем что-то ужасное.

— Сфинкс! — крикнул один из работников дока, после чего он галопом помчался прочь, а за ним еще несколько других.

Дим оглянулся, но, как ни старался, сфинкса не было видно, только удрученный вид Блекберд, которая стояла на сильном ветру, нахохлившись. Прошло несколько секунд, но Дим уловил связь: отвратительные примитивы приняли Блекберд за сфинкса. Не удержавшись, Дим рассмеялся над нелепостью происходящего.

— Bonjour, chers invités!^[2] — сказал единорог, окруженный стражниками с копьями, и Дим тут же принялся его оценивать.

Родился бедняком или небогатым, но явно счастливчиком. Если не знатный, то, возможно, новоиспеченный. Истертые копыта и тяжелая жизнь, которая отразилась на ногах. Это не единорог, которого баловали или изнеживали. Он был достаточно дружелюбен и теперь разговаривал с Бардом.

— СФИНКС! — крикнул другой пони, и это вызвало небольшую панику, которая, в свою очередь, привела к оттоку работников дока, только что прибывших на место.

— Я не сфинкс! Я не такая!

Оглядевшись по сторонам, Дим заметил, что на этом причале были только единороги, и больше никого. Это показалось ему немного странным, и он не знал, как к этому относиться. Может быть, это было простое совпадение. Случайность. Но после пребывания в Истанбулле что-то в этом настораживало. Может быть, все дело в практичности, а магия делает вещи практичными. В конце концов, это был частный причал посреди шумного города.

Затем, без предупреждения, тон разговора изменился. Единорог, окруженный стражниками, выглядел рассерженным, Бард — обиженным, а сами стражники прижались друг к другу еще теснее. Дим, который держал свой рог под шляпой и вне поля зрения, начал накапливать магию, в то время как Бард плевался от ярости.

Бомбей, державшая лапу в опасной близости от пистолета, немного приоткрыла ситуацию, заявив:

— Как вы смеете говорить, что мы с Блекберд — домашние животные и должны быть на поводке! И нет, Пате о Пуле останется с нами, земной он пони или нет.

Дим, уже утомленный ситуацией, решил, что нужно устроить демонстрацию — запоминающееся проявление силы, напоминание о том, что в его дела не стоит вмешиваться. Он вплел в свои слова магию и призвал мощные силы принуждения, чтобы его приказы были исполнены.

— Стража, этот единорог смеет меня огорчать, — сказал Дим.

Ответ последовал незамедлительно: как по команде, каждый из стражников-единорогов взмахнул копьями, и все опасные острия уперлись в шею своего бывшего начальника. Между его задними ногами образовалась лужица вонючей мочи, и Дим, державший стражников в подчинении, сделал несколько шагов вперед.

— Тебе и впрямь стоит приглядеться к своим ставленникам, — прошипел Дим, и Бард повторил его слова, переводя их. — Не более чем какой-то выскочка из простонародья, выдающий себя за благородного. Скажи мне, крестьянин… назови мне причину, по которой я не должен сбросить тебя с края этого дока?

В ответ раздалось лишь невнятное мычание, когда острия копий вонзились в него, пустив тонкие струйки крови.

— Так вы обращаетесь с гостями? — спросил Дим грубым, осипшим голосом и слегка задыхаясь от загрязнения. — О… ты думал, что я разделяю твои взгляды на превосходство? Вот как? Ты надеялся, что, столкнувшись со мной, получишь возможность властвовать над другими? Думал, что сможешь как-то расположить к себе и завоевать мое благоволение?

Каждое слово Дима переводилось Бардом, которому с трудом удавалось сохранять спокойное выражение лица. Бомбей приклеилась к Барду, а Мотт и Бейли стояли молча и бесстрастно. Дим дал Барду закончить, прежде чем продолжить, и, воспользовавшись случаем, достал сигарету с гвоздикой и коноплей, а также серебряный мундштук из держателя.

— Где же теперь твое превосходство, крестьянин? Погоди, кажется, я вижу его. Может быть, это лужа, которая впитывается в твои копыта? Ты даже не можешь справиться с защитой собственных стражников. Ты мне противен.

Бард снова перевел, а Дим подождал, пока он раскуривал свой косяк.

— Стража, проследите, чтобы этого крестьянина отослали восвояси с суровым напоминанием о необходимости помнить о своих ставленниках. Как только с ним разберутся, сразу же отведите меня к Лорду Шансону Ардженте.

Когда в единорога вонзился первый наконечник копья, Дим даже не вздрогнул. Он даже не повернулся, чтобы посмотреть. Удары были быстрыми, дикими и жестокими. В считанные секунды единорог был повален на землю, а стражники продолжали колотить его без всякой пощады. Пате о Пуле отошел в сторону, чтобы у стражников было достаточно места для своей кровавой, ужасной работы.

Мотт, озабоченный и встревоженный, прочистил горло, а затем спросил:

— Дим, это было необходимо?

— Вероятно, — ответил Дим без особых раздумий. — Я не очень хорошо переношу обиды. Блекберд — не домашнее животное. Я нахожусь в компании равных и не позволю их оскорблять.

Один из охранников поднял окровавленного и избитого единорога и удалился, направившись к массивному проему в боковой части здания. Дим бросил последний взгляд на выскочку, его губы раздраженно скривились, и он боролся с болезненной щекоткой в легких. Оставшиеся стражники восстановили строй, и, когда они тоже начали маршировать к проему, Дим последовал за ними, надеясь, что воздух в помещении окажется более благоприятным для его дыхания.

Примечание автора:

Лицемерие Дима налицо.

¹↑ фр. La Corne D'argent — Серебряный рог

²↑ фр. Доброе утро, дорогие гости!

68. Решительные меры

— Мунро, — рявкнул Дим, его голос был хриплым и осипшим. — Иди рядом со мной, а не позади.

Чуть не споткнувшись о собственные ноги, молодой детеныш минотавра поспешил вперед, его длинный фрак развевался за спиной, обнажая блестящий никелированный пистолет, висевший на поясе. Его копыта зацокали по обшарпанному, избитому полу, и рабочие разбежались, чтобы освободить место для проходящей мимо хорошо вооруженной процессии.

Снова послышались крики о сфинксе, что очень раздражало Дима. Блекберд, конечно, была крупной, но на сфинкса она не походила. Отвратительные примитивы нуждались в лучших уроках таксономии, но у него не было ни времени, ни желания учить их. И вообще, что такого плохого в сфинксах? И что с того, что они любят задавать вопросы? Все, что Дим читал, говорило о том, что сфинксы были прекрасными собеседниками, если вы были образованы.

Если же вы были глупы, то вас могли съесть, так что, возможно, это имеет какое-то отношение к делу.

— Кто-то избил босса до крови, — раздался неподалеку голос с глубоким виндийским акцентом.

— Босс — мудак, — ответил другой голос с еще более глубоким иностранным акцентом.

Впереди ждал открытый лифт.

— Полагаю, я должен начать с извинений, — произнес теплый, дружелюбный голос, когда двери лифта открылись. — Что ж, очень хорошо, я прошу прощения. Акцент был сильным, не совсем фэнсийским, а скорее похожим на острова Сахарного Моря в окрестностях Черепахи-Туги. — Я предупредил его, чтобы он вел себя как можно лучше. У меня много проблем, как вы, несомненно, уже знаете.

Лорд Шансон Ардженте был потрясающего оттенка зеленой морской пены, а его грива и хвост казались чистейшим серебром. Гриву и хвост он носил длинными, а на ногах у него были идеально уложенные серебряные локоны. На его мускулистой фигуре висело шелковое кимоно ночного синего цвета, а лицо украшали очки в форме полумесяца.

Под ним пряталась застенчивая кобылка, и она разделяла его внешность, за исключением рога.

Дим был рад, что приказал охранникам остаться позади с их окровавленным оружием. Он первым вышел из лифта, и Мунро остался рядом с ним. Пройдя несколько шагов по богато украшенному коридору, Дим остановился, чтобы изучить Лорда Шансона Ардженте, и в ответ получил изучающий взгляд. Два единорога присматривались друг к другу, и Диму показалось, что он имеет дело с равным.

— Принц Дим из Истанбулла… добро пожаловать в мою скромную обитель. Прямо по коридору находятся мои апартаменты. Прошу вас всех присоединиться ко мне, и мы вместе преломим хлеб. Это моя дочь, Ардженте Соннет, и она просто не хотела уезжать со своей матерью в этот день. Уверяю вас, она очень хорошо себя ведет и не кусается… сильно. Соннет застенчива и не любит выходить из апартаментов.

К удивлению Дима, он рассмеялся.

— Пате о Пуле, Бомбей Сейбл, Мотт и Бейли, как же я рад снова вас видеть. Поездка в Истанбулл была приключением, да? Как поживает принцесса Эри? Приходите, все вы! В этом коридоре сквозняк, и он ужасно мешает астме Соннет.

К еще большему удивлению Дима, он оказался очарован: у Лорда Шансона был серебряный язык.

Апартаменты были далеки от роскоши. Все было строгим, аскетичным и утилитарным. Здесь не было ни показного потребления, ни ослепительной демонстрации богатства, ни огромного состояния, потраченного на украшение этого места. Это почти угнетало, и так бы и было, если бы не картины — дикие, веселые, с бешеными всплесками цвета. В углу стоял мольберт художника, как раз подходящий по высоте для кобылки, а перед ним — забрызганная краской табуретка.

Из вентиляционных отверстий над головой струился теплый, чистый воздух, и Дим обнаружил, что здесь ему стало легче дышать. В целом это место ему нравилось, и оно многое говорило о его владельце. Шансон стоял у дубового стола, который был бы уместен в какой-нибудь крестьянской лачуге, и, судя по всему, на нем было накрыто довольно много блюд. Дим проигнорировал большую часть, но не сводил глаз с приза: широкого выбора сыров.

— Присоединяйтесь ко мне, — обратился Шансон к гостям.

Даже ради одних сыров Дим не отказался бы от поездки, а вино было просто бонусом. На заднем плане играла какая-то опера, что-то на языке Фэнси, который Дим не мог понять, но все равно находил прекрасным. Послушав некоторое время, он решил, что ему не нужно понимать эту оперу, чтобы оценить ее. После нескольких недель, проведенных в воздухе, ему было приятно снова расслабиться, растянуться, пообедать в свободном пространстве.

— Боюсь, город разваливается на части, — сказал Шансон, наполняя несколько бокалов вином. — Мои подозрения говорят о том, что один, а может, и несколько городских лордов сотрудничают с этими типами из Возвышения. Чувство превосходства единорогов охватило город, как пожирающий огонь, и в то же время крики о равенстве достигли апогея. Рабочие продолжают бастовать, а в ответ лорды-единороги находят все новые и новые способы навредить своим работникам. Ежедневно происходят беспорядки, и впервые в жизни я действительно опасаюсь революции.

Пожевав сыр, Дим кивнул.

— Что касается меня, то я нахожусь в осаде, и мой авторитет подвергается нападкам. Дикие слухи и домыслы ходят вокруг того, что Соннет — земная пони, и мои враги пытаются подорвать мое положение, заявляя, что моя любимая жена должна предстать перед судом за прелюбодеяние. Ее не любят, мою жену, ведь она островитянка, и ее методы странные. Когда я вернулся с ней домой, я и не подозревал, что сексуальные взгляды регрессируют. Это было настоящее испытание, скажу я вам. Даже мою помощницу-зебру обвинили в использовании колдовства и плохих заклинаний против моих соперников, некоторые из которых заболели и даже умерли при подозрительных обстоятельствах.

— Насколько я помню, вы какое-то время были губернатором одного из островов, — сказала Бейли, кивнув в знак одобрения. Дородная кобыла улыбнулась и подняла небольшую гроздь винограда. — Вы встретили там свою жену?

— Да. — Шансон, казалось, почувствовал облегчение от того, что удалось сменить тему разговора. — Моя любимая Перл Фишер. — Серебристогривый единорог вздохнул, и его волосы затрепетали от дуновения ветерка. — С первого взгляда на нее я понял, что должен обладать ею, но она не хотела иметь со мной ничего общего. Она была островитянкой, а я… одним из колонизаторов. Я был вынужден добиваться ее уважения и делать все тяжелым путем. Она заставила меня стремиться стать лучшим пони.

— Где она сейчас и почему ее нет с нами? — спросила Бейли.

— Она со своими учениками, и они у нее на первом месте. Даже впереди государственных дел. Моя жена приняла свою жизнь островитянки и все те трудности, которые эта жизнь влечет за собой, и превратила себя в прекрасного учителя истории. Есть те, кто хотел бы, чтобы она не вела свои уроки, но она упорно продолжает. Помимо истории, она также преподает музыку, искусство, эквинность и магию.

— Если позволите, я спрошу, — начал Дим и замешкался с вопросом. — Почему вы оставили пост губернатора? Почему вернулись сюда, в это место?

— Я совершил худший поступок в мире, Дим. — Шансон усмехнулся, наклонившись вперед. — Я договорился о возвращении земли пони и существам, которые по праву на нее претендуют. Мы совершаем забавные и ужасные поступки ради любви. Однажды, несомненно, ты обнаружишь, что делаешь ради любви то, что никогда не мог себе представить… может быть, даже то, о чем другие пони могут шептаться как о предательстве лучших интересов твоего народа.

Хотя Дим и думал об этом, он ничего не сказал о том, как эти острова оказались в распоряжении пиратов и рейдеров. Теперь они были главной частью существующей работорговли. Как только крупные державы отказались от колониальных притязаний, пираты и рейдеры устремились туда, чтобы поживиться на некогда процветающих территориях. Большая часть цивилизованного мира закрывала глаза на изнасилования и грабежи в бывших колониях.

Размышления Дима прервал Бард, сменивший тему разговора и настроение:

— Агенты Грогара в городе? Эри поручила мне выяснить как можно больше.

— Возможно. — Шансон пожал плечами. — Они обратились ко мне и предложили многое за сотрудничество. Они знают, что мое слово имеет вес. Я подозреваю, что другие знатные семьи могли бы принять их предложение. Если вы хотите получить о них больше информации, советую вам поискать место, где живут культисты. На севере, если вы пойдете по главной радиальной дороге, то в конце концов найдете это поселение.

— Поселение культистов? — Бард приподнял бровь.

— В основном зебры. Культисты. Одни из самых милых существ, которых вы когда-либо встречали. Они принимают немощных, инвалидов и стариков. Ухаживают за ними, пока не закончится их жизнь, а потом, когда они умирают, эти культисты заглядывают им в глаза, надеясь увидеть там отражение Смерти.

— Ну, — ответил Бард, — это совсем не жутко.

— Зебры любят хорошие загадки. Вы же знаете, какие они. Я восхищаюсь этими культистами. Они оказывают ценную услугу и так мало просят взамен. Вам следует пойти туда и поговорить с ними, поскольку у них наверняка есть информация и о Возвышении, и об агентах Грогара.

— Полагаю, это хорошее место для начала. — Потянувшись вверх, бард стал потирать подбородок, а свободной ногой поднял бокал с вином.

— Чтобы помочь вам, я заказал для вас повозку, одну из лучших, что можно купить за деньги. Современные материалы. У нее есть складной тент и все остальное. Она поможет вам путешествовать по сельской местности, которая непостижимо огромна. Поговорите с фермерами. Поговорите с культистами. Я уверен, что ответы могут быть найдены. Если удастся что-то сделать с этими внешними источниками раздора, я уверен, что смогу вернуть стабильность в великий город Гасконей.

— У вас в городе нет могущественных волшебников, не так ли? — Блекберд, молчавшая все это время, теперь обратила свой ястребиный взгляд на Шансона. — Единороги у вас, конечно, есть, но они не такие, как Дим. Так вот почему вы не можете справиться с этой угрозой самостоятельно? Вы полностью выбились из сил?

Шансон ответил не сразу, а когда ответил, то это был тихий, пристыженный шепот:

— Я — волшебник с немалыми способностями, но все мои дары пригодны для переговоров, дипломатии и управления. Мы — город умных магов, гениальных художников и инженеров, и хотя мы преуспеваем в магических искусствах, ни один из нас не может сравниться с Димом. Самый могущественный заклинатель в городе — даже не единорог, а абиссинец. Он сражается с канализационными монстрами, чтобы они не захватили город.

— Итак… — Блекберд на мгновение замешкалась, и по напряженному выражению ее лица Дим понял, что она пытается быть дипломатичной, — я полагаю, ты очень доверяешь Эри. Ведь такой пони, как Дим, может просто войти в город и захватить его. Мы все видели, что он сделал с теми стражниками, и я знаю, что все мы сейчас думаем об этом. Ты в затруднительном положении, Шаннинг…

— Шансон, — мягко произнес лорд, обращаясь к Блекберд.

— Верно, Шансон. Простите. Чтобы справиться с угрозами городу, вам пришлось вызвать пони, которые представляли для него не меньшую угрозу, и надеяться, что они все сделают правильно. Непростое положение. Если тебе от этого станет легче, а я надеюсь, что так и будет, но я доверяю Диму свою жизнь. Правда, он уничтожил городскую армию, прямо-таки уничтожил, или, может быть, это можно назвать оптовой резней… Не знаю точно. Так или иначе, Дим разрушил город, чтобы защитить меня. Может, не разрушил? Технические термины, обозначающие то, что он сделал, ускользают от меня. Но с ним я чувствую себя в безопасности!

Шансон шумно сглотнул.

Блекберд улыбнулась:

— Хорошо, что мы хорошие парни, верно?

69. Они зовут меня Мистер Джиби

Внимательным, критическим взглядом Дим осмотрел их повозку, и он был не одинок. То, что Блекберд осматривала ее, обнадеживало, потому что у нее был хороший глаз на такие вещи. Мотт и Бейли поправляли упряжь, потому что именно они должны были тянуть повозку.

Что касается самой повозки, то она была сделана из легкого блестящего металла, немного дерева и, что самое любопытное, из пластика. У нее была подвеска, за что он был очень благодарен, потому что ему предстояло ехать в ней, и складной тент, который можно было поднять, приложив совсем немного усилий. Сама палатка была из промасленной кожи и имела специфический запах, который Дим воспринял как признак того, что она новая.

У нее были шины из твердой резины, колеса спицами, что позволяло сэкономить на весе, и хитрая система для сбора дождевой воды, когда палатка была развернута. Дим наблюдал за тем, как Блекберд проверяет различные петли, и у него заложило уши при звуке хихиканья Барда на заднем плане. Когда Блекберд нахмурилась, Дим понял, что петли не прошли проверку, и что-то в них ей не понравилось.

— Горшечный металл, — пробормотала она себе под нос, — …дешевый горшечный металл.

— И слива в полу тоже нет. — Дим посмотрел Блекберд прямо в глаза, когда она повернулась к нему лицом. — Если пойдет дождь и мы не успеем вовремя поднять верх палатки, кровать затопит.

— О, у тебя наметанный глаз. — Когти Блекберда щелкали по каменному полу гаража, а крылья судорожно прижимались к бокам. — Все остальное довольно впечатляюще. А вот петли меня жутко раздражают.

Сидя на бочке, Мунро изучал топографическую карту окрестностей Гасконея, и Дим на мгновение взглянул в сторону своего камердинера. Молодой минотавр, похоже, хорошо себя чувствовал, возможно, даже приятно проводил время, и вел себя гораздо лучше, чем Дим надеялся. Мунро проявлял признаки компетентности, а компетентный слуга был очень ценен.

— Неподалеку от поселения культистов находится поселение абиссинцев. — Мунро начал складывать карту ловкими пальцами и бросил взгляд в сторону Дима. — Оно называется Новая Пуррсия, и у них репутация этичных торговцев мясом. Возможно, это хорошее место, чтобы раздобыть припасы.

Ничего не сказав, Дим кивнул.

В гараже было сыро и воняло химикатами, от которых у Дима засвербило в легких. Он не мог оставаться здесь долго, и ему нужно было отправиться куда-нибудь, где воздух был бы чистым и кондиционированным. Оставалось выяснить, понравится ли ему сельская местность, но ему сказали, что погода меняется. Их ожидают теплые или даже жаркие дни и прохладные или даже морозные ночи. Конечно, с ночами проблем будет меньше, потому что они будут укрываться в фермерских домах, из-за местных суеверий, заставляющих пони и других существ бояться темноты.

На мгновение Дим потерял ориентацию, концентрацию, и его магическое чувство было подавлено. Этот город кишел теневиками, мерзкими теневыми существами, питающимися страхом. Здесь они хозяйничали бесконтрольно, или так казалось. Неудивительно, что здешние пони были так неорганизованны, так недовольны, так стремились вцепиться друг другу в глотки. Если он и его друзья останутся здесь, то вскоре они тоже начнут ссориться — если только он оставит их беззащитными. Конечно, у него были способы и средства защиты от таких мерзких заражений. Теневики не представляли для Дима никакой угрозы, и он с некоторым сожалением вспомнил о своих попытках держать их в качестве домашних животных в детстве.

Не в силах питаться страхом, все они погибли, умерли от голода в Темном Шпиле.

— Дим?

— Прости, Блекберд, я отвлекся.

— Да, я видела.

— Весь этот город должен быть очищен…

— Дим, ни в коем случае нельзя сжигать город дотла. — Блекберд сделала самое строгое лицо, на какое только была способна, и постаралась нахмуриться как можно сильнее.

— Здесь есть темные вещи, — объяснил Дим, любуясь хмурым лицом Блекберд и прикидывая, как можно было бы поступить лучше. — Нечисть. Темные твари. Они душат город, сдерживают его, держат население ослабленным, раздражительным и напуганным. Они похожи на сорняки, которые душат сад, только это паразиты, которые могут помешать развитию города… или даже целой нации. Пока существует зараза, этот город будет оставаться в худшем состоянии.

Лицо Блекберд заметно улучшилось: то есть оно перешло от плохого к худшему, нахмурившись с поистине гротескной гримасой, которая, как обнаружил Дим, ему очень понравилась. Она была, мягко говоря, поцелуйной. От такого взгляда кровь стыла в жилах, по позвоночнику бежали мурашки, а то и вовсе можно было потерять голову. Блекберд была великолепным существом, когда дело касалось выражения ее эмоций.

— И как же ты исправляешь подобное? — спросила она.

— Ты собираешь группу способных волшебников и проводишь чистку, — ответил он.

— Подожди, подожди… У Истанбулла есть такая проблема?

— Нет, — покачал головой Дим, — Эри держит дом в чистоте. Истанбулл будет развиваться и расти. Теневики коварны и причиняют больше вреда, чем обычное существо может себе представить.

— Мне кажется, это не очень справедливо. — Блекберд несколько раз цокнула языком, покачала головой и постучала когтями по каменному полу. — Значит… в некоторых местах мира есть достаточно могущественные волшебники, чтобы обезопасить их от этих… как их там, а в других местах они просто страдают? Так вот оно что? Это ужасно.

— Такова жизнь. — Дим пожал плечами. — Города — рассадники болезней, паразитов, как обычных, так и магических. Такова природа жизни. Этот город охвачен сверхъестественным недугом. Мудрый лидер нанял бы бродячего мага со значительными навыками, чтобы тот навел здесь порядок.

— Но монстры тут же вернутся!

— Волшебник будет хорошо питаться и иметь постоянный доход.

— Жизнь… просто несправедлива… — Блекберд, казалось, сдулась и села на каменный пол, покачивая головой из стороны в сторону. — Я не хочу оставаться в этом городе ни на минуту дольше, чем придется. Давайте соберем все, что нам нужно, и уйдем.

На что Дим ответил:

— Полностью согласен.

Наступил рассвет, грязный и отвратительный, и солнце, казалось, пробивалось сквозь грязное, оскверненное небо, как новорожденный, пробивающийся когтями из зараженной плаценты. Дим стоял у окна, прикрыв глаза защитными очками, и наблюдал за появлением солнца в этом грязном, недостойном уголке мира, попивая самый необычный кофе, который он когда-либо пил.

Это было, несомненно, что-то с островов: специи, кокосовое молоко, кэроб и здоровая порция рома. В нем чувствовалась какая-то густота, и это было скорее зелье или снадобье, чем кофейный напиток. Дим обнаружил, что напиток Перл Фишер ему подходит и что от него как-то легче дышится. А может, ром снял боль в груди, он не мог сказать точно.

— Мы одни, только ты и я, — сказала Перл Фишер Диму, ее голос был хриплым, а каждое слово произносилось с сильным акцентом.

Уставившись прямо перед собой, Дим ответил ей тем же:

— Пони не нравится, когда жена жеребца говорит об одиночестве. Возможно, нам не стоит этого делать. — Не то чтобы Дим был моралистом, просто ему это было неинтересно: его сознание все еще оставалось довольно раздробленным в этих вопросах.

Цокая копытами по полу, смелая кобыла-единорог подошла к Диму сбоку, неся кофейный напиток в горячем, исходящем паром сосуде. Она наполнила его чашку, а затем присоединилась к нему и стала смотреть в окно, левитируя графин с кофе возле своей головы. На мгновение Дим позволил себе взглянуть на нее, а затем стал наблюдать за ненавистным, любимым, сбивающим с толку рассветом.

— Мой муж… он хороший пони и очень старается. Каждый день ему приходится делать невозможное. Эта тонкая грань между тиранией и добротой…

Для ушей Дима это прозвучало так, словно она сказала: "’та’онкая грань между ‘уранией и добротой". Ее говор действительно был очарователен, но все, что она хотела сказать, вызывало тревогу.

— Я спрошу тебя о том, о чем не спросит мой муж, — продолжала кобыла тихим шепотом, близко наклонившись к Диму. — Он слишком хороший пони, а ты… ты… не такой. Ты — то, что тетя Нэнси называет Хиби-Джиби. Ты — плохой джуджу. Плохое предзнаменование.

Дим, наблюдая за тем, как солнце делает мужественную попытку пробиться сквозь загрязнение, вздохнул.

— Тетя Нэнси говорит, что ты — Хиби-Джиби Кинг и что ты пришел наказать злых. Добрый пони, как мой муж, не может наказывать злых, потому что он добрый. Многое, что нужно сделать, он сделать не может. Это не в его характере.

— Чего ты хочешь? — спросил Дим, переходя к делу.

— Хиби-Джиби Кинг, — сказала кобыла, ее говор с каждой секундой становился все сильнее, — … добрый пони окружен злыми. Если ты спасешь его, то сможешь получить души нечестивцев для своих темных ритуалов, какими бы они ни были. Заполучить нечестивцев в свои копыта. Ты ведь за этим пришел, не так ли?

Для Дима это прозвучало так, словно она сказала: "нтали".

— Убей их. — Эти слова были произнесены шепотом, но Дим все равно услышал их. — Вырежь инфекцию, иначе этот город умрет. Когда доберешься до комплекса, спроси зебру по имени Индиго. А может, он сам тебя найдет. Он будет знать больше о том, что происходит. Без твоей помощи положение моего мужа будет шатким. Я просмотрела его бумаги… Принцесса Эквестрии Селестия предложила ему безоговорочное убежище и умоляет его бежать. Принцесса Эри также предлагает убежище. Я не хочу уходить, я хочу остаться… Я хочу бороться… Я хочу, чтобы все стало лучше.

— Я сделаю все, что в моих силах. — Дим пожалел об этих словах, даже когда произносил их.

— Один из лордов города сотрудничает с разбойниками, — продолжала Перл Фишер. — Они облагают крестьян жестоким налогом. Многие страдают от этой темной напасти. Мой муж не может даже обвинить их, потому что это может нарушить его положение…

— А ложное обвинение станет гибелью для вашего мужа, — сказал Дим, глядя на собственное тусклое отражение в стекле. — У него скованы копыта, и он не может поступить правильно, опасаясь последствий. Я понимаю. Итак… когда я выясню, кто и что делает, и у меня будут неопровержимые доказательства, что тогда?

— Ты будешь Хиби-Джиби Кингом. Я не знаю, какие злые и мерзкие поступки ты совершаешь, но тетя Нэнси говорит, что ты несешь с собой праведный гнев дремлющего бога. Разлейте этот гнев по бутылкам и дайте ему омыть город. Тетя Нэнси говорит, что лучше перестроить, чем примириться, потому что с тараканами и крысами примирения быть не может.

Это было субъективной правдой: ты убиваешь тараканов и крыс ради поддержания чистоты.

— Я слышу, как просыпается моя дочь. Я должна идти. Спасибо. Пожалуйста, спасите моего мужа.

— Я сделаю все необходимое. — Мрачный оранжевый свет пробивался сквозь окно и показывал город, нуждающийся в спасении. Дим разрушил несколько городов, по воле случая или обстоятельств. Возможно, в качестве компенсации он сможет спасти один из них. Потягивая кофе, Дим наблюдал за восходом солнца и чувствовал, как ужасный, страшный свет жалит его плоть.

Карта Мунро имела несколько дополнений, которые делали ее весьма полезной, поскольку умный молодой минотавр делал на ней пометки. Дороги в окрестностях Гасконея располагались центральными кольцами, от которых отходили соединительные дороги, образующие грубые спицы вокруг города. Богатые и успешные фермы располагались вдоль центральных спиц, а менее успешные и бедные фермы можно было найти на изогнутых круглых дорогах, которые образовывали постоянно расширяющиеся круги вокруг города.

Они отправлялись на север по главной радиальной дороге и путешествовали до тех пор, пока дневной свет не становился все короче. Рассвет уже наступил, и теперь драгоценный дневной свет улетучивался. Пора было двигаться, и Дим намеревался подгонять всех, если кто-то еще будет медлить. Они здесь не отдыхали, а выполняли работу, и Дим был непревзойденным профессионалом.

Шансон отметил на карте расположение нескольких лагерей бандитов, или, по крайней мере, их приблизительное местонахождение. Один из них находился на севере, но скорее на северо-востоке. На востоке, в лесу, возвышались холмы, а на самом высоком холме находился старый форт, захваченный бандитами. Дим решил, что это хорошее место, чтобы начать поиски ответов, и сделать это будет довольно просто.

Зайти внутрь, убить сопротивляющихся, захватить главарей и выпытать у них ответы.

Если повезет, они узнают что-нибудь об агентах Грогара или о Возвышении.

На востоке располагались лагеря лесорубов, травознаев, несколько шахт и множество ферм, где, предположительно, выращивали все, что могло расти на холмах. Вдоль восточного тракта стояло несколько патрулей, охранявших алхимическую торговлю, но эти патрули не заходили так далеко, чтобы беспокоить разбойников. Дим не спал всю ночь, запоминая все доступные сведения, надеясь выудить какую-то важную информацию, найти какую-то закономерность, которая могла бы дать ему ответы.

Пора было отправляться в путь.

70. Пусть дорога поднимается навстречу тебе

Мотт и Бейли были странной парой для повозки, но их эффективность нельзя было отрицать. Два единорога шли, сверкая рогами, и грунтовая дорога буквально вздымалась им навстречу. Глубокие колеи сгладились, рыхлые участки укрепились, и с каждым шагом дорога становилась идеальной для передвижения. Еще более впечатляющим было то, что оба землепроходца делали это с минимальными усилиями; Дим смог почувствовать и измерить их магические затраты и обнаружил, что они почти — но не совсем — забирали из земли столько же магии, сколько требовалось для ее перемещения, а значит, в результате получалась лишь небольшая утечка.

Это было впечатляющее, эффективное волшебство, и Дим понял, почему Эри послала эту пару.

По ровной дороге было очень удобно и легко передвигаться. День становился все теплее, хотя ветер не стихал. За ними следовала еще одна повозка, торговая, которую тянула пара крепких земных пони. Повозка была доверху нагружена горшками, сковородками, одеялами, всякой всячиной, книгами и деревянными ящиками с неизвестными товарами. Оси скрипели достаточно громко, чтобы раздражать, и изматывали последние нервы Дима.

Блекберд кружила над головой, отчего Дим решил, что она похожа на огромного канюка: она почти не махала крыльями и тратила минимум энергии, чтобы оставаться в воздухе. Когда она покидала город, многие бежали от нее с криками “Сфинкс!”, и это ее очень расстроило. Теперь она, без сомнения, дулась, высматривая неприятности.

Бомбей Сейбл шла по одну сторону повозки, а Мунро — по другую, и оба они занимались тем, что следили за происходящим, но, похоже, с большим удовольствием. В какой-то момент Мунро обзавелся черным шерстяным фетровым беретом, который сидел у него на голове как раз между колючими рогами. Что касается Бомбей, то она носила нелепую широкополую шляпу со страусиным плюмажем, заправленным в ленту, — это было так нелепо, что Дим даже не смотрел в ее сторону.

Пате о Пуле ехал в повозке и в данный момент спал с бутылкой вина в передних ногах. Он выглядел немного более хрупким, чем обычно, и это могло быть связано с тем, что он слишком поздно лег спать. Что касается самого Дима, то ему следовало бы заняться учебой, но ему было трудно сосредоточиться: сельская местность действительно была прекрасна, как только выезжаешь за город.

Здесь была магия, сильная магия, магия сырая и грязная. Она разительно отличалась от магии Эквестрии и Гриттишских островов, и лучшим словом для ее описания было загрязненная. Это все равно что выпить воды и обнаружить, что она не та. Диму не раз доводилось сталкиваться с испорченной магией, но эта ощущалась иначе: хотя порча здесь, несомненно, присутствовала, эта магия была просто осквернена… загрязнена.

Вздохнув, Дим погрузился в изучение и попытался оторвать свой взгляд от прекрасных фермерских угодий вокруг.

На перекрестке стоял колодец, пара двухколесных телег, несколько пони и толпа молодых грифонов, вооруженных, похоже, мушкетами. Дим настороженно следил за ними, но молодые грифоны не были нарушителями спокойствия; отнюдь, они казались чем-то вроде импровизированных констеблей или, возможно, ополчения. Их цель, судя по всему, заключалась в том, чтобы поддерживать мир вокруг колодца, работающего от насоса, и один из них, нетерпеливый, ясноглазый подросток, был достаточно любезен, чтобы управлять ручкой насоса для кобылы, тащившей капусту.

Мотт и Бейли устроили себе заслуженный отдых и немного пообедали. Бард продолжал дремать, положив голову на бутылку вина. Мунро торговался с пони, у которого была тележка, полная яблок, а Бомбей наблюдала за этим с забавным выражением на кошачьей мордочке. Тем временем Блекберд жонглировала, и небольшая толпа собралась посмотреть на нее.

Что касается Дима, то он изучал окружающий мир с отчетливым розовым оттенком в зрении и осознавал присутствие внутри своего разума. Ему пришло в голову, что в данный момент он, по сути, шпион и что, видя его глазами, принцесса Кейденс собирает сведения о том, что происходит вокруг колодца, расположенного на перекрестке дорог в окрестностях Гасконей, в стране Фэнси.

Будучи услужливым, общительным и социальным млекопитающим, Дим постарался оценить как можно большее количестве задниц, насколько это возможно.

— Regardez, ce sphinx jongle!^[1] — сказал пони, приближаясь к телеге, полной репы.

Блекберд чуть не уронила свои огурцы, когда отреагировала и сказала:

— Я не сфинкс!

Поторговавшись, Мунро стал набивать карманы яблоками, и минотавр, похоже, был весьма разборчив в выборе, стараясь найти идеальные экземпляры, без сомнения, с неповрежденной кожицей. Наблюдая за происходящим, Дим понял, что счастлив — странное, почти незнакомое состояние. Постоянное состояние тоскливой апатии покинуло его, и он обнаружил внутри себя огромный источник.

Это было прекрасное оправдание для того, чтобы проигнорировать учебу и провести вторую половину дня в размышлениях.

Вдалеке алхимический завод выбрасывал в небо дым. Комплекс был обнесен стеной, и, как и многие другие строения в сельской местности, стены были покрыты свежей побелкой. Тяжелые деревянные ворота, тоже побеленные, были открыты, открывая вид на зельеварню внутри. По запаху Дим понял, что они работают с чем-то грибным, но с чем именно, оставалось неизвестным.

В Гасконее было довольно много алхимических фабрик, и Дим считал это предосудительной и безответственной практикой. Опасности, которые таили в себе алхимические производства, были велики; располагать их посреди огромного населенного города было глупо, или так считал Дим. Конечно, доставить рабочих так далеко от города может быть проблематично, поэтому Дим понимал, почему алхимические фабрики существуют в городах, даже если и не был согласен с такой практикой.

— Остановись, — приказал Дим и перевел взгляд на обнесенный стеной комплекс. — Я хочу немного поторговать. — С сожалением вздохнув, Дим повернулся, чтобы разбудить барда, уверенный, что его услуги понадобятся.

Здесь перерабатывалось любопытное количество aconitum lycoctonum, которое Дим находил весьма увлекательным. Это было ядовитое растение с интересными магическими свойствами, чаще всего оно вызывало сильные магические аллергические реакции у псовых. Кроме того, здесь хранились запасы грибов ликопердон, название которых в буквальном переводе означало — волчий пук.

Вся эта алхимическая операция позволила получить белила с отталкивающими псовых свойствами.

Припасов было немного, что Дима разочаровало, но зато нашлось много очищенных солей алхимического класса, что сделало остановку стоящей. Бард был занят обсуждением сделки с управляющим винокурни, а Дим продолжал внимательно осматриваться. Возможно, здесь существовала проблема алмазных собак, или мерцающих собак, или псов смерти, или, может быть, проблема волков.

Существовало несколько опасных видов магических волков, большинство из которых вымерло в Эквестрии. Возможно, здесь, в Фэнси, ему представится шанс увидеть что-то редкое и экзотическое, то, что он раньше видел только в книгах. Неподалеку на повозку грузили бочки с готовым продуктом, и Дим подумал, не использует ли владелец винокурни суеверия крестьян, чтобы продать товар. Но для чего может понадобиться этот странный состав?

Может, это как-то связано с предупреждениями не выходить на улицу по ночам?

Двадцать километров, а может, и двадцать пять. Дим был поражен тем, на что способны Мотт и Бейли. Было уже поздно вечером, но еще не вечер, и они остановились у фермерского дома. Фермерский дом больше походил на форт, окруженный стеной, и это было весьма впечатляюще. В одном конце длинного прямоугольного здания возвышалась приземистая башня с аэрием, несомненно, для грифонов, вышедших поприветствовать их.

Стена защищала главный дом, водокачку, мельницу и, похоже, узкий амбар. Все было побелено — все. Каждая стена, каждая поверхность и даже высокие кирпичные дымовые трубы были побелены, что придавало ферме любопытный, характерный вид. На дымовых трубах были металлические решетки, а на некоторых — маленькая коническая крыша, названия которой Дим не знал.

— Votre badigeon est-il frais?^[2] — спросил Бард.

Грифон, самый крупный из трех, кивнул:

— Oui. Juste ce mois-ci.^[3]

Дим потерял нить разговора и теперь осматривал окрестности со своего места в повозке. Его магическое чутье подсказывало ему, что побелка имеет отпечаток магии, не особо сильный, но он был. На вершине стены сидел один из грифонов, самка, и в когтях она держала древнее кремневое ружье. Оружие здесь было ужасно дорогим, а современное оружие стоило астрономических денег, и, взглянув в сторону Блекберд, Дим загорелся идеей.

— Предложите одно из огнестрельных оружий Блекберд в обмен на ночлег, — сказал Дим Пате о Пуле. — Я знаю, что у нее хранится настоящий арсенал.

— Эй! — ответила Блекберд бодрым, веселым голосом. — Это хорошая идея. В конце концов, я хранила их на случай непредвиденных обстоятельств и для торговли. У меня есть несколько Вебблвуд Армс четыре-пятьдесят-пять. Гритишского производства. Обычные патроны.

Бард переводил слова Блекберд, и на лице большого грифона появилось удивление. Грифоны молча общались, кивая друг другу и делая жесты, а потом большой грифон что-то сказал Барду, не переставая кивать. В ответ Бард склонил голову, и тогда грифон склонил голову в ответ.

— Мы можем остаться, — сказал Бард своим спутникам, и слова его звучали натянуто и устало. Они накормят нас и дадут крышу над головой. Мы должны войти внутрь, потому что они закрывают и запирают ворота в четвертом часу, который приближается.

Дим мог только догадываться, почему ворота закрывают и запирают так рано.

На этой ферме жила семья земных пони со своими гриффонами-хранителями — любопытные отношения, которые Дим находил увлекательными. Казалось, на каждой ферме есть несколько грифонов, и Диму стало интересно, как возникла эта взаимная договоренность. Что получали от этого грифоны? Несомненно, здесь была своя история, и Дим обнаружил, что она его заинтересовала настолько, что он хотел ее услышать.

Самая младшая и маленькая из трех грифонов, самка, ластилась к своему новому пистолету. Как и Блекберд, молодая грифонша обращалась с оружием очень осторожно, изучая каждый сантиметр. За ней наблюдал небольшой табун жеребят — три жеребенка и четыре маленькие кобылки, которых всех расчесали и привели в порядок для компании.

Старший жеребец сидел у очага, курил трубку и наблюдал за младшей кобылой, пока та помешивала в котелке, висевшим на качающемся крюке над огнем. Жеребец помоложе таскал уголь, чтобы хватило на всю ночь, и его взгляд задержался на красивой молодой кобыле, занятой у котелка. Вооруженный тесаком молодой грифон — самец — рубил грибы, лук-порей и маленькие фиолетово-красные картофелины, а старшая кобыла с суровым лицом следила за каждым его движением.

Что касается большого грифона, то он вернулся в аэриею, чтобы нести вахту.

— Вы очень добры, спасибо, — сказала Блекберд молодая грифонша, известная как Гризельда. Она говорила на ломаном общем языке, каждое слово замирало и произносилось с большим усилием. — Великие гости… гм… требуют остаться. Не дают платы. Не добры. Это поможет нам.

— Надеюсь, поможет, — ответила Блекберд, отсчитывая патроны на столе перед собой.

— Нас осталось слишком мало. Мама и папа умерли. — Гризельда с трудом подбирала слова, и от напряженного сосредоточенного взгляда ее глаза сощурились. — Разбойники воюют. Дядя Гэвин, он теперь работает в два раза больше. Грэм не умеет воевать, зато умеет работать на ферме. Он работает на ферме. Я должна выйти замуж, найти себе пару и сделать больше защитников.

— Почему вы защищаете ферму? — спросил Дим, пока Блекберд расставляла еще один ряд патронов.

— Мы всегда защищали эту ферму и эту семью. Это гордость. Это долг. Эта ферма не падет, никогда не падет. Обе семьи старые. Это… вопрос… гордости? — Потянувшись когтями вверх, серо-бурая самка почесала шею. — Так поступают грифоны. Это наш путь. Земные пони выращивают пищу, но им нужны наши лапы, нужны защитники. Гриффонам нужна ферма, так оно и есть. Мы честные грифоны, не бандиты. Не воры.

— Значит, это вопрос чести… гордости. — Дим затянулся одной из своих сигарет с гвоздикой и коноплей, изучая Гризельду.

— Мама и папа умерли здесь. Остались в здешних землях. Много мам и много пап. Все в земле, рядом с пони тоже в земле. У земных пони нет магии, но у грифонов есть лапы. — Она помахала когтями и пошевелила когтистыми пальцами. — Земные пони не нуждаются в магии, когда рядом грифоны, но грифоны не умеют заставлять все расти. Земные пони поддерживают землю живой и не дают почве закиснуть. Если земных пони нет, почва прокисает, как молоко на солнце. Это происходит быстро, и земля вокруг города… гм… гм… земля вокруг города портится. Обращается. Рушится.

— Да, похоже на то, — ответил Дим, — и земные пони, пожалуй, единственная причина, по которой на этой почве хоть что-то растет. Хорошо, что вы их защищаете. Этим вы поддерживаете жизнь земли.

— Да. Oui. Это хорошо!

— Расскажите мне больше о земле и обычаях, — смиренно попросил Дим. — Удовлетвори меня, и я позабочусь о том, чтобы Блекберд дала тебе еще немного патронов. Как тебе это?

Веки Гризельды затрепетали, как бабочки в шторм, а хвост завилял из стороны в сторону от возбуждения:

— Да, я обучена! Ходила в школу дома. Могу многое рассказать! Я хорошо владею словом, потому что дядя Гэвин хотел, чтобы я была умной, чтобы привлечь хорошего товарища. Своими словами я могу поделиться!

— И я с удовольствием их выслушаю…

¹↑ фр. Смотрите, этот сфинкс жонглирует!

²↑ фр. Свежая ли побелка?

³↑ фр. Да. Только в этом месяце.

71. Рекрутинг

Отрывок из — Компании в Фэнси…

Сегодня, когда мы готовились к отъезду рано утром, сразу после рассвета, молодая грифонша по имени Гризельда с огоньками в глазах спросила:

— Вы хорошие ребята, да? Вы пришли спасти Фэнси, да?

Мы хорошие парни?

Два грубых и неуклюжих боевых инженера, которые, по сути, один пони из другого мира, другого измерения. Оба — закаленные выжившие, оба знают войну. Это их хлеб с маслом. Они — закованные в панцирь стоики, способные в один момент совершить невыразимые, не заслуживающие упоминания поступки. Я видел, как они заключают живых в каменные саркофаги, а затем оставляют их на заслуженную участь. Я до сих пор слышу их крики, чтобы вы знали.

Джилл-на-Все-руки — это кровожадная психопатка, обожающая наносить удары ножом, и, вероятно, алкоголичка. Она видела, как горит ее родина, и дожила до того, что многих из ее рода угнали в рабство. Ужасная смесь пыток, жестокости и подготовки в качестве наемного убийцы превратила ее в садомазохистку. Временами она может быть откровенной социопаткой, но из всех нас она не самая худшая.

Нарядный минотавр мог бы быть лучшим из нас, но, боюсь, он недолго останется в здравом уме…

Увы, у Барда украли часть души, оставив его сломленным и бесполезным. Все, что он может делать, — это наблюдать за крушением поезда и делать записи в дневнике, подобные этой. Однажды кто-нибудь прочтет это, и возникнут вопросы вроде “Кому пришла в голову такая идея?”. К сожалению, у меня нет ответов, но, возможно, вам понравится вкусный пирог с курицей?

Наш стрелок — жизнерадостная гиппогриф. Гиппогриф-земная пони — мифическое существо из легенд. На первый взгляд она безобидна, но я видел доказательства обратного. Её прицел можно описать только как сверхъестественный, её физическую силу нужно видеть, чтобы поверить, и она — гиппогриф. Вся магия пони и способности грифона. Это просто несправедливо, насколько она одарена.

А худшие из нас? Психопат, аристократ-пироман. Разве вещи не горят? Не волнуйтесь, в любой момент они загорятся! Он кашляет, хрипит, и у него гемофилия. За все время моих путешествий я ни разу не видел существа, так сильно связанного с огнем. Он вспыльчив, слишком умен и безумен. Когда шляпники говорят о безумии, они говорят о нем тихим, испуганным шепотом. Увидеть его — значит покрыться мурашками.

Мы хорошие парни?

Нет. Нет, мы точно не хорошие парни.

Зачем мы вообще здесь?

Говорю вам, я не знаю.

Наверное, я приехал, потому что люблю свою родину. Мотт и Бейли приехали, потому что выполняют приказы. Бомбей Сейбл здесь только потому, что здесь я, и по какой-то причине она меня любит. Мунро не должен быть здесь, и я боюсь, что это путешествие будет стоить ему души. Блекберд пришла сюда из каких-то ложных побуждений, чтобы делать добро, но в какой-то момент она перестанет изображать из себя милую и станет убийцей, которой была рождена.

А что касается Дима? Я сильно подозреваю, что Диму было скучно. К лучшему или к худшему, но он здесь.

Весь Фэнси могут сгореть из-за этого.

Видеть сельскую местность Фэнси с заднего сиденья повозки было не самым худшим занятием на свете, и Дим почти наслаждался. У него было вино, которое он пил прямо из бутылки, и он с удовольствием курил, отдыхая от своих трудов. На ящике перед ним были разбросаны компоненты его работы, его трудов — огромный кристаллический куб розово-оранжевой соли.

Собрать кристаллические матрицы было проще простого, а вот выровнять все так, чтобы получилось именно так, было немного сложнее. Сжать вещество в более плотную форму было поистине дьявольской задачей, и он каким-то образом взял однометровый кубик соли и сжал его в куб, который был примерно пять сантиметров или около того с каждой стороны. Приложив еще немного усилий, он был уверен, что сможет сжать его еще больше, сделав его двухсантиметровым.

Теоретически, пропуская магию через кубик соли, можно очистить ее. На практике он не был уверен. Это нужно как-то проверить. Первые тесты дали удивительно чистый луч, который, как подсказывало ему магическое чутье, был сравним с магией, найденной глубже в земле, хотя и не так чист, как магия под солью и мелом, найденная им в сельской местности Гриттиш.

Но он был уверен, что все прошло успешно. Знаменитые Элементы Гармонии служили своеобразным магическим фильтром и усилителем. Дим знал о существовании Амулета Аликорна, и это был усилитель. Изменял ли он также природу пропущенной через него магии? Возможно, но он не мог этого знать.

Дим смотрел на свой розово-оранжевый кубик соли, и у него появились идеи, и он затянулся косяком, давая волю своему воображению. Очищенный железный стержень со спрессованным кристаллом соли на конце мог бы стать интересным способом направления магии, средством усиления и очищения. А может, и не жезл, а скипетр — что-то более подходящее для его монаршей натуры… Но у какого принца может быть железный скипетр?

У умного и знающего магию, вот у кого.

— Когда ты поначалу начал играть с невидимыми, незримыми вещами в окружающем тебя воздухе, я подумал, что ты сошел с ума…

Дим усмехнулся словам Барда и сделал глоток вина.

— Но, опять же, это ужасная причина считать тебя сумасшедшим, когда есть куда более убедительные доказательства, которые можно было бы вспомнить. Что ты задумал, интересно?

Все еще хихикая, Дим собирался ответить, когда Блекберд низко пронеслась над повозкой, и он услышал, как она сказала запыхавшимся, слишком взволнованным голосом:

— У нас гости!

Гиппогрифы. Большие. Пара из них стояла в траве у обочины, один самец, другая самка. Оба были вооружены, но пока держали оружие в убранном положении. Дим был удивлен их появлением и немного встревожен тем, как эти двое изучали Блекберд. Ему не нравилось, что они смотрят на нее, оценивая, и что-то в этом было… неправильное.

Самец был огромен, его надо было видеть, чтобы поверить, а на клюве виднелись царапины и ссадины — следы недавней битвы. Что касается самки, то она тоже была крупнее Блекберд, но гораздо менее коренастой. Если Блекберд была массивной и мускулистой, то эта самка была воздушной и жилистой. На одном плече виднелась частично зажившая рана, а на плече у нее висела пистолетная скоба, которую она носила на виду. Самое любопытное, что у самки был рог, что заставило Дима задуматься, насколько сильно гиппогриф владеет магией.

— О вас нам рассказал пегас, которого мы встретили, — сказал самец с акцентом, слабо напоминавшим акцент островитян. — Меня зовут Гаррулус, а мою спутницу — Жизель. Мы — эмиссары еще не существующего королевства для вида, находящегося в зачаточном состоянии. Мы прибыли в Фэнси в поисках новых представителей нашего вида — из-за необычного образа жизни пони и грифонов здесь можно встретить немало гиппогрифов.

Гаррулус? По крайней мере, имя ему подходит^[1]. Насторожившись, Дим продолжил изучение.

— Рад познакомиться, — сказала Блекберд в той общительной манере, которой она была известна.

— Мы надеемся, что вы пойдете с нами, — сказал Гаррулус, переходя сразу к делу и не теряя времени. — Если гиппогрифы объединятся, то когда-нибудь мы сможем стать самостоятельным видом. Мы создаем нацию, и наша цель праведна. Мы не должны существовать как чудаки, странные существа или как диковинки, выставленные напоказ. Нам больше не нужно скрывать свою силу или трусить — мы больше, чем сумма наших частей, сильнее, чем наше происхождение. Как гиппогрифы, мы гораздо более совершенные существа, и это наш шанс показать это миру. Оставь этих слабаков и иди с нами.

Дим наблюдал, как Блекберд напряглась, и слышал, как скрипят сухожилия ее крыльев.

— Это мои друзья, — сказала она, и голос ее был уже не теплым и дружелюбным, а холодным и лишенным чувств. — Это мои друзья, — повторила она, — и я им нужна. Чем бы ты ни занимался, не думаю, что мне это интересно. Ты вроде как потерял меня, когда начал говорить о превосходстве и назвал моих друзей слабаками.

— Если ты останешься с ними, то никогда не сможешь реализовать свой потенциал. — В глазах Гаррулуса появилась жесткость, которая обеспокоила Дима, и, возможно, немного злости. — Не только это, но и то, что ты лишаешь нас нашего потенциала. Мы боремся за то, чтобы утвердиться как вид, а не существовать как диковинка или объект стыда и насмешек.

Лапа Бомбей лежала на рукоятке ее пистолета, а Мотт и Бейли тем временем каким-то образом выскользнули из своих ремней. Мунро оперся локтями на край повозки, и Дим, не глядя, понял, что его камердинер-минотавр расстегнул кожаную застежку, фиксирующую его пистолет в кобуре. Да, это все больше походило на драку, которая только и ждала своего часа, поскольку молчаливая спутница Гаррулуса сейчас совсем не выглядела счастливой.

Это было очень похоже на неприятности.

— Мир относится к нашему роду с презрением… ты, конечно, чувствовала это… видела это. Они боятся нашей силы — наших способностей. Завидуя нам, они сковывают нас оковами стыда и презрения. Они очерняют наше происхождение и называют нас неестественными, дисгармоничными гибридами. С нами никогда не обращаются как с равными, скорее мы несем на себе основную тяжесть недоверия, сомнений и подозрений. — Пока он говорил, когти Гаррулуса постукивали и царапали землю на обочине дороги.

— Возможно, если бы ты не ходил с комплексом превосходства, тебя бы приняли немного лучше, — сказала Блекберд с холодным спокойствием. — У Дима тоже есть такая проблема… он буйный засранец, но он исправляется. Видите ли, я занята тем, что пытаюсь его исправить, поэтому и не могу пойти и присоединиться к вашему маленькому клубу “Гиппогрифы только для гиппогрифов”.

— Ты молодая, способная самка, — сказал Гаррулус Блекберд, пока его молчаливая спутница настороженно следила за спутниками Блекберд. — Даже не имея клюва, ты прекрасна… совершенна… Ты обязана делать то, что правильно для твоего вида…

Внезапное появление в лапах Бомбей пистолета заставило Гаррулуса замолчать, и она, положив палец на спусковой крючок, сказала:

— Это ужасно похоже на подготовительную беседу к изнасилованию. Не правда ли, Бард, мой любимый, это ужасно похоже на разговор о подготовке к изнасилованию?

— Еще как похоже, — ответил Бард голосом скучающего безразличия.

Дим восхитился способностью Барда сохранять хладнокровие под давлением.

— Это не изнасилование, если ты убеждаешь девушку, что у нее нет причин сопротивляться, и делаешь отказ нелогичным, — продолжала Бомбей, держа пистолет нацеленным на Гаррулуса. — Таким образом, ты завладеваешь разумом девушки, затуманиваешь ее рассудок и начинаешь использовать средства, чтобы сделать ее покорной. Я не фанатка… Я бы объяснила, почему, но убийственная ярость, которую это вызовет, приведет лишь к тому, что я убью тебя. Возможно, самым ужасным способом. Так что как насчет того, чтобы отвалить и заняться своими увлекательными делами?

Молчаливая гиппогриф Жизель несколько секунд пристально смотрела на своего спутника, а затем откинула голову назад давая знак уходить. Дим ждал, готовый произнести заклинание, готовый отреагировать, и впервые заметил, что Мотт и Бейли вооружены: у Мотт был четырехствольный дробовик, а у Бейли — какой-то изящный на вид карабин с затворной рамой. В воздухе витало напряжение, и Дим надеялся, что что-нибудь произойдет, хотя бы для того, чтобы развеять скуку.

— Очень хорошо, — сказал Гаррулус после нескольких тягучих секунд. — Мы займемся своими делами. Я огорчен тем, что ты не смогла образумиться. Возможно, тебе надоест эта жизнь на земле. В таком случае устремись в небо, и ты найдешь нас там, где нам по праву принадлежит место. Ты еще молода, возможно, еще немного времени в этом враждебном мире, который нас ненавидит, убедит тебя в праведности нашего дела.

С этими словами Гаррулус расправил крылья и одним мощным взмахом поднялся в воздух. Жизель присоединилась к нему, и оба с огромной скоростью удалились, улетая на запад. Дим смотрел им вслед, разочарованный, и смирился с тем, что день пройдет в скуке. Он увидел, что Блекберд тоже смотрит им вслед, и на ее довольно своеобразном лице появилось нечитаемое выражение.

Должен ли он что-то сказать?

Что было уместно в данной ситуации?

Злилась ли она?

Обиделась?

Должен ли он утешить ее?

К его ужасу, он слишком долго размышлял над вопросами. Бомбей теперь была рядом с Блекберд и говорила что-то, чего Дим не мог расслышать. Вдалеке виднелись два пятнышка, и Бейли держала свой карабин, целясь в их направлении. Услышав сопение, он понял, что Блекберд начинает плакать, и в глубине его сознания зародилось чувство вины за то, что он не бросился утешать ее, когда у него была такая возможность.

С приглушенным хлюпаньем Блекберд уселась на обочине дороги и принялась плакать навзрыд. Дим почувствовал, как у него защемило в кишках, возможно, где-то в районе легких, и это ощущение усилилось, когда Бомбей опустилась рядом с Блекберд и обняла рыдающего гиппогрифа. С некоторым ужасом Дим осознал, что в чем-то сильно оплошал — он колебался, — но как ни старался, не мог собрать все воедино. Он даже не мог понять, почему Блекберд плачет. Это было как-то связано с тем, что только что произошло, — это было очевидно, но как и почему — оставалось для него загадкой.

Тут его мягко толкнули под ребра, и, повернувшись, Дим увидел рядом с собой Барда:

— Иди к ней, — сказал Бард Диму, делая жест копытом. — Ты нужен ей. Это твой шанс стать лучше. Давай, сделай это. Это редкая возможность.

— Что мне сказать? — полушепотом спросил Дим.

— Ничего не нужно говорить, — ответил Бард, тоже шепотом. — Это просто то, что должно быть сделано. Так иди и сделай это. Перестань бояться. Иди. Она нуждается в тебе. Она растерянная девочка, которой нужен спаситель.

Услышав это, Дим кивнул; пригубив вино, он прикрутил свою храбрость к месту…

¹↑ Болтливый

72. Nous sommes des bâtards*

фр. Мы — ублюдки

Солнце стояло почти прямо над головой, но день становился все прохладнее. Сильный ветер дул с севера, и вместе с ним набегали унылые серые тучи. С запада дул прохладный бриз, и Дим знал, что погода скоро изменится: ветер дул с двух сторон на двух разных высотах. Впрочем, это была лишь мимолетная мысль, потому что его больше волновала Блекберд. В данный момент она ела яблоко, а ее губы все еще были жирными от съеденной банки консервированных сардин. И это после того, как она заявила, что не голодна и у нее нет аппетита.

Над головой пронесся дирижабль — судя по всему, лодка-домик, — оставляя за собой след из черных хлопьев копоти. Корабль означал свободу: возможность отправиться куда угодно, жить где угодно и перемещаться туда, где представится возможность. Как и все остальное вокруг, Дим почти не замечал, настолько он был сосредоточен на Блекберд.

Говорить об этом или задавать вопросы было как-то неловко. Дим не понимал, почему она расстроена, и чувствовал себя так, словно упускает что-то, очевидное для всех остальных пони. Чтобы не смущаться и не выставлять себя дураком, он молчал, но поддерживал ее. По крайней мере, он надеялся, что поддерживает.

— Хочешь вина? — спросил он, протягивая Блекберд свою полупустую бутылку.

К его отвращению, она взяла ее; когда ее жирные, измазанные сардинами губы обхватили горлышко, он вздрогнул и пожалел, что не продумал все до конца. Отпив глоток, он услышал, как она сказала:

— О, она наполовину полна. Спасибо, Дим, это очень мило с твоей стороны. — Затем, снова поднеся бутылку к губам, она откинулась назад и пригубила остаток так, что Дим остался ошеломлен.

— Бомбей, ты выглядишь нервной, — обратилась Блекберд к своей подруге и спутнице. — Может, тебе тоже нужно немного вина?

— Может быть. — Бомбей пожала плечами и продолжила обрабатывать когти пилочкой. — Бои дурманят мне голову.

— Да, обусловленность, — сказала Блекберд, хотя казалось, что она оживилась. Она кивнула, но потом начала качать головой из стороны в сторону. — Я не понимаю. Как у убийцы может быть отвращение к насилию? Я не хочу причинять тебе боль, Бомбей, но я не совсем понимаю.

— Все очень сложно. — Бомбей ответила резко и угрюмо.

— Блекберд… — Бард поднял бутылку вина из деревянного ящика, и его глаза опустились вниз, чтобы посмотреть на этикетку. — Когда Бомбей действовала как убийца, ее очистили от разума. По сути, ее воля была подавлена, а тело использовалось как марионетка. Нельзя, чтобы такая опасная личность, как она, внезапно обернулась против тебя. — Закатив глаза, Бард сунул бутылку вина обратно в деревянный ящик, наполненный соломой, и фыркнул. — Отвратительно.

— О. — Длинные, треугольные, хохолки ушей Блекберд опустились, и все ее тело вздрогнуло.

Постучав когтистой пилочкой по боку головы, Бомбей сказала:

— Все обучение осталось здесь. Все, чему меня учили. Все, что мне вдалбливали в голову. Получить доступ к этому — самая сложная часть. Легче, когда в опасности мои друзья или те, кого я люблю. Я могу просто пройти через это. Эри говорит, что я исцеляюсь. Становлюсь лучше. Она говорит, что я могу использовать это для лучшей цели, и это дает мне силы идти дальше.

— У нас гости, — объявил Мунро, указывая пальцем в небо. — У них есть друзья.

— О, черт возьми, я знал, что они просто не позволят Блекберд избежать этого. — Бард выплюнул эти слова, словно они были неприятны на вкус, а затем разразился потоком причудливых ругательств, от которых воздух вокруг него задрожал, как от летнего зноя, поднимающегося с дороги.

Гаррулус и Жизель вернулись вместе с двумя друзьями — гиппогрифами-самцами. Все они стояли в траве на небольшом расстоянии, и первым побуждением Дима было запустить в них огненный шар. Самый крупный из них, Гаррулус, отошел от своих спутников и приблизился к ним с агрессивной позой.

— Вы должны знать, — начал он спокойным, уверенным голосом, — что нас пятеро. Пятый сейчас следит за одним из вас, но я не знаю, за кем, и мне это совершенно безразлично. Мы нашли слишком хороший приз, самку в возрасте, пригодном для размножения, и мы просто не могли ее упустить. Простите, это не личное, это просто вопрос нашего выживания. История оценит наши действия как справедливые, когда мы утвердимся.

— Вас в мире станет впятеро меньше, — ответил Дим так, как умел только он. — Когда я закончу, в учебниках истории о тебе даже не вспомнят. Никто не помнит пепла.

— Отдай девушку. — Гаррулус оставался спокойным, властным и как всегда многословным. — Если дело дойдет до конфликта, один из вас будет мгновенно убит. Учитывая, что мы гиппогрифы, по статистике, мы выживем. Мы быстрее, больше, сильнее, умнее, мы совершенны… а вы — нет. Так что избавьте себя от проблем и сотрудничайте. Это может плохо кончиться для вас.

— О Гаррулус… — Дим выдохнул эти слова, призывая как можно больше магии принуждения. — Гаррулус… Гаррулус… убей своих спутников!

В этот момент Дим телепортировался и исчез со своего места, а его спутники бросились врассыпную. Как только Дим скрылся в эфире, он почувствовал, как что-то проходит сквозь его бесплотную форму на том месте, где он стоял долю секунды назад. Грохот выстрела раздался слева от него, поэтому он сосредоточился на этом и отправился разбираться с затаившимся снайпером.

Гаррулус тем временем поднялся в воздух, достал пистолет и стал стрелять по своим спутникам, которые разбегались в разные стороны. Двое поднялись в воздух, а двое других укрылись за деревьями. В суматохе раздались выстрелы, и Гаррулус оказался под смертоносным перекрестным огнем. Бард попятился, когда в ящике с вином образовалась дыра, и вино, как кровь, выплеснулось на пол повозки.

Мотт и Бейли успели создать для себя укрытие — земляной курган, за которым они спрятались. Бомбей, держа пистолет в одной лапе и меч в другой, бешено мчалась в сторону деревьев, пока пули взбивали землю вокруг ее задних лап. Блекберд, держа пистолеты наперевес, взмыла в воздух, делая зигзаги.

Мунро схватил Барда, поднял его в воздух, а затем пригнулся за повозкой, приседая для защиты. Бейли достала свой карабин и пыталась навести прицел на одного из летающих гиппогрифов. Пуля ударила в вершину насыпи, за которой укрылась Бейли, и гримасничающая кобыла-единорог была вынуждена опуститься ниже, а то еще зацепит свинцом морду.

Гаррулус выстрелил в Жизель, задев ее крыло, и она сделала безумную попытку убежать. Из-за деревьев раздался выстрел, и шея Гаррулуса вспыхнула алым цветом. Он кувыркнулся в воздухе, кровь ритмичными толчками хлынула из двух отверстий в шее, а затем вторая пуля пробила зияющую дыру в бедре.

— Вы, ублюдки, расстреляли вино! — Слабый крик Барда был заглушен заикающимся стрекотом перестрелки. — Надеюсь, Дим тебя подожжет!

Дим обнаружил спрятавшегося снайпера, сидящего в кроне старого орехового дерева. Он стремительно появлялся и исчезал, и Дим был потрясен тем, насколько она быстра. Каким-то образом она всаживала пули точно в те места, где он появлялся несколько мгновений назад, и он поразился ее сверхъестественной скорости. В этом отношении она была почти как Блекберд, и Дим обнаружил, что испытывает угрызения совести из-за того, что собирается сделать, потому что уничтожать нечто столь совершенное просто неправильно.

Но Дим жил, чтобы разрушать прекрасное…

Сверкнув магией, Дим поджег ореховое дерево. Все. Гиппогриф в панике выскочила из укрытия и полетела прочь, дымясь и сжимая винтовку. Пламя полыхало на ее крыльях, а воздух наполнился запахом горящих перьев. Винтовка выглядела неплохо, хотя Дим мало что знал о подобных вещах, и не стоило позволять ей пропадать зря. Потянувшись силой мысли, он вырвал винтовку из ее когтей, а затем разжег пламя, сжигавшее ее крылья.

С визгом она рухнула с неба, оставив за собой черный дым. Дим услышал взрывы, громкие хлопки, и ему потребовалось несколько панических секунд, чтобы понять, что боеприпасы снайперши воспламеняются, пока голодное пламя пожирает ее тело. Разозлившись, он выругался про себя, что ценные пули сгорают, но, по крайней мере, ему удалось спасти винтовку с оптическим прицелом.

Избавившись от снайпера, Дим телепортировался, вернувшись к своим друзьям…

Они собрались вокруг Жизель. Она была последней живой и лежала на земле, судя по всему, с простреленными кишками и ножевыми ранениями. Открыв клюв, она задыхалась, сжимая когтями живот и корчась от боли. Все более расширяющаяся лужа крови растекалась по траве и земле вокруг нее, медленно надвигаясь на тех, кто ее окружал.

— Гаррулус должен быть отцом, — сказала она, хватаясь когтями за разорванный живот, из которого виднелись блестящие внутренности. — Ayez pitié, s’il vous plaît^[1].

— Non, pas de pityé. Nous sommes des bâtards^[2], — ответил Бард.

— Je vous maudis tous…^[3]

— Глупая девчонка. — Мотт с отвращением покачал головой. — Вероятно, тебя вырвали с какой-нибудь фермы, расположенной где-то поблизости, а потом вбили в твою голову манию величия. Если бы ты осталась дома, если бы придерживалась своей культуры и традиций, то, возможно, не умирала бы сейчас в грязи.

— Кто-нибудь, сделайте что-нибудь, — обратилась Блекберд к своим спутникам, и Дим впервые заметил, что Блекберд была задета за живое. — Это неправильно — позволять ей так страдать. Пожалуйста!

Никто ничего не сделал, и Жизель испустила булькающий вопль, от которого у нее начался рвотный рефлекс. Ее дергающиеся когти зацепились за петлю кишок, и целые ленты внутренностей вывалились на траву, словно скользкие змеи. Блекберд отвернулась, не в силах больше смотреть на это невыносимое зрелище, и все ее тело задрожало, когда она зарыдала.

— Это я сделала с ней, — пробормотала она.

Вздрогнув, Жизель испустила дух, а потом и вовсе затихла.

Ореховое дерево вдалеке все еще тлело, хотя Дим уже потушил огонь. Некогда могучее дерево было черным, как и земля вокруг него. Над ним пролетали пегасы и грифоны, а несколько проезжавших мимо путников остановились. Все они держались на опасливом расстоянии от путников и переговаривались между собой тихими голосами. Мотт и Бейли сложили тела павших врагов в кучу, а Дим поджег их. Бомбей убирала с пола повозки пролитое вино, а Бард сидел в траве с весьма недовольным видом.

Вино все-таки расстреляли, и целый ряд бутылок постигла бесславная участь.

Мунро собрал оружие гиппогрифов и теперь перебирал их припасы в поисках чего-нибудь полезного. Он нашел карту, которую оставил себе, немного боеприпасов, немного еды и подборку бумаг в деревянном тубусе со свитками. Придирчивый и дотошный минотавр был цел и невредим и, казалось, ничуть не обеспокоен всем, что только что произошло.

— Блекберд, — Дим изо всех сил старался утешить ее, — ты не должна расстраиваться. Она встретила тебя на середине пути. Так бывает. Выбрав ту жизнь, которую она выбрала, она поставила себя в положение, когда ее могут убить. Рано или поздно это должно было случиться. То, что ты и она пересеклись, — лишь случайность. Ты не сделала ничего плохого.

Моргнув, Блекберд вытерла глаза краем крыла и некоторое время смотрела на Дима. Диму стало интересно, о чем она думает, и не стало ли от его слов ей легче. Если по какой-то причине он заставил ее чувствовать себя хуже, то он надеялся, что сможет это как-то исправить, потому что несчастная Блекберд заставляла его чувствовать себя несчастным и не в своей тарелке.

— Да. — Бейли говорила удивительно бодро для пони, в которую совсем недавно стреляли. — Дим не ошибся в своих словах. Я знаю, что сейчас тебе может быть не по себе, но как только ты подумаешь об альтернативе… как только ты подумаешь о том, чтобы пойти с ними и о том, что могло бы случиться, тебе станет легче.

— Интересно, а она получила такую же установку? — сказала Блекберд, обдумывая свои мрачные мысли вслух. — Был ли у нее вообще выбор? Что, если она покинула дом, чтобы обезопасить других? Признаться… я думала о том, чтобы пойти с ними, чтобы обезопасить всех вас, а потом, возможно, сбежать. Или что-то в этом роде. Не знаю. Мы не знаем ее причин, и мне кажется неправильным просто строить предположения. Может быть, она считала, что у нее просто нет другого выбора. Может быть, она думала, что поступает правильно. Иногда так думать очень легко. Легко оправдывать поступки… как сейчас.

— Она наставила на нас пистолет, — сказала Бейли в ответ и, скорчив гримасу, покачала головой. — Неважно, какие у нее были причины. Ее выбор стрелять в других и участвовать в похищениях нельзя оправдать ничем. Она и ее глупые друзья перешли дорогу не той группе и поплатились за это жизнью. Нельзя тратить жалость на глупость.

— Наверное, ты права. — Блекберд, казалось, уменьшилась в размерах, и все ее лицо осунулось. — Когда ты так говоришь, все кажется таким простым и сухим… хотя я не хочу, чтобы это было так.

— Похоже на дождь. — Мотт задрал голову, некоторое время изучал небо, а затем вернулся к Блекберд. Подойдя ближе, он осмотрел ее рану — кроваво-красную линию, идущую от ребер до бедер, — и издал мощный неодобрительный фырк. — Сейчас я посмотрю, чем можно это залатать, мисс.

— Да, немного болит.

— Задеты мышцы. — Мотт наклонился еще немного, прищурился, а затем отдернул голову. — Одно маленькое пятнышко выглядит так, будто его нужно зашить. Артерии не задеты, но рана достаточно глубокая, чтобы кровь текла медленной, ровной струйкой, которая может и не остановиться. Вот здесь, где расширяются бедра.

— Да… мои большие, широкие, жеребячьи бедра. — Повернув голову, Блекберд посмотрела на свою рану, поморщилась, а затем снова повернула голову. — Фу. Это хуже, чем я думала. Наверняка, когда адреналин выветрится, будет больно. Делай что угодно. Я не хочу смотреть.

— Подожди, давай я схожу за сумкой с медикаментами…

На повозку, накрытую промасленной тканью, падал мелкий дождь, и теперь битва была позади. Дим, уютный и сухой, смотрел на Барда и испытывал странное чувство жалости. Земной пони был без сознания, усталость взяла свое, и теперь он погрузился в глубокую дрему. Вместе с дождем пришел неприятный холод, и Дим набросил на тело Пате о Пуле тяжелое шерстяное одеяло, зная, как слаб его спутник.

Сразу за повозкой по грязи шела Блекберд. В ней было что-то почти детское, потому что она топала по лужам, размазывая грязь когтями, и в ней была какая-то хмурая, а может быть, удрученная игривость. Каким-то образом после жестокой перестрелки лучшая часть ее — хотя, возможно, и немного приглушенная и потрясенная — все же пробивалась наружу. Неуемная доброта, которую она излучала, вселяла в него надежду. Блекберд нашла бутылку с вином наполовину полной… и это было очень мило, хотя он не мог сказать, почему.

Наблюдая за резвящейся Блекберд, Дим позволил своим мыслям улетучиться.

¹↑ фр. Пожалуйста, помилуйте

²↑ фр. Нет, никакой жалости. Мы – ублюдки.

³↑ фр. Я проклинаю вас всех...

73. Загадки темноты

В слабом оранжевом свете костра Дим наблюдал, как жеребята и детеныши играют друг с другом. В другой жизни, в других обстоятельствах, в других местах они могли бы быть врагами, но здесь, в этом месте, в этом укрепленном и обнесенном стеной фермерском доме, расположенном в сельской местности Фэнси, эти потенциальные враги были лучшими друзьями, жизненно необходимыми для выживания друг друга.

Грифоны, хоть и были маленькими и игривыми, осторожно орудовали своими острыми клювами и когтями. Их эквинные товарищи по играм, маленькие земные пони, были столь же осторожны с их огромной силой и твердыми копытами. Дим понял, что время игры — это упражнение в доверии, без сомнения, для каждого из родителей.

Это хорошие существа, Дим, — раздался в его голове розовый голос Кейденс.

Дим не согласился. Эти существа не были добрыми, но и не были злыми; они существовали и были слишком поглощены своим трудом, попыткой выжить, чтобы быть добрыми или злыми. Они просто были рядом, ожидая, когда ими воспользуются те, у кого есть добрые или злые намерения. Эти существа были ресурсом, который позволял героям или злодеям действовать. Старые феодальные договоры ясно показывали, что для того, чтобы содержать рыцаря или гарнизон солдат, требовались огромные ресурсы. Для обеспечения безопасности нужны были крестьяне.

Неужели ты так циничен?

В ответ Дим вспомнил события дня и гиппогрифов, пытавшихся захватить Блекберд. Он вспомнил все ужасные подробности смерти Жизель и множество слез, которые пролились по щекам Блекберд. Высокомерное хвастовство и требования Гаррулуса запечатлелись в его памяти слово в слово. С каждой деталью, с каждым воспоминанием он чувствовал, как принцесса Кейденс отшатывается в его сознании, как она мысленно вздрагивает, и обнаружил, что не получает от этого никакого удовольствия, как он ожидал.

Теперь ему было просто неприятно.

Повернув голову, Дим посмотрел в сторону Блекберд. Она что-то вырезала из куска мыла, используя острый нож и собственные когти. Маленькая кобылка — не больше годовалого жеребенка — наблюдала за тем, как Блекберд срезает завитки мыла, с напряженными, выразительными глазами. Мотт играл в шахматы с величественным седовласым старейшиной фермы, и Бейли с интересом наблюдала за игрой. Целые минуты проходили без движения фигур, поскольку любое неосторожное действие сулило беду.

В тебе есть что-то хорошее, — сказал розовый голос в его голове. Оно не было полностью уничтожено. Каким-то образом оно уцелело, даже несмотря на все, что ты видел и делал.

Это были добрые слова, но ни о его моральной двойственности, ни о тьме, застилавшей его душу, ничего не говорилось. У Дима, конечно, были представления о добре, но они не властвовали над его сердцем и, как правило, были самыми далекими от его мыслей, когда он продумывал план действий. Оглядываясь назад, он часто считал эти моменты слабостью, когда его решимость казалась не такой уж и непоколебимой.

Неподалеку от Дима Мунро чистил их свежую партию пистолетов и вооружения, и это занятие, похоже, очень нравилось юному минотавру. Там, где многим надоела бы рутинная работа или они выполняли бы ее с большой неохотой, Мунро, казалось, был в прекрасном настроении и напевал себе под нос. На краткий миг Дим почувствовал, что завидует счастью Мунро, и пожелал, чтобы и у него было такое же.

Спокойствие фермерского дома нарушил вой. Все так или иначе отреагировали на него, и даже Дим почувствовал себя встревоженным этим звуком. Его магическое чутье покалывало, улавливая что-то ужасное, что-то нечистое. Блекберд перестала резать, убрала нож в ножны и, потянувшись вниз, подняла крошечную годовалую кобылку. Мунро выхватил пистолет и сидел очень тихо.

Сидя у огня, старшая кобыла дома вздрогнула и произнесла:

— Le loup-garou.^[1]

Дим понятия не имел, что она сказала, но по ее поведению и по тому, как она это произнесла, казалось, что это какая-то пони, которая бормочет, чтобы отгородиться от суеверной чепухи. Даже Бард был встревожен и отступил в объятия Бомбей. Восприятие Дима подсказывало ему, что вблизи находится что-то неестественное, что-то отвратительное, больная магия.

Снова послышался вой, и снова все, кто его услышал, отреагировали. В дверь вошла грифонша, крупная, дородная самка, и уселась на пол вместе с малышами. Старший жеребец, дрожащий от страха, двинул своего коня, демонстрируя храбрость. Мунро потерял самообладание и теперь сидел за столом, дрожа от холода, хотя в комнате было жарко от огня.

Дим, который терпеть не мог ничего бояться, хотел знать, что происходит.

— Ты не должен выходить на улицу. — Голос Барда говорил о многом, даже больше, чем его слова. Он был напуган, возможно, в ужасе, но пытался это скрыть. — Дим, здесь мы в безопасности. Побелка свежая… и то, что снаружи, не сможет проникнуть внутрь. Если ты выйдешь наружу, ты не будешь в безопасности. Каким бы сильным ты себя ни считал, тебе не сравниться с тем, что скрывается снаружи.

— Но… что это? — спросил Дим, готовя заклинание, которое должно было оградить дом от магического страха.

— Ужасное, больное существо. — Глаза Пате о Пуле забегали по комнате, читая разные лица присутствующих. — Одни называют его проклятием, другие — болезнью, третьи — проклятой болезнью. Но все это не имеет значения. Их нельзя убить…

— Глупости, — перебил Дим, одновременно качая головой в недоумении.

— Дим… ты просто не знаешь. Пожалуйста, чем меньше о них говорят, тем лучше. Пожалуйста, пожалуйста, ради всех нас, не позволяй своему любопытству или высокомерию взять верх над тобой. — Глаза Барда остановились на Диме, и в них прозвучала безмолвная мольба.

В комнату, тяжело дыша, ворвалась молодая кобыла с веснушчатой мордой и остановилась возле грифонши, присматривавшей за малышами:

— Loup-garou. — Ее слова, произнесенные задыхающимся шепотом, были пронизаны откровенным ужасом. Она села на пол и придвинулась поближе к крупной, грузной грифонессе, возможно, в поисках утешения или успокоения. — J’ai fini le dernier de mes corvées et je suis là maintenant.^[2]

Ты чувствуешь это, Дим… ты хочешь защитить этих пони. Это поднимается в тебе, как мощный инстинкт. В тебе течёт кровь Луны. Разве ты не чувствуешь этого? Драйв, принуждение, непрекращающаяся потребность. Пусть это будет тем моральным компасом, который ты ищешь.

Не обращая внимания на отвлекающие мысли, Дим произнес мощное, сложное заклинание, защищающее от ужаса. Обычно он накладывал его на себя, но это заклинание имело широкую область действия, и его усилия привели к тому, что он дрожал от усталости. Почувствовал головокружение, Дим на мгновение закрыл глаза и постарался как можно скорее прийти в себя.

Бард поднял голову и обратился ко всем присутствующим:

— Reste calme, Dim est un sorcier de grande puissance. Sa magie ne te fera pas de mal. Se détendre.^[3]

Долгое время ты пользовался магией только для себя и в своих целях. Это истощение… Дим… это цена за защиту других. Ты защищал ферму. Луна стремится защитить целую нацию. Но ты чувствуешь это, не так ли? Удовлетворение. Ты знаешь, что добился чего-то значимого…

— Да, — вслух произнес Дим, отчего несколько присутствующих повернулись и посмотрели на него. — Простите меня, это было более утомительно, чем я ожидал. Мне нужен отдых. — Дим не лгал — он чувствовал, как сжимается его сердце, сжимается так, как не сжималось со дня резни на Пастушьем Берегу. Слова Кейденс эхом отдавались в его голове, пока слабость распространялась по его телу.

Неужели одного-единственного заклинания будет достаточно, чтобы уничтожить его?

Подумав так, Дим отбросил эту мысль. В этот день он занимался другими делами. Магические эксперименты, множество скорострельных телепортаций, убийство высокомерных гиппогрифов и тушение пожаров — тушить их всегда было сложнее, чем разжигать. Впервые Дим усомнился в своем подходе к магии — утилитарном, минималистском, не требующем больших усилий. Если ему придется существовать в группе, если он должен будет защищать других, ему придется чаще напрягать магические мышцы, чтобы повысить свою магическую выносливость. Это было невыносимо, и то, что он чувствовал сейчас — эту слабость, — было слишком невыносимо.

— Мне нужен отдых, — сказал Дим, чувствуя, как в глубине его хрупких ребер нарастает невыносимое напряжение.

Молодая кобыла, держа на руках вырывающегося жеребенка, сказала Диму:

— Je vous remercie.^[4]

— Кроме того, мне нужна еда… — он сделал паузу, чтобы унять прогрессирующее головокружение, — а потом отдых. Это был долгий день.

Фаянсовая миска имела неправильную форму, краска на ней была пятнистой, а глазурь нанесена неровно и бессистемно. Это была огромная миска, не рассчитанная на одного пони, но Дим ел один. Здесь, в этом месте, было принято делить миску с кем-то из пони или одну большую миску на целую толпу жеребят.

Ложкой — своей собственной ложкой, серебряной, — он выловил огромную клецку и удовлетворенно вздохнул. Рагу из овощей и клецек было достойно королевских особ, это было божественное, пикантное блюдо, возможно, одно из лучших, что он когда-либо ел, и не только голод заставлял его так думать. Несомненно, остатки блюда будут поданы на завтрак, а может, и на обед, но Дим надеялся, что на завтрак будет больше.

Блекберд прошла через дверь на кухню и подошла к столу, за которым сидел Дим. Она села на пол, придвинулась поближе к столу и сгорбилась, чтобы быть с Димом как можно ближе. Он смотрел на нее сверху, жуя, она смотрела на него снизу вверх, и, глядя на ее лицо, он ощущал в себе другие желания. Желание близости, единения, потребность просто находиться в ее великолепном присутствии.

— Заклинание, которое ты наложил, сработало, Дим. Теперь все пони спокойны. Страх прошел, и малышей укладывают спать. Полагаю, оно отняло у тебя много сил?

Сглотнув, он ответил:

— Да. Знаешь, Блекберд, мне пришло в голову, что я должен изменить свой подход к магии. Если я собираюсь творить заклинания, чтобы обезопасить всех вас, мне придется быть гораздо более консервативным, чем раньше. Теперь каждое заклинание будет иметь большее значение. Моя атака пострадает.

Услышав это, Блекберд сжала губы в трубочку, а ее глаза в слабом свете одинокой свечи на кухонном столе сверкнули острым умом. Ее правые когти сомкнулись на столе, и она начала барабанить когтями по изношенному полированному дереву. Она еще больше ссутулилась и испустила тяжелый вздох, от которого свеча затрещала.

— Не думаю… Не думаю, что я смог бы справиться со всем этим, если бы все еще был одурманен опиумом и солями с кокой. Тяга к наркотикам все еще есть, — он был удивлен собственным признанием, но не чувствовал в себе непреодолимого принуждения, — … но теперь она другая. Скорее ментальная. После встречи с Шантико физическая потребность в основном исчезла. Однако это отразилось на моей магии… Я не могу использовать соли с кокой, чтобы бороться с тауматургической усталостью.

— Тебе придется положиться на нас, — прошептала Блекберд.

Дим счел свой ответ гораздо более честным, чем ему хотелось бы:

— Это меня пугает.

— Моей матери пришлось научиться зависеть от других. Мой отец должен был научить ее доверять. Он должен был научить ее простым, базовым приличиям. Он рассказывал мне истории, которые заставляли мою маму хныкать и смущаться. Она не доверяла себе, понимаешь? Ей казалось, что она слишком далеко зашла. После того как она родила меня, она боялась меня, боялась причинить мне боль и даже не прикасалась ко мне, если рядом не было моего отца, чтобы присмотреть за ней. Конечно, ей стало лучше.

Покопавшись ложкой, Дим нашел еще одну клецку, которую съел.

— Я влюбляюсь в тебя, Дим… — Глаза Блекберд метнулись в сторону и забегали по комнате, глядя куда угодно, только не на пони перед ней. — Из-за матери и отца у меня есть странное представление о том, что любовь к тебе — единственный способ сделать тебя лучше. И не ошибись, я хочу, чтобы ты стал лучше. Я хочу, чтобы ты мог положиться на кого-то из пони. Эри сказала мне, что, возможно, я никогда не сделаю тебя хорошим, и что я буду глупцом, если попытаюсь это сделать, но она сказала, что я могу сделать тебя лучше. Я провела большую часть нашего путешествия, думая о том, что она сказала.

На этот раз Дим не стал заглядывать в свою миску и выковырял огромную бледно-желтую морковь.

— Эри много чего хотела сказать, Дим… она много о чем жалеет. Быть Дарком — это тревожно, я думаю. Она боится, что если я узнаю всю правду о тебе… Она умоляла меня остаться, но и сама много чего рассказала. Думаю, она чувствовала себя неловко, прося меня о помощи. Хотела бы я знать, что сказать сейчас, потому что это как-то неловко. — Теперь ее глаза смотрели на Дима острым хищным взглядом, и в них отражалось мерцающее пламя свечи.

Дим с жадностью набросился на еду, забыв о хороших манерах.

— Этот бедная гиппогриф, Дим… Я выстрелила в нее, и она умерла. Убийства… Мне это не нравится, Дим. Когда я что-то убиваю, это всегда происходит самым ужасным образом. Я навожу пистолет и КАБАХ! Никаких аккуратных, чистых смертей от моих когтей, нет. Я всегда делаю эти ужасно удачные выстрелы. Каким-то образом я задеваю артерии, или жизненно важные органы, или что-то еще, и наношу самые ужасные повреждения. Вот почему я не люблю убивать, Дим. Мне так плохо, Дим… скажи что-нибудь, чтобы мне стало легче, ладно?

Розовое присутствие в сознании Дима исчезло, оставив его сухим и безучастным. Белый соус стекал по его подбородку, и он жалел, что принцесса Кейденс не осталась здесь. Она оставила его без себя — нет, она бросила его именно тогда, когда он нуждался в ее полезном совете. Обиженный, Дим жевал еду и пытался придумать что-нибудь умное, что-нибудь толковое. Когда он проглотил, то понял, что его стрелки вспотели.

Блекберд ждала.

Когда он был предоставлен самому себе, изо рта Дима вырвалось самое жеребячье:

— Будешь моей особенной пони?

Сначала глаза Блекберд выпучились, и она откинула голову назад. Затем ее глаза сузились, и она прищурилась, а ее голова наклонилась вперед каким-то неясным кошачьим образом. Ее уши совершили нелепое количество поворотов и перестановок, а на лице появилось самое растерянное выражение.

— Я что-то не так сказал? — спросил Дим.

— Ну, нет, Дим… просто… мы спим вместе. Мы очень близки.

— Наши постельные отношения целомудренны. — Дим рассеянно помешивал еду своей серебряной ложкой. — Есть негласное соглашение, что все будет развиваться только при выполнении определенных условий. Я, по большей части, пони, держащий свое слово. Наши отношения кажутся мне странными, потому что последняя девушка, с которой я был связан, досталась мне в подарок. Я убил ее.

— Знаешь, Дим, если бы ты сказал что-то подобное, большинство девушек сбежали бы.

— Ты не большинство девушек, — сказал Дим Блекберд, — я думаю, ты бы меня пристрелила, и это меня возбуждает.

— Повторяю, Дим, большинство девушек сейчас убежали бы со всей поспешностью.

— Ты не большинство девушек.

— Нет, я не такая. — Когти Блекберд барабанили по столу, издавая ритмичный звук. — Мы с тобой… мы как две капли воды похожи, Дим. Маленькие противные черные, которые никому не нужны, но все же две горошины в стручке.

— Я считаю, что если мы договорились об условном соитии, то нам следует выяснить статус наших отношений.

— Условное соитие, да? — Блекберд закатила глаза и фыркнула. — Ты умеешь обращаться со словами, Дим. Столько образования, столько слов, но не знаешь, как сказать их другому пони. Или гиппогрифу, в моем случае. Так… романтично, Дим. Каждая девушка мечтает о том дне, когда обстоятельства сложатся и можно будет приступить к условному соитию.

На мгновение Дим начал паниковать, но тут Блекберд захихикала, и его беспокойство сменилось замешательством. Ей это показалось смешным? Он пытался быть серьезным, разобраться и установить границы их отношений, так что его юмор был случайным, непреднамеренным. Разговаривать с другими пони, другими существами, действительно, было проблематично; он провел слишком много времени в общении с другими Дарками. Можно было бы возразить, что Дарки, возможно, уже и не пони, но сейчас это было слишком отвлекающим фактором, чтобы думать об этом.

— У меня очень специфические потребности в отношениях, — сказал Дим, пока Блекберд продолжала фыркать. — У меня есть фантазии о сфинксах…

— Ах ты, ублюдок! — Блекберд сидела, выпрямившись, и теперь возвышалась над Димом, более чем вдвое превосходя его ростом в положении сидя. — Ну и ладно. Тогда вот тебе загадка: Я бываю разных размеров. Иногда с меня немного капает. Я пахну. Если ты лизнешь меня, это будет очень приятно. Кто я?

— Член? — ответил Дим, озвучив очевидный ответ.

В слабом свете свечи Блекберд покраснела:

— Нет, ты извращенец. Нос. Раз ты не ответил, теперь мне придется тебя съесть.

— Я не против этого. — Дим чуть было не начал ухмыляться, но его лицо свело судорогой, и он был вынужден отказаться от этой попытки.

— Ладно, раз ты умолял, я дам тебе еще один шанс. — Блекберд наклонилась вперед, и в мерцающем свете стали видны ее острые клыки. — Ты вонзаешь в меня свой шест. Я должна быть привязана, когда ты поднимаешь меня. Я становлюсь влажной, когда ты находишься внутри меня. Кто я такая?

— Существо, похожее на сфинкса, которое проводит слишком много времени, размышляя над извращенными загадками, очевидно. — Зевок грозил вырваться наружу, и Диму пришлось с трудом сдерживать его. — Ты назвала меня извращенцем, но эти твои загадки непристойны.

— Опять ошибаешься, — сказала Блекберд Диму. — Правильный ответ — палатка.

У Блекберд был талант — жуткий, страшный, ужасный, ни на что не годный талант, и Дим был поражен ее остроумием. То, что началось как попытка пошутить, превратилось в нечто извращенное и прекрасное. Он снова принялся за еду, потому что ему нужно было закончить трапезу, пока он не заснул за столом — а это было вполне реально в данный момент.

— Доедай, Дим… судя по всему, пора укладывать тебя в постель…

¹↑ фр. Оборотень

²↑ фр. Я закончила последние дела и теперь я здесь.

³↑ фр. Сохраняйте спокойствие, Дим — очень сильный волшебник. Его магия не причинит вам вреда. Расслабьтесь.

⁴↑ фр. Большое спасибо.

74. Болван и будущий король

Моросящий дождь, навевающий дремоту, постукивал по покрытию повозки из промасленной ткани, а температура держалась где-то около нуля. Ехали медленно, но Мотт и Бейли были уверены, что сегодня они доберутся до лагеря культистов, пока не стало слишком поздно. Предыдущий день в пути прошел без особых происшествий, да сегодняшний, четвертый день их путешествия, оказался скучным до невозможности.

Закутавшись в плащ и одеяло, бард дрожал и молча страдал. Он был несчастен, и никто из тех, с кем он разговаривал, не видел драконов, которых они искали. С каждым километром от города, с каждой лигой время словно катилось вспять, и это не могло не отразиться на многострадальном земном пони. Укрепленные фермы становились все меньше, меньше и еще меньше. Некоторые из ферм, мимо которых они проезжали, даже не имели стен.

Только слой алхимической побелки защищал их от верной гибели.

Видеть вокруг себя унылую, нищую бедность, не употребив достаточно наркотиков, надоедало Диму, выматывало его и наводило на безумные мысли. Видеть, что происходит с его другом, было тяжело — а ведь Пате о Пуле был его другом, не так ли? Бросив взгляд в сторону Барда, Дим попытался представить, что чувствует его друг земной пони. Он вернулся домой и теперь сталкивается с призраками своего прошлого, которые здесь обитают. Возможно, он задавался вопросом, могло ли все быть иначе, если бы он остался? Испытывал ли Бард сожаление?

Диму, пони, так погруженному в свои собственные чувства, было трудно сопереживать другим.

— У нас неприятности! Гиппогрифы!

Голос Блекберд отвлек Дима от размышлений, и он тут же начал накладывать защитные чары. Похоже, к гиппогрифам присоединилось еще больше собратьев, и если они желают умереть, Дим готов им повиноваться. Если он должен промокнуть, значит, какая-то птичка должна умереть, все было просто.

— Вижу белый флаг, — сообщила Бейли, глядя в прицел снайперской винтовки. — Это мало что значит, но остальные гиппогрифы отступают. Я насчитала тридцать два.

— Они разумно поступают, держась вне пределов досягаемости, — сказал Мотт своей коллеге. — Вероятно, слухи о Диме распространяются, подобно тому как в борделе распространяется сыпь и неприглядные бородавки.

За очками с толстыми дымчатыми стеклами глаза Дима как-то странно закатились, но он не терял бдительности. Расплата придет позже, возможно, если вообще придет. Сейчас же были куда более важные вещи, о которых стоило подумать. Блекберд парила над головой, крепко сжимая в когтях длинноствольный десятизарядный револьвер. Моросил дождь, и Дим знал, что Мунро будет занят позже, чистя и смазывая все, что намокло сейчас.

— Умираю от желания посмотреть, на что способна эта четырнадцатимиллиметровая противопехотная винтовка. — В словах Бейли звучала спокойная, прохладная уверенность. — Стоит ли мне прицелиться в белый флаг и превратить нашего гостя в кучу когтей, пуха и перьев?

Выглянув из-под шляпы, Дим изучил приближающегося гиппогрифа, который медленно и осторожно приближался к нему. Обдумав ситуацию, он сказал Бейли:

— Не стрелять… пока. И ты, Блекберд. Мунро, я хочу, чтобы ты был рядом со мной, пока я буду разговаривать с нашим гостем. Улыбайся, Мунро.

Приземлившийся гиппогриф был очень похож на Блекберд: у него не было клюва, но на голове были перья, а не грива. Темно-пурпурного цвета, он выглядел по-командирски, стоя на трех ногах с белым флагом наперевес. В его глазах Дим увидел страх, но также уверенность и ум.

— Меня зовут Король Гровер, и я пришел не за проблемами, а за ответами.

Прежде чем Дим успел что-то сказать, Бард опередил его:

— Ты носишь имя мертвого короля грифонов, Гровер. Очень любопытно. Ты король? Где твое королевство?

Гровер склонил голову, но больше никаких движений не сделал:

— Я — король без королевства, и мне прекрасно известно о моем тезке. Как и добрый король Гровер, я искренне надеюсь привести своих подданных к величию. — Подняв голову, гиппогриф уставился прямо перед собой, не обращая внимания на множество оружия, направленного прямо на него. — Я смиренно прошу рассказать, что произошло. Все, что я слышал, — это слухи. Гаррулус мертв вместе со своими непутевыми товарищами.

— Мне любопытно, король Гровер… что ты знаешь о своем подданном, Гаррулусе? — Непрекращающийся дождь бил по шляпе Дима, и вода капала с истертых мест на ободке.

Король Гровер выглядел раздраженным и печальным; молодой гиппогриф не скрывал своих эмоций. Его когти сгибались, погружаясь в грязь, а хвост взволнованно трепыхался:

— Гаррулус был болтлив и воинственен. Он стремился узурпировать мое лидерство и слишком верил в свое превосходство. Он твердо верил в то, что все нужно брать силой, и считал, что мы слишком великие существа, чтобы вступать в дипломатию. Гаррулус и его последователи были хуже всех.

Несмотря на все свои подозрения, Дим испытывал некоторую симпатию к гиппогрифу, стоявшему перед ним под дождем. У Гровера была благородная осанка, он говорил правильно и казался образованным. В этом гиппогрифе действительно было что-то необычное, точно так же, как и в Блекберд. Придя к такому выводу, Дим решил, что Гровер будет жить — пока что.

— Гаррулус и его последователи пытались захватить мою спутницу, Блекберд. Они хотели заполучить ее для разведения и не хотели принимать отказ. Он глупо полагал, что история оценит его действия и покажет, что он был прав.

— Похоже на Гаррулуса. — Гровер опустился на землю, удрученно покачал головой из стороны в сторону и испустил усталый вздох. — Он был слишком убежден в собственном величии, в собственном совершенстве. Все больше и больше его слова отравляли моих подданных, и я боялся, что он поведет их по гибельному пути. Он говорил только о войне, о величии, а война — это не то, что может позволить себе наша молодая нация. Каждая жизнь драгоценна.

Повернувшись и подняв голову, Гровер посмотрел на Блекберд, которая парила над головой:

— Я приношу вам свои самые искренние извинения. Я никогда не допущу похищения и принуждения — это не то, чем я хотел бы запомниться как король. Надеюсь, вы не станете плохо думать обо мне… о нас, хотя я не стану винить вас, если вы так поступите. Я смиренно прошу вас о прощении.

— Но ты не сделал ничего плохого, — ответила Блекберд.

— Но я — король Гровер, и мои подданные поступили плохо с вами и вашими спутниками. В конечном счете, я несу ответственность за действия своих подданных. — Склонив голову, Гровер уставился на грязную землю, где сгибались его когти.

Тяжела та голова, которая носит корону, а голова Гровера была ужасно близка к земле. Хотя Дим не хотел этого признавать, он был очарован харизмой Гровера и не питал к молодому гиппогрифу никакой неприязни. Наклонив голову, он взглянул на Блекберд и увидел на ее лице растерянное выражение. О чем она думала? Последняя встреча с себе подобными оставила ее неудовлетворенной, несчастной, но как поступит этот?

— Все прощено, король Гровер. — Крылья Блекберд равномерно били, пока она оставалась в воздухе, и, хотя она предложила прощение, она все еще указывала длинной десяткой на гиппогрифа под ней. — А теперь иди… докажи свои добрые намерения и убирайся отсюда. Оставьте меня в покое. Больше никаких красивых слов, никаких серебряных языков, никакой игры на моих симпатиях. Я не присоединюсь к вам… никогда… и никакие призывы к моей доброй натуре этого не изменят. Если я еще раз увижу тебя или любого из твоих разведчиков рядом со мной или моими друзьями, я покончу с тобой и твоим королевством. Вот мое прощение.

А затем, после минутного молчания, Блекберд сказала последнее:

— В следующий раз разгребай свой чертов бардак сам. Если бы ты был хоть наполовину таким королем, каким себя считаешь, и сам разобрался с Гаррулусом, нам с друзьями не пришлось бы их убивать. А теперь убирайся отсюда. Прямо сейчас. Я серьезно. Никаких вычурных прощаний, никаких красивых слов… просто отвали и убирайся.

Гровер начал что-то говорить, но это превратилось в захлебывающееся бормотание, когда Блекберд взвела назад затвор своей длинной десятки. Вода потекла по тридцатитрехдюймовой длине массивного ствола десятого калибра и непрерывным потоком хлынула из пустоты, направленной на гиппогрифа внизу. Плакала ли сейчас Блекберд, под дождем было не разглядеть, но от одного взгляда на нее у Дима заныло сердце.

— Я прострелю тебе голову, — сказала Блекберд, глядя в прицел своего длинноствольного ружья. — Не заставляй меня делать это… пожалуйста… просто уходи. — Восьмиугольный ствол не двигался, пока она держала цель на прицеле. — Я не доверяю тебе, не хочу смотреть на тебя и не хочу слышать больше ни слова. А теперь уходи.

Король Гровер молча расправил крылья, кивнул Блекберд и улетел, пока еще был жив.

Мотт и Бейли подгоняли себя, набирая темп, чтобы добраться до лагеря культистов. В силу своего продолжительного существования это место должно было быть надежно защищено, и теперь им предстояло срочно добраться до него до наступления ночи. Что они найдут по прибытии? Дим не был уверен… но явно культистов.

Вместе с дождем посыпался снег, который глухо стучал по промасленному покрытию. Бард выглядел обеспокоенным и держал в передней ноге бутылку вина, выглядывая из задней части повозки. Было достаточно холодно, чтобы увидеть пар от дыхания, и не было никаких признаков потепления, что заставило Дима задуматься об осени. Он так долго жил в помещении, что почти ничего не знал о временах года, кроме того, что почерпнул из книг, но книжное знание и практическое — две совершенно разные вещи.

— Я знаю боль Блекберд.

Негромкий, мягкий голос Барда было трудно разобрать за непрерывным стуком дождя и снега о крышу над головой. Несмотря на то, что ему было зябко, Дим снял шляпу, чтобы лучше слышать, и почувствовал тревогу за своего собеседника.

— Ты так многого ждешь от своих собратьев… своих родных и близких. — Глаза барда были тусклыми, остекленевшими от боли, и было слышно, как вино плещется в его бутылке с каждой неровностью дороги. — Я ожидаю… ожидал? — Бард на некоторое время замолчал и после продолжительного молчания начал снова: — Надеюсь. Да. Я так надеялся на многое от своих собратьев. Я так надеялся на величие. Фэнси поднимется на заслуженную высоту, как сияющий маяк света.

В голосе Пате о Пуле Дим услышал разочарование.

— Но вместо того чтобы объединиться, мы ссоримся, препираемся, торгуемся, выбивая друг у друга средства к существованию. Мы крепко держимся за самые худшие элементы нашего прошлого, за славу ушедшей эпохи, которая сама себя испепелила. Я родился в сумерках нашей некогда великой империи и вырос, слушая истории о том, что могло бы быть… что должно было бы быть.

По какой-то причине Дим подумал о своих сородичах-Дарках.

— Несомненно, Блекберд наверняка интересовалась гиппогрифами, кроме своей матери и ее самой. Какими великими и благородными существами они могли бы быть? Блекберд, способная на многое просто потому, что она такая, какая есть… Блекберд, великая и могучая… Блекберд, обладающая такой силой, что может нести на своей спине вес целого народа… увы, бедная Блекберд. Встретить других гиппогрифов и обнаружить, что они — отъявленные разбойники, и даже не очень хорошие. Они полагались на свою мнимую силу, а не на реальную силу духа.

Дим снова вспомнил своих сородичах-Дарках… и, возможно, даже самого себя, если быть честным. Когда-то они могли нести на своих спинах вес целой нации, но с тех пор стали бесхребетными и слабыми. Они стали трусами, скрывающимися в интеллектуальной тьме, требующими своих прав.

— Этот парень Гровер собирался попросить Блекберд пойти с ним. Он собирался уговаривать, умолять, просить, говорить сладкие слова и, несомненно, убедить Блекберд оставить прошлое в прошлом. Не сомневаюсь, что, получив шанс, он объяснил бы действия Гаррулуса отчаянием и тем, что, если Блекберд пойдет с ним, она сможет вернуть хоть какую-то надежду. Я видел таких, как он… Я вырос среди них… Я называл их своими сородичами. Они — мои собратья по Фэнси. Блекберд поступила правильно, но я очень боюсь того, что это, без сомнения, сделало с ее сердцем.

Бард закрыл глаза, и его тело переместилось, пока он не лег на бок. Вытянув ноги, он попытался устроиться поудобнее. Его щека прижалась к любимой бутылке, и Дим понял, что его друг готовится дремать, коротать часы, погружаясь в дрему.

— Они обречены, знаешь ли. Обречены. Мы все обречены. Фэнси должно сгореть дотла, а старое превратиться в пепел. По сути, весь мир должен быть сожжен, каждая страна, каждый народ, каждая вотчина, каждый город-государство — все это должно сгореть, отправиться в огонь. Может быть, что бы ни пришло потом, что бы ни пришло после, может быть, они сделают это лучше.

И с этими словами бард замолчал, оставив Дима наедине со своими мыслями.

75. Комплекс культистов

Увидев лагерь культистов, Дим издал длинный, негромкий свист. Чего он ожидал? Только не этого. Лес обрел форму, превратившись в крепостные стены высотой не менее пятнадцати метров. Деревья каким-то образом сплелись между собой и вместе с колючими кустарниками и другими растениями образовали надежную, устрашающую защиту. Большая часть земли вокруг комплекса была покрыт аконитом, который теперь увядал с наступлением осени.

Живой проем позволял проникнуть внутрь, и Дим едва ли мог понять, как он работает, кроме того, что это магия. Здесь можно было увидеть несколько зебр, а также пони и их повозки — несомненно, для доставки немощных. Мимо пронесся тролль, и если бы Дим не понял, что он заколдован, то, возможно, поджег бы его.

Здесь была магия, странная магия, и от нее у Дима были мурашки по коже. На некотором расстоянии от лагеря, среди рощи деревьев, росла россыпь ярко-синих цветов ядовитой шутки, которые, казалось, не возражали против минусовой температуры. Синий, зеленый, коричневый, цвета природы — все это поражало воображение.

Дим увидел одинокую зебру, вышедшую поприветствовать их, и это был крупный жеребец с широкой холкой. Его морда была разрисована странными символами, а один глаз скрывала повязка в виде четверти луны. Он улыбался, выглядел жизнерадостным и шел рысью упругим, преувеличенным шагом, отчего его хвост подрагивал.

— Меня зовут Мвези, и мы ждали вас, — сказала зебра, приближаясь. — Великий Дух Солнца Джуа сказал нам, что Kivuli cha Kifo^[1] скоро посетит нас, и мы с нетерпением ждали вашего прибытия. Мы приветствуем вас. Проходите в дом.

Что-то во всем этом показалось Диму странным, возможно, это было упоминание Джуа. Что-то происходило, и теперь от улыбки зебры было муторно. С каждой секундой Диму становилось все более неуютно, и, сам не зная почему, он хотел оказаться далеко-далеко от этого места, от этих зебр, от этой страны, от этого края света.

Как он ни старался, Дим не мог ответить, и нарастающий ужас не давал ему покоя.

Пройдя через живой проем, Дим увидел статую. Как и многие до него, он застыл на месте перед возвышающимся каменным идолом и почувствовал, как в его сморщенном, иссушенном сердце что-то зашевелилось. Глядя на каменную зебру, Дим мог только думать о том, с какой любовью и благоговением создавался этот каменный монумент. Можно было разглядеть каждую деталь, каждую полоску, ее мудрое выражение лица и ее струящуюся корону из дредов, которая ниспадала до самых ног.

— Смерть, — сказал Мвези, тоже остановившись и глядя на статую зебры. — Великая Тайна. Она прячется от нас, но мы умны. Мы смотрим в глаза умирающим, и иногда, если нам повезет, если мы будем благословлены, мы увидим ее, когда она приблизится. Всегда такая печальная, такая мудрая… Я бы отдал все, чтобы утешить ее, пока она выполняет свою великую работу. Я искренне надеюсь, что, когда придет мое время, она увидит, какую самоотверженную жизнь я прожил ради нее, и примет меня как друга.

— Самоотверженность? — Блекберд переместилась, чтобы встать рядом с Димом, и тоже уставилась вверх с широко раскрытыми глазами в благоговении.

— Мы заботимся об умирающих, — ответил Мвези и, подняв копыто, жестом указал на окружающий его комплекс. — Те, кто приходит сюда, приходят сюда умирать. Мы делаем все возможное, чтобы облегчить их уход, сделать его приятным. Эти крестьяне живут ужасной жизнью, страшной жизнью, с бесконечным трудом, постоянным беспокойством, и они получают очень мало взамен за свои труды. Для кого-то, возможно, для многих, это самые приятные моменты в их жизни. Время отдыха. Время, когда о них заботятся.

Диму очень хотелось верить, что здесь кроется какой-то зловещий мотив, но маленький, редко слышимый голос в глубине души говорил, что он параноидальный сумасшедший. Оторвав взгляд от доминирующего идола, он осмотрел территорию комплекса, состоящего из каменных и кирпичных зданий, перемешанных с фигурными природными сооружениями. Живое дерево тоже каким-то образом стало фонтаном, и вода переливалась с ветки на ветку, из бассейна в бассейн, в прудик вокруг корней. Пони и несколько зебр пили эту воду, которая излучала странную, неизвестную магию.

Впервые Дим заметил, что здесь, в стенах комплекса, тепло, а дождь не идет. Казалось, что успокаивающее, нежное тепло весны и холодная прохлада осени не выходят за пределы природных стен. Как такое возможно? Здесь царила диковинная магия, настолько сильная, что чувства Дима были разрознены и подавлены.

Это было место красоты, покоя, и Дим не знал, как с этим справиться.

— Драконы, которых вы ищите, были здесь какое-то время, но ушли, чтобы помочь другим. Индиго расскажет больше, но сейчас он работает, пытаясь разобраться в загадках, оставленных в паутине Тетушки Нэнси. — Мвези повернулся и указал на высокое здание с конической крышей, покрытой голубой шиферной черепицей. — Вы можете остаться там. Внутри вы найдете все необходимые удобства, а мы принесем еды. Примите ванну, отмойтесь от дорожной грязи и пыли и отдохните. Здесь вы в безопасности, настолько, насколько это вообще возможно, учитывая состояние нашего мира.

Дим не был уверен, чего он ожидал, но точно не этого. Круглая комната была почти пуста, если не считать низкого, приземистого стола в центре и груды подушек, видавших лучшие времена. Одинокое растение в горшке было единственной попыткой украсить комнату. Мунро принялся за работу, вытирая пыль с подушек и пытаясь навести порядок, но на самом деле делать было нечего, так что это было бессмысленно.

Бомбей и Блекберд исчезли на лестнице, и стало слышно цоканье копыт по деревянному полу, служившему потолком для комнаты, в которой стоял Дим. С каждым шагом пыль сыпалась, как снежинки, а доски пола прогибались под огромным весом Блекберд. Повернув голову, Дим посмотрел на потолок и подумал, не обрушится ли он на него.

— Здесь нет никаких признаков ванны, — сказала Бомбей, и в ее голосе послышалось раздражение. — Мне нужна ванна. Кошки — чистоплотные существа. Та зебра сказала, что нужно принять ванну.

Уронив подушку, Мунро подошел к лестнице, обошел ее и нашел деревянную дверь, которая открывалась в пространство под лестницей. Внутри стоял медный таз, достаточно большой, чтобы пони мог в нем стоять, но не сидеть. Для минотавра, абиссинца или гиппогрифа это было даже не ведро. Покачав головой, Мунро захлопнул дверь, издав при этом мощное недовольное фырканье.

— По-моему, эти тростниковые циновки — кровати, — послышался голос Блекберд.

— Не может быть, они похожи на коврики для ванной или, может быть, на приветственные коврики для входной двери, — ответила Бомбей. — Конечно, их много.

Сняв с головы шляпу, Дим достал серебряный контейнер для сигарет, серебряный мундштук и маленькую пинтовую бутылку виски “Фэнси”, которую он припрятал на случай, подобный этому. В мгновение ока он заправил косяк в свой длинный тонкий мундштук и принялся затягиваться, пока Бард умоляюще смотрел на маленькую бутылочку.

Когда Дим не предложил глотнуть, Бард пробормотал:

— Bourgeoisie dégoûtante.^[2]

Ухмыльнувшись, Дим сделал первый глоток, а затем в жесте аристократической щедрости левитировал бутылку своему собеседнику:

— Dégoûtant primitif.^[3]

— Слушай, это очень хорошо. — Взяв открытую бутылку в копыто, Пате о Пуле поднял ее в знак приветствия своему другу, а затем, чмокнув губами, одним глотком выпил около трети бутылки. Удовлетворенный, он помахал ей и позволил Диму вернуть ее.

Приняв позу великого оратора, Пате о Пуле несколько раз прочистил горло, стукнул копытом в грудь, сделал глубокий вдох и стал Бардом:

— Я вернулся в покрытый струпьями сток скотобоен, известный как Гасконей. Мой дом. Мое ужасное место происхождения. Место, где мой отец и моя мать трахались друг с другом. Моего отца приговорили к каторге за то, что он был похитителем целомудрия и украл девственность моей матери, а мою мать отправили жить в работный дом за внебрачное потомство. Ее семья, конечно, отреклась от нее, им пришлось это сделать, потому что они не могли оплатить ее судебные издержки. Вы увидите, что мы довольно отсталые в этом месте, в этой стране, известной своими романтическими историями. Трахаться, вступать в блуд можно только в законных узах брака. Если вас поймают, у вас будут неприятности. Секрет в том, чтобы не попасться.

По непонятным причинам Дим почувствовал вдохновение, но не в хорошем смысле. У него появилось непреодолимое желание поджечь город Гасконей, а возможно, и большую часть окрестностей. Дар Барда вдохновлять все еще работал, даже когда часть его души отсутствовала, и Дим удивлялся способности друзей вызывать эмоции, даже нежелательные. В сочетании с тем, что Бард сказал ранее, Дим чувствовал себя странно.

— Стоит ли мне вообще упоминать о том, что мы делаем с гомосексуалистами? С теми, кто пробует вкусный запретный плод? Неудивительно, что бедняжка Джоли ушла, будучи такой сексуально извращенной маленькой распутницей, какой она является. Ее не волнуют сантехника, с которой она сталкивается, нет… она найдет способ завязать отношения и рассматривает все тело как сексуальный орган. Она талантливая органистка, скажу я вам, и пусть вас не обманывает ее маленький размер.

Наполнив легкие успокаивающим, одурманивающим дымом, Дим ждал, что еще скажет его друг, но Бард, казалось, замолчал. Земной пони подошел к куче подушек, лег на них, устало вздохнул и затих. С металлическим лязгом Мотт и Бейли заняли стол и принялись раскладывать на нем свое оружие, за которым нужно было ухаживать после дождя. Блекберд спустилась по лестнице, которая была слишком мала для существа ее размера, и чуть не упала. Мгновение спустя за ней последовала Бомбей и рассмеялась над тем, что Блекберд чуть не попала в беду.

— Разоружайтесь, — приказал Мотт Блекберд и Бомбей, властно топая копытом по шершавому каменному полу. — Вы весь день просидели под дождем. Ржавчина никогда не спит.

Бомбей достала свой пистолет, осмотрела его и села на пол рядом с низким столиком. Блекберд, напротив, начала процесс. Закатив глаза, она начала вытаскивать пистолеты из различных кобур, прикрепленных к ее бандольеру — огромной коллекции револьверов разных размеров. Четыре Кабана были извлечены из-под крыла, а длинная десятка выскользнула из длинных кожаных ножен, которые шли по всей длине спины. Послышалось множество лязгов, стуков, ударов и щелчков, когда она начала складывать оружие на стол.

Но не только оружие, нет. Блекберд также начала доставать дротики, метательные шашки, боло, различные кинжалы, стилет с крючковатым концом, похоже, гранату и, наконец, что не менее важно, плоскогубцы.

Из всех вещей, которые Блекберд с себя сняла, взгляд Бейли упал на плоскогубцы, и, подняв голову, кобыла спросила:

— Почему плоскогубцы, мисс Коффин?

— О, на всякий случай… — Блекберд запнулась и одарила Бейли милой, обезоруживающей улыбкой, которая расплылась от уха до уха, разделив ее лицо на две части.

— На случай чего? — Бейли вскинула бровь и одарила Блекберд пристальным взглядом.

Когда после затянувшегося молчания Блекберд ответила, она произнесла самым слащавым тоном:

— О, просто на случай, если кто-то или что-то улыбнется мне, а мне это не понравится. Тогда плакали их зубы. Девушка не может быть слишком осторожной.

¹↑ суахили. Тень Смерти

²↑ фр. Отвратительная буржуазия

³↑ фр. Отвратительный примитив

76. Герой, которого еще не существует

Мандолина Бомбей Сейбл навевала на Дима тоску, а может, и печаль. По непонятным причинам он думал о доме, которого не существовало, о месте, которое он никогда не знал. Как можно тосковать по тому, чего никогда не знал? Дим представил себе какое-нибудь уютное местечко, возможно, настоящую башню, но местоположение не имело значения. Повернув голову, он посмотрел на то, что имело значение, — на Блекберд. Когда-нибудь, когда все это закончится, когда придет время остепениться, когда жажда странствий иссякнет, Дим решил, что все, что будет дальше, будет связано с Блекберд.

Но это было в далеком будущем.

Возможно, размышления Дима были как-то связаны с розовым оттенком в его видении. Ничего не было сказано, никаких мыслей не было высказано, но он был, и Дим утешился этим. Блекберд, Мунро, Мотт и Бейли собрались вокруг стола, разбирая каждое оружие, удаляя все следы влаги из каждого уголка, каждой щели, и в воздухе стоял тяжелый запах машинного масла. Судя по всему, Мунро учился у ветеранов войны и следил за каждым словом Мотта и Бейли.

На стенах висело мокрое снаряжение, и в нос Диму ударил запах промокшей шерсти. Слышалось слабое хлюпанье, когда вода падала на пол. Вместе с механическими звуками, издаваемыми безжалостными орудиями войны, и успокаивающими звуками мандолины Дима почти сморил сон. Ну и виски, возможно, тоже сыграло свою роль. Воздух располагал к дыханию, и ноющая щекотка в легких Дима почти не ощущалась.

Было ли это счастливое время?

Дим полагал, что да.

Бард дремал на куче подушек, его дыхание было неглубоким и почти отсутствовало. Жизнь в дороге далась ему нелегко, и, несомненно, возвращение домой отняло у него силы, которые Дим вряд ли мог постичь. Повернув голову, Дим взглянул на дремлющего земного пони и почувствовал любопытный укол зависти. Дим хотел иметь место, где можно было бы разочароваться, где можно было бы испытывать чувства, иметь сильное мнение, место принадлежности, место, которое вдохновляло бы его на сильные эмоции любви и ненависти.

Еще один глоток виски успокоил укол зависти.

Как раз в тот момент, когда веки Дима стали невыносимо тяжелыми, в массивную деревянную дверь постучали…

В дверях стояла зебра в деревянной маске. За его спиной, за дверью, наступала ночь, день угасал, и было видно и слышно, как толпа зебр собралась вокруг статуи Смерти, читая молитвы. Когда зебра отошла в сторону, в дверь на трех ногах ввалился грифон, неся в правых когтях чугунную кастрюлю. Он поставил ее на пол, после чего грифон исчез, так как ему, несомненно, нужно было накормить других.

— Я — Ткач Индиго, — представился зебр с тяжелым акцентом. Голос его был несколько приглушен маской, а передвигался он с заметной хромотой. Одна задняя нога была искривлена, и было очевидно, что в какой-то момент жизни его приковывали, чтобы он не мог бегать. — Тень прибыла, и Смерть, несомненно, последует за ней.

— А? — Мотт, собиравший изящный карабин Бейли, повернулся и посмотрел в сторону зебры.

— Неважно. Это не имеет значения. В данный момент ничто не имеет значения, а времени мало. Тебе нужно поесть, это тебе понадобится. Мне нужно многое вам сказать, а время, как недогоревшая свеча, становится все короче. Берите еду и располагайтесь вокруг. Поторопитесь, поторопитесь, не мешкайте.

Мунро принес из повозки деревянные миски, и теперь в них подавали тушеные баклажаны, от которых несло чесноком. Тем временем Индиго расхаживал возле двери, хромая взад-вперед, его лица не было видно за резной деревянной маской. Его тело покрывали шрамы, некоторые из которых казались следами от ударов плетью, а другие представляли собой замысловатые линии, образующие геометрические фигуры, выделяющиеся на фоне его полос. В раны попал какой-то странный голубой пигмент, и теперь шрамы выделялись на его теле жутким пурпурно-синим цветом.

— Kivuli cha Mbuzi^[1], он отбрасывает длинную тень на эту землю, но, как и все тени, он скорее страшен, чем сущностен. — Индиго крутанулся на месте и повернулся лицом к Диму, которому Мунро как раз передал миску с рагу. — В настоящий момент он не вызывает беспокойства. Сейчас плетется паутина интриг, и кто именно ее плетет, я не знаю. Но эта паутина беспокоит Тетю Нэнси, и от нее исходит дурной запах паучьего рода. Вы сейчас находитесь в этой паутине, и ее создатели, пока неизвестные, могут чувствовать вас в своей паутине.

— То есть как настоящие пауки? — спросил Мунро, погружая половник в рагу.

— Те, кого вы называете Возвышением, находят себе странных союзников, — ответил Индиго. Зебра вздохнул, из-под маски донеслось приглушенное хлюпанье, а затем он снова зашагал к двери. — Собрана армия, армия бандитов. Их несколько тысяч. Кто-то в этом грязном городе ждет, чтобы открыть им ворота. Уже сейчас, пока мы говорим, разрабатываются планы по захвату города. Собирается множество марионеток, все они висят на невидимых нитях, которые спускаются из сложной паутины, в которую вы попали.

— Армия? — произнесла Бейли с сомнением и нерешительностью. — Разбойников? Как их кормят? Как снабжают? Собираешь такой сброд, и у тебя будут проблемы, если ты не будешь их кормить. Фермы будут полностью вычищены от армии такого размера, а нехватка продовольствия выявит их.

— Очевидный ответ, — сказал Дим, принюхиваясь к миске с тушеными баклажанами, — это то, что их снабжает кто-то из пони. Кто-то из пони в пределах города.

— Численность растет и растет. — Индиго на мгновение вздрогнул и, прихрамывая, пошел прочь от того места, где остановился, взволнованный. — Там есть старый разбойничий форт. Иногда их число растет, достигая тысячи и более, а потом они исчезают. На какое-то время в форте остается двести душ или около того, но численность постепенно растет. Всегда повышается и понижается, как прилив.

Мотт издал негромкий звук в глубине своего горла, после чего ветеран нахмурился:

— Это не сулит ничего хорошего. Где здесь можно спрятать армию?

— Я не знаю, и это сводит меня с ума! — Индиго снова застыл на одном месте, а затем несколько раз слабо топнул по полу своей кривой, искалеченной ногой. — Я искал и искал! Я овладел разумом тысяч птиц и ничего не увидел! Я заглядывал в многочисленные глаза пауков, но ничто не открылось мне! Я ходил по миру духов и ничего не нашел! Это сводит с ума!

— Есть ли в городе сомнительные колбасные рынки? — спросил Мунро.

В ответ на этот вопрос наступила тишина, и несколько голов повернулись посмотреть на юного минотавра, который погружал ложку в свою миску с рагу. Одна из ноздрей Дима раздулась, как у всех раздраженных аристократов, и он устремил тяжелый взгляд на своего камердинера. Бейли пожала плечами, фыркнула и принялась за свое рагу. Рядом с ней Мотт уставился в свою миску, вздохнул и ткнул в нее ложкой.

Как только тишина стала невыносимой, Бард начал смеяться; это был не просто смех, а безумный, лающий смех, который звучал так, будто мог сломать ему ребра. Пате о Пуле смеялся до хрипоты, а потом, кашляя, хрипя и кашляя, смеялся еще сильнее. Его глаза налились кровью, а тонкие вены в ушах резко выделялись.

— Перл Фишер попросила меня помочь. — Дим перевел взгляд на Индиго и помешал ложкой свое рагу. — Она упомянула, что против Лорда Шансона существует заговор и что на него оказывают давление, чтобы он бежал из города.

— Когда это было? — спросил Мотт.

— Когда мы с ней остались вдвоем. — Выражение лица Дима испортилось, когда Мотт приподнял бровь в ответ. — Послушай, она пришла ко мне за помощью. Она назвала меня Хиби-Джиби Кинг и сказала, чтобы я вырезал инфекцию, иначе город погибнет.

Несмотря на то что у Блекберд был набит рот, она не могла не захихикать над словами Дима, а Бард, казалось, нашел в себе силы продолжить хриплое хихиканье. Дим откусил кусок рагу и раздраженно пожевал сытные овощи, бросив при этом язвительный взгляд на Блекберд. Воспользовавшись затишьем в разговоре, Дим забыл о своих манерах и запихнул в рот еще несколько аппетитных ложек рагу.

— Многие возлагают все свои надежды на Лорда Шансона. Мы бросили свой жребий вместе с ним, и наши судьбы растут и падают вместе с его успехами и выживанием. Возможно, он единственный лорд в городе, который хочет видеть нас здесь. — Индиго издал взволнованный звук, а его хвост забил из стороны в сторону. — Нас сделали причиной всех бед города. Все его беды, все его несчастья, все проблемы, которые существуют, — все это мы. Многие лорды города используют слово “зебра” как ругательство. Колониализм оставил глубокие раны в этой стране, огромные каньоны шрамов, непреодолимые разломы, и лорды города шепчут страшные слова, которые хотят услышать горожане, слова о том, как бывшие рабы пришли, чтобы организовать погибель тех, кто когда-то угнетал их.

— Что ж, — Дим почувствовал необходимость констатировать очевидное и уставился на маску Индиго, — вы пришли для этого? Лорд Шансон — ваш добровольный дурак из-за его очевидной вины и сочувствия? Вы пришли воспользоваться его добротой? Он предпочел любовь островитянки любви к своей нации.

Послышался звук нескольких ложек, опущенных в густое рагу, и одна из них с грохотом упала на пол. Индиго затих, и время, казалось, застывшее, потекло с ледниковой скоростью. Твердый, непреклонный, немигающий взгляд Дима по-прежнему был прикован к Индиго.

— Мои предки трудились и страдали, чтобы сделать эту нацию великой. Их пот и труд что-то значат. Я хочу получить то, что мне причитается… — Голос Индиго стал тихим и ровным. — Лорд Шансон признает это. Он признает, что эта нация в долгу перед нами.

— И это делает его непопулярным, как я полагаю, — сказал Дим, снова констатируя очевидное.

— Он хочет оставить прошлое позади, чтобы мы все вместе могли обеспечить себе будущее. — Индиго замялся, чувствуя себя неловко, и через некоторое время снова зашагал к двери. — Когда я впервые встретил его, я хотел его возненавидеть. Поверьте, я хотел… Я был частью отколовшейся группы, и мы… мы делали плохие вещи. Вещи, за которые мне теперь стыдно. Мы готовы были отомстить любыми средствами… даже кровопролитием и убийствами. Лорд Шансон потребовал, чтобы я придерживался более высоких стандартов… и я так и сделал.

Услышав это, Дим задумался о примирении и объединении. Гасконей, несомненно, будет более сильным городом, если все будут вместе, а не враждовать друг с другом. Речь шла не о правильном или неправильном, моральном или аморальном, а о выживании, и Дим, оценив ситуацию, понял, что у объединенного города будет больше шансов, поскольку Грогар функционирует именно так. Глядя на резную деревянную маску Индиго, Дим начал понимать, как он может повлиять на жизни миллионов. Он не мог исправить все, нет, но он мог значительно повысить их шансы на успех и выживание.

— Дим, о чем ты думаешь? — спросил Бард, пока с его морды капало рагу.

— Я не могу не заметить, что это сборище дружелюбных, счастливых культистов Смерти — идеальное место для такой зебры, как ты, чтобы спрятаться у всех на виду. Несомненно, для здешних отвратительных примитивов все зебры выглядят одинаково. В то время как ты, похоже, поклоняешься этой Тетушке Нэнси, о которой я постоянно слышу, другие зебры здесь поклоняются Смерти. Я также заметил, что жена лорда Шансона, похоже, знает очень много о том, что происходит, а Лорд Шансон — нет. Она велела мне найти тебя здесь, Индиго, и сказала, что у тебя есть информация для меня. Если тебе нужна моя помощь, я бы хотел, чтобы ты устранил этот пробел в знаниях, который, похоже, есть у меня. Почему Лорд Шансон не осведомлен в этих вопросах?

— Знаешь, — пробормотал Бард, держа морду на расстоянии сантиметра от миски с рагу, — … иногда легко забыть, насколько умен этот сумасшедший пироманьяк. — Сказав свое слово, он опустил морду в рагу и продолжил есть.

— Лорд Шансон находится в опасном положении. — Акцент Индиго, казалось, усилился с его ответом, и кусочки бечевки на его маске покачивались, пока он передвигался. — Чтобы не утратить мечту, он намеренно остается в неведении по некоторым вопросам, на случай, если он лишится власти. Есть те, кто обвинит его в сговоре с врагом, и они сделают все возможное, чтобы это оказалось правдой, если представится подходящая возможность.

— Итак, я предполагаю, что Проминенс и Скалио, наши пропавшие драконы, прибыли сюда, чтобы делать то, что они должны были делать, узнали обо всем этом, были втянуты в это и теперь заинтересованы в помощи — это, в конце концов, достойное дело. Почему дракон заинтересовался этим, мне не понятно, но, полагаю, у них есть на то свои причины. Они, несомненно, бороздят просторы страны, пытаясь хоть как-то помочь этому справедливому делу.

— Вообще-то Мин и Тод отправились расследовать дело бандитов. — Индиго резко остановился и сел. — Более того, они пытались найти пропавших алхимиков и целителей. Мы отправили команду на борьбу с болезнями, и они пропали. Повозку нашли, лишенную всех припасов и всего ценного. Мин и Тод отправились на поиски своих друзей.

— У драконов есть друзья? — Дим не смог скрыть своего недоумения.

— О, Тод — самый дружелюбный из драконов, — ответил Индиго. — Очень любит улыбаться.

— Каким-то образом я попал в странное место… — Дим покачал головой и принялся за рагу.

— На карту поставлено многое, и я… — Индиго прервали звуки колокольчика, и снаружи послышались крики. Зебра печально вздохнул. — Время вышло. Мое время вышло. Пришла Тень, а за ней — Смерть. Прощай, Хиби-Джиби Кинг.

Снаружи крики перешли в вопли, и компаньоны бросились на помощь…

¹↑ суахили Тень Козла

77. Смерть на черных крыльях

Смерть пришла за культистами в этом комплексе. Аликорн стоял среди обломков статуи Смерти и являл собой ужасающее зрелище. Он дергался, словно его бил паралич, а его лицо искажалось в маниакальных, судорожных конвульсиях. Цвет пасмурного зимнего дня сливался с ночной пеленой, нависшей над комплексом, и казался бледной тенью в свете восходящей луны. Тела уже начали накапливаться, поскольку некоторые убегали, а другие оказывали сопротивление.

Увидев аликорна, Дим телепортировался, пытаясь укрыться, и тут же пожалел об этом, потому что магическая усталость наступит гораздо раньше. Грохот выстрелов не мог заглушить крики и отчаянные возгласы. Пока Дим стоял в укрытии за зданием, зебры пытались засыпать псевдоаликорна алхимическими бомбами.

Что касается спутников Дима, то большинство их оружия все еще лежало на столе в разном состоянии собранности. Когда здание, за которым он укрывался, взорвалось, Дим был вынужден снова телепортироваться ради собственной безопасности, так как вокруг него полетели камни и тела пожилых жильцов.

Пули не помогали и безвредно отскакивали от щитового пузыря, окружавшего буйного аликорна, который стоял в центре комплекса. Мощная огненная сверхновая зажглась в воздухе вокруг него и распространилась наружу все расширяющимся кольцом, сжигая тех, кто подошел слишком близко. Зебры, грифоны и пони, охваченные пламенем, разбегались, издавая мучительные крики, которые затихали по мере того, как обугливались их легкие.

Даже накладывая различные защитные чары, Дим понимал, что толку от них будет мало: это чудовище пробьет их без труда, и Дим подумал, не потратил ли он впустую еще больше своей магии. Поскольку от защиты было мало толку, он решил действовать более агрессивно и произнес заклинание — Ищущий Череп Девы Войны.

Ухмыляющийся, воющий, призрачно-белый череп взвился в воздух, сделал крутой поворот и полетел прямо на аликорна. При столкновении со щитом аликорна раздался страшный взрыв, и щитовой пузырь лопнул от удара. Почти не задумываясь, аликорн встряхнулся, и его щит ожил, прежде чем пули в воздухе успели поразить его.

Именно в этот страшный момент Дим понял, что попал в серьезную беду.

Зебра в маске хромала к аликорну, перешагивая через скрюченные, упавшие, обугленные тела своих собратьев. Каким-то чудесным образом все заклинания, выпущенные в него, не попадали в цель, и когда до него оставалось всего несколько метров, ковыляющая зебра в маске встала в уверенную, вызывающую позу.

— Я — Ткач Индиго, — обратился зебр к лжеаликорну. — Давным-давно мне сказали, что я не умру, пока не стану свободной зеброй. Я выбрал этот конец, а значит, наконец-то свободен. Делай, что должен. Порази меня, и тогда твоя гибель будет гарантирована. Смерть придет за тобой на черных крыльях — я это видел!

В ответ аликорн ничего не сказал, но его рог засветился ярким светом. На этот раз, когда он бросил заклинание, раскаленный заряд угодил в зебру в маске, и раздался страшный взрыв — гибель пришла, как и было предсказано. Ткач Индиго, почитатель Ананси, превратился в тонкий красный туман, и из него вырвалась целая толпа горящих, пылающих, призрачных пурпурно-синих пауков. Тысячи и тысячи их растеклись по земле, словно пролитая жидкость, и, несясь на восьми тысячах крошечных лапок, бросились на отступающего аликорна.

Они набросились на его щит, заставляя его мерцать, и, казалось, число пауков росло по мере того, как щит становился все слабее. Хотя Ткача, известного как Индиго, уже не было, его души-пауки продолжали жить, и у них было страшное послание, такие ужасные, зловещие предзнаменования, которые они должны были передать.

МЫ — МСТИТЕЛЬНЫЕ ДУШИ ДЕСЯТКОВ ТЫСЯЧ РАБОВ, ВЗЫВАВШИХ К АНАНСИ ОБ ИЗБАВЛЕНИИ! ВЫ УНИЧТОЖИЛИ НАШЕГО ТКАЧА, ТОГО, КТО ХРАНИЛ ВСЕ НАШИ ВОСПОМИНАНИЯ И ПОДДЕРЖИВАЛ НАШИ МЕЧТЫ БЛАГОДАРЯ ПЛЕТЕНИЮ, СВЯЗЫВАЮЩЕМУ НАС ВСЕХ ВМЕСТЕ! БЛАГОДАРЯ ЕМУ МЫ ОБРЕЛИ ЖИЗНЬ! МЫ ЗНАЛИ СВОБОДУ! СМЕРТЬ ПРИДЕТ ЗА ТОБОЙ, ВИЛОЯЗЫКИЙ ПОГОНЩИК РАБОВ, СМЕРТЬ ПРИДЕТ ЗА ТОБОЙ НА ЧЕРНЫХ КРЫЛЬЯХ!

Когда щит аликорна упал, разрушенный легионом призрачных ужасов, призрачные пурпурно-синие пауки бросились на него…

Почувствовав удобный момент, Дим двинулся на аликорна без щита, настороженно оценивая угрозу, которую представлял его противник. Это существо, это… отродье, было на порядок сильнее. В этом существе было много силы и очень мало мастерства, и Дим знал, что если он и выиграет этот бой, то только благодаря мастерству. В ход пошла странная магия, о которой Дим знал только благодаря своему обширному образованию: анимагия. Магия души. Какие страшные муки были вызваны призрачной паучьей бомбой?

Ткач Индиго погиб, и какая-то мрачная часть Дима была полна решимости придать этому значение. Это должно было что-то значить, иначе какой в этом смысл? Индиго умер, чтобы другие могли жить, и Дим это понимал. Все, что было в его детстве, все причудливые мечты, все фантазии — все сходилось к этому моменту, и Дим понимал. Что-то внутри него, что-то чахлое и давно недоедавшее, росло. Оно росло, и он обретал силу. В этой битве Дим сражался не ради себя и не ради славы — нет, он был здесь ради великой цели, которую еще не понимал.

Он быстро произнес несколько заклинаний, прибегая к старым приемам. Заикание, потому что призрачные чары не были общеизвестны, а значит, их было трудно снять. Следующим было Смятение Кловер, снимающее защиту от заклинаний и оставляющее аликорна уязвимым — во всяком случае, то, что считается уязвимым для аликорна. Затем Дим наложил Молниеотвод — гнусное заклинание, которое медленно истощит почти бездонные магические резервы аликорна.

Где-то неподалеку Дим чувствовал Мотта и Бейли. Более того, он чувствовал их особую магию: они перемещались по земле, возможно, пытаясь укрепить оборону, чтобы спасти и защитить других. Мимо пробежал Мунро, и он помчался прочь, держа под одной рукой пони, а под другой — зебру.

Пауки, казалось, заползали под кожу псевдоаликорна…

Посреди хаоса послышался знакомый голос, наполнивший Дима каким-то странным воодушевлением:

— Сейчас! Сейчас, Блекберд и Бомбей! Наносите удар! Его защита ослабла! — Бард стоял на вершине каменного здания, почему-то залитого ярким розовым светом, который выделял его на фоне дыма и тьмы. Еще более любопытно, что из его головы торчал призрачный рог, а по бокам виднелись два призрачных крыла. По обе стороны от него, словно два теневых призрака, стояли Блекберд и Бомбей, и они вдвоем, крупные и умелые существа, сбросили с крыши две массивные бочки.

Бочки полетели по вихляющей параболической дуге в сторону аликорна…

Даже у осажденного призрачными пауками и заклинаниями Дима аликорна быстрота реакции была просто восхитительна. Из его рога вырвался магический луч и взорвал одну из бочек, содержимое которой было неизвестно, что вызвало потрясающий, ослепительный взрыв. Чисто рефлекторно Дим поднял щит, но лжеаликорн не успел.

Как оказалось, обе бочки были наполнены черным порохом.

Звук и ярость пронеслись по комплексу, и мощное пламя Тартара омыло Дима; каким-то образом его щит устоял против яростного натиска. Аликорну не так повезло, и он принял на себя всю тяжесть взрыва. Несколько зданий рухнули, в том числе и то, на котором стояли Бард, Бомбей и Блекберд. Когда взорвалась первая бочка, вторая тоже взорвалась, и обе сдетонировали в воздухе, почти на пике своей дуги.

Даже со своим щитом Дим получил удар. Почти оглохнув от взрыва, он почувствовал, что его морда мокрая и липкая. Кровь струйками стекала по горлу, затыкая ему рот, и лилась из носа. Возможно, если ему повезет, он сумеет прикончить ослабевшего аликорна, потому что, несомненно, две массивные деревянные бочки с порохом, взорвавшись, нанесли ему смертельный удар.

Жизнь Дима угасала, и каждая капля крови была как песчинка в песочных часах…

В культовом комплексе, населенном зебрами и пожилыми существами, расположенном почти в ста километрах от Гасконей, лежал умирающий бард. Нижняя часть его тела была раздавлена твердым краем каменной глыбы, ребра скрючены и разрушены, а внутренности образовали на земле блестящую чернильную кляксу в том месте, откуда они вытекли. Открыв рот, он размахивал одной передней ногой, задыхаясь и беззвучно моля о помощи, но помощи не было.

Из-под развалин к Барду подползла зебра, и они обнялись, как влюбленные после долгого отсутствия. Кобыла тоже умирала: ее позвоночник был перебит в районе бедер, а мертвые задние ноги не шевелились, когда они волочились за ней. Окровавленные губы кобылы выводили алые слова, которые никто не слышал, потому что от взрыва многие оглохли.

Вместе они смотрели друг другу в глаза, возможно, надеясь увидеть отражение Смерти, когда она придет, ведь она приближалась. Оба задыхались и брызгали друг на друга кровавыми каплями, но ни один из них, казалось, не возражал. Когда умираешь, этикета не существует, и решительная зебра каким-то образом умудрилась обхватить шею Барда одной из своих передних ног, возможно, чтобы успокоить его.

Разорвав завесу, кобыла, известная как Лима Бин, показала себя…

Культистский комплекс представлял собой дымящиеся руины, а в его центре, возле разбитой вдребезги статуи Смерти, сражались два торговца смертью. Части тела аликорна были сожжены до неузнаваемости, но отродье анимагии каким-то образом все еще стояло на ногах и, что еще хуже, казалось, исцелялось. Обугленная кожа отпадала, как осенние листья, а новая плоть зарождалась.

Это, мягко говоря, нервировало, и Дим задумался, как бы он смог победить такое существо. Что касается самого Дима, то он подозревал, что умирает или скоро умрет. Из его носа и уголков глаз сочилась багровая кровь — он почти захлебывался ею. У него оставался один прием, и он надеялся, что этого будет достаточно. У Дима оставалась одна слабость, и эту слабость он знал слишком хорошо, потому что она была его собственной.

Высокомерие.

На этот раз, в отличие от многих прошлых встреч, именно Дим инициировал лучевую атаку, и аликорн, почти ошеломленный ее дерзостью, поспешил среагировать, чтобы ответить. Дим сразу же понял свою ошибку: аликорн был слишком силен. В считанные секунды Дим был повержен, и образовавшийся ужасный нексус надвигался прямо на него. Этот аликорн, каким бы ложным он ни был, был слишком силен, и Дим понял, что у него нет ни единого шанса.

В панике он вызвал тьму и стал надеяться на лучшее, готовясь к худшему…

Каким-то чудом аликорн запаниковал, когда на Дима опустилась пелена тьмы, и его концентрация ослабла. Дим воспользовался этой возможностью, взорвал нексус, и второй мощный взрыв сотряс комплекс. Взрыв подбросил Дима в воздух, и его ударило невидимой силой, которая отправила его в полет.

Пролетев несколько метров, Дим ударился о землю, подпрыгнул и остановился, весь в синяках и кровоподтеках. Голова закружилась, он обнаружил, что не может стоять на ногах, и у него не осталось ни капли магии. Казалось, будто что-то в его мозгу дало сбой, и теперь его жизнь вытекает наружу потоком. Ночной воздух был ледяным, достаточно холодным, чтобы обжечь легкие, ведь чары, сдерживающие непогоду, истощились или были повреждены.

Покачиваясь, как новорожденный жеребенок, аликорн все еще стоял. Одного крыла не было, оно валялось на земле в куче мяса, костей и перьев — его не было. Были видны ребра и части передней ноги. Один глаз вытек из растерзанной щеки, как желе, и блестел на зазубренных, раздробленных коренных зубах. Что еще хуже, аликорн, похоже, восстанавливался. Как он вообще стоял на ногах, оставалось загадкой, но чтобы он восстановился… казалось невозможным.

С Димом было покончено, и он это знал. У него ничего не осталось, последний трюк провалился. Аликорн уже достаточно восстановился, чтобы подойти; хотя Дим пытался и пытался, его тело больше ничего не могло ему дать. Он был беззащитен, лишен магии и обездвижен. Хуже того, он, скорее всего, умирал, так что не имело значения, что аликорн придет его прикончить. Может быть, это даже милосердие.

Но тут прилетела Смерть на черных крыльях…

Словно спускающаяся хищная тень, Блекберд с визгом опустилась на землю и столкнулась с отродьем-аликорном. Она была такой же крупной и мощной, как и он, и когда они сошлись, это было похоже на столкновение неостановимой силы с недвижимым предметом. Копыта Блекберда обрушились на позвоночник аликорна с достаточной силой, чтобы раздробить его — если бы это был обычный позвоночник, — но каким-то образом аликорн устоял на ногах.

Два могучих титана сошлись в схватке: Блекберд сидела верхом на мощной спине аликорна. Одна из ее передних лап обвилась вокруг шеи, зажав ее в замок, а второй, левой с когтями, она потянулась вниз и ухватилась за его уцелевшее крыло. Блекберд рвала и терзала, дергала и тянула, кричала и выла — огромная сила Блекберд противостояла могучей выносливости аликорна.

Как оказалось, аликорн все-таки был из плоти и костей, и с ужасным, неописуемым звуком Блекберд вырвала его крыло из сустава. Рог аликорна вспыхнул и заискрился — казалось, его магия начала восстанавливаться, — но Блекберд успела среагировать. Отбросив в сторону расчлененное, дергающееся крыло, Блекберд потянулась к нему и когтями попыталась схватить рог аликорна, когда тот запрокинул голову.

Два колосса сражались друг с другом, сцепившись в смертельной схватке. Упираясь и брыкаясь, аликорн не мог стряхнуть Блекберд со спины, не мог освободить голову и шею от ее хватки. Сияние, исходившее от его рога, усиливалось, а Блекберд, раскачиваясь в борьбе, никак не могла ухватиться когтями за рог аликорна. Сделав шаг к мелочному, грязному зверству, она вонзила коготь в оставшийся глаз отродья и ослепила его.

— Т-Т-Т-Т-ТЫ Е-Е-Е-Б-БА-Н-Н-Н-А-А-Я С-С-С-С-СУ-К-К-А! — Голос визжащего от боли аликорна звучал почти… по-жеребячьи — настолько, что это настораживало. Похоже, вред, причиненный Димом, все еще сохранялся, о чем свидетельствовало яростное заикание.

В ответ Блекберд несколько раз провела когтями по его горлу, раздирая плоть и разрывая дыхательное горло. Это почти не замедлило его движения — он по-прежнему брыкался, вырывался и метался, — но, похоже, выбило из него дух. Потянувшись, она обхватила когтями его рог и принялась дергать со всей силы гиппогрифов.

После дюжины рывков раздался неприятный треск и рог аликорна был вырван с корнем, оставив во лбу зияющую кровавую дыру. Казалось, силы покинули его в считанные секунды, и ноги подкосились. Они с Блекберд рухнули на землю, и Блекберд, почувствовав слабость, перевернула его.

Яростным ударом она вогнала когти ему в ребра, немного покопалась, ухватилась за обнажившуюся кость и мощным рывком проделала отверстие в его грудине. Отбросив в сторону раздробленные куски ребер, она сделала еще одно ударное движение и вогнала кулак в образовавшееся отверстие.

Все тело Блекберда напряглось и застыло, пока когти исследовали его внутренности.

С силой дернув, Блекберд выдернула что-то на свободу, какой-то кусок блестящего хряща, который конвульсивно пульсировал в ее когтях. Алая кровь хлынула отовсюду, казалось, целый океан ее был наколдован, как по волшебству, и, щелкнув когтями, она отшвырнула сердце аликорна. Потянувшись под крыло, она достала что-то, сверкнувшее в свете кострищ. Быстрым движением она поднесла его ко рту и зубами выдернула булавку с круглой петлей.

Быстрыми, ловкими пальцами Блекберд засунула взведенную гранату в кровавую, зияющую полость, где когда-то находилось сердце аликорна. Каждая секунда имела значение, и как только взрывное устройство исчезло в кровавой дыре, она поспешно взлетела. Взмахивая крыльями, она умчалась прочь, а драгоценные секунды все сокращали срок жизни гранаты. После яростных взмахов Блекберд набрала столь необходимую высоту.

По воле судьбы, отродье-аликорн все-таки оказалось смертным, и смерть улетела от него на черных крыльях. Новое сердце тикало внутри него, ноги подрагивали, а тело билось в конвульсиях. Блекберд, возможно, предчувствуя неминуемую гибель, закрыла лицо передними лапами, прежде чем порождение анимагии взорвалось с ужасающей силой.

В битве гиппогрифа с псевдоаликорном сверхъестественное существо вырвалось в ночь, одержав победу.

78. Утренний траур

— Он будет жить? — Блекберд видела, как от ее слов съежилась широкоглазая, испуганная кобыла-зебра, и ей стало стыдно за то, что она еще больше напугала бедную кобылу. В данный момент Блекберд представляла собой чертовски страшное зрелище, и она это знала. Подняв левую лапу, она указала на Дима, и на этот раз, задавая вопрос, она говорила тише. — Он будет жить?

— У него кровотечение, — ответила маленькая зебра на густом наречии. — Его кровь не густеет. Ткач может дать ему паучий яд…

— Паучий яд? — Глаза Блекберд сузились, и она опустила голову, пока не оказалась нос к носу с крошечной кобылой-зеброй. — Чтобы избавить его от страданий?

— Нет! — Кобыла умоляюще заскулила и сделала шаг назад. — Это очень рискованно. Яд сгущает кровь, но может вызвать образование тромбов или остановку сердца. У него кровотечение под кожей… у кровоточащих не бывает синяков, как у нас, они просто продолжают кровоточить, пока кожа не отваливается от мышц и жира.

Услышав это, Блекберд почувствовала, как что-то сжимается вокруг ее сердца:

— Он умирает, да?

— В данный момент — да. Он находится в тени могилы.

— Если он умирает, это не имеет значения. Впрысни в него этот паучий яд. Он нужен мне живым! — От рева Блекберд кобыла-зебра бросилась в укрытие. На мгновение Блекберд задержала взгляд на лежащем Диме, а потом посмотрела на окровавленную кучу — все, что осталось от Бомбей. — Мотт… насколько все плохо?

— Я не врач! — Губы Мотта скривились в гримасе, и он покачал головой. — Я боевой инженер и полевой медик. Возможно, я смогу сшить то, что от нее осталось. Насколько я могу судить, все выглядит гораздо хуже, чем есть на самом деле. Уха нет, как и глаза, и части головы. Думаю, я смогу растянуть все достаточно, чтобы сшить все вместе и прикрыть ее череп. А что касается остальных… телесных ран?

— Приступайте к зашиванию, — скомандовала Блекберд. — Сейчас же. Власть в ее голосе заставила Мотта прижать уши в знак покорности. — А что с Бейли?

В ответ Мотт пожал плечами:

— Она крепкая девчонка. Получила по голове, но я уверен, что она придет в себя. Я говорил ей, чтобы она не высовывалась, но она не послушала!

— Мунро, ты помощник Мотта. Приведи себя в порядок и будь полезен!

Ничего не сказав, юный минотавр бросился выполнять приказ Блекберд.

— Я нужна другим. — Вздрогнув, она постаралась не думать о Барде. — Моя сила нужна. Держите меня в курсе.

Каждый мускул болел и горел от навалившейся усталости, которая прогоняла ночную прохладу. Когда Блекберд села, ее суставы закричали, прося и умоляя остановиться. Как долго она поднимала камни и бревна? Как долго она разбирала рухнувшие здания и обломки в поисках выживших?

Посмотрев на восток, она нашла ответ. На горизонте розовел рассвет. Повсюду лежали тела, сложенные в кучи между разрушенными остатками зданий. Почти рыдая, Блекберд хотела продолжать помогать, но ее тело протестовало, а окровавленные и избитые лапы то и дело сводило. Неровные края камня, обломки дерева — все это было безжалостно.

Больше ничего не оставалось. Она пережила несколько взрывов, от которых ее тело пришло в плачевное состояние, а потом всю ночь ковырялась в обломках. Внутри ее черепа была тупая, ноющая боль, которая грозила вытолкнуть глазные яблоки из глазниц.

Услышав шум воды, Блекберд повернула голову влево и увидела приближающегося жеребенка зебры с ведром в зубах. Он был недостаточно высок для того, чтобы нести ведро, поэтому ему приходилось напрягаться и спотыкаться. Она увидела его испуганные глаза и подумала, не боится ли он ее.

Когда он опустил ведро, вода полилась через край и забрызгала его:

— Хочешь пить?

Блекберд протянула лапу, чтобы поднять ведро, но мышцы взбунтовались, и когти сжались в судорожно дрожащий кулак. На костяшках пальцев содралась кожа, и она увидела, что находится в плачевном состоянии. Нуждаясь в воде, она упала, окунула лицо в ведро и выпила столько, сколько посмела.

Ткачиха Вайолет, как и Индиго, была покрыта ритуальными шрамами. Это была старая кобыла, измученная возрастом, но она все еще была достаточно бодра, чтобы передвигаться, не говоря уже о том, что была достаточно вынослива, чтобы пережить всю эту ужасную ночь. Блекберд наблюдала за любопытной старой кобылой, которая возилась с потным, бредящим телом Дима.

— Он отправился в Хиби-Джиби, — сказала Блекберд Ткачиха Вайолет на таком густом наречии, что ее слова почти невозможно было разобрать. — Теперь он у Грезящей. Он в ее царстве… nchi ya ndoto. Он присосался к ее соскам, и она дала ему жизнь. Хиби-Джиби заботятся о своих. Если он будет жить или умрет, это будет по ее воле.

Блекберд поняла, что это ее ничуть не утешает, и уставилась на старую кобылу:

— Неужели больше ничего нельзя сделать?

— Я не знаю, как вылечить Хиби-Джиби. Он kivuli^[1]… Если бы он был пони, я могла бы сделать больше. — Лицо старой кобылы превратилось в массу морщин, и она прищурилась на Дима одним слезящимся глазом. — Тетя Нэнси говорит, что, может быть, ты договоришься с Хранительницей Очага и он выживет. Это дорого стоит. Ни один бог не дает даром. За это всегда приходится платить. — Старая кобыла улыбнулась, обнажив беззубые десны, и кивнула. — Я пойду. Многие нуждаются в Ткаче. Из плоти и костей. Не kivuli. — Отойдя от Дима, она задрожала.

Измученная Блекберд кивнула, но сказать ей было нечего.

Шляпа Дима не давала покоя, а у Блекберд не было терпения на непокорные волшебные предметы. Зарычав, она поглубже засунула лапы в шляпу и стала рыться в ней когтями, как раньше, когда пыталась найти пульсирующее сердце аликорна. Высунув язык, она почувствовала, как к когтям прижимаются всевозможные предметы, но только не тот, который ей был нужен.

Измученная до предела, она еще глубже вонзила когти, и ее передняя лапа погрузилась глубже, чем высота шляпы. Она не понимала эту вещь, да и не хотела понимать. Чаще всего, когда Дим бодрствовал и осознавал, шляпа сотрудничала с ним. К Блекберд пришло осознание, и она разочарованно встряхнула шляпу.

— Я пытаюсь спасти Дима, идиотка! Открывайся, или он умрет! Мне нужно это копье!

Из объемного пространства шляпы высунулся обсидиановый наконечник копья, и Блекберд схватила его, прежде чем шляпа Дима успела передумать. Надвинутая на лоб Дима, шляпа, несомненно, вобрала в себя большую часть его личности, что означало, что она была извращенной, противоречивой задницей эпического, грандиозного масштаба. Словно прочитав ее мысли, потрепанный кончик шляпы задел ее живот, когда она выдернула копье из магических пут шляпы.

Она неловко схватила копье, и оно вместе со шляпой Дима с грохотом упало на пол. Не в силах сдержать разочарование, она отбросила шляпу Дима, когтями подхватила копье и поднесла его к лицу. Нахмурившись, она встряхнула его, словно желая разбудить сидящего внутри обитателя, а затем озвучила свои желания.

— Шантико! Все катится прямо в Тартар, Шантико!

Ничего не произошло. Бросив взгляд на Дима, Блекберд разочарованно хмыкнула, стукнула острием копья по полу и повторила попытку:

— Черт бы тебя побрал, что толку от богов, если они не отвечают? Если ты сейчас же не выйдешь оттуда, я как-нибудь приду и пропорю тебе череп твоим же проклятым копьем!

Это, похоже, привлекло внимание Шантико, потому что копье завибрировало в когтях Блекберд.

Шантико зевнула, выглядела сначала раздраженной, а потом встревоженной. Оглядевшись по сторонам, она, казалось, была немало удивлена ситуацией, а затем ее нежные, мудрые глаза сфокусировались на Блекберд, в то время как все остальное ее тело превратилось в полутвердую массу. Прежде чем Блекберд успела что-то сказать, Шантико вытянула одну лапу-палец, ткнула взбешенного гиппогрифа прямо в нос, а затем отвернулась, чтобы осмотреть Дима.

Через несколько секунд после дезориентирующего удара Блекберд пришла в себя:

— Мне нужен Дим в лучшем виде. Какова твоя цена, пожирательница паприки?

— Мы уже заключили сделку, — сказала Шантико Блекберд, поглаживая лапой щеку Дима. — Ты пришла ко мне, когда Дим дремал, ничего не понимая. Насколько я помню, ты предложила сделать добро для мира, сделать то, что необходимо, если я приведу тебя к твоей матери, когда все это закончится.

— Мне нужна новая сделка. — Блекберд не понравилось, как звучит ее голос — слабый, усталый и измученный. Она была не в том положении, чтобы торговаться, и знала это.

— Ты должна была защищать моего чемпиона…

— И я сделала все, что могла! — Все тело Блекберда дрожало от разочарования, страха и усталости. Во рту пересохло, в ушах стучала кровь, а женские места пересохли настолько, что болели. — Слушай, я помню условия нашей сделки, но это было до того, как мне пришлось сражаться с фальшивым аликорном. Мне кажется, что я вышла за рамки наших первоначальных условий.

— Ты убила аликорна? — Шантико обернулась, и теперь ее глаза светились опасным розовым огнем.

— Одного из фальшивых. Я вбила его задницу в грязь, вырвала сердце из груди и засунула туда гранату. Мою единственную гранату. Мне немного больно из-за этого…

— Ты убила одну из этих мерзостей с соединенной душой?

Блекберд почувствовала, как ее лицо схватили лапы Шантико, твердые и вполне реальные. Давление было почти невыносимым, и огромная масса ее тела оказалась вокруг нее, словно она была всего лишь крошечным жеребенком. Шантико была даже сильнее, чем псевдоаликорн, и Блекберд почувствовала, как от ужаса сжимается ее мочевой пузырь. Неужели она обмочилась? Она не могла сказать — в данный момент горящий взгляд Шантико буравил душу Блекберд.

— Те, кто остался, стали сильнее, — сказала Шантико, и ее дыхание обдало Блекберда жаром. — Сейчас их осталось совсем немного. Селестия говорила мне, что когда их было много, они были относительно слабыми, но с каждой смертью становились сильнее. А ты уничтожила одного… — Слова кошачье-собачьего существа оборвались на полуслове.

— Мне помогли, — прошептала Блекберд, напуганная так, как никогда в жизни.

— Я в долгу перед тобой за то, что ты спасла моего преданного чемпиона. — Шантико отпустила Блекберд, и она рухнула на пол, задыхаясь от ужаса. — Дим отступил в царство снов… новое царство. Его божественность вернулась к источнику, и он находится вместе с Сущностью Ночи. Диму нужно напоминание о том, зачем он живет, потому что боль жизни сейчас слишком велика для него.

— Ты можешь меня туда доставить? — спросила Блекберд, сразу переходя к делу и глядя на кошачье-собачью сущность, возвышавшуюся над ней.

— Да, но ты можешь не вернуться, — ответила Шантико, глядя на гиппогрифа, лежащего на полу перед ней.

— Мне нужен Дим… Я только начала делать успехи — начала разбираться с ним и делать все то, что, как мне казалось, говорил мне мой отец, Стинкберри. Кажется, Дим начал приходить в себя. Что мне нужно сделать, чтобы достучаться до него?

Шантико подняла одну из своих огромных лап и украдкой взглянула на нее на секунду, прежде чем восстановить зрительный контакт с Блекберд. На мгновение на лице Шантико появилось извиняющееся выражение, но затем оно ожесточилось, став свирепым и холодным. Молниеносно — буквально с божественной скоростью — ее лапа широко взметнулась, а затем обрушилась вниз, как гром среди ясного неба. Она со страшной, громоподобной силой ударила Блекберд по щеке.

Увы, бедная Блекберд, никогда в жизни она не испытывала такой боли. Как раскат грома, боль отозвалась в душе Блекберд, а затем совершила путешествие во времени. Она помнила, что боль всегда была рядом с ней, как постоянный спутник, еще с тех времен, когда она была крошечной малюткой, состоящей из пуха, перьев, шерсти и клыков. Она испытала нечто вроде ужасного предчувствия, когда поняла, что эта боль будет сопровождать ее и в будущих воспоминаниях.

Когда голова Блекберд немного прояснилась и зрение почти вернулось в норму, она увидела любопытное зрелище: на полу, скорчившись, лежало ее собственное тело. Шантико повернулась, чтобы посмотреть на нее, и Блекберд с ужасом поняла, что в данный момент находится не в своем теле. Ее только что отправили в альтернативное состояние существования, вне тела.

— Ты могла бы предупредить меня! — зарычала она на кошачье-собачье существо, которое только что сделало это — что бы это ни было — с ней.

— Неужели ты думаешь, что предупреждения было бы достаточно? — Одна бровь Шантико приподнялась, и она склонила голову набок.

— Это чертовски больно! — Потянувшись, Блекберд потерла щеку, которая все еще болела, а ее нетелесные глаза слезились от какой-то непостижимой экзистенциальной агонии, которую она даже не могла понять. — Я умерла?

— Я буду поддерживать жизнь твоего тела, пока твоя душа отправится в путешествие. Приготовься. Царство снов может отвергнуть тебя. Тебе там не место. Это место воли. Думай о Диме. Сосредоточьтесь на нем и не позволяйте своим страхам взять верх над тобой. Если повезет, Сущность Ночи почувствует незваного гостя, и ты предстанешь перед ней. — Шантико еще раз посмотрела на свою лапу, а затем взглянула на Блекберд.

— Подожди! — закричала Блекберд. — Ты собираешься снова меня шлепнуть?

Лапа Шантико двигалась быстрее, чем за ней могли уследить смертные…

¹↑ суахили Тень

79. Там, где гиппогрифы боятся ступать

Город был для Блекберд одновременно и знакомым, и незнакомым. Это был город, и он был настолько похож на город, что его невозможно было отличить от других городов, которые она видела и посещала. Это был дом — но когда он стал домом? Она не могла вспомнить, а попытки вспомнить вызывали у нее какую-то странную панику. Возможно, лучше было не вспоминать… столько всего произошло… столько боли и потерь. Была война — война, в которую, похоже, была втянута большая часть известного мира, — и эти воспоминания были слишком неприятны, чтобы их вспоминать.

Да, лучше было не вспоминать о войне; после нее она была не в себе, и, возможно, с ней случился один из приступов. В замешательстве Блекберд уставилась на башню, которую они с Димом называли домом. У Дима тоже были приступы, у них обоих, и это была плата за войну. Иногда они выходили из себя и становились более чем непонятными, как сейчас. Ужасы войны, увиденные вблизи, оставили шрамы в ее сознании.

По какой-то причине она вышла из игры, но не могла вспомнить почему. Оглянувшись по сторонам, она увидела, как множество пони вокруг нее суетятся и снуют туда-сюда. Это была ошибка — ужасная ошибка, и она хотела ее исправить. Ей нужен был Дим, а ему — она; вместе они просто как-то пробирались сквозь жизнь. Пережив столько всего, они понимали друг друга — понимали боль друг друга.

Все еще растерянная и не в себе, Блекберд направилась по узкой дорожке к входной двери. Ручка, открывавшая дверь, была латунной и потертой. Конечно, она была изношена: сколько раз когти сжимали ее? Больше, чем она могла вспомнить, хотя ей было трудно вспомнить конкретные случаи. Скорее всего, это был один из ее приступов.

Когда лапа коснулась прохладной латуни, Блекберд почувствовала предчувствие…

Блекберд едва успела войти в дверь, как Дим начал приближаться. Она была рада его видеть, и, судя по всему, Дим тоже был рад ее видеть. Что-то было в его улыбке — постойте, что-то было в его улыбке. Она не вызывала ни дрожи, ни непроизвольного содрогания. Диму с трудом удавалось улыбаться, а когда он это делал, результат был не слишком улыбчивым. Что-то было не так, и, когда Блекберд закрыла за собой дверь, ее тревога усилилась.

— Ты вернулась, — сказал Дим Блекберд. — Ты купила яйца на рынке?

Яйца? На рынке? Блекберд покачала головой и попыталась отогнать растущее смятение:

— Нет… Кажется, у меня было один из моих приступов, Дим. Не знаю точно, что случилось.

— Бывает. — Улыбка Дима не сходила с лица, а его разноцветные глаза сверкали задорным, маниакальным весельем. — Вот почему я больше не выхожу из дома. Боль жизни стала слишком сильной. Боль жизни… Эй, может, завтра тебе станет лучше.

— Может быть? — Блекберд пожала плечами. Прежде чем она успела сказать что-то еще, Дим оказался рядом с ней, его морда плотно прижалась к ее морде, и она почувствовала его горячее дыхание на своих губах. Она пыталась понять, что происходит, — все это казалось слишком странным и ненормальным. Что-то было не так, поскольку ничто в этом не казалось знакомым.

Испугавшись, Блекберд рефлекторно открыла рот, чтобы что-то сказать, попросить Дима остановиться, но его язык вторгся в ее рот. Это было совершенно новое ощущение, не совсем неприятное, но, конечно, неожиданное. Должно быть, на нее нашел один из приступов, ведь они с Димом наверняка занимались этим раньше. Они были вместе с тех пор, как… как закончилась война. Части ее тела потеплели, и она почувствовала липкую влагу в уютной расщелине между задними ногами. Ее соски — все четыре — стали твердыми, как бриллианты.

Со знойным кошачьим мурлыканьем Блекберд перевернулась и потянула Дима за собой на пол. Он поцеловал ее снова, и снова, и снова, и снова, и каждый поцелуй лишал ее чувств. Запах гвоздики заполнил ноздри Блекберд, а от возбужденных хрипов Дима у нее заложило уши. Когда Дим взобрался на ее живот, она почувствовала, как его растущая твердость упирается в основание ее ребер. Она была длиннее его, и пока его язык совершал маленькие круги по небу ее рта, его бедра рефлекторно толкались о ее грудную кость.

Блекберда охватил ужас, непостижимый, необъяснимый ужас, и все вокруг казалось неправильным. Член Дима становился все тверже, и она чувствовала, как его пушистая мошонка скользит по ее шелковистой шерстке. Страх и возбуждение боролись друг с другом, а ощущение языка Дима, скользившего по ее рту, переполняло ее чувства.

Подтянувшись, Блекберд взяла Дима за щеки и с нежным усилием отвела его морду от своей. Между ними протянулась маленькая ниточка слюны — до тех пор, пока она не достигла предела, а потом стала просто слюной на их подбородках. Как бы ей ни хотелось, чтобы все это продолжалось, она также хотела, чтобы все прекратилось — ей нужно было время, чтобы прийти в себя, потому что все это казалось неправильным. Это было как в первый раз, и это пугало.

— Дим, нет…

— Если ты не можешь сделать мне яичницу, я подумал, может, я оплодотворю твою.

— Нет, Дим… что-то не так.

— Никогда не говори мне — нет, Блекберд.

— Дим?

Оцепенение парализовало тело Блекберд, и она обнаружила, что не может пошевелиться. Дим, по-прежнему сидя на ней, скользил по ее животу, и она ощутила нежелательное электрическое возбуждение, когда почувствовала, как его мошонка скользит по ее слишком упругим соскам. Требуя, чтобы ее сила сделала хоть что-то, Блекберд заставила свое тело действовать, но ничего не произошло.

— Я всегда беру то, что принадлежит мне, Блекберд. Не сомневайся, ты моя.

Дим был уже между ее задних ног, и она чувствовала, как он вводит свой член в ее трепещущую, сжимающуюся щель. В любую секунду он ворвется в нее — и что тогда? Такого раньше не случалось, она была уверена в этом, и все вокруг казалось неправильным. Зачем он это делает? Дим был чудовищем только для тех, кто делал ему зло. Разве она как-то провинилась перед ним? Она не смогла попасть на рынок за яйцами, но, конечно, он не стал бы так поступать из-за этого.

Почувствовав, как его широкий расклещенный наконечник уперся в пульсирующий бугорок затвердевшей плоти, Блекберд издала бессловесный визг ужаса, и каким-то образом ее левая передняя лапа освободилась от сковывавшей ее магии. Ее легкие наполнились жгучим воздухом, и в тот момент, когда Дим уже собирался войти в нее, Блекберд обрела голос, направив один коготь в сторону Дима.

Она отругала его:

— ПЛОХОЙ ПОНИ! ПЛОХОЙ!

Словно пораженный какой-то невидимой, чудовищной силой, Дим отлетел назад и, кувыркаясь, с грохотом ударился о дверь. От удара осталось кровавое пятно, которое было видно, когда он отскочил от дерева и упал на пол. Движение вернулось к ее телу, и Блекберд в бешеной панике отпрянула от Дима, который лежал на полу и стонал.

— Ты, тупая, гребаная ПИЗДА! — Дим дрыгал ногами, а лужа крови все шире растекалась вокруг него по полу. — Ты тупая гребаная ШЛЮХА!

— Ты не Дим! — закричала Блекберд, все еще пытаясь спастись. — Я не знаю, кто ты или что ты, но ты не можешь быть Димом! Не тот Дим, которого я знаю! Самозванец!

— Я убью тебя своим членом! — Дим поднялся, его ноги подкашивались, а рог грозно сверкал.

— ТЫ НЕ ДИМ! — взвизгнула она, зажмурив глаза. — ДИМ — ЭТО МНОГО ЧЕГО, НО ОН НЕ ТАКОЙ! ОН НЕ ТАКОЙ! Я ОТКАЗЫВАЮСЬ В ЭТО ВЕРИТЬ! Я НЕ ХОЧУ В ЭТО ВЕРИТЬ! НЕТ!

Блекберд?

Блекберд распахнула глаза, услышав голос отца. Неужели ей приснился сон? Все ее тело было мокрым от пота, а каждый мускул словно пронизан электрическим током. Покрутив головой, она попыталась сориентироваться в окружающей обстановке, чтобы избавиться от дезориентации.

Она была дома.

Неужели она ушла?

Моргая, она пыталась разглядеть отца, который сидел в своем потрепанном кресле. Пот стекал по ее ушам, и ей хотелось потереть их, но почему-то она не решалась пошевелиться. Ничего не хотелось. Одна только встреча с отцом вызывала у нее облегчение, но в то же время и ужас. Он был одновременно и знакомым, и странным.

— У тебя неприятные воспоминания, Блэки? — Мудрые глаза Стинкберри казались печальными.

— Неприятные воспоминания? — Блекберд с трудом выговаривала слова, потому что по какой-то причине голос отца разрывал ей сердце. Одна только встреча с ним наполняла ее горем, но в то же время и облегчением, и ей хотелось разрыдаться.

— Великая война, Блекберд. Она оставила после себя неприятные воспоминания. Ужасы. Эта война, должно быть, была ужасной..

— Да, — пробормотала она, — очень плоха. — Через мгновение она пришла в себя настолько, что попыталась осмыслить все происходящее. — Где Дим?

Стинкберри вздохнул — тоскливый и скорбный звук. Его взгляд устремился влево, и Блекберд тоже повернулась, чтобы посмотреть в том направлении. На каминной полке стояла коллекция фотографий в деревянных рамках — друзья, знакомые и однополчане по Великой Войне. С одной фотографии на нее смотрело лицо Дима, а затем ее взгляд перескочил с рамки на рамку. В самой большой рамке она увидела Дима, лежащего в гробу, с букетом цветов, зажатым между передними ногами.

— Нет… нет… нет… папа… нет… Великая Война… как он умер?

— Его убила не Великая Война, Блэки… разве ты не помнишь? — Лицо Стинкберри побледнело от беспокойства.

— Нет, папа… я не… я не помню…

— Бедняжка… наверное, это плохие воспоминания. — Стинкберри вздохнул и опустился в кресло. — Боль от жизни стала слишком сильной. Вскоре после того, как ты привезла его домой, Дим покончил с собой. Он не мог продолжать жить. Иногда, Блэки, боль жизни становится слишком сильной, и некоторым из нас не хватает сил, чтобы выдержать ее.

— Нет… — Блекберд покачала головой, потому что это не могло быть правдой. — Нет… Я дала ему повод продолжать. Я дала ему повод выздороветь. Я посвятила ему всю свою жизнь… все свое существование, папа… как ты посвятил маме. Мама… Мам… Мам-мам… — Ее слова сбились на затяжной выдох, и она покачала головой в знак отрицания.

— Этого было недостаточно, Блэки.

— Иногда, несмотря ни на что, этого просто недостаточно.Иногда боль от жизни становится слишком сильной. Жить — значит терять, Блэки.

— Дим знал только потери. Это причиняло ему сильную боль. Так много смерти, Блэки.

— Блекберд закрыла глаза. — Смерть. Она подумала о трепете черных крыльев.

— Великая Война принесла столько смертей, Блэки. Не проходит и дня, чтобы я не был благодарен тебе за то, что ты вернулась домой. Весь мир вступил в войну… целые народы собрались вместе, и какое-то время казалось, что миру может прийти конец. Но теперь все позади, и ты дома. Я так рад, что ты дома. Никогда больше не уходи из дома, Блэки. Нет никаких причин покидать дом. Здесь есть все, чего ты только можешь пожелать.

Мерзкий, отвратительный, вызывающий аппетит запах вонючей ягоды обжег глаза Блекберд, и из кухни потянуло жуткими миазмами. Она слышала, как там возится ее мать, и навострила уши, чтобы лучше слышать. Да, здесь, дома, было все, чего она только могла пожелать. Ее мать, отец… все, кроме Дима, но его уже не было. Открыв глаза, она посмотрела на фотографии в рамке на камине.

Боль жизни.

Моргнув, Блекберд попыталась вспомнить, как жила, как вернулась домой с Димом. Было приятно снова оказаться дома. Дома… дома с матерью и отцом. Если бы она вернулась домой, то наверняка вышла бы замуж. Если она вышла замуж, то у нее должна была быть брачная ночь, медовый месяц. Напрягая все силы, она пыталась воскресить в памяти эти воспоминания, ведь наверняка они были счастливыми, пусть и горько-сладкими. Должно же быть хоть что-то.

Но ничего не было.

Вообще ничего.

Как она ни старалась, она не могла ничего вспомнить, и уж точно не могла вспомнить Великую Войну. Она вспомнила время, когда знала о ее приближении, и даже могла вспомнить, как готовилась к ней. Эри… Эри со всей своей мудростью знала, что война грядет.

Возможно, Эри могла бы все уладить, но для этого нужно было покинуть дом и найти Эри.

С облегчением Блекберд поняла, что ей пора уходить. Она должна была уехать. Эри поможет ей вспомнить.

На мудрую, чудесную Эри можно было положиться. Она была хрупкой, слабой, как и Дим. Да, Блекберд знала, что должна уйти из дома, чтобы отправиться в Истанбулл и найти Эри. Как бы ужасно ни было уезжать, она знала, что это необходимо сделать.

— Мне пора, — сказала Блекберд своему отцу.

На лице Стинкберри появилось строгое выражение, и через несколько коротких секунд он покачал головой из стороны в сторону:

— Нет, я так не думаю. Ты не можешь уйти, Блэки. Эти твои плохие воспоминания… кто знает, что может случиться. Это небезопасно.

От звука голоса отца кровь в жилах Блекберд превратилась в лед. Сердце болезненно сжалось, и она слишком хорошо знала, к каким последствиям приведет неповиновение отцу. Стинкберри знал лучше: кроткая, смиренная, послушная Блекберд была терпима и принята обществом. Если она сопротивлялась, он мог отругать ее — или даже хуже.

Ругань Стинкберри была худшей в мире и, пожалуй, единственной вещью, способной остановить гиппогрифа на месте. На ее маму это подействовало, и на Блекберд тоже. Даже страха перед бранью было достаточно, чтобы заставить ее передумать. Если Стинкберри поднимет копыто… или, что еще хуже, если он поднимет копыто и голос, с ней будет покончено. Конец. Такой крошечный пони, такой беспомощный на вид, но он мог одним словом расплющить гиппогрифа.

Ужас вонзился когтями в сердце Блекберд, и холодный пот потек по ее ребрам. Диван скрипнул под ее тяжестью — гиппогрифам не подобает такая мебель, — и она задумалась, хватит ли у нее смелости бросить вызов отцу.

Может быть, если она на время закроет глаза, то сможет вырваться из этого оцепенения. Может быть, она вспомнит сама, если только наберется терпения и подождет.

Горе и потеря были сложными понятиями, порой непостижимыми. Блекберд снова повернулась, чтобы посмотреть на фотографии Дима на камине, и ей захотелось увидеть его. Снова обнять его, почувствовать его запах, ощутить, как он спит рядом с ней.

Да, она помнила, как он спал рядом с ней, и вспоминала то теплое чувство доверия, которое возникает, когда спишь с кем-то из пони.

Затем рядом с изображением Дима, покоящегося в гробу, она увидела крошечного паучка. Пауки были обычным явлением на ферме, и когда Блекберд была маленькой, она иногда ела найденных пауков — это был хороший способ напугать мальчиков. Однако этот паук был очень необычным: одной передней ножкой он махал ей, а другой указывал на одну из фотографий Дима.

Как странно… одна из фотографий Дима двигалась. Она отчетливо видела, как он качает головой и что-то говорит — его губы шевелились. Размахивая ножками, паук станцевал небольшую джигу на камине, а затем скрылся из виду, когда Стинкберри повернул голову, чтобы посмотреть, на что уставилась Блекберд. Фотография Дима застыла на месте, и сердце Блекберда тоже сжалось.

Что говорил Дим?

Неужели она сошла с ума?

Неужели это один из ее приступов?

Оторвав взгляд от фотографий Дима, она посмотрела на отца и увидела сухие кости, сидящие в его потрепанном кресле. Кости. Горе. Утрата. Боль от жизни. Боль жизни. Стинкберри был мертв, а Старлинг… Старлинг больше нет. Она поддалась боли жизни и снова погрузилась в бутылку. Старлинг взяла оружие и отправилась убивать. Мать Блекберда не могла справиться ни с болью жизни, ни с агонией утраты.

— Прости, папа… Как бы я ни хотела остаться с тобой, я больше нужна живым. Я достаточно сильна, чтобы справиться с болью жизни… но я не думаю, что Дим способен на это. — Блекберд пережила потрясающий момент полной памяти, и поток воспоминаний хлынул в ее серое вещество, захлестнув все ее чувства. — Я столкнулась с болью разочарования… Я видела Дима таким, что у меня разбилось сердце… И это то, чего я боюсь, я думаю. Разбить свое сердце. Но Дим тоже знает боль разбитого сердца. Боль предательства? Дима предали. Вот почему я не могу отказаться от него, Папочка.

В горле Блекберда вырос огромный комок, который никак не удавалось проглотить.

— А теперь, похоже, я столкнулась с другим страхом. Папа, я люблю тебя, но я не могу остаться. Ты мертв. Мне неприятно это признавать, но память о тебе преследует меня. Я обещаю, что буду хорошей маленькой Блекберд, по крайней мере, настолько хорошей, насколько смогу… но я должна идти на войну. А сейчас, если позволишь, я должна пойти и забрать свою тень. Мы с ним пара. Да… Я должна пойти обнять свою тень, и мы должны стать единым целым.

— Ты должна уйти? — Голос Стинкберри доносился из сухих костей, а череп печально кивал. — С тобой у меня снова есть жизнь.

Сжав глаза, Блекберд почувствовала вкус желчи в горле:

— Это не жизнь…

80. Блекберд обнаруживает, что она — одна из самых болезненных сторон жизни

Слезы текли из пары предопределенных глаз, пока Блекберд плакала, принимая свое существование. Два глаза, сверкающие, как туманности, проливали слезы, которые мерцали, как зарождающиеся звезды, выходящие из своих звездных яслей. Каждая новая звезда проливала свет в пустоту; медленно, возможно, в течение многих веков, формировалось новорожденное созвездие, а другие, более старые звезды и созвездия свидетельствовали об этом торжественном событии.

Блекберд оказалась в форме, которую она не могла постичь, в состоянии существования, к которому она была плохо подготовлена. Здесь была только воля, а она никогда не отличалась силой воли. Без тела, без физических отвлекающих факторов существовало лишь идеальное психическое состояние полного, непоколебимого осознания, и это пугало. Каким образом она могла видеть без глаз? Какой образ существования можно определить, имея тело, состоящее из звезд?

Что такое созвездие, как не то, что вы воображаете, что видите в звездах?

Два созвездия двигались среди звезд, чтобы перехватить ее, но Блекберд не хватало способов ответить, отреагировать. Они двигались с ужасающей законченностью, как два винтика, вырвавшиеся из какого-то великого небесного двигателя. Большая состояла из ярко-красных, оранжевых и желтых звезд, а меньшая — из звезд цвета индиго, голубого и белого. Блекберд знала их, она следила за ними в своих путешествиях: это были Сестры Эквус Аликорнус; у большей из них рог указывал на север, всегда на север, а рог меньшей всегда указывал на юг.

Но не сейчас; нет, эти рога были направлены на нее, и Блекберд охватил непонятный ужас. Она была здесь незваной гостьей и знала, что ей здесь не место. По воле случая она оказалась за пределами смертного царства и теперь находилась в галерее, состоящей из непонятных небесных существ, среди которых был и Дим. Теперь Блекберд понимала это: жизни — любые жизни, смертные или бессмертные, — подобны звездам, а звезды сгорают.

Некоторые из других созвездий уже проснулись и наблюдали за тем, как Сестры движутся, чтобы сразится с незваным гостем. Блекберд чувствовала, что на нее смотрят; нет, не просто смотрят, она ощущала, как на нее наваливается осознание, и это ощущение лишало ее сил. У нее не было возможности спрятаться здесь, в этом месте. Непонятный страх объял все ее существо, когда смутная тьма за звездами тоже обратила на нее внимание. Здесь было не только добро, но и зло. Впервые в жизни Блекберд по-настоящему проснулась и осознала это знание. Оно выходило за пределы понимания смертных, и в ее голове роилось бесконечное количество новых озарений и прозрений.

Даже вещи, которые не были существами в ее понимании, осознавали ее, и она могла видеть созвездие из чешуек; она знала с абсолютной уверенностью, что оно судит ее. Как чешуйки могли обладать разумностью? Сознание Блекберд дрогнуло, отшатнулось, отвергая эту реальность, выходящую за рамки ее ограниченного смертного понимания.

Наблюдали ли те, кто смотрел на звезды внизу, за драмой, разворачивающейся в небесах над ними?

Приближающиеся Сестры заговорили в один голос.

КТО ТЫ ТАКАЯ, ЧТО ПРИШЛА В ЭТО МЕСТО, ГДЕ ОТДЫХАЮТ НЕБОЖИТЕЛИ? ПО КАКОМУ ПРАВУ ТЫ ВТОРГАЕШЬСЯ В КУЗНИЦУ СУДЬБЫ? ГОВОРИ, МАЛЕНЬКАЯ, НИЧТОЖНАЯ, И МЫ, ВОЗМОЖНО, БУДЕМ МИЛОСЕРДНЫ.

Как можно говорить, если у тебя нет тела? Нет средств для создания голоса? Звезды в созвездии Блекберд, казалось, дрожали, пока она пыталась постичь принципы этого существования. Сама не зная, как ей это удалось, она все же заговорила:

— Я пришла искать Дима. Кто вы, чтобы я могла обратиться к вам должным образом?

МЫ — ЗВЕЗДНАЯ ДЕВА. МЫ СПРАШИВАЕМ ТЕБЯ, ПОЧЕМУ ТЫ ПРИШЛА ИСКАТЬ ДИМА?

— Ну, Звездная Дева, — начала Блекберд, — Дим — мой друг, и, если говорить простыми словами, я просто не могу его отпустить.

ТЫ ПРОСТО НЕ МОЖЕШЬ ОТПУСТИТЬ ТО, ЧТО ТАК ДОРОГО ТВОЕМУ СЕРДЦУ?

Блекберд подняла правую лапу, вытянула указательный палец и уже собиралась ответить, но слова замерли в ее несуществующем горле. Она снова попыталась — все еще держа в вытянутый когтистый палец, сделанный из звезд, — и снова потерпела неудачу. Небесные существа были хитрыми созданиями, поняла Блекберд. Блефовать она не умела, запугивание не помогало, и в кои-то веки Блекберд захотелось, чтобы она действительно была сфинксом и могла быть такой же загадочной.

ДИМ ОТСТРАНИЛСЯ И ВСПОМНИЛ СВОЮ СУЩНОСТЬ. ОН — НЕБОЖИТЕЛЬ. ВМЕСТО ТОГО ЧТОБЫ БЫТЬ ПОБЕЖДЕННЫМ И, ВОЗМОЖНО, ПОГЛОЩЕННЫМ, ОН УСТУПИЛ. ЕГО БОЖЕСТВЕННОСТЬ БЫЛА ОТБРОШЕНА И ТЕПЕРЬ ПРЕБЫВАЕТ В ЕГО СВЯТИЛИЩЕ.

— Значит, Дим просто ушел? Он сдался? — Блекберд покачала своей несуществующей головой из стороны в сторону. — Нет… Мне нужно его увидеть.

САМО СЛОВО — СВЯТИЛИЩЕ ОЗНАЧАЕТ УЕДИНЕННОЕ МЕСТО, КУДА НЕ ДОПУСКАЮТСЯ ПОСТОРОННИЕ. ОН НЕДОСЯГАЕМ ДЛЯ ТЕБЯ.

— И что теперь с ним будет? — потребовала Блекберд, в то время как звезды, составлявшие ее тело, вспыхнули от гнева.

ОСВОБОДИВШИСЬ ОТ СВОЕЙ ТЕЛЕСНОЙ ФОРМЫ, БОЛЬШЕ НЕ СДЕРЖИВАЕМЫЙ ФИЗИЧЕСКИМ СОСТОЯНИЕМ, ОН ТЕПЕРЬ ВОЛЕН СТАТЬ НАПРАВЛЯЮЩЕЙ СИЛОЙ В ЦАРСТВЕ СНОВ. ОТБРОСИВ СВОЕ ТЕЛО, ОН ОТПРАВИТСЯ НА ПОИСКИ НОВЫХ СВЕРШЕНИЙ.

— Боль жизни оказалась слишком сильной? — Вытянутый когтистый палец Блекберда согнулся и соединился с остальными пальцами в тугой, сжатый кулак, состоящий из сгущающихся газов, облаков пыли и крошечных звезд.

ДА.

— Что за дерьмо! — Блекберд понимала, что вышла из себя, но ей было все равно. — Где он? Где этот хнычущий маленький засранец? Я должна образумить его!

НЕСОМНЕННО, ТЫ — ОДНА ИЗ ТЯГОТ ЖИЗНИ.

— Ты чертовски права! — Несмотря на отсутствие тела, Блекберд кипела, и звезды, сиявшие там, где могло бы находиться ее сердце, пылали все ярче. Находясь на грани сверхновой, Блекберд ощущала ярость, которую никогда не могла себе представить, — всепоглощающий гнев, присущий только существам, не имеющим тела, ибо живая форма никогда не сможет сдержать такую ярость.

ВОЗМОЖНО, ЕГО ТЕЛО ЕЩЕ БУДЕТ ЖИТЬ, КАКОЕ-ТО ВРЕМЯ. ТЕЛА УПРЯМЫ. ПО КАКОЙ-ТО ПРИЧИНЕ ТЕЛА ЛЮБЯТ ЦЕПЛЯТЬСЯ ЗА ЖИЗНЬ, ПУСТЬ И БОЛЕЗНЕННУЮ.

Блекберд в замешательстве пыталась осмыслить сказанные ей слова.

ТЕБЕ НЕ ХВАТАЕТ ПОНИМАНИЯ, КРОШЕЧНАЯ, НИЧТОЖНАЯ СМЕРТНАЯ, ПОЭТОМУ ТЫ НЕ ДОЛЖНА ВТОРГАТЬСЯ ТУДА, ГДЕ ТЕБЕ НЕ МЕСТО. УШЛА ТОЛЬКО БОЖЕСТВЕННОСТЬ ДИМА. ОНА ОТДЕЛЕНА ОТ СЛАБОЙ СИЛЫ, ОЖИВЛЯЮЩЕЙ ПЛОТЬ ЕГО ТЕЛА. ТА ЧАСТЬ, КОТОРУЮ ТЫ ХОЧЕШЬ, ТА, КОТОРУЮ ТЫ ЖЕЛАЕШЬ, ВСЕ ЕЩЕ СОХРАНЯЕТСЯ И БУДЕТ СУЩЕСТВОВАТЬ КАКОЕ-ТО ВРЕМЯ. ПУСТЬ ТЕБЯ НЕ БЕСПОКОИТ ТВОЙ ПЛОТСКИЙ КРОВЯНОЙ НАСОС.

— Я хочу его всего! — прогремел голос Блекберд в небесной пустоте, и еще больше созвездий проснулось, их звезды замерцали и засверкали. — Где он? Где мне его найти? Куда мне идти, чтобы образумить его?

Массивный дракон поднял голову от скопления золотых звезд, зевнул, а затем изрыгнул облако клубящегося, светящегося космического газа. С сонным выражением лица он повернулся к Блекберд, поднял девятипалую лапу и сделал жест в ее сторону.

ЖАДНОСТЬ И АМБИЦИИ. ВОСХИТИТЕЛЬНЫЕ КАЧЕСТВА. ВСЕГДА БЕРИ ТО, ЧТО ПРИНАДЛЕЖИТ ТЕБЕ… СИЛОЙ, ЕСЛИ ПОТРЕБУЕТСЯ. ТО, ЧТО ТЫ ИЩЕШЬ, СПРЯТАНО ЗДЕСЬ, НА ВИДУ У ВСЕХ.

ПРАВДА, ДРАКО. ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ПОМОЧЬ ЭТОЙ НАДОЕДЕ?

С КАКИХ ЭТО ПОР ГОВОРЯЩИЙ МОЛОТ УКАЗЫВАЕТ МНЕ, ЧТО ДЕЛАТЬ? ЗАТКНИСЬ, МЬЁЛЬНИР.

ПОДОЖДИ, ПОКА МОЯ ЧЕМПИОНКА, МИЛЬЁНА, РАСКРОЕТ СВОЙ ПОТЕНЦИАЛ!

Словно обезумевший астроном, Блекберд принялась рыскать по звездам, пытаясь найти хоть что-то знакомое. Крылья, охватывающие целые галактики, раскинулись по бокам, и она с болью осознавала, что на ней сосредоточено столько внимания. Созвездия продолжали переговариваться между собой, но она не обращала внимания на нежелательные раздражители. Летая по кругу, она оглядывалась по сторонам.

Одна сторона Кузницы Судьбы была заполнена самыми яркими звездами и самыми ослепительными созвездиями, такими как Сестры Эквус Аликорнус. Блекберд знала, что Дима среди этих звезд нет и быть не может. А если бы и был, она была бы уверена, что даже сейчас услышала бы его непрекращающееся нытье о том, что свет слишком яркий. Дим никогда не был бы доволен таким звездным пространством.

Обернувшись, она увидела Козерога, Рогатого Козла. Его звезды были тусклыми, словно далекими, а вокруг него сгущалась тьма. Его свет казался тошнотворным и губительным. Слева от Козерога находился Взгляд Рыси, известный также как Глаз Катрины, — скопление полумертвых звезд, которое, если приглядеться, почти напоминало кошачий глаз.

Нет, Дим, конечно же, не был среди этих звезд. Если бы по какой-то случайности он оказался среди них, то налицо были бы признаки конфликта и насилия. И не просто насилия, а такого насилия, на которое был способен только Дим. Нет, Дим, хоть и темный, но также Дарк, не стал бы причислять себя к этому числу звезд.

Так где же он может быть?

Следуя интуиции, острые глаза Блекберд отыскали весы, которые стояли посередине между двумя сторонами — яркой и угасающей. Где-то между пылающим и угасающим. Там, между противоположными сторонами, она нашла то, что искала, — скопление созвездий, включающее в себя весы.

Одинокая пурпурно-розовая звезда в окружении пурпурной туманности вспыхнула, привлекая ее внимание.

ЭЙ! ЭЙ ТЫ! ДУМАЮ, ТЫ ИЩЕШЬ ВЕСЫ, ВЕРНО? РАВНОВЕСИЕ ВО ВСЕМ? ОНИ БУДУТ ИГНОРИРОВАТЬ ТЕБЯ, ПОКА ТЫ НЕ ПРОИЗНЕСЕШЬ ИХ ИМЯ.

Находящиеся поблизости весы раздраженно мигнули.

ВОТ БЕДА. ЭТА ВЫСКОЧКА ВЫВЕЛА МЕНЯ НА ЧИСТУЮ ВОДУ. ТАКАЯ НАЗОЙЛИВАЯ, ВЕЧНО ПЫТАЕТСЯ СО ВСЕМИ ПОДРУЖИТЬСЯ.

ЧТО Ж, Я — СВЕТ ДРУЖБЫ. БЛЕКБЕРД, ТВОЙ ДРУГ НАХОДИТСЯ В ЦАРСТВЕ ВЕСОВ. ТЕБЕ СТОИТ ПОГОВОРИТЬ С НИМ. МОЖЕТ БЫТЬ, ПОПЫТАТЬСЯ ПОДРУЖИТЬСЯ.

Пробираясь вперед, Блекберд летела сквозь небесное пространство и приближалась к весам, ее глаза искали признаки Дима. По мере того как Весы увеличивались в размерах, меньшие созвездия вокруг них становились все более четкими. Она увидела меч, плуг, лук охотника и множество вещей, которые не были ни добрыми, ни злыми, а просто были. Ее зоркий глаз даже обнаружил Кузнечный Подсвечник — созвездие, на которое указал ее отец, Стинкберри. Стинкберри утверждал, что изобретательность и трудолюбие земных пони исходят от Кузнечного Подсвечника, который также называли Кузнечным Светом.

— Весы, где Дим? — спросила Блекберд, прекрасно понимая, что за ней все наблюдают и изучают.

СОХРАНЯЕТ РАВНОВЕСИЕ, КАК И ПОЛОЖЕНО.

— Хорошо, позволь мне прояснить ситуацию, ты, мошенническая система измерений. Ты скажешь мне, где Дим, или я выведу эти твои весы из равновесия. Понятно?

КАК И ДИМ, ТЫ — СУЩЕСТВО, СКЛОННОЕ К ВЗРЫВАМ. НО ТЕБЕ НЕ МЕСТО ЗДЕСЬ, С НАМИ. ТЫ НЕ СИЛА РАВНОВЕСИЯ, НЕ КОНТРМЕРА, СПОСОБНАЯ ИСПРАВИТЬ СИТУАЦИЮ И ВОССТАНОВИТЬ БАЛАНС. ИДИ К СЕСТРАМ.

— У Сестер нет Дима, ты, неуравновешенный хлам. — Блекберд выставила перед собой когти, хотя и не была уверена, что сможет выполнить свои угрозы. Блекберд металась в поисках решения, средства, способного склонить чашу весов в ее пользу.

Как раз в тот момент, когда она собиралась разинуть рот, она заметила что-то за чашей весов. Пролетев через Весы, она набрела на участок темноты. Впереди виднелось любопытное созвездие: свеча с клубящимся черным пламенем — какой-то вихрь. Когда она приблизилась, раздалась какофония голосов, но она проигнорировала их, не обратив при этом внимания на их предупреждение.

Свеча становилась все больше, а может, и меньше — трудно было сказать. Мало что имело смысл. Это созвездие очень напоминало кьютимарку Дима — свечу с черным пламенем на серебряном подсвечнике. Теперь свеча была огромной, наполняющей зрение, а клубящийся вихрь, казалось, пожирал свет горящих под ним звезд.

Что-то в этой темноте было пугающим, но в то же время завораживающим. Блекберд почувствовала тягу, притяжение, влечение. Посмотрев вниз, она увидела, как звездная пыль вырывается из тела созвездия, а потоки сверкающего серебра закручиваются в спирали, засасываясь в черную пустоту.

Из поглощающей утробы возникла бесформенная масса, похожая на что-то, но что именно — оставалось неизвестным. В ней отсутствовало все, и она была того же цвета, что и при закрытых глазах. Блекберд это заворожило, и она зависла возле черного пламени свечи Дима, как мотылек, слишком любопытный для своего блага.

ПОДОЖДИ…

Голос был холодным, бессодержательным громом, который одновременно встревожил Блекберд и вселил в нее странную уверенность. Безликий, не имеющий ни формы, ни определения, он мало-помалу поглощал ее сущность, высасывая из нее звездную пыль. Это казалось самым естественным в мире, ведь она была вещью, которой не место в этом месте, а от того, что не должно быть, нужно избавляться. Откуда она это знала? Блекберд понятия не имела, но это странное знание наполняло ее покоем.

Я ХОЧУ ПОГОВОРИТЬ С ТОБОЙ.

— Кто ты? — спросила Блекберд, глядя в непостижимый, непознаваемый разлом в реальности.

Я — ПУСТОТА, И У МЕНЯ ТОЖЕ ЕСТЬ ДЕЛО К ДИМУ. Я ХОЧУ ПРОБУДИТЬ ЕГО ОТ ЛЕТАРГИИ И НЕДОМОГАНИЯ, ЧТОБЫ ОН МОГ ЧТО-ТО СДЕЛАТЬ ДЛЯ МЕНЯ.

— Что тебе нужно от Дима? — Блекберд смотрела на потоки звездной пыли, вылетающие из тела созвездия, но по какой-то причине не испытывала ни беспокойства, ни тревоги. — Скажи мне прямо, если хочешь получить мою помощь.

ТО, ЧТО ИЩУТ МНОГИЕ, КТО ВСТРЕЧАЕТ ЕГО… СМЕРТЬ. ДАВНЫМ-ДАВНО Я БЫЛ СОЗДАН ДЛЯ РЕВИЗИИ РЕАЛЬНОСТИ. Я ДОЛЖЕН БЫЛ ИСПРАВЛЯТЬ ТО, ЧЕГО НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ. И ВОТ Я ИСПРАВИЛ МНОГОЕ, ЧЕГО НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ. ТАКИЕ ВЕЩИ, КАК САМ ДИМ — ВЕЩЬ, КОТОРОЙ НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ, ОПЛОШНОСТЬ СУДЬБЫ, СЛУЧАЙНОСТЬ, КОТОРАЯ БОЛЬШЕ НЕ НУЖНА. ОН БУДЕТ ПЕРЕПРОФИЛИРОВАН, А НЕ СЪЕДЕН, НО ЕСТЬ И ДРУГИЕ ВЕЩИ, КОТОРЫЕ НЕ ДОЛЖНЫ БЫТЬ. КАК И МНОГИЕ ДРУГИЕ ВЕЩИ, Я СТРАДАЮ ОТ ЭНТРОПИИ. Я УСТАЛ. ВЫВЕДИ ДИМА ИЗ СОСТОЯНИЯ БЕЗДЕЙСТВИЯ, ЧТОБЫ Я МОГ УМЕРЕТЬ… ЧТОБЫ Я МОГ ДОСТИЧЬ СВОЕГО СОБСТВЕННОГО КОНЦА.

Вытянув когти, Блекберд указала в сторону созвездия Козерога, Рогатого Козла:

— То есть как Грогара?

ДА! ЭТО ТО, ЧЕГО НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ! ГРОГАР НЕЕСТЕСТВЕННО ПРОДЛЕВАЕТ СУЩЕСТВОВАНИЕ ВЕЩЕЙ ЗА ПРЕДЕЛЫ ИХ ЕСТЕСТВЕННОГО КОНЦА. ЭТО НАРУШАЕТ РАВНОВЕСИЕ. Я ОСОЗНАЮ, КАК ВЫГЛЯЖУ, НО Я НЕ СИЛА ЗЛА. Я ТАКЖЕ НЕ СРЕДСТВО ПРАВЕДНОСТИ. Я СУЩЕСТВУЮ ТОЛЬКО ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ПОТРЕБЛЯТЬ, И Я ПРЕСЫТИЛСЯ.

— Что это сделает с Димом? — Блекберд наклонилась вперед, ближе к клубящемуся вихрю, и почувствовала сильное притяжение. — Причинит ли это ему какой-нибудь вред? Навредит ли ему?

НЕУЖЕЛИ ДИМ НЕ ХОЧЕТ СИЛЫ?

— Такой силы, которая может выиграть войну?

О, ЭТО И МНОГОЕ ДРУГОЕ. МОЯ СИЛА ОСЛАБЕВАЕТ, НО ЭТО ВСЕ ЕЩЕ НЕВООБРАЗИМАЯ МОЩЬ. ПРОТИВ ПРОТИВОЕСТЕСТВЕННЫХ ВЕЩЕЙ, ОТРОДИЙ, СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННЫХ УЖАСОВ, ВЕЩЕЙ, КОТОРЫЕ ОСКОРБЛЯЮТ РЕАЛЬНОСТЬ, ЧУДОВИЩНЫХ ФОРМ, КОТОРЫЕ ЯВЛЯЮТСЯ АНАФЕМОЙ ДЛЯ ГАРМОНИИ, Я — СИЛА, С КОТОРОЙ НУЖНО СЧИТАТЬСЯ. ЧЕРЕЗ МЕНЯ МЕРТВЫЕ ОБРЕТУТ ПОКОЙ.

Блекберд повернула голову и посмотрела в сторону созвездия Козерога, заметив его осведомленность. Хотя Блекберд была хаотичным существом, и она знала и принимала это, она также была добрым существом. Можно ли доверить Диму силы Пустоты? Она понятия не имела, что это такое, но космическая, небесная сущность Грогара, похоже, была не в восторге от такого развития событий.

— Дай мне и свою силу, — обратилась Блекберд к Пустоте, — чтобы мы с Димом были в равновесии. Мне нужна сила, чтобы истреблять нежить и все то, о чем ты говорил. Но я хочу быть равной Диму, на случай, если вся эта сила ему вскружит голову.

НЕТ!

Единый голос Сестер Эквус Аликорнус прогремел по небесным просторам, и все вокруг отозвалось эхом их протеста. По непонятным Блекберд причинам это было одновременно и страшно, и обнадеживающе. Конечно, Сестры были агентами некой высшей силы, которую Блекберд не понимала, поэтому их протест был вполне естественным.

НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ!

Голос Грогара наложился на отголоски голосов Сестер и образовал жуткую какофонию, тревожный диссонанс, наполнивший пустоту мучительным конфликтом. Конечно, он тоже не хотел бы этого, но оттого все казалось еще более правильным. Сейчас, как никогда раньше, Блекберд знала, что поступила правильно.

ПУСТЬ БУДЕТ ТАК. ОНА ДОСТАТОЧНО СМЕЛА И ОТВАЖНА, ЧТОБЫ СОПЕРНИЧАТЬ С ВЕЛИКИМИ СИЛАМИ. ОНА ПОДНЯЛАСЬ СЮДА СИЛОЙ ВОЛИ И ОЖИВИЛА СОЗВЕЗДИЕ ДАВНО УМЕРШЕГО ОХОТНИКА. ДАЙТЕ ЕЙ СИЛУ ВМЕСТЕ С ЕЕ САМОВОЗГОРАЮЩЕЙСЯ БОЖЕСТВЕННОСТЬЮ. ЕСЛИ БЫ ТОЛЬКО ВСЕ СМЕРТНЫЕ БЫЛИ ТАКИМИ ЦЕЛЕУСТРЕМЛЕННЫМИ.

Голос Весов внес гармонию в разноголосые отзвуки, и тишина небесного царства восстановилась. У Блекберд было миллион вопросов, возможно, столько же, сколько звезд, но сейчас было не время и не место задавать их. Она чувствовала, как стоящие за ее спиной весы молчаливо осуждают ее, и сила этого осознания проникала в каждую звездочку ее существа.

ПОЗВОЛЬ СЕБЕ БЫТЬ ПОГЛОЩЕННОЙ, И ТЫ НАЙДЕШЬ ДИМА ЗА ГРАНЬЮ.

Пустота ждала, и когда Блекберд нырнула в зияющее небытие, это показалось ей самой естественной вещью на свете…

81. Жестокое обращение с кобылками приводит к успеху

Никогда прежде не проходившая через горизонт событий, Блекберд была несколько дезориентирована, когда возникла в реальности. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя и понять, что ее окружает. Под ее когтями и копытами был камень, но что это за камень — неизвестно. Здесь были стены, но при взгляде на них они уходили вдаль, уносясь к какому-то неведомому, бесконечному горизонту. Над ней простиралась какая-то непроглядная тьма, совершенно непостижимая.

— Осторожно! — предостерегающе произнес голос. — Не наступи на это.

Повернув голову, Блекберд постаралась не обращать внимания на сдвигающиеся стены и посмотрела вниз. Рядом с ее передними когтями лежало какое-то существо, маленькое и хилое. Оно было черным, нет, может быть, синим — нет, при ближайшем рассмотрении оно могло быть зеленым? Цвет был таким темным и в то же время таким нечетким, что трудно было определить. Что бы это ни было, какого бы цвета оно ни было, оно не двигалось. Может, оно мертвое? Это было странное полу-обезьянье, полу-лошадиное существо, чем бы оно ни было.

— Что это? — спросила Блекберд.

— Это был Пустота.

— Да, но что это? — Блекберд начала оглядываться по сторонам в поисках источника голоса.

— Это был кентавр. — Голос, как оказалось, доносился из-за спины Блекберд.

Покрутившись на месте, Блекберд заметила крошечную голубую кобылку-аликорна. Она была маленькой, немного беззубой и смотрела на лежащий на земле труп с печальным, тоскливым выражением лица, которое, кажется, бывает только у жеребят. У кобылки был тоненький рог, крошечные крылышки и устрашающий вид, от которого Блекберд захотелось съежиться.

— Кто ты? — Блекберд помнила о трупе и осторожно ступала.

— Я — Сущность Ночи, — ответила кобылка, глядя на Блекберд. — Ты пришла за Димом.

— Я в царстве снов? — Блекберд сделала ошибку, оглянувшись по сторонам, и стены понеслись от нее со скоростью восприятия, и она вернула взгляд к крошечной голубой кобылке.

— Нет, — ответила кобылка, — ты проскочила через дверь. Не знаю, как. Честно говоря, тебя не должно быть здесь, хотя я рада, что ты пришла. Но в твоем нынешнем виде, думаю, ты поймешь, что Дим совсем недосягаем.

— Приятно снова оказаться в своем теле… Еще мгновение назад я была созвездием, а теперь…

— Это то, что ты почувствовала? — Моргнув, кобылка с любопытством посмотрела на Блекберд самым необычным образом. — Вы, смертные, и то, что вам кажется, вы видите.

— Я была в ночном небе, там были все эти созвездия, звезды, и я тоже была созвездием. Там была Звездная Дева и какие-то весы, и эти страшные темные места за звездами. Я была в теле, сделанном из звезд, и все было так прекрасно…

— Ага. — Кобылка торжественно кивнула головой и, переставляя копытца, приблизилась к Блекберд. — Это то, что твой смертный разум заставил тебя увидеть, чтобы ты не сошла с ума. То, что ты испытала на самом деле, было непостижимо и неописуемо. Ты так хотела добраться до этого места, что зажгла свой внутренний потенциал и преодолела обычные смертные барьеры. Ты даже пережила встречу с существами, выходящими за рамки твоего ограниченного понимания. Что это значит для тебя, я не знаю, но ты сделала все это для себя.

Теперь Блекберд была в замешательстве и не знала, что ответить.

— Глупые самореализованные смертные, натыкающиеся на реальность, к которой они не готовы и которую не могут постичь. — Сущность Ночи немного обиделась и выпятила нижнюю губу, одарив Блекберд угрюмым, сердитым взглядом. — Сначала ты вторглась в царство снов. Тебе там не место. Я не знаю, как ты попала туда, не заснув, но ты попала. А когда естественная защита царства попыталась справиться с тобой, ты укоренилась в этой реальности, столкнувшись с одним из своих худших страхов, что кое-что говорит о тебе, потому что, если говорить о страхах, то это не такой уж и страх. Наверное, здорово быть большим, страшным гиппогрифом, который носится по улицам и совершенно не замечает опасного мира вокруг себя, в силу того, что он есть.

— У меня есть страхи, — сказала Блекберд, ерзая на месте.

— Да, глупые, — ответила кобылка. — Я создала целую армию космических ужасов, щупальцевых монстров, темных, смутных, неразличимых форм, сверхъестественных отродий, обычного набора кошмаров, но твоя психика не отреагировала ни на один из них. Так что мне пришлось копать глубже, еще глубже, и тут я наткнулась на это. Я была разочарована, скажу я тебе. Ты просто не оставила мне возможности для работы.

— Ну, если ты решила напугать меня до усрачки, извини, что я тебя разочаровала. Я больше ничего не боюсь.

— И я это заметила. — Оскалив зубы, Сущность Ночи покачала головой. — Ты встретила этот страх и не убежала с криками, поэтому мне пришлось поразить тебя тем, с чем ты не можешь смириться… той самой причиной, по которой ты сейчас здесь. Хочешь угадать, что это такое?

Пожав плечами, Блекберд ответила:

— Потеря?

— Видишь ли, большинство существ не сказали бы об этом так просто. — Кобылка нахохлилась, перья ее крыльев распушились, а тонкие волоски вдоль позвоночника встали темной полосой. — Ты выпала из царства снов сама, я не знаю точно, как и почему. Ты упала в пространство между барьерами реальности и должна была сойти с ума… но твой разум превратил это в приятное видение о звездах и созвездиях, судя по всему. Ты даже заключила сделку с Пустотой, который теперь мертв. Последние остатки того, кем он был, затерялись в этом промежуточном пространстве. А Пустота, который, кстати, был настоящей сволочью, как и Дим почти во всех мыслимых понятиях, привел тебя сюда, грубо нарушив правила. Вот почему никто, и я имею это в виду, никто, не любит хаотичных существ с нейтральной моралью. Они делают все, что им вздумается, не заботясь о последствиях, которые могут вызвать.

— Да, Весы, весы, которые я видела, они были сопоставлены между созвездием Звездной Девы и Козерогом. Я нашла свечу Дима там, прямо в центре всего, вместе с другими нейтральными сущностями. Хотя я не уверена, что это значит.

— Сопоставленные? — Крылья кобылки взмахнули один раз, и она покачала головой.

— Эй. — Раздраженная Блекберд потянулась вниз, схватила кобылку за загривок и подняла ее на уровень глаз, не обращая внимания на ее протестующие взмахи. — Я хочу, чтобы ты знала, что я ходила в школу и не такая уж глупая, как может показаться. Может, я и не так умна, как Дим, но мне удается не терять голову. Я ведь добралась сюда, не так ли? — Чтобы доказать свою правоту, она крепко встряхнула маленькую синюю кобылку-аликорна, глядя ей прямо в глаза.

— Опусти меня! — потребовала кобылка, хлопая крыльями и дрыгая ногами.

— Где Дим, ты маленькая сопливая крошка?

— Вне твоей досягаемости! — Сущность Ночи окинула Блекберд жестким, вызывающим взглядом.

— Мы можем сделать это сложным путем… — Блекберд еще раз встряхнула кобылку.

— Да, так и сделаем! — Кобылка разошлась, как разорванное чучело, и из нее посыпалась жуткая мерзость. Пауки, жуки, сороконожки, черви, пиявки и прочие ужасы выскочили на свободу, а также стая летучих мышей, которые закружились вокруг Блекберд.

В этом хаосе кобылка упала, и Блекберд взмахнула крыльями, чтобы отогнать летучих мышей от своего лица. Из прорехи в кобылке полились еще более отвратительные ужасы — казалось, бесконечный поток жутких ползучих тварей, а ее маленькие брови сложились в злобную букву “V” над сузившимися глазами.

— О, пауки! — Протянув лапу, Блекберд выхватила из кипящего скопища извивающийся восьминогий ужас, на мгновение рассмотрела его, а затем сунула в рот так же, как это делают с попкорном. Несколько ножек забились о ее губы, и раздался громкий хитиновый хруст.

В тот же миг ужасающая иллюзия исчезла, и кобылка, прикрыв глаза двумя передними копытами, закричала:

— Гадость! Фу! Ты не должна их есть! БУЭ!

— Где Дим? — Иллюзорная сущность того, что когда-то было пауком, исчезла с губ Блекберд, пока она задавала свой вопрос, и она снова взяла на лапы кобылку-аликорна. — Выкладывай все, что знаешь, малышка, иначе следующей я съем тебя. Поняла? Дим — мой друг, и он спас меня однажды. Ему не нужно было меня спасать… он мог бы бросить меня и спасти свою шкуру, но не стал. Так что я возвращаю услугу, и мне не откажут, ты, надоедливая, болтливая маленькая дрянь.

— Попомни мои слова: однажды твоя целеустремленность станет твоей погибелью. — Повиснув на животе в когтях Блекберд, кобылка скрестила передние ноги на груди и оскалилась в знак неповиновения. — Это святилище Дима. Он живет в Подушечной Крепости Уединения. Ему нужно было мягкое место, чтобы спрятаться.

— Думаю, я справлюсь с крепостью из подушек, — сказала Блекберд, опуская на землю полуночно-голубую кобылку-аликорна. — Итак, где он?

— Попробуй поискать? — Сарказм кобылки был ощутимым.

Прищурившись, Блекберд так и сделала — и тут же отпрянула от горизонта, который играл с ней в салочки. Когда стены стали удаляться со скоростью восприятия, она почувствовала, что ее начинает тошнить. Опустив взгляд, она уставилась в пол, пытаясь понять, как устроено это место. Пошарив вокруг, она посмотрела на мертвого кентавра и пожалела его. Ей казалось неправильным оставить его здесь, просто лежать на земле, чем бы это место ни было, но она понятия не имела, что с ним делать.

Собравшись с духом, Блекберд попробовала еще раз и тут же пожалела, что сделала это. Стены снова сделали свое дело, растянув комнату на бесконечную длину, и Блекберд поняла, что ее разум не воспринимает понятие бесконечного, бескрайнего межпространства. А уж какого размера ковер понадобится, чтобы застелить этот уродливый пол… и представить себе невозможно.

— Ты такая глупая, — сказала кобылка Блекберд в манере, присущей надоедливым малышам везде, на всех планах бытия. — Ты как будто существуешь в трехмерной плоскости бытия.

— А стены вообще настоящие? — спросила Блекберд.

— А стены вообще настоящие? — повторила кобылка, передразнивая гораздо более крупного гиппогрифа. — Посмотри на меня, я большая пауко-ядная тупица, которая не может воспринимать внепространственные пространства, потому что мой тупой мозг отупел от существования в такой ограниченной реальности.

— Хм… — Блекберд на мгновение почесала подбородок и включила свой мозг. — Что бы Дим сделал в этой ситуации? Как бы он это разрулил?

Это было не обычное волшебство, нет, это было волшебство мудаков, поэтому, чтобы разобраться в ситуации, Блекберд решила, что ей придется думать как мудак. Вопреки своей жизнерадостной натуре, она пыталась думать о ворчливых, раздражительных, ужасных мыслях и о том, как стать самой язвительной, самой говнистой личностью, насколько это возможно. Казалось, ответ был рядом с ней, и Блекберд знала, что нужно делать. Чтобы найти этого засранца, ей придется стать засранцем.

Протянув лапу, Блекберд с молниеносной скоростью схватила кобылку за голову и со страшной силой швырнула ее в стену, но при этом старалась не смотреть на стену. С исступленным криком кобылка полетела прочь, кувыркаясь из стороны в сторону и извергая непристойности, словно нецензурная комета с голубыми полосами. Секунду спустя она с ужасающим грохотом ударилась о стену, доказав тем самым, что стена — это реальная, осязаемая сила, с которой можно взаимодействовать.

— Ах ты, засранка! — завопила кобылка, подпрыгивая и катаясь по полу после удара о стену. Остановившись, она поднялась, вызывающе встряхнулась, и ее губы скривились в злобном оскале на Блекберд.

Зажмурив глаза, Блекберд с пугающей быстротой двинулась прямо на стену, да так, что кобылке пришлось вскарабкаться, чтобы убраться с пути пыхтящего гиппогрифа, мчащегося на нее что есть сил. Расправив крылья, Блекберд бросилась прямо на стену и уперлась всеми четырьмя конечностями. Комната — нет, реальность — закружилась вокруг нее, и на какое-то ужасающее мгновение Блекберд перестала понимать, что значит вверх или вниз, как будто летела сквозь густой туман.

Когда она открыла глаза, комната превратилась в коридор. Она стояла в узком пространстве, опираясь на то, что когда-то было стеной, а пол, с которого она спрыгнула, теперь был стеной рядом с ней. Что касается кобылки, то Сущность Ночи по-прежнему стояла на стене, и ее издевательский смех эхом разносился по этому помещению. Мертвый кентавр так и остался лежать на том, что когда-то было полом, а теперь стало стеной.

Блекберд поняла, что находится в коридоре, в прихожей, а впереди маячит дверь…

За дверью находилась круглая комната, такую можно найти в башне, а в центре комнаты стояла Подушечная Крепость Уединения Дима. Это была именно та вещь, которую мог бы сделать жеребенок, если бы у него был умопомрачительный избыток самых экстравагантных, самых роскошных подушек. Когда боль от жизни становилась слишком сильной, приходилось отступать в более мягкое место.

— Не делай ему больно. — Манера поведения кобылки изменилась, и она посмотрела на Блекберд с того места, где стояла возле копыт гиппогрифа. — Грубая сила тебе не поможет, не в этом месте. Сила здесь бесполезна. Дим свел ее на нет.

— Дим? — Блекберд подошла к экстравагантному форту и стала осматриваться в поисках входа. Достигнув занавеса, она потянулась вниз и попыталась поднять его. Когда ничего не вышло, она потянула ее сильнее и обнаружила, что это бесполезно: она ничуть не сдвинулась с места. Ткань была твердой, как железо.

— Тебе здесь не место, — сказала Сущность Ночи Блекберд мягким голосом, в котором не было ни капли враждебности. — Посмотри на себя… ты убила аликорна. Ты — чудовище, состоящее из зубов, когтей, сухожилий и мышц. Все в тебе жестко и опасно.

Не успокоившись, Блекберд обогнула крепость из подушек и стала искать другой вход. Неважно, что она была гиппогрифом, что она была чудовищем; она могла быть нежной. Ее отец, Стинкберри, научил ее кротости. Она изо всех сил старалась быть нежной и непритязательной. Дим был одним из самых хрупких пони, которых она знала, и она еще не сломала его, хотя однажды ночью во сне перевернулась на него.

Она проснулась прежде, чем он успел задохнуться…

— Это был не настоящий аликорн, — сказала Блекберд кобылке, которая следовала за ней по пятам.

— Разве это имеет значение? — ответила синяя кобылка. — Думаешь, обычные существа понимают разницу? Они смотрели, как ты, гиппогриф, расчленяешь и кромсаешь вершину совершенства. Если аликорн — вершина совершенства, то что это говорит о тебе?

— Но я не хочу никого обижать!

— Ты швырнула меня в стену, — со знанием дела сказала кобылка. — А я жеребенок. Ты не колебалась, ни секунды, просто взяла меня за голову своими птичьими когтями и швырнула. Ты злюка.

— Ты не настоящая, поэтому ты не имеешь значения.

— О, позволь с тобой не согласиться. Это больно. Я достаточно реальна в том смысле, который имеет значение. Но я готова простить. Говорят, что прощение — это божественное, знаешь ли. Благодаря ему в каждом смертном есть искра величия.

Внезапно остановившись, Сущность Ночи натолкнулась на одну из задних ног Блекберд, но та не обратила на это внимания. Протянув лапу, она ухватила подушку когтями, подергала ее и хмыкнула, когда ничего не произошло, ничто не сдвинулось с места даже на сантиметр. Блекберд уперлась в нее спиной и приложила ту же силу, что и при физическом разрыве аликорна, но ничего не произошло. Крепость из подушек осталась совершенно непоколебимой.

— Весы сказали, что я сама разожгла свою божественность, — сказала Блекберд кобылке, продолжая дергать подушки. — Не думаю, что это было ради прощения. Что они имели в виду?

— Ну, — сказала Сущность Ночи в несколько раздражающей манере всезнайки, — у каждого пони есть что-то вроде внутреннего аликорна. В некоторых он дремлет. Другие же самореализуют свой потенциал, узнают, на что они действительно способны, и этот внутренний аликорн пробуждается. Когда это происходит, они продолжают жить необыкновенной жизнью, хотя иногда и самым обычным образом.

— Я не пони. — Блекберд сдалась и села на пол, почти навалившись на свою спутницу-кобылку.

— Нет, не пони. — Кобылка тоже села и, протянув одну короткую ножку, похлопала Блекберд по бедру. — Ты — существо хаоса и противоречий. Большая часть тебя — земная пони, и это проблема, потому что у тебя есть крылья. Ты наиболее сильна, когда твои задние копыта стоят на земле, а, скажем прямо, большую часть времени ты летаешь. Таким образом, ты обманываешься в своих силах.

Разозлившись, Блекберд схватила угол розовой бархатной подушки и сильно дернула его — так сильно, что чуть не вывихнула себе плечо, когда подушка не сдвинулась с места. Иметь столько силы, но быть совершенно бессильной против подушек — это было удручающе.

— Не пойми меня неправильно, но монстры часто лишены своего потенциала.

— Я действительно монстр? — спросила Блекберд, опасаясь ответа.

— В самом строгом понимании этого слова — да. — Кобылка извиняюще ответила и прислонилась к Блекберд, поглаживая гиппогрифа по бедру. — Многие из монстров все же монстры, и это не так уж плохо. Некоторые монстры расстраиваются из-за того, что не вписываются в общество, и иногда выходят из себя. Они становятся плохими монстрами, чудовищными монстрами… Хотя иногда это не совсем их вина. Монстры тоже нуждаются в любви и самореализации, как и все остальные. Но это сложнее, когда ты не такой, как все. Дим — монстр, целиком и полностью, он был рожден для того, чтобы быть монстром, но разве у него нет чувств? Разве он не боится боли, обиды и отторжения? Дим стоял — и, полагаю, стоит до сих пор — на грани срыва в свою чудовищную сущность.

— И поэтому он пришел сюда? — Блекберд уставилась на парадоксальную крепость подушек, которую она не могла опрокинуть, и пожалела, что не может дотянуться до Дима. — Неужели он просто сбежал и спрятался?

Негромким, скрипучим голосом Сущность Ночи прошептала ответ:

— Иногда боль жизни порождает чудовищ. Я знаю это лучше многих. Мою коллегу в смертных мирах, Луну, боль жизни довела до отчаяния. Она хотела любви, признания, самореализации, всех тех вещей, которые являются обычными желаниями… и когда она не смогла их получить, она приняла облик монстра. Таков иногда путь вещей. Теперь у Луны есть все это, и ей очень, очень трудно избавиться от чудовищности, чтобы она могла наслаждаться этим. Но она выздоравливает и учится справляться с болью жизни.

Хорошо ли, что Дим сбежал? Блекберд нахмурила брови и уставилась на непробиваемую крепость подушек, которая была источником ее разочарования. Вместо того чтобы рисковать всем миром, вместо того чтобы принять на себя худшие стороны чудовищности, Дим отстранился, возможно, избавив мир от еще одного монстра. Конечно, это что-то значит, что-то значимое. Может быть, Дим не просто дулся, может быть, он пытался поступить правильно своим собственным беспорядочным способом. Ей еще предстояло разобраться с его уходом, но Блекберд готова была признать, что, возможно, неправильно оценила его мотивацию.

Она передумала и задумалась о том, чему научилась среди звезд. С каких это пор Дим стал заботиться о добре или зле? Потирая подбородок, Блекберд подумала о том, как нашла Дима в центре, в тени Весов. Одинокая свеча за чашей весов. Если Дим сделал это не из чувства добра или зла, то почему? Его мотивы сводили с ума, и в такие моменты, как сейчас, Блекберд отчаянно желала понять его.

Дим не заботился о том, чтобы все было правильно или неправильно, нет, Дим в основном заботился о том, чтобы все было справедливо. Она думала о суде, на котором он председательствовал, и о его приговоре. Блекберд вспомнила все случаи, когда Дим оказывался вовлеченным во что-то — правота и неправота никогда его не волновали. Дим убил Цинка не потому, что так было правильно, нет, он вышиб Цинку мозги, потому что так было справедливо. А позже в тот же день Дим отравил чай Гримми. Вспоминая прошлое, Блекберд слишком хорошо помнила свою собственную обиду и возмущение, но с тех пор у нее открылись глаза.

Смерть Гримми, возможно, и не была честной, но она была чертовски справедливой, если смотреть на нее с правильной моральной точки зрения.

Свифт Свирла можно было убить, не задумываясь, но Дим предложил пощаду. Подвергаясь огромному риску, Дим нашел способ спасти жеребенка, избавив его от участи, худшей, чем смерть. Не было ни одной веской причины оставлять жеребенка в живых, кроме собственных прихотей и желаний Дима. Он проявил милосердие, и Гезундхайт обрел помощника, а Свифт Свирл — цель. Блекберд, хотя и не была великим философом в вопросах морали, решила, что такой исход справедлив.

Если Эри была восстановительницей закона и порядка, то Дим был сторонником справедливости.

— Как мне пройти через эти подушки? — спросила Блекберд у своей спутницы-кобылки.

— Тем же путем, что и мы с Пустотой, — ответила кобылка.

Это заставило Блекберд вспомнить о жеребенке-кентавре в другой комнате и о кобылке, сидящей рядом с ней. Потянувшись когтями вверх, Блекберд смахнула гриву с лица, моргнула и задумалась, как подушки могут быть такими непробиваемыми. Ее когти могли вырезать куски стали, но на этих подушках ей не удалось оставить ни единого следа.

— Ты можешь пойти туда прямо сейчас? — Блекберд посмотрела на кобылку, прислонившуюся к ее боку, и задумалась об их разнице.

— Конечно могу. Но никто не хочет видеть в своем форте грубых девчонок. — Сущность Ночи вздохнула и отстранилась от Блекберд. — Когда появился Пустота, ему тоже потребовалось время, чтобы все понять. По крайней мере, он не стал швырять меня в стену, так что ему за это спасибо. Они с Димом проговорили около вечности, а я наблюдала, как ты прокладываешь себе путь сюда. Я понятия не имею, что Пустота и Дим хотели сказать друг другу, и не спрашивала, так что не трудись допрашивать меня, паукоедка.

— Пустота передал мне часть своей силы.

— Еще как! — В глазах Сущности Ночи вспыхнули крошечные грозовые разряды, а ее уши агрессивно напряглись. — Это было очень некрасиво, и мы с сестрой не слишком этому рады, скажу я тебе!

— Ты — Звездная дева? — Протянув когти, Блекберд ткнула кобылку в животик и язвительно нахмурилась в ответ.

ЭТО Я И ЕСТЬ.

— Ну, половина ее, я полагаю. — Блекберд снова ткнула жеребенка в животик, и гроза, бушевавшая в глазах кобылки, усилилась. — Ну же, не надо так. Тебе нечего бояться меня…

— Это говорит сумасшедшая гиппогриф, истребляющая аликорнов, которая швырнула меня в стену.

— Как мне добраться до Дима, чтобы помочь ему? — Блекберд убрала когтистый палец, касающийся живота, и постаралась выглядеть доброй, хотя швырнуть кобылку о стену еще раз было вполне возможно. — Мне нужно вернуть Дима в бой. У нас много дел. Многое в мире нужно исправить. И если нельзя исправить ситуацию, то, может быть, мы с Димом сможем сделать ее немного справедливее.

— Ты дремучая, — с деланным видом заявила Сущность Ночи.

— Не настолько уж и дремучая, — ответила Блекберд. — Более того, я уверена, что смогу тебя удивить. Дим никогда бы не стал составлять мне компанию, если бы я была дремучей.

— Удивить меня? — Покачав головой, маленькая синяя кобылка-аликорн надменно хмыкнула. — Если бы.

С быстротой, присущей разъяренным гиппогрифам, когти Блекберда обхватили горло кобылки за время, меньшее, чем требуется для того, чтобы моргнуть, а затем она начала сжимать его, прилагая достаточно силы, чтобы глаза изумленного аликорна выскочили из глазниц. И снова Блекберд подняла свою спутницу с пола и подняла ее на уровень глаз.

— Я уверена, что это была ты в том кошмаре с изнасилованием. — Как ни старалась, Блекберд не смогла сдержать дрожь в голосе. — Так что тебе лучше заткнуться и забыть о том, что тебя бьют головой о стену. А теперь, если ты знаешь, что для тебя лучше, хитрая маленькая засранка, ты скажешь мне то, что я хочу знать, или я отвинчу тебе голову от шеи. Поняла меня?

— Это… это то, что удерживает тебя вне Подушечной Крепости Уединения Дима. — Выдохнув ответ, кобылка брыкалась, билась и металась в хватке Блекберд. — Грубая сила удерживает тебя, ты, большая тупая провинциалка!

Нахмурившись, Блэкберд в последний раз сжала полузадушенную кобылку, сдавливая ей позвоночник, а затем бросила ее.

— Ты большой, глупый, пожирающий пауков сфинкс! — Кобылка плюхнулась на спину задыхаясь и хрипя, задрыгала ногами во все стороны. Перевернувшись, она поползла прочь на животе, кашляя и отплевываясь, совершая движения, похожие на движения червяка. — Признаться, я удивлена!

Если гиппогриф не сработал, если это не помогло бы ей войти, значит, нужно было стать кем-то другим. Пока задыхающаяся Сущность Ночи лежала на полу, Блекберд предалась размышлениям. Пустота каким-то образом попал внутрь, и Сущность Ночи тоже. Вопреки ожиданиям, она не почувствовала себя лучше после того, как придушила это надоедливое существо, принявшее облик жеребенка.

Именно в этот момент Блекберд прозрела.

Поскольку ее отец, Стинкберри, все еще был свеж в ее памяти, Блекберд позволила его воспоминаниям разгуляться, хотя это было очень больно. Стинкберри Коффин многому научил ее: как быть скромной, непритязательной, нежной, как завоевывать доверие окружающих и всевозможным ценностям дружбы. Блекберд нуждалась в этих вещах, в этих прекрасных, замечательных вещах, и, хотя жизнь ее не была идеальной, далеко не идеальной, она смогла завести друзей и как бы вписаться в нее, монстр она или нет. Блекберд была чудовищем, живущим в мире маленьких пони.

Переживая свои воспоминания, Блекберд вспоминала время, когда она была совсем маленькой, когда она была крошечной, когда она была достаточно маленькой, чтобы ее отец мог обнимать ее, как он обычно делал. До того как она превратилась в громадного колосса, она была его маленьким пушистым комочком, и когда он держал ее на ногах, то дул ей в уши, чтобы раззадорить.

В ответ она начинала "рычать" на него, но она научилась не кусать его, не царапать когтями и не причинять ему никакого вреда иным образом за то, что он ей досаждает. Эти уроки игры стали для нее первыми уроками нежности.

Да, она была титаном, способным оторвать крыло какому-нибудь псевдоаликорну, но она также ухаживала за утками, цыплятами и гусями. Блекберд доказала, что ей можно доверить самые крошечные и хрупкие жизни. Да, она была гиппогрифом, но она также была земной пони, и теперь она знала, что очень пренебрегала этим фактом. Ее отец был земным пони, который уважал жизнь, все живое, и Стинкберри любила то, что многие сочли бы нелюбимым.

При этих мыслях Блэкберд почувствовала, что съеживается, растет меньше. Почему растет меньше? Это было противоречием в терминах, но, опять же, она сама была порождением противоречия, так что все было в порядке. По мере того как Блекберд уменьшалась в размерах, форт из подушек становился все больше, пока не превратился в грандиозное внушительное сооружение, подходящее для принца в изгнании.

Однажды ее принц может прийти, хотелось надеяться, что это будет приятный и милый способ, а не изнасилование и страх, как было во сне. Блекберд очень хотелось, чтобы этот день настал, но сначала им нужно было найти ее мать — вместе. Чем меньше становилась Блекберд, тем больше мысль о том, чтобы быть с Димом в таком состоянии, сначала она вызывала у нее содрогание, потом вызывала отвращение, а потом стала казаться ей совершенно отвратительной.

Неужели она действительно хотела забраться в крепость жеребенка?

Фу.

Кто знает, что он там может делать?

Фу.

— Будь храброй, — сказала Сущность Ночи, и в ее голосе не было и тени насмешки.

Блекберд, теперь уже совсем крохотная, внимательно осмотрела свои маленькие передние лапки, крохотные когтистые пальчики и попробовала пошевелить ими. Ее крылья были еще слишком малы, чтобы летать, а низ был гораздо пухлее, чем она его помнила. Возможно, она уже прошла стадию маленькой крошки и превратилась в пушистый комочек.

Протянув лапу, Блекберд ткнула подушку когтистым пальцем и почувствовала мягкость. Теперь она была мягкой, с приятным плюшевым пухом. Теперь она была больше похожа на гладкую пухлую кошку, чем на смерть на черных крыльях, хотя какая же она была странная, тревожная кошка. Удивляясь превратностям магии, она еще раз ткнула подушку-дворец.

Ухватившись за угол одеяла, она приподняла его и заглянула в темноту…

82. Время летит как стрела, фруктовые мушки летят как бананы

Было темно? Светло? Блекберд не могла сказать, да и не доверяла своим чувствам. Она могла видеть, но уже достаточно научилась, чтобы понять: что бы ей ни казалось, что она видит, это мало что значит. Глаза играли с ней, и все, что она видела, было не более реальным, чем кобылка, идущая за ней. Возможно, освещение здесь было бесполезно, и вещи были видны потому, что хотели быть видны.

Например, то, что она увидела в центре комнаты. Там, в центре, Блекберд увидела дремлющего жеребенка, свернувшегося калачиком на куче подушек и сжимающего в объятиях… Блекберд понятия не имела, что это за мягкая игрушка, но взгляд прямо на нее вызывал у нее чувство сильного дискомфорта. Что-то в ней было не так, и Блекберд поняла, что она не хочет, чтобы на нее смотрели. Почему у Дима не может быть плюшевого медведя, или плюшевого цыпленка, или чего-нибудь милого и пушистого?

Ведь тогда он не был бы Димом, говорил ей голос в голове, и с этим голосом трудно было спорить.

— Что это? — спросила Блекберд самым тихим шепотом, на какой только была способна, хотя и боялась ответа на свой вопрос.

— Акт доброты, — ответила Сущность Ночи, тоже шепотом. — Дар Пустоты.

— Да, но что это? — Блекберд попыталась заставить себя посмотреть на мягкую игрушку и обнаружила, что не может. Ее зрение помутилось, она видела двоящееся, потом троящееся, а потом испытала состояние сверхъестественной сверхтошноты.

— Это чучело тарраска. Разве не мило? Я до сих пор вижу, как Пустота дарит его ему. Дим потрясен и выглядит счастливым, потому что не ожидал такого акта доброты.

— Нет. — Блекберд замерла, когда Дим зашевелился во сне, и мысль о его дискомфорте вызвала у нее некоторую панику. — Я вижу только спящего Дима… так в чем дело? Я думала, Пустота мертв. Разве это не его тело в том странном пространстве?

— Да. Его существование там закончилось. Он умер, чтобы привести тебя сюда. У Пустоты было обещание, которое нужно было выполнить.

— Обещание? — замешательство Блекберд становилось все более невыносимым.

— Пустота обещал, что из последних сил принесет Диму утешение. Я вижу, как он делает это прямо сейчас. Будучи чудовищем, Пустота был очень мил и добр, как и подобает кентаврам. И хотя он превратился в пожирающий ужас, он никогда не терял этой стороны своей натуры. Кентавры любят свои проекты… все до одного… возможно, даже слишком сильно.

— Я видела его только когда он был мертв, — сказала Блекберд, и, поразмыслив, ей показалось, что она упустила что-то значимое, что-то жизненно важное, что-то великое, что теперь навсегда потеряно.

— Посмотри внимательнее, — сказала Блекберд крошечная кобылка-аликорн, топая копытцем по покрытому одеялом полу. — Ближе…

Что-то в сознании Блекберд отступило, когда копыто кобылки ударило по мягкому покрывалу, и время обрело свободу движения во всех направлениях. На мгновение она увидела Пустоту, когда он приходил, когда уходил и когда оставался. Он был похож на жеребенка-кентавра: лошадиное тело с четырьмя ногами, а там, где должны быть голова и шея, из него выступала хрупкая обезьяноподобная фигурка.

Дим тоже был расфокусирован и делал много вещей одновременно. Плакал. Истерил и метался. Спал. Создавал свою Подушечную Крепость Уединения. Она видела все это, все сразу, и от этого у нее болел мозг. Почему она не злилась? Она понимала, что должна была бы, но какая-то часть ее сознания сдерживала ужас того, чему она была свидетелем.

Как раз в тот момент, когда все стало слишком невыносимым, сцена перед ней сфокусировалась. Вошел Пустота, его тонкие руки были сложены перед собой, голова склонилась, его обезьянье лицо было торжественным. Дим, сидя на куче подушек, плакал, не обращая внимания на приближение Пустоты. Кентавр, хотя и казался жеребенком, в его глазах была старческая мудрость, вечность жизни. Блекберд видела ее, чувствовала, каким-то образом знала о ней.

Все это простиралось перед ней, как ужасающая ириска. Пустота видел, как приходят и уходят целые галактики. Он видел, как умирают вселенные и как они рождаются. Во время его пребывания в роли Пустоты новые звезды вспыхивали, а старые умирали насильственной смертью, но при этом давали жизнь другим вещам. Реальности появлялись и исчезали, некоторые из них были уничтожены самим Пустотой.

— Почему ты плачешь, малыш? — спросил Пустота, подходя к нему.

— Мне больно. Все болит. — Слова Дима были приглушенными, потому что его лицо было зарыто в подушку.

Кентавр остановился, подогнул под себя лошадиные ноги и опустился на колени рядом с Димом. Протянув одну руку, он положил ее на шею Дима, а другой рукой разгладил его хвост. Блекберд, застыв во времени и не в силах пошевелиться, наблюдала за всем происходящим, не в силах моргнуть, да и не нужно было.

— Я чувствовал, как пауки кусают меня… они сжигали мою кровь… это было слишком.

Услышав это, Блекберд отпрянула: она так поступила с ним — она сказала сделать все, что нужно, чтобы спасти его. Отвращение к своим действиям вызывало у нее рвотные позывы, но, запертая в стазисе, она не могла ничего сделать, только слушать.

— Это всего лишь физическая боль… хотя она и ужасна, малыш, я сомневаюсь, что именно это привело тебя сюда. Скажи мне, малыш, что причинило тебе такую боль? Говори со мной… у нас есть столько времени, сколько нужно.

Когда Дим заговорил, его голос доносился отовсюду, со всех сторон, из каждого уголка, щели и трещины в этой реальности, но из его тела не доносилось ни звука:

— Ткач Индиго умер, и это было больно. Я почти не знал его. Он едва существовал. Но он умер, и все в моем сознании, все, что делает меня тем, кем и чем я являюсь, — все перевернулось и встало на новые места. У меня был великолепный момент понимания, я увидел, кем я могу быть, кем я хочу быть, и я ощутил великое чувство цели… Я хотел, чтобы его смерть имела значение… Это вдохновило меня. Она пробудила во мне что-то… она заставила меня чувствовать… Ткач Индиго заставил меня заботиться…

Когда Дим больше ничего не сказал, Пустота потрепал его по шее — в знак утешения:

— И?

Этот вопрос был встречен молчанием. Блекберд тоже ждала, застыв в стазисе, ее разум умолял выпустить ее из этого неестественного состояния. Она понимала, что именно сейчас, в этот момент, ей открыты самые тайны души Дима, его самые сокровенные, самые секретные части, и вторжение в его личную жизнь казалось предательством.

— Я был недостаточно силен. — Голос Дима был шепотом, который доносился отовсюду и ниоткуда. — В сказках рыцарь всегда был героическим спасителем. Волшебник всегда спасал крестьян. Могущество было правым, и право побеждало. А я? Я не смог никого спасти. Я потерпел неудачу. Я не смог остановить происходящее. Я не мог спасти беспомощных. Я даже не смог спасти себя. Собрав все свои силы, я обнаружил, что их не хватает. В результате я увидел себя таким, каким я был на самом деле, и боль оказалась слишком сильной, чтобы ее вынести.

— И что же ты увидел? — спросил Пустота, все еще поглаживая шею Дима.

— Хулигана и бандита, — ответил Дим, его голос снова стал приглушенным в подушке. — Я был осторожен в выборе битв. Называя себя умным, я нападал на тех, у кого, как я знал, не было шансов защититься от меня. Как Харш Винтер, я сделал себе имя и репутацию, охотясь на тех, у кого не было ни надежды, ни возможности помешать мне. Моя репутация была тонко продуманной иллюзией, ложью, в которой было достаточно правды, чтобы она приносила удовлетворение.

— А потом, я полагаю, в тот единственный раз, когда это действительно имело для тебя значение, в тот единственный раз, когда ты искренне хотел поступить правильно, ты обнаружил, что все твои усилия напрасны?

Дим на мгновение скорчился, а затем свернулся в клубок, зарывшись лицом между передними ногами:

— Моего коварства и хитрости оказалось недостаточно. Моя злобная шалость — ничто перед лицом настоящей силы. — Протянув одну переднюю ногу, Дим оттолкнул руку кентавра, а затем снова закрыл лицо. — На этот раз все было важно. Так много было поставлено на карту. Эта… тварь была двигателем беспричинной, необузданной смерти. На мгновение я увидел то, что другие должны были видеть во мне, но это была реальность, и я… я автор своего собственного мифа.

— Но… ты сделал кое-что. Даже несмотря на то, что ты столкнулся с огромными трудностями и тебя превзошли, ты встретил опасность и подставил себя под удар. — Пустота наклонился вперед, положил руку на одно из ушей Дима, обхватил его пальцами и потянул. — У Ткача Индиго была только его жизнь, малыш, и он отдал ее. Но ты… Я чувствую, что у тебя есть гораздо больше. Неужели ты так просто сдашься? Неужели это твой конец?

— Я был в компании настоящих героев, и я не один из них, — ответил Дим, корчась под прикосновениями Пустоты, но не в силах вырваться. — Я видел правду… Бард… своими глазами… нас много… неудачников. Непредвиденные обстоятельства. Запасные варианты. Мы даже не те, кто был, мы те, кто мог бы быть. Мир полон нас, пусть они дерутся и разбираются между собой. С меня хватит.

— А ведь было время, когда я бы набросился на тебя, чтобы подчистить концы. — Закрыв глаза, Пустота прислонился к куче подушек Дима, как и Дим. — Но мое время подходит к концу. Слишком долго я приводил в порядок космические механизмы и поглощал отбросы бытия. Я не знаю, что будет дальше, но все это подходит к концу. — Опечаленный, Пустота покачал головой и почесал пальцами за ушами Дима. — Что, если я дам тебе силу изменить ситуацию?

— Я не могу ею обладать. — Крошечные ножки Дима брыкались и извивались, но он не мог отстраниться от кентавра, пытавшегося его утешить. — Разве ты не слушал ничего из того, что я говорил? Я трус… Я малодушный. Уже довольно долгое время я нахожусь в компании настоящих героев, тех, кто совершил поистине великие дела. Я? Я обманщик… Если тебе нужен настоящий герой, найди Блекберд. Вот твой герой. Я ничто по сравнению с ней. Она делает все по правильным причинам.

— Забавно, — ответил Пустота, покачав головой, — … но у меня есть подозрение, что если я поговорю с ней, она скажет то же самое о тебе.

— Думаю, нет. — Глаза Дима закрылись, и он снова попытался зарыться лицом в подушки. — Если бы она знала правду обо мне, она была бы в отвращении.

— Я уверен, что ты в это веришь. — Пустота отстранился от Дима, но остался стоять на коленях на полу рядом с ним. — Запечатав себя в этом месте, ты стал автором своей собственной правды. У тебя нет способа узнать или доказать, что ты ошибаешься, поэтому ты можешь быть уверен в истинности того, что ты сам создал.

Проход в одеяле расступился, и Блекберд увидела, как туда вошла голубая кобылка-аликорн, выглядевшая в панике и страхе. Она остановилась прямо перед входом, и Блекберд поняла, что Сущность Ночи сейчас находится сразу в двух местах. Между кобылкой, стоявшей у входа, и кентавром происходило какое-то беззвучное общение, которое закончилось, когда Пустота махнул на нее рукой. Повернувшись, кобылка исчезла через отверстие в одеялах и пропала.

Блекберд поняла, что Сущность Ночи и Пустота приготовились к ее приближению, ибо Блекберд, которая должна была быть, приближалась. Хуже того, Блекберд поняла, что теперь она находится в нескольких местах одновременно, и от этого ей стало плохо каким-то странным, непостижимым, непонятным образом. Ей не хватало всезнания, чтобы справиться с такой искаженной реальностью, но она держалась, решив вынести это ради Дима.

— Значит… боль жизни… боль неудач… это оказалось слишком? — спросил Пустота.

При этих словах все тело Дима вздрогнуло, а лицо кентавра осунулось.

— Я не хотел причинять тебе боль, но, видимо, нечаянно причинил. — Протянув руку, Пустота взял копыто Дима в свои две руки. Когда Дим попытался вырваться, кентавр придержал его одной рукой, а другой погладил по копыту. — Я не думаю, что ты когда-нибудь по-настоящему терпел неудачу. После того как ты покинул дом, тебе хватало смекалки, чтобы создавать свои успехи, которые поддерживали твое эго. Это смягчило боль жизни, я так думаю. Ты покинул дом и оказался в суровом, неумолимом мире — в том самом, в котором многие вынуждены влачить жалкое существование. Вместо того чтобы испытать его на себе, ты умертвил себя с помощью химических средств. Ты изменил свою реальность до такой степени, что она стала искусственной. Теперь, столкнувшись с самыми суровыми аспектами жизни, ты отступил сюда, в это мягкое место.

Больше всего на свете Блекберд хотелось броситься к Диму и утешить его, но у нее не было сил двигаться. Был ли Дим разочарован ею? Завидовал? Она попыталась представить, что может быть у него в голове, но ничего не смогла придумать. Почему Дим не мог понять, что сам причастен к гибели аликорна? Хотя Блекберд не могла сказать, как и почему — она ни капельки не понимала в магии, — она знала, знала, что Дим сыграл свою роль в поражении лжеаликорна. Дим ослабил его, каким-то образом лишил магии, и только поэтому она смогла нанести удар. Когда аликорн и Дим сцепились лучами, Дим что-то сделал, но она не могла понять, что именно.

Грустно улыбнувшись, Пустота отпустил копыто Дима, а затем начал размахивать руками. Его пальцы окутало необычное черное свечение — люминесцентная тьма, от вида которой у Блекберд перехватило дыхание. Это была противоречивая вещь, вещь, которая бросала вызов самой себе и противоречила своему собственному существованию. Сияющая тьма обретала форму, застывала, пока кентавр сплетал реальность воедино, а может, Пустота разрывал ее на части: Блекберд трудно было сказать, ведь это выходило далеко за пределы ее ограниченного смертного понимания.

Пустота что-то создавал — Сущность Ночи называла это тарраском, — и наблюдение за тем, как оно обретает форму, заставляло глазные яблоки Блекберд вибрировать самым неприятным образом. Оно было создано из светящейся тьмы, ему придавали форму и очертания. Блекберд хотела отвернуться, ей было невыносимо смотреть, но она застряла, и это было пыткой.

Хотя Пустота был еще жеребенком, казалось, что он как-то постарел — выглядел усталым и поникшим. Его руки тряслись, а в глазах была свирепая, грустная напряженность. Закончив свое творение, кентавр на мгновение задержался, чтобы осмотреть его, а затем глубоко вздохнул. Поднеся губы к чучелу тарраска, он выпустил изо рта облако клубящейся жидкой тьмы, которое проникло в игрушку. Он снова вдохнул, втянув в себя столько, сколько могли вместить его легкие; когда он выдохнул еще раз, еще больше странной липкой тьмы вырвалось наружу и попало в мягкую игрушку.

На мгновение жеребенка-кентавра охватила сильная судорога, он вздрогнул, словно принял плохое лекарство или пережил что-то неприятное. Блекберд видела боль в его глазах, а руки дрожали самым ужасным образом. Он каким-то образом изживал себя, вдыхая свое существование в чучело монстра.

— Ты знаешь, что это такое? — спросил Пустота, протягивая мягкую игрушку Диму.

Глаза Дима открылись, и он поднял голову. Блекберд увидела, как он моргнул, но, похоже, не почувствовал никакой плохой реакции при виде тарраска, чем бы он ни был. Более того, лицо Дима казалось почти спокойным — невинное, радостное выражение, какое бывает у жеребят, когда им преподносят неожиданный подарок, который их радует.

— Это тарраск, — ответил Дим, и голос его дрогнул.

Кентавр с трудом засунул игрушку между передними ногами Дима, и когда ему это удалось, оперся локтем о подушки Дима, чтобы приподняться:

— Очень хорошо, малыш. Оставь его себе. Это подарок. Мой подарок, от меня для тебя. Не многие жеребята оценят такую игрушку. — Кентавр с трудом переводил дыхание и, казалось, слабел с каждой секундой. — Ты принимаешь этот подарок?

Дим кивнул и прижал к себе чучело монстра. На мгновение он испытал блаженство, и Блекберд, хотя ей было тяжело смотреть на все это, почувствовала глубокое тепло в сердце. Дим казался счастливым — во всяком случае, для Дима, — и Блекберд не могла удержаться, чтобы не задуматься, насколько же надо быть испорченным, чтобы считать тарраска милым. Она даже не могла сфокусировать на нем взгляд, не чувствуя, что голова может взорваться, или что мозг может разжижиться и вытечь из носа. Дим был особенным.

Возможно, принятие гротеска было важным аспектом чудовищности, который Блекберд еще не изучила. Если она останется с Димом надолго, ей придется принять эту часть себя, иначе она никогда не сможет по-настоящему понять и оценить Дима, как он того заслуживает.

— Обещаю тебе, что из последних сил я принесу тебе утешение, — сказал Пустота Диму. — Спи, малыш. Отдохни немного. Я даю тебе слово, что, когда ты проснешься, ты найдешь утешение.

— Как ты можешь обещать такое? — Голос Дима был голосом ранимого, недоверчивого жеребенка.

Протянув руку, кентавр прикоснулся кончиком пальца к носу Дима и сказал:

— Спи, малыш.

Дим тут же рухнул, погрузившись в дремоту. Пустота с трудом поднялся, и Блекберд увидела голову Сущности Ночи, просунувшуюся через отверстие в одеяле. Она вошла с искаженным болью и печалью лицом и подошла к жеребенку-кентавру. Она молча стояла, пока он обхватывал ее шею руками, и помогала ему подняться. Когда он встал, то чуть не опрокинулся, и кобылке пришлось помочь ему своими короткими крыльями.

— Ты умираешь, — сказала кобылка-аликорн прижавшемуся к ней кентавру.

— Мне здесь не место, — ответил он, — моя вселенная давно разрушилась. Я давно изжил свое предназначение. Не оплакивай меня.

— Вообще-то… — кобылка недовольно хмыкнула, — я немного расстроена тем, что ты сделал.

Вместе они двинулись к двери, кентавр волочил копыта при каждом шаге, а он сказал ей в ответ:

— Он все сделает правильно. Дим видел и испытал на себе злоупотребление властью, и он сказал, что не годится для того, чтобы ею обладать. Он признался, что он трус и малодушный. С огромным мужеством он обнажил свою душу и признал, что он хулиган и бандит. Может, сейчас он и недостоин, но всю жизнь он будет стараться стать достойным, ибо такова его природа.

— Но ты был неправ, отдав его ему…

КТО ТЫ ТАКАЯ, ЧТОБЫ ГОВОРИТЬ МНЕ, ЧТО Я НЕ ПРАВ?

Уши кобылки поникли, и она отпрянула от прижавшегося к ней кентавра.

— Отведи меня ко входу в это святилище. Есть еще одно дело, которое я должен закончить, еще одно обещание, которое я должен выполнить. Я знаю, что выведет Дима из состояния побежденного уныния. Дим — тень, а тень без тела — это сломанная вещь, которой не должно быть. Это должно быть исправлено… и тогда я смогу отдохнуть.

— Ты доведёшь себя до смерти, Пустота…

— Таков план, Ночь. А теперь проводи меня к выходу.

Вместе они вышли.

Моргнув, Блекберд обнаружила, что снова может двигаться, и двинулась. В уголках глаз она увидела нечто, возможно, призраки прошлого, то, что было и, возможно, еще осталось. Дим спал на куче подушек, прижавшись к своему тарраску. Миллион вопросов плясал между ее синапсами, а все ее чувства все еще были затуманены от только что пережитого. Все стало еще более запутанным, когда она краем левого глаза увидела, как входит во внутреннее святилище Дима. Время было изменчивой штукой, которая текла во всех направлениях.

Из тени выскочила крошечная кобылка, черная, гладкая и похожая на кошку. Как и у Дима, у нее были разноцветные глаза, и в ней было что-то очень похожее на него. А еще у нее были зубы, как у медвежьего капкана, и хвост льва. От испуга Блекберд отпрыгнула в сторону, и кобылка приземлилась на то место, где мгновение назад стояла Блекберд.

— Папе нужно время с Квайт, — негромко сказала кобылка и, прежде чем Блекберд успела ответить, исчезла, превратившись в бесформенную тень.

Из самого темного угла на нее смотрела пара недобрых зеленых глаз, горевших в темноте, как колдовской огонь. Блекберд знала, что за ней наблюдают, но кто? Были ли это стражи? Если она потревожит тело Дима, придут ли эти ужасные существа и сотрут метафорическую плоть с ее метафорических костей?

— Остерегайся того, что Таится, — произнес невидимый голос, тот самый голос кобылки, которую она видела всего мгновение назад.

Раздосадованная, Сущность Ночи засветила свой рог ярким голубым светом, и наводящие ужас тени отступили. Блекберд, основательно напуганная, почувствовала страшную резь в животе, и холодные мурашки пронзили ее позвоночник. Вещи — чем бы они ни были — отступили, но не исчезли. Зеленые глаза исчезли, но что-то по-прежнему наблюдало за ней, что-то ужасное и неизвестное. Что-то не совсем здоровое и естественное.

— Что происходит? — спросила Блекберд, подкрадываясь ближе к Сущности Ночи.

— Ты заключила сделку с Пустотой, — ответила кобылка-аликорн, — и он выполнил свою часть договора. И хотя я недовольна тем, что было сделано, мне приятно осознавать, что ты сильно пострадаешь за свою глупость, смертная. — Собеседница Блекберд хихикнула, и звук был не из приятных, совсем нет.

Услышав его, Блекберд вздрогнула.

— Юный принц спит, — сказала Блекберд Сущность Ночи самым надменным тоном, какой только можно себе представить. — Давай, разбуди его. Стань героиней, которой ты мечтаешь стать. Пройди через невыразимые опасности и неимоверные трудности — надеюсь, ты поняла, о чем идет речь. Ты выдержала все испытания, выпавшие на твою долю. Я заставила тебя столкнуться с самыми страшными вещами, которые только можно было придумать в царстве снов, и ты справилась с ними. Ты наткнулся на реальность, которая должна была стать твоей погибелью, и не только выжила, но и нашла спонсора, готового помочь тебе и вытащить тебя. Ты научилась ориентироваться на входе, продумала свой путь через трехмерное мышление, а когда пришло время, ты смогла отказаться от своей внутренней жестокости, чтобы обойти защиту Дима, которая не допускала того, что могло бы причинить ему боль.

Удивленная, Блекберд несколько раз моргнула.

— А потом я вывалила на тебя всю правду и позволила твоему разуму растянуться так, как не должен был растягиваться разум смертного. В этот момент ты должна была бы завыть от бешенства, но каким-то образом ты выдержала. Поскольку я не могу от тебя избавиться, и что-то мешает мне вышвырнуть тебя вон, у меня остается только один выход…

— И что же? — спросила Блекберд, желая поскорее перейти к делу.

— Дать тебе то, что ты хочешь, в надежде, что ты уйдешь. Ты уже не просто чудовище, а отродье. В своем безумном, глупом стремлении достичь Дима ты стала похожа на него. Что-то непристойное, что-то оскорбляющее реальность. Ты слишком глупа, чтобы понять, что натворила, но ты стала суррогатной матерью для отпрысков Пустоты. Его сущность теперь осталась и в тебе, и в Диме… и благодаря твоим действиям его сущность станет неотъемлемой частью этой реальности. Его часть продолжит существовать в вашей родословной, отныне и навсегда.

Блекберд, как и подобает маленькой непоседе, надулась от того, что ее назвали отродьем. Она еще не смирилась с тем, что является чудовищем, — хаотичной смесью различных частей, противоречащих друг другу. Это было больно — даже хуже, это была боль, которую она с трудом осознавала. Ее понимание всего, что только что произошло, было в лучшем случае непрочным, и она пожалела о своей прежней жестокости… Сущность Ночи, так сказать, смеялась последней.

— Дим, проснись.

Дим не ответил, даже не фыркнул, и Блекберд растерялась, что делать. Казалось, на ее пути осталось последнее испытание, последнее препятствие. Почти спотыкаясь, не привыкшая находиться в таком маленьком теле, Блекберд перебралась на подушки, на которых лежал Дим, и постаралась не думать о том, что ей только что сказали.

Было немного неприятно.

— Дим?

Тени завихрялись по краям зрения Блекберд, возможно, это были грезы, и она задавалась вопросом, насколько все это сконструировано ее разумом в попытке понять происходящее. А ведь она могла бы находиться совсем в другом месте — Дим мог бы спать на горе черепов, если бы только она знала, но она сомневалась в этом. Когда Дим сжигал вещи, он редко оставлял после себя черепа.

Протянув руку, Блекберд ткнула костяшкой пальца в тело спящего Дима, не забыв про колючие когти. Ничего не произошло. Немного рассердившись, она ткнула его еще раз, и снова ничего не произошло — она издала разочарованный вопль, а Сущность Ночи стояла, закатив глаза от досады.

— Проснись, проснись! — Схватив Дима за копыто, она легонько дернула его, но ничего не произошло.

Разочарованная, Блекберд начала рыскать, двигаясь по кругу вокруг кучи подушек Дима, но ее детские ноги были слишком коротки, чтобы как следует шагать. Хвост метался из стороны в сторону, когти цеплялись за пол из одеял, и ничто в ее теле не вело себя так, как ей хотелось. Дим был маленьким, довольно милым и в своем нынешнем спящем состоянии совсем не походил на поджигателя-пироманьяка, каким его знали. Он казался почти невинным, если не считать того, что обнимал ужасно жуткую мягкую игрушку.

— Ты довольно глупа, ты знаешь об этом? — Сущность Ночи откинулась на подушку и окинула Блекберд свинцовым взглядом. — Какое-то время я считала тебя очень умной, раз ты забралась так далеко, но сейчас я в этом сомневаюсь. Удача — твое главное богатство, самая суть твоего существа, и есть такая вещь, как тупое везение.

Подняв правую лапу, Блекберд почти вытянула средний коготь, но это было бы подло. Прикусив губу, она поборола это желание и вернула свое внимание к дремлющему принцу. Сам вид Дима сбивал ее с толку, потому что, особенно в таком возрасте, невозможно было определить, жеребенок он или кобылка. Блекберд знала, что он жеребенок, но видеть его сейчас было так неприятно, что она не могла этого выразить. Испытав на себе боль от того, что он не такой, как все, Блекберд точно знала, что Диму будет трудно рядом с другими жеребятами — его будут дразнить и задирать до бесконечности.

— Твое сочувствие не разбудит его, но оно достойно восхищения, Птица Додо.

Блекберд, испытывавшая искушение использовать Сущность Ночи в качестве когтеточки, вынуждена была сдержать свои чувства и пропустить это оскорбление мимо ушей. Значит, Сущность Ночи должна была знать, о чем думает Блекберд, и это имело смысл — как еще можно манипулировать снами? Пожевав губу, Блекберд попеняла себе за то, что не поняла этого раньше.

Однажды Блекберд немного поцарапала диван, и Стинкберри обругал ее. Это сбило ее с ног, уложило на пол и ясно дало понять, что царапать вещи — это нехорошо. После этого, когда рыдания и сопение утихли, отец обнял ее, чтобы все наладилось. Блекберд, сузив глаза, посмотрела в сторону синей кобылки-аликорна и увидела, как та в ответ сузила глаза.

— Ты не посмеешь, — холодно сказала Блекберд кобылка-аликорн.

Ругань работала в царстве снов и вполне могла сработать здесь. Блекберд никогда не пользовалась этим средством, потому что оно действовало только на тех, кто был явно неправ и способен испытывать чувство вины. Это было условное средство, и после ухода из дома она оказалась в компании существ, которые, как она сомневалась, могли испытывать чувство вины.

Возможно, это разбудит Дима…

— Нет, нет, нет! — Сущность Ночи яростно замотала головой и в досаде вскинула передние ноги вверх. — Ты такая невежественная, а все так просто. Он спящий принц, ты, бестолковая земная пони-уродка!

— Послушай, — сказала Блекберд, заставляя себя сохранять спокойствие. — Я знаю, что ты пытаешься сделать. Ты пытаешься поймать меня на удочку, чтобы я разбушевалась и набросилась на тебя, а потом вылетела отсюда, где сильные вещи не должны находиться. Ты хочешь посмеяться за мой счет. Я этого не потерплю.

Сложив передние ноги на груди, кобылка-аликорн издала хриплый смешок и нахмурилась.

Не зная, что делать, Блекберд уселся рядом с головой Дима и разочарованно уставилась на него. Пустота усыпила Дима, значит, это была магия, а у Блекберд было очень мало опыта работы с магией. Может быть, ущипнуть его, но это означало бы причинить ему боль, а она и так чувствовала себя неловко из-за того, что позволила накачать его паучьим ядом.

— Просто поцелуй его, — с трудом выговаривая слова, сказала Сущность Ночи. — В губы.

Отшатнувшись в ужасе, Блекберд чуть не упала и задрожала от отвращения:

— Какая гадость! — Опираясь на задние ноги, она прикрыла рот когтями и постаралась не захлебнуться рвотными массами. Все ее внутренности содрогнулись от одной этой мысли, а живот начал делать сальто-мортале в ответ на ее отвращение.

— Неужели? Из всех испытаний, с которыми тебе пришлось столкнуться, это единственное, которое выбило тебя из колеи? Честно говоря, я не понимаю этого аспекта ужаса, который существует в сознании смертного. Это, наверное, самый распространенный вид кошмара, который случается с самыми маленькими. Я не понимаю. Посмотри на себя… ты буквально физически растерзала аликорна, а потом разнесла его на куски… но сейчас ты большая пугливая кошка-лошадь-птица. Что случилось?

Не в силах подобрать слова, Блекберд заскулила.

— Ну же… просто сделай это. Ты поцелуешь его, и его глаза откроются, и ты будешь первой, кого он увидит, и вот так героический рыцарь спасает девицу.

Все еще сжимая свою мордочку, Блекберд обдумывал слова Сущности Ночи. Дим мог бы быть девицей. Он был достаточно женственным. Она уже целовала его раньше, но это было совсем другое дело — тогда он был привлекательным, а сейчас отталкивающим. Превратив себя в маленькую крошку, возомнив себя маленькой, безобидной и нежной, она изменила какой-то фундаментальный аспект своей сущности.

— Эй… еще лучше… потрогай его пи-пи!

От этих слов Блекберд чуть не проглотила собственное лицо и почувствовала, как ее кишки пытаются выскользнуть из различных отверстий в отчаянной попытке спастись. Сжав задние лапы, она содрогнулась всем телом от отвращения. Издевательский смех наполнил ее уши, и лицо Блекберд запылало от стыда. Некоторые вещи были слишком ужасны, чтобы о них думать.

— Кажется, я ошиблась с первой последовательностью снов, — сказала кобылка-аликорн, схватившись за бока, и захихикала, радуясь страданиям Блекберд. — Надо было уменьшить твой возраст и попросить Дима поиграть с тобой в доктора. Это была бы истерика. Ошибочка вышла!

Блекберд знала, что нужно сделать — доказать, что эта надоедливая плутовка не права, а для этого нужно поцеловать Дима… прямо в губы. При одной мысли об этом у нее пересохло во рту, язык превратился в полоску сухой кожи, а пересохшие губы прижались друг к другу, не желая расходиться без боли. Каким-то образом она должна была найти в себе мужество продолжить.

Она видела пипиську Дима, и ее это пугало. Однажды, когда он спал, он перевернулся на спину, раздвинул ноги, и вот она, неприкрытая. Она не была похожа на другие члены, которые Блекберду доводилось видеть, ведь волшебная палочка Дима имела самую необычную, самую неестественную форму. Воспоминания были слишком тяжелы, и Блекберд почувствовала, как в уголках ее глаз заблестели слезы.

— Ой, не плачь об этом… это не смешно, если ты плачешь. — Вздохнув, синяя кобылка-аликорн соскользнула с подушки и подошла к сидящей Блекберд. — Вы, смертные, и ваши чувства. Вот почему так необходимо царство снов. Чтобы очистить ваши мозги от мусора. Это опасность жизни в богатой магией реальности. Сны иногда живут собственной жизнью. Когда-то я уже была взрослой, но потом старое царство снов стало исчезать, а на его место пришло новое, и теперь я как бы застряла. Следующие несколько эонов будут тяжелыми. Знаешь, прежняя я не испытывала бы сейчас ни жалости, ни вины, ни вообще чего бы то ни было. Не унывай.

— А что будет, если я поцелую Дима? — спросила Блекберд, сдерживая сопение.

Вздохнув, кобылка-аликорн села и закатила глаза:

— Две части магии Пустоты соединятся, и активируется заклинание огромной силы. Я не знаю точно, что произойдет, но уверена, что Дим проснется. Видишь ли, Пустота использовал анимагию, магию души, но не злую, вредную. Он вложил часть себя в Дима, а другую часть — в тебя, и когда вы с Димом будете действовать вместе, вся сила Пустоты будет направлена в нужное русло. Впрочем, вы с Димом не единственные… Пустота предвидел свой конец и готовился к нему. Вместе с Безымянной он отправился в странствия, подыскивая достойные сосуды. Часть Пустоты перешла в Черную Гончую — его часть, способную поглощать и пожирать души, запятнанные и ставшие неисправимыми из-за зла. Он был настоящей занозой в заднице, когда уходил. У нас небольшой кризис.

— Мне жаль, что тебе сейчас нелегко, — сказала Блекберд своей спутнице, вложив в эти слова как можно больше искренности и надеясь, что она честно призналась в своих чувствах.

— Война Грогара перекинулась на небесные сферы, — мягко произнесла Сущность Ночи. — Ты действительно имела в виду то, что сказала. Прости, если я вела себя как придурок, но такова моя природа. И Дима тоже. Мы должны вызывать неприязнь и эмоциональную реакцию. Это наше предназначение и призвание. Мы ничего не можем с этим поделать. Дим — придурок, потому что он небожитель. Если бы это бремя не лежало у него на спине, он был бы гораздо более милым пони.

— Мне жаль, что я была груба с тобой. — Блекберд обдумала свои извинения и пришла к выводу, что ей действительно жаль, тем более что теперь она знала, что с этим несносным поведением ничего не поделаешь.

— Знаешь, ты хорошая, Блекберд. Ты добрая. Очень немногие существа стали бы терпеть нас с Димом. Даже если ты вышла из себя, ты ведешь себя хорошо именно сейчас, когда это важно. Мы с Димом не созданы для того, чтобы нас любили. Луна… не предназначена для того, чтобы нравиться. Если бы мы были хорошими, добрыми и милыми, нам бы не пришлось пугать души, возвращая их к свету. У нас нет другого выбора, кроме как быть злыми… быть придурками. Мы должны быть холодными, безжалостными и черствыми. Если мы не будем такими, то души будут потеряны для тьмы… и это больно. Больнее, чем ты можешь себе представить. Твой смертный разум даже не в состоянии постичь эту агонию. Поэтому, как бы ужасно это ни было, мы вынуждены поступать по-огрски, и это ужасно.

Не зная, что сказать, Блекберд перекинула одну из своих коротких передних лап через холку сидящей рядом с ней аликорна и притянула ее к себе.

— Ты знаешь, что тебе нужно делать, — сказала Сущность Ночи, позволяя себя утешить. — Так же как и я знаю, что мне нужно делать. Как бы это ни было неприятно, но ты должна поцеловать Дима.

— И что же ты должна сделать?

— Обидеть друга. — Раздался вздох, затем последовало тягостное молчание, а затем объяснение. — Блекберд, тебе дана огромная сила. Мне очень жаль, но мне придется быть с тобой очень строгой, чтобы удержать тебя в свете. Пожалуйста, не ненавидь меня, но у меня нет выбора. Сны придут. Я не смогу их остановить, даже если буду стараться изо всех сил. Сейчас мне плохо. Тебя будут постоянно проверять на профпригодность.

Смирившись с судьбой, Блекберд кивнула. Она заключила сделку, забыв о ее последствиях, и теперь ей предстояло жить с тем, что она сделала:

— Никаких обид. Я уже большая девочка, я справлюсь.

— Посмотрим… в конце концов, ты нашла сюда дорогу.

Она нашла дорогу сюда, и Блекберд знала, что нужно сделать. Начиная с этого момента ее ждала целая жизнь неприятностей. Вытащив переднюю ногу из-под холки аликорна, Блекберд попыталась разлепить губы. Предстояла война; они с Димом будут сильнее всего вместе, он будет служить ей тенью, а она — его защитницей. Что это значит, она не знала, но обязательно узнает.

Дим выглядел таким умиротворенным, обнимая своего плюшевого тарраска.

— В чем сила Пустоты? — спросила Блекберд.

— Стирание, — нерешительно ответила она. — Уничтожение. Абсолютная гнусная аннигиляция.

Это не слишком помогло Блекберд получить ответ на свой вопрос, и она поняла, что тянет время. Облизав губы, она попыталась снова оттопырить губы и почувствовала тошноту. Почему это было так трудно? Заставив себя наклониться, Блекберд обнаружила, что находится почти нос к носу с Димом. Протянув руку, она откинула его гриву с глаз — нежный жест привязанности — и погладила его по ушам, что, как она знала, ему нравилось. Ее черные пальцы заканчивались когтями, которые могли содрать плоть с костей Дима, но не содрали, потому что Блекберд знала, как быть осторожной, благодаря своему отцу.

— Нежить и неестественные существа… демоны, сверхъестественные сущности, бехолдеры, неестественные ужасы… те, что выходят из царства снов… Вы с Димом будете хорошо знать их слабости. Вы станете бичом для неестественного.

Блекберд наклонилась поближе и набралась смелости.

— Оружие твоей матери, — сказала Сущность Ночи, когда губы Блекберд оказались в нескольких сантиметрах от губ Дима. — Многие ищут его. Именно поэтому Шантико согласилась помочь тебе. Эти револьверы были выкованы из остатков колоколов Грогара, включая древние колокола, которые изгнали его давным-давно. Я не должна была говорить тебе об этом, но я сказала. Лучшие подружки?

Радуясь отсрочке, Блекберд кивнула:

— Лучшие подружки.

— Хорошо. А теперь сморщи, лютик!

Зажмурив глаза, Блекберд наклонила мордочку вперед и прижалась губами к губам Дима, которые казались ей слишком маленькими. Слишком поздно она поняла, что ее губы соприкоснулись с ноздрей, и ее хвост забился в потную, сжимающуюся щель, откуда его потом придется выковыривать с помощью монтировки.

Попытка повторилась, и на этот раз губы Блекберда действительно соединились с губами Дима, и произошло нечто волшебное…

83. Секрет?

Задержавшись на краю сна, Блекберд перешагнула через пропасть бодрствования. Путаные, каскадные образы дезориентировали ее, а когда она открыла глаза, сны сохранились в мире бодрствования, пока она не моргнула несколько раз, чтобы прогнать их обратно туда, куда уходят сны. Ее тело было жестким, свинцовым, вялым и болезненным. Рядом с ней лежало другое тело, маленькое, хрупкое и немного потное. Блекберд смутно помнила, как целовала его, но это был не просто сон.

Зевнув, Блекберд подняла голову и сквозь густые, мутные, нечеткие мысли обнаружила, что во рту у нее сухо, как в пустыне. В углу зрения появилась рука, держащая деревянную миску, и от запаха воды в мозгу зазвенели электрические мурашки. Приглядевшись, Блекберд увидела улыбающееся, обеспокоенное лицо Мунро и взяла у него чашу с водой.

Она выпила ее всего за несколько глотков и вернула пустую деревянную чашу услужливому минотавру. Придя в себя, она получше рассмотрела Дима. Он был дрожащим, потным, но живым. Стоило ей чуть отодвинуться, как Дим зашевелился во сне и заскулил. Перед лицом Блекберд появилась еще одна чашка с водой, и она выпила и ее.

— Как долго? — Вопрос Блекберд был не более чем хрипом, несмотря на то что она вылила в глотку две чаши воды.

— Около двух дней, — ответил Мунро. — Многое произошло. Хочешь еще воды?

— Да! — Пустой желудок Блекберд тоже требовал еды. Она передала чашу Мунро и снова посмотрела на Дима, волнуясь. Может быть, она сможет заставить его пить? Но безопасно ли это? Не подавится ли он?

Подняв глиняный кувшин, Мунро налил в деревянную чашу воды и снова передал ее Блекберд:

— Шантико явила себя и предотвратила множество смертей. Она нашла нескольких достойных дара исцеления. Они уже построили для нее святилище, очаг. Некоторые из культистов теперь почитают Шантико. Надежда восстановлена, Блекберд. Это было удивительное время.

Вода была прохладной, но не холодной. На этот раз Блекберд пила медленно, осторожными глотками, понемногу размазывая воду во рту. В ушах все еще стоял слабый звон, они болели, а тело ныло после всех этих взрывов. Был ли Дим на самом деле Димом? Все вокруг было как в тумане. Удалось ли ей это? Трудно было вспомнить, что ей снилось и что происходило.

Опустив когтистый палец в чашу с водой, она намочила его водой и поднесла ко рту Дима. В ответ на капли он облизнул губы, и рот остался открытым. Терпеливо и осторожно Блекберд позволила еще большему количеству воды стечь с ее когтя и попасть в рот Дима. Мунро наблюдал за происходящим, его лицо было озабоченным.

— Как остальные? — спросила Блекберд.

— У Бомбей отсутствуют ухо и глаз, но она жива и частично выздоровела. Бейли пережила странное состояние, но, похоже, оно проходит. Они с Мотт восстанавливали здания. Когда они работают вместе, то просто поражают воображение… кажется, камни сами складываются в форму здания, а потом скрепляются без раствора.

— Сколько погибших? — Озвучив ужасный вопрос, который необходимо было задать, Блекберд ждала ответа.

Мунро заколебался и сжал руки в кулаки.

— Сколько? — Блекберд влила в рот Дима еще воды и попыталась совладать с собой. Почему она злилась? Она не знала. Мунро не заслуживал ее гнева, и она сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.

— Больше сотни, — ответил Мунро, кроткий и покорный. — Тела все еще подсчитывают. Еще много обломков, которые нужно разобрать. Не хватает рук и копыт, чтобы сделать все.

— Сходи за Ткачихой Вайолет, — сказала Блекберд Мунро. — Мне нужно узнать, все ли в порядке с Димом.

— Хм… — Мунро заерзал на месте и принял извиняющийся вид.

— Что случилось? — Блекберд, сузив глаза, встретилась взглядом с юным минотавром.

— Наступила ночь… — Мунро говорил тревожным шепотом. — Холод был лютым и жестоким. До наступления полуночи погибло немало существ. Слабые, уязвимые, больные, старые и раненые. Стало холодно. Ткачиха Вайолет собрала остальных Ткачей — их осталось всего трое: Рэд, Йеллоу и Грин. Они исправили заклинание, сдерживающее непогоду, но Ткачиха Вайолет и Ткачиха Грин от этого умерли. Ткачиха Вайолет была старой, а Ткачиха Грин — раненой. Но сейчас тепло… так что, я думаю… — Его слова затихли со вздохом, а руки Мунро замерли.

— Ну, — произнес он с затяжкой, — … дерьмо. — Блекберд несколько раз моргнула и поняла, что ее глаза полны корочек. От нее несло гарью, вонью, а шерсть свалялась во всех местах, в том числе и в неприличных. — Мунро, мне нужно, чтобы ты пошел и нашел мне как можно больше яиц и принес из повозки чугунную сковороду.

— Сию минуту! — Стуча копытами по каменному полу, Мунро поспешил исполнить приказание.

Каждое ее движение вызывало у Блекберд тревожный хруст в позвоночнике, но она не обращала на это внимания. Держа в когтях жестяную тарелку, она помахала ею перед носом Дима. Некоторые яйца были утиными, но она не думала, что Дим будет возражать. Немного козьего молока, немного масла, немного соли и перца, и яичница была приготовлена на сковороде до слегка жидковатого состояния, что делало ее идеальной. Дим очень не любил пережаренную.

— Проснись. — В словах Блекберд слышалась жесткость, и она продолжала размахивать тарелкой перед носом Дима. Ее собственный желудок заурчал, требуя еды, но об этом она побеспокоится позже.

Из некоторых ран Дима от паучьих укусов текла прозрачная сочащаяся жидкость. Увидев их, Блекберд почувствовала вину, но и облегчение. То, что его кровь загустела и свернулась, несомненно, спасло его. Он был жив, и Блекберд хотела, чтобы он таким и оставался. Укус на шее казался самым ужасным: он распух, воспалился, а кожа вокруг него лоснилась.

Когда глаза Дима приоткрылись, Блекберд чуть не заплакала от облегчения. Его лицо было распухшим, неправильной формы и бугристым. Одна ноздря была почти закрыта, а уголок рта из-за отека был растянут в ухмылке. Взрывы и падения не лучшим образом сказались на хрупком Диме.

Отложив тарелку, Блекберд подтянула Дима к себе и усадила в сидячее положение. Получилось не так хорошо, как она рассчитывала, и он чуть не перевернулся, поэтому она снова уложила его на пол. Положив Дима на живот, Блекберд взяла его голову в левую лапу, а в правую взяла ложку. Дим не любил холодную яичницу, поэтому Блекберд начала заталкивать ее ему в рот, пока она горячая.

Сначала ничего не происходило, Дим издавал бессвязное мычание, но потом сделал слабую попытку жевать. Заглянув в его глаза, Блекберд почувствовала, как сердце заколотилось у нее в горле. Это был Дим? Весь он? Она очень хотела знать. Ей было необходимо знать. Когда она попыталась накормить, то угодила ложкой ему в зубы, а потом скривилась, когда он застонал от боли.

Дим отстранился от мира, потому что все вокруг болело, а она только причиняла ему еще большую боль. Бормоча про себя, Блекберд пообещала, что как-нибудь загладит свою вину перед ним. Ее собственные мышцы взбунтовались, они дергались, бились в конвульсиях и дрожали. Ей нужно было размяться, ей нужно было летать, ей нужно было двигаться после столь долгого неподвижного состояния.

— Шантико сделала что-нибудь, чтобы вылечить Дима? — спросила Блекберд, осторожно пытаясь скормить Диму побольше яичницы.

— Один из ее новых аколитов, — ответил Мунро.

— Ну, по крайней мере, ему не так плохо, как могло бы быть, я полагаю. — Блекберд почувствовала, как ее задние ноги грозят взбунтоваться, потому что они были не в том настроении, чтобы на них сидели. Жестокий, пылающий огонь разгорался и горел в ее бедрах, а сильные спазмы в животе едва не заставили ее опрокинуться навзничь. — Мунро, мне даже неловко просить, но не мог бы ты найти мне что-нибудь поесть?

— Конечно! — Мунро тут же отправился на поиски еды.

Тело Блекберд протестовало против своего измученного состояния и умоляло ее лечь и уснуть. В том месте, где несколько дней назад ее задела пуля, ужасно чесалось, и рану нужно было промыть. Под эбеновой шерстью скрывались синяки, покрывавшие почти все тело. У нее были сломаны перья с окровавленными концами, которые жалили при любом движении. Большая часть ее шерсти была опалена и имела грубые, царапающие концы.

Вдобавок ко всему ее задница нуждалась в мытье.

Бывали моменты, когда она чувствовала обжигающий жар, разливающийся по телу, и сотрясающую силу взрывов. Когда взорвались бочки с черным порохом — обе, — ее снесло прямо с крыши. Каким-то образом ей удалось удержаться в воздухе, хотя она и не знала, как именно, и это спасло ее от рухнувших обломков. Блекберд повезло — по-другому и не скажешь, — и именно удача спасла ее. Еще один момент ее жизни оказался во многом обусловлен стечением обстоятельств.

Дим… бедный Дим… он был даже ближе, чем она, Бард и Бомбей. Блекберд невольно задумалась над тем, как они поступили. Она даже не заметила Дима, пока не стало слишком поздно и бочки не взлетели в воздух. Видел ли Бард Дима? Если Бард видел Дима, неужели он решил напасть в любом случае, надеясь свалить лжеаликорна? План казался таким идеальным и простым, по крайней мере в тот момент. Сбросить бочки и попросить Бомбей поджечь их своей магией. Но все пошло катастрофически не так. Неужели она чуть не убила свою лучшую подругу?

Разнести лучшую подругу на куски — не лучший способ сохранить дружбу.

Блекберд приготовила для Дима кучу подушек, чтобы он мог спать на них, а не на плоских тонких тростниковых циновках. Глядя на него, она пыталась заставить себя вспомнить все, но детали казались теперь незначительными. Самым ярким воспоминанием был разделяющий душу удар Шантико. Как бы ни было больно, это была небольшая цена.

Услышав стук в дверь, Блекберд, не оборачиваясь, позвала:

— Мунро?

— Нет, — ответил молодой, усталый голос, — я Ткач Йеллоу. Я пришла проведать Дима.

Подошедшая зебра даже не была взрослой кобылой. Молодая, грязная, изможденная, ее копыта почти волочились по полу, но глаза казались яркими, даже веселыми. На шее у нее висела объемистая сумка и несколько тыкв, которые топорщились при ее движении. Как и следовало из ее имени, она была довольно желтой, как будто ее шерсть покрасили, а в гриве она носила медного паука.

— Ты можешь вылечить Хиби-Джиби? — спросила Блекберд, когда зебра уселась рядом с Димом.

Ткачиха Йеллоу рассмеялась — устало, но как-то радостно. Опустив голову, она слегка тряхнула гривой, и медный паук высвободился. Он засуетился на теле Дима, а драгоценный камень на его брюшке менял цвета, когда паук ходил туда-сюда. Блекберд завороженно наблюдала за ним, удивляясь странному волшебству. Когда паук закончил, он перепрыгнул с Дима обратно в гриву Ткачихи Йеллоу, где снова стал неживым.

— Его тело восстанавливается после яда. — Ткачиха Йеллоу снова опустила голову, прижалась ухом к груди Дима, а затем затихла, чтобы прислушаться. Через минуту или около того она подняла голову, нахмурилась и открыла свой ранец.

Она немного покопалась в нем копытом, и ее уши сразу же навострились, когда она нашла то, что искала. Вытащив тыкву палкой, она потрясла ее, и та издала приятный звук. Похоже, это была погремушка, не более того, и кобылка-зебра продолжала трясти ее, делая замысловатые жесты вокруг тела Дима.

— Что делает погремушка? — Блекберд была заинтригована и одновременно немного сомневалась. Она не хотела сразу говорить, что погремушка ничего не делает, но это была погремушка, и все, что она, похоже, делала, — это шумела.

Улыбнувшись, Ткачиха Йеллоу ничего не сказала. Вместо этого она открыла зубами одну из своих тыкв, вытащив пробку с одного конца. Взяв ее в правую ногу, она положила левое копыто на открытый конец, перевернула тыкву, а когда снова поставила ее на место, то стало видно пятно желтой охры. Сильный лекарственный запах наполнил комнату. Жестом пригласив Блекберд подойти поближе, Ткачиха Йеллоу протянула копыто, измазанное желтой охрой.

Повинуясь просьбе зебры, Блекберд подошла поближе и тут же была поражена, когда холодная, зернистая желтая охра оказалась размазанной по ее носу. Было ужасно щекотно, и через секунду Блекберд чихнула. Зрение помутилось, расфокусировалось, и откуда-то издалека послышались звуки барабанов. Странный желтый оттенок окрасил ее взгляд, и тогда она увидела их: сотни крошечных желтых спектральных пауков ползали по Диму.

Ткачиха Йеллоу подняла свою погремушку, потрясла ее, и из нее высыпалось еще больше пауков.

Положив погремушку на место, она закупорила свою тыкву и вытерла излишки желтой охры с копыт на шерсть, сделав ее чуть более желтой в этом месте. Блекберд наблюдала за желтыми пауками, прислушиваясь к звукам далеких барабанов. Все было в порядке и не казалось странным — по крайней мере, не более странным, чем все остальное, что происходило в последнее время. У жеребенка зебры была погремушка, полная призраков пауков, — вполне нормальная вещь для кобылки.

— Что делают твои пауки?

— Я — Ткачиха Йеллоу, — ответила кобылка. — Желтый — цвет болезней и недомоганий. У Дима небольшое заражение крови. Мои пауки очищают его кровь. Уверяю тебя, в этом нет ничего страшного, это обычная реакция на укусы пауков, и я постоянно их лечу.

— Ох. Ох… хорошо. — Покачиваясь под звуки барабанов, Блекберд кивнула. На мгновение она зажмурилась, изучая мазок желтой охры на своем носу, а затем посмотрела на кобылку-зебру, которая открывала очередную тыкву. Блекберд пришло в голову, что кобылка, измазанная охрой, как и она, все время слышит барабаны и видит пауков. Как ни старалась Блекберд, она не могла понять, проклятие это или нет.

— Когда ты снова увидишь Перл Фишер, передай ей привет. Она меня знает. Я была и всегда буду одной из ее учениц. С помощью даров, которые она мне передала, я верну тебе твоего друга. У нее много врагов, потому что она пытается научить пони магии зебр. Каждый день я боюсь за ее безопасность. Ты помогаешь ей, да?

— Дим, думаю, да, и, значит, я тоже.

— У Перл Фишер есть план, как исцелить город от его ран. — Ткачиха Йеллоу налила Диму какой-то дурно пахнущий линимент, и от вони у Блекберд заслезились глаза. Откупорив свою тыкву, кобылка-зебра принялась втирать копытами вонючий состав в кожу Дима. — Но чтобы Перл Фишер могла действовать, нам, зебрам, нужен безопасный и свободный доступ в город, чтобы мы могли очистить его от порчи.

Блекберд задумалась над словами Дима о том, что город нужно очистить. Он сказал, что нужны волшебники, но Ткачиха Йеллоу, похоже, считала иначе. Успокоенная далеким звуком барабанов, Блекберд мысленно представила себе маленького извивающегося паучка. Если у Перл Фишер был план по исцелению города, то Блекберд хотела стать частью этого плана. Конечно же, Дим поможет зебрам попасть в город и обеспечит их безопасность. Да, новый план был необходим. Но сначала Диму нужно было стать здоровее.

— Тетя Нэнси знает твой секрет, — шепнула Ткачиха Йеллоу Блекберд.

Это заставило Блекберд вновь обратить на себя внимание, и ее позвоночник напрягся:

— Какой секрет? Я не понимаю, о чем ты.

— О, не волнуйся. — Ткачиха Йеллоу хихикнула, а затем одарила Блекберд усталой улыбкой. — Твой секрет в безопасности со мной и Тетей Нэнси.

Блекберд снова захотелось чихнуть, потому что желтая охра образовала на носу сухую корку. Секрет? У Блекберд было много секретов. Какой секрет? Ее тайная любовь к куклам? Тайное желание стать красивой, милой принцессой в фантастическом, сказочном платье с рюшами? Хотя бы один раз. Вообще-то она ненавидела модные платья, они казались ей неудобными, но блеск, гламур и зрелищность казались такими привлекательными.

Забеспокоившись, Блекберд задумалась, какой секрет был раскрыт.

84. Грифон? О, Гратин

Когда Блекберд держала Копье Шантико, происходило любопытное явление: по всей его длине плясали черно-розовые языки пламени и раздавался диковинный треск. Держа его в лапах, она чувствовала себя спокойной, сильной, контролирующей себя, оно ослабляло страхи в ее сознании и придавало ей смелости. Что-то изменилось в ней, что-то глубокое, и, когда она держала это копье, ей казалось, что все возможно.

Все, что угодно.

Рядом с ней зашевелился Дим, и Блекберд навострила уши. Проснется ли он снова? Иногда он просыпался, чтобы поесть или попить, а потом снова засыпал. Блекберд рассеянно покрутила копье и стала ждать, что сделает Дим. Его губы шевелились, и он, казалось, вдыхал. Она с надеждой прислушалась.

— Пиротеоз. — Дим произнес это слово, словно сухие листья, подброшенные ветром, или дверь с плохо смазанными петлями, которая медленно захлопывается.

Что это за слово — пиротеоз? Блекберд склонила голову набок, и на ее лице появилось недоуменное выражение. Подумать об этом она не успела, потому что Дим снова вспыхнул, и ей пришлось броситься тушить его. Копье с грохотом упало на пол из-за ее безумной попытки остановить пламя, которое она задушила одеялом. Потушив его, она еще раз проверила подушки, на которых лежал Дим, опасаясь новых повреждений. Они еще больше обгорели и почернели, и ей стало не по себе от их состояния.

Дим был похож на жеребенка, который никак не может перестать мочиться в постель, только это было гораздо опаснее.

— Мне это уже надоело, Дим. — Блекберд снова встряхнула одеяло, и пепел посыпался на пол, как снежинки. Она подождала, гадая, не вспыхнет ли пламя снова, и, даже не задумываясь о том, что делает, протянула когти. Копье Шантико покачивалось на полу, а потом снова полетело в протянутые лапы Блекберд. — Если ты будешь продолжать в том же духе, то отправишься в камин. А теперь прекрати.

Мунро вернулся и каким-то образом держал Бомбей на руках. Абиссинцы были немного крупнее, чем можно было ожидать, а минотавры, такие молодые, как Мунро, не отличались высоким ростом. Блекберд повернулась, чтобы понаблюдать за ним, и заметила, что, похоже, заживление длится уже целую неделю. Ухо исчезло, как и глаз, но на месте сшитого скальпа и снятых многочисленных швов выросла новая розовая кожа.

— Блекберд? — еле слышно прошептала Бомбей. — Помоги мне, Блекберд, Мунро не позволяет мне ничего сделать для себя. Даже ходить не дает.

Немного погодя Мунро, пыхтя и отдуваясь, опустил свою кошачью спутницу на подушку. Затем он проследил, чтобы она не упала и не поранилась. Нависнув над ней, он подождал, пока она устроится, скрестив ноги, и только когда убедился, что она в безопасности, отступил.

— Нам всем здорово досталось, — сказала Бомбей, сложив лапы на коленях.

— Как ты держишься? — Блекберд села на пол и не сводила глаз с Дима, готовая к тому, что он снова вспыхнет.

— Я в порядке, — ответила Бомбей. — Мне даже не очень больно, пока во мне есть немного выпивки.

— Нет. — Покачивая головой из стороны в сторону, Блекберд вертела копье в когтистых пальцах. — Нет, я совсем не это имела в виду.

— О. Это. — Бомбей закрыла глаз и съежилась. — Я в порядке. Правда. То есть, мне грустно, не пойми меня неправильно, но я знала, что это случится.

— Как ты можешь быть в порядке? — спросила Блекберд.

— Мотт и Бейли, — загадочно ответила Бомбей. — Немного отдышавшись, она продолжила: — Я побывала в других мирах, Блекберд. Я видела вещи. Я видела другие времена и места. Это значит, что есть и другие Барды. Счастливые барды, грустные барды, барды, у которых целая душа, и барды, которые все еще безумно любят меня. Это помогает… правда, помогает. Я бы не стала лгать о чем-то подобном.

Мунро, напевая себе под нос, занялся приготовлением чая.

Тем временем Блекберд заметила на лице Бомбей страдальческую улыбку, которая, казалось, была натянута до предела. С этим нельзя было поспорить, Бард вдохновил их. За несколько мгновений до катастрофического нападения Бард стал ясным голосом порядка посреди хаоса. Его слова прогоняли страх и вносили ясность в разум. Если он смог вдохновить стольких существ еще при жизни, то что могла сделать его смерть?

— Теперь я буду Бардом… нашим Бардом, — продолжала Бомбей, и в ее медных глазах появился странный блеск. — Как бы ужасно это ни было, я буду черпать вдохновение из всего, что произошло, и стану нашим Бардом.

Бомбей сделала акцент на слове — бард, и Блекберд поняла, что именно так абиссинка справляется с тяжелым положением. Разные существа по-разному реагируют на горе, и Блекберд понимала это лучше многих. Одни впадали в безудержное буйство, стремясь отомстить, а другие искали смысл и красоту, переживая утрату.

— Мунро, если ты не против, когда закончишь, не мог бы ты принести мне мою мандолину?

— Конечно, мисс Сейбл.

Дверь с грохотом распахнулась, и Блекберд чуть не выронила копье. Все в ее теле напряглось, и она остановилась только потому, что в дверном проеме стоял жеребенок зебры, задыхаясь и тяжело дыша. С дикими глазами он пытался что-то сказать, но не смог. Попыхтев еще несколько мгновений, он, кажется, набрался духу и заговорил.

— К нам пришел очень большой грифон! Должен вам сказать, что он идет! Сейчас он пьет, но придет, когда закончит пить!

Грифон? Блекберд схватилась за копье, не замечая, как в уцелевшем глазу Бомбей отражается розово-черное пламя. Зачем грифону приходить к ней? Несмотря на то что мысли ее неслись вскачь, она не забыла улыбнуться и кивнула головой:

— Да, скажи ему, чтобы зашел ко мне. Раз уж о пришел, я приму гостя.

— Конечно-конечно, Миззи Блекберд! — Полосатый жеребенок исчез в мгновение ока, забыв закрыть дверь.

— Некоторые зебры называют его Марафоном, — заметил Мунро, пока шел закрывать дверь. — Я понятия не имею, как его зовут на самом деле. Я не уверен, что хоть раз видел его неподвижным.

— Да, он кажется мне дерганым, — рассеянно ответила Блекберд.

Когда дверь открылась, Блекберд не была уверена, кого ожидала увидеть, но это точно был не Гратин, покрытый бинтами. Она чуть не запаниковала, увидев его, но, сжимая копье, взяла себя в лапы. Он выглядел усталым, изможденным, измученным и израненным. Большой грифон хромал на правую заднюю ногу, а его левая передняя лапа распухла в районе локтя.

— Блекберд, — сказал он, прежде чем она успела что-либо сказать. — Меня послали найти тебя. На нас напали.

— На нас тоже! — воскликнула Бомбей. — Один из этих аликорнов!

Гратин кивнул:

— На нас тоже. Джоли направила на него наше оружие. Мы все стреляли в него… Была большая битва. Солнечное Жало было сильно повреждено.

— Как вы его убили? — Бомбей сжала лапы и ждала ответа.

Блекберд тоже.

— Ее. — Гратин моргнул один раз, а затем его глаза стали отрешенными. — После того как мы подорвали ее щит, мы разнесли ее на куски из наших пушек, или попытались это сделать. Когда она начала приходить в себя после того, как мы разнесли ее в пух и прах, мы подцепили ее гарпуном и оттащили к краю атмосферы. Когда она окончательно застыла, мы выстрелили в нее, и ее тело разлетелось на миллион крошечных фрагментов.

Блекберд кивнула большому грифону:

— Что ж, Гратин, присаживайся. У нас есть история, которую мы хотим тебе рассказать.

Обменявшись историями, Гратин сидел молча, и в его глазах читалась глубокая печаль. Известие о том, что Барда больше нет, подействовало на большого грифона, и Блекберд почувствовала себя виноватой в том, что принесла плохие новости. Команда Джоли понесла потери, и, хотя Блекберд их не знала, эти потери вызвали у нее острое чувство раскаяния.

— Значит, в Гасконей сейчас находятся агенты Иностранного Легиона Фэнси? — спросила Бомбей. Она держала в лапах чашку с чаем и печально хмурила свою слишком узкую мордочку.

— Джоли нарушила директиву, но по уважительной причине. — Гратин сделал небольшую паузу, чтобы проглотить кусочек рагу, а затем, держа ложку в когтистых пальцах, направил ее на Бомбей. — Тебе не стоит беспокоиться. Агенты там, чтобы защитить Джоли и нашу команду.

— Это заставляет меня волноваться.

— Прости, Бомбей. Некоторые лорды города пытаются спровоцировать неприятности. Многие считают, что военный корабль Джоли вообще не должен находиться здесь. Весь этот чертов город похож на фурункул, который должен прорваться. Мятежи происходят по всему Фэнси. В других городах начались беспорядки. Такое ощущение, что мы появились не вовремя. — Опустив ложку в миску, Гратин съел еще порцию.

Мотт отвернулся, покачал головой, но ничего не сказал. Бейли сидела, наблюдая за едой Гратина, и, как и Мотт, молчала. На ее голове виднелась большая, размером с гусиное яйцо, шишка, а одно ухо все еще было довольно распухшим. Блекберд оглядела свою группу, свою компанию, своих спутников и задалась вопросом: что будет дальше?

— Пиротеоз! — Влажный, булькающий голос Дима оказался на удивление громким, и, произнеся свое восклицание, он вспыхнул.

Когда Блекберд попыталась его потушить, Мотт сказал:

— Пусть горит.

Затем Мотт поднял Дима с подушек и держал горящего единорога высоко над головой. Бейли добавила свою магию к магии Мотт, и они сидели вдвоем и смотрели, как горит Дим. Мунро, практичный молодой минотавр, зажал ломтик хлеба в большом и указательном пальцах и поднес его к Диму, чтобы поджарить.

— Мунро, правда?

— Мисс Сейбл?

— Ты выглядишь нелепо.

— Может, и так, но я собираюсь съесть свежий горячий тост.

— Приготовишь мне кусочек?

— Конечно, мисс Сейбл.

— Анархия — последний свет нашей угасающей надежды.

Все присутствующие на мгновение посмотрели в сторону Дима. Мотт стал задумчив, даже рефлексивен, а Бейли, казалось, размышляла над философским лепетом Дима. Даже Гратин был задумчив, пока ел свое рагу, а Мунро, не уследив, обжег пальцы, чуть не уронив тост.

— Насколько все должно быть плохо, чтобы бредовые измышления Дима показались привлекательными? — спросила Бомбей своих спутников.

— В том-то и дело, — Блекберд ткнула большим пальцем в сторону Дима, — что если путешествовать с ним достаточно долго, то можно обнаружить, что он говорит самые разумные вещи в самые безумные моменты.

— Эри послала Дима помочь распутать дела здесь, в Фэнси.

— Мотт? — Бомбей, казалось, был немного ошеломлена этим откровением.

— Эри надеялась, что все, что может пойти не так, пойдет не так. Она хотела, чтобы Дим сломал как можно больше, чтобы все можно было исправить и сделать лучше. Судя по тому, что говорит нам Гратин, похоже, что все идет своим чередом. Теперь нам просто нужно каким-то образом втиснуть Дима в середину, чтобы ничего не держалось вместе.

Бомбей закрыла глаза:

— Все получили разные приказы от Эри?

— Я получила те же приказы, что и Мотт. — В глазах Бейли отражалось пламя Дима. — Она сказала мне, что Дим — это спокойный глаз урагана, безмятежный и тихий, окруженный со всех сторон абсолютным и полным опустошением. Эри отдала нам с Мотт приказ оставаться в этой точке.

Открыв глаза, Бомбей покачала головой:

— Мне это не нравится. Эри — это порядок. Ничего в этом нет правильного. Она дала нам всем разные директивы, и я не против, но разные приказы? Мы же команда, у нас должна быть общая цель.

— Так и есть. — Выражение лица Мотта стало жестким и прищуренным. — Просто некоторые из нас лучше понимают, что это за цель. Я не думаю, что это совпадение, что всего через несколько дней после прибытия в Фэнси на нас напали эти уроды. Причем, судя по всему, в одно и то же время. Все пошло наперекосяк, чего, несомненно, и следовало ожидать. Подозреваю, что Эри рассчитывала именно на это. Отдав приказы в соответствии с нашими ролями, она оставила нам большую свободу действий, чтобы справиться с этим кризисом, и никто не сходит с ума от того, что не может выполнить приказ… Наши индивидуальные директивы все еще могут быть выполнены.

— Полагаю, ты прав. — Вздохнув, Бомбей мягко и нежно потерла мордочку, а ее лапа сделала почти круговое движение. — Так что же нам теперь делать? Барда больше нет. Он был нашим переводчиком и доверенным лицом. Он знал местность. Я могу говорить на фэнси и даже знаю некоторые местные обычаи, но я никак не могу быть доверенным лицом. Не знаю, смогу ли я найти нам ночлег на ночь. Что будет дальше? Может, нам просто собрать вещи и отправиться домой?

Бомбей, похоже, сказала именно то, что было у всех на уме, потому что все собравшиеся стали задумчивыми, кроме Дима, который был в бреду. Блекберд, чувствуя какое-то странное давление на себя, попыталась взвесить возможные варианты. Она была согласна с Моттом: то, что вскоре после прибытия в Фэнси на них напали, не могло быть совпадением. И не одно нападение, а два — на них обоих, пока они были разделены тем расстоянием, что возникло между ними. Очевидно, их визит сюда был предвосхищен, спланирован, и тот, кто пытался их убить, все еще оставался на свободе.

Еще большее значение приобретала рискованность этого мероприятия, поскольку аликорны раскрыли себя. Они действовали здесь в условиях некоторой секретности, несомненно, дергая за ниточки своих марионеток из-за кулис. Но своей дерзкой атакой они показали себя. Конечно, ожидалось, что нападение будет успешным, и это навело Блекберд на новые мысли: она догадывалась, что у нее и ее друзей теперь есть некоторое преимущество, поскольку они выжили после этого нападения.

Выживание дало им какое-то преимущество, она была уверена в этом, но Блекберд не могла сказать, какое именно. Эти нападения были совершены для того, чтобы предотвратить дальнейшее вмешательство, так что вполне логично, что сейчас самое время вмешаться. Настало время надавить, пока у них есть преимущество. Потеря двух фальшивых аликорнов наверняка нарушила планы того, кто ими руководил, и сейчас было самое время внести еще больше хаоса в ситуацию. Повернув голову, Блекберд посмотрела на своего спутника-единорога, который в данный момент использовался в качестве тостера.

— Гратин… ты ведь говоришь по-фэнсийски, верно? — Блекберд перевела взгляд на грифона, поедающего рагу.

— Oui, — ответил грифон, поедающий рагу.

— Грифоны здесь — доверенные лица. Они работают в системе правопорядка. Они защищают фермы. Здешние земные пони доверяют само свое существование грифонам, которые их защищают. — Блекберд заколебалась, потому что чувствовала, как глаза Мотта и Бейли прожигают в ней дыры. — Гратин, я не могу позволить тебе вернуться в Гасконей.

— Что? — Гратин опустил ложку в рагу.

— Она права, — устало произнес Мотт. — Мой друг… Я не могу позволить тебе уехать. Ничего личного.

— Мотт… ты только что призвал меня в армию?

— Да. Да, так и есть. Джоли простит меня… когда-нибудь. — Вздохнув, Мотт перешел к практическим вопросам. — Ты пришел вооруженным, и хотя выглядишь немного потрепанным, сейчас ты не хуже, чем все мы…

— Я капер.

— Поправка — это слово прозвучало жестко — ты был капером. Теперь тебя призвали в Отряд Дима.

— Ну… дерьмо. — Подняв крыло, Гратин отсалютовал. — Тогда да-да.

Бейли толкнула Мотта в ребра, кивнула один раз, и на ее лице появилась полуулыбка:

— Послушай. Он такой… элегантный. — Откинув голову назад, она захихикала.

— Надо будет найти способ передать Джоли весточку, чтобы она не паниковала. — Мотт поднял копыто и искренне отсалютовал Гратину.

— Ничего не изменится, — сказала Блекберд своим спутникам. — Нас здесь не ждут. Кто-то ожидал нашего прибытия и разработал план, как от нас избавиться. Мы все еще живы, так что воспользуемся этим. Мы пойдем дальше и посмотрим, на какие неприятности мы можем наткнуться. Если мы найдем проблемы, мы создадим им проблемы. Мы будем делать то, что у нас получается лучше всего — идти вперед вслепую, а потом в панике разносить все на куски.

Гратин, держа миску с тушеным картофелем в левой лапе, сжал правую в кулак:

— Ради славы… за Francs-Tireurs^[1] Блекберд!

Вторым был Мунро, который отдернул свой поджаренный хлеб от Дима:

— За Блекберд… что бы это ни было.

Это было совсем не то, что Блекберд имела в виду, и она почувствовала необычную панику.

— Да, — сказал Бейли, смеясь, — за Francs-Tireurs Блекберд!

— За нашу удачу и дальнейшее выживание! — Мотт поднял копыто.

— Во имя памяти нашего Барда мы идем вперед! — Бомбей протянула лапу.

Блекберд, хотя и была напугана, улыбнулась и приготовилась вести за собой.

¹↑ фр. Вольных Cтрелков | Бунтарей

85. Заводской стандарт

— Что такое боги, спрашиваешь ты? — Сущность Ночи, Которая Может Быть, сделала размашистое движение передней ногой, и в небе над головой заискрилось неизвестное количество звезд. — Просто существа с разными фазами и состояниями жизни, Дим. Ничего больше и ничего меньше. Некоторые из них были созданы на фабрике, Дим… в месте под названием Скайрич. Некоторые были созданы с определенной целью… существа, ориентированные на цель. Другие были созданы как оружие. Но суть в том, что они были созданы. Слишком часто боги начинают с того, что можно назвать отвратительными примитивами, но затем их горизонты насильно расширяют. Их заставляют видеть за пределами ограниченного смертного кругозора, и в результате они становятся кем-то другим.

Дим взмахнул передней ногой, и в ответ над головой ожили несколько звезд.

— Всегда есть новый порог, который нужно пересечь, новая плоскость существования, которую нужно осознать. Для тех, кто переступает этот первый порог, для тех, кто представляет себе больший мир, чем тот, что можно наблюдать вначале, существует множество названий… множество восприятий этого осознания. Кто-то называет это пробуждением божественности. Кто-то называет это просветлением. Нирвана — популярное название, как и духовное пробуждение. Существует много имен и много представлений, чтобы попытаться описать это первое возвышенное состояние бытия. Но не заблуждайся… Это всего лишь состояние бытия, и всегда есть новые двери восприятия, которые нужно открыть.

— Значит, я могу выйти за пределы этой хрупкой смертной формы? — Дим посмотрел на землю и представил, как на ней растет трава. Через некоторое время она выросла, и он представил, что она прохладная и манящая. Когда он сел в нее, то обнаружил, что так оно и есть, и тщательно обдумал урок, который сам себе преподал.

— Ты можешь. — Сущность Ночи, Которая Может Быть, уставилась в небо и выстроила звезды в осмысленные созвездия. — Это возможно, и есть много способов сделать это. Популярно созерцание своего пупка. Многие зебры возвышаются таким образом, через амантию. Они вкладывают свою душу в какую-нибудь маску, или магическую безделушку, или какой-нибудь значимый предмет, который потом передают своим любимым потомкам. Это их магия, Дим. Она приносит мало пользы в их собственной жизни, но многое делает для улучшения и расширения возможностей их потомков.

— Ткач Индиго— … Дим выдохнул эти слова и закрыл глаза. — Он был зеброй, одержимой духами, и отдал свою жизнь, чтобы произнести заклинание.

— Да, Дим. Ткач Индиго возвысился и принял новую форму, форму, исполняющую предназначение. Его жизнь… его сущность… все, чем он когда-либо был или мог бы стать, вышло за пределы посредственности плоти и стало чем-то большим… чем-то, что послужит другим Ткачам. Он стал еще одной нитью в их общем гобелене, крошечной частичкой гораздо большего целого. Благодаря его жертве все Ткачи стали сильнее. Таинственная магия зебры обрела крошечную толику силы благодаря его вкладу.

Это дало Диму много пищи для размышлений, и он обнаружил, что предпочитает собственную компанию. Сущность Ночи, Которая Может Быть, была лучшей частью его самого, лучшей версией себя, пони, которым он хотел бы быть. Дим тщательно обдумывал все сказанное, каждое слово и чувствовал в своей душе пламенное вдохновение.

— Недавно я проснулся. Меня что-то коснулось, но я не знаю что. Каждый раз, когда я пытаюсь вспомнить это, я слышу и помню только трепетание крыльев… и поцелуй. Но детали так туманны. Я хочу быть лучше… быть лучше… но чтобы стать лучшей версией себя… я… — Тут Дим запнулся и, как ни старался, не смог подобрать слов.

— Ты хочешь стать таким же, как Ткач Индиго. Оставить лучшее, что ты можешь предложить, для других, чтобы они могли получить пользу. — Сущность Ночи, Которая Может Быть, окинула своего собеседника мудрым взглядом и принялась поглаживать свою роскошную козлиную бородку. — Смерть для большинства — досадная неприятность, но есть способы ее обойти. Многие довольствуются тем, что просто умирают, а затем отправляются в иной мир. Но другие… они хотят продолжать жить.

— Это мое тело не будет существовать вечно. Как мне защитить то, что мне дорого? — Дим изучал себя, наблюдал за собой, поглаживая подбородок, и впервые задумался о других, помимо себя. — Всегда будет какое-то зло, которое нужно вычистить, какая-то мерзость, которую нужно выжечь. Как мне продолжать? Меня не устраивает просто умереть и перейти в то, что придет следом. Я хочу продолжать.

— Опасные слова, Дим.

— Мне есть за что искупать вину. — Потрясенный собственной откровенностью, Дим сидел в благоговейном ужасе от слов, только что сорвавшихся с его губ. — Больше всего грехов против самого себя.

— Часть тебя всегда будет существовать в этом царстве снов, Дим. Еще долго после того, как это тело исчезнет, ты будешь существовать. Ты станешь одной из сил управления в этом месте.

— Этого недостаточно. — Дим поднял глаза к небу и стал наблюдать за танцем звезд над головой. — Недостаточно быть пассивным.

Сущность Ночи, Которая Может Быть, вздохнула, покачала головой и усмехнулась:

— Тогда ты должен найти способ, Дим. Это и есть проверка на пригодность. Если ты хочешь стать больше, то сделай больше. Есть много врат, много средств. Найди те, что больше всего соответствуют твоим талантам, а затем найди средства, чтобы продвинуться за них. Посвяти этому свою жизнь. Погрузись в запретные тайны.

— Пиротеоз. — Произнеся это слово, Дим вызвал из себя клубок пламени, с которым потом играл примерно так же, как жеребенок играет с глиной. — Иногда я слышу, как языки огня говорят со мной, но пока не понимаю их языка. У них странный голос… хор… Я не могу его понять.

— Это голос безумия, Дим. Они знают только голод и поглощение. Огонь не строит планов, у него нет грандиозного замысла, он не обладает фантастическим интеллектом. В силу того, что он есть, он может лишь метаться в безумной спешке, поглощая все, с чем соприкасается, в отчаянной попытке самосохранения. У огня нет надежды, нет стремлений, нет промышленности. Как коллективное существо, он знает только разрушение и пожирание.

— Тогда я должен познакомиться с языком безумия, — ответил себе Дим. — Пиротеоз.

— Это лишь одни врата из многих. Будь осторожен, Дим. Возможно, голоса, которые ты слышишь в пламени, — это голоса тех, кто был достаточно глуп, чтобы пройти до тебя. Пройдя путь, ты можешь стать еще одним голосом среди многих, заманивая очередного глупца, склонного к поджогам.

— Если это действительно так, то я должен преуспеть там, где другие потерпели неудачу. Я — Дарк. Невозможное и невероятное — моя природа.

— Дим, это путь безумия, и, возможно, не самый лучший способ возвыситься. Возможно, что-то более соответствующее порядку было бы лучше… оно могло бы принять тебя. Привлечет тебя, а не поглотит.

— Анархия — последний свет нашей угасающей надежды.

— Будь ты проклят! — Сущность Ночи, Которая Может Быть, потеряла терпение. — Неужели ты так охотно принимаешь хаос? Твое тело отдано хаосу, и это нельзя изменить, но твоя сущность… Я… мы… они… мы все еще можем принять гармонию. Для нас все еще есть надежда. Разве ты не видишь этого? В этом месте грез возможно все.

— Я ищу надежду не для себя, — сказал Дим, оправдываясь. — Но для других. Разве пламя не является маяком? Светом для других? С момента пробуждения я остро ощущаю другие возможности. Что-то беспокойное бушует во мне. Какая-то новая магия таится в закоулках моего разума. Я по-новому понимаю пламя… стремление поглощать… пожирать… я могу ему сочувствовать. Я жажду…

— Эту магию лучше оставить в покое, Дим. Погружайся в нее на свой страх и риск. Она станет твоей погибелью. — Сущность Ночи, Которая Может Быть, повернула голову и сосредоточилась на Диме.

— Что это такое и почему оно у меня? — спросил Дим. — Ты только что сказала, что нужно погрузиться в запретные тайны. Разве это не запретная тайна? — Пока он говорил, он видел, как его двойник все больше расстраивается.

— Это не та сила, которой ты должен обладать…

— Почему же тогда она у меня есть?

Сущность Ночи, Которая Может Быть, отвернулась и издала стон раздражения. Дим ждал, надеясь на ответ, но, похоже, ответа на свой вопрос так и не дождался. В его рассеянном состоянии пламя, с которым он играл, исчезло, но звезды, которые он создал над головой, каким-то образом продолжали существовать.

Дим вспомнил хлопанье крыльев — звук и ощущение, которые он не мог вспомнить, — и поцелуй, который преследовал его в мыслях. Что-то изменилось, что-то глубокое, но он не был уверен, что именно. Какой бы смысл ни имели эти события, они ускользали от него. Возможно, это были всего лишь сны — в конце концов, это было царство снов, а он был склонен мечтать.

— Я слишком связана гармонией, чтобы помочь тебе, Дим. Когда меня создавали в Скайриче, я была создана по образцу Сущности Ночи. Я была создана из дублирующего шаблона, как и все остальные. Даже если бы я хотела помочь тебе… я не могу. Я связана тем, что меня создало. Дим, у тебя больше свободы, чем у меня. Все, что я есть, все, кем я являюсь, — это раб цели.

— Тогда кто может мне помочь? — с надеждой спросил Дим.

— Ищи Безымянную. Она скрывается. Когда вы встретитесь, попроси ее о помощи.

— Бумажная пони?

— Да, бумажная пони. Та, что плачет чернилами. Она была там, в Скайриче… но… но я не могу вспомнить ее. Но она была там. Она создала меня. Нас. Она разработала планы на случай непредвиденных обстоятельств, число которых превосходит количество звезд. Когда-то Безымянная была агентом гармонии и стремилась к гармоничному идеалу. Но что-то изменилось. Возможно, все ее планы изменили ее саму. Она стала изгоем. Приняла нейтральную позицию. Безымянная даже погрузилась в хаос. Если ты попросишь, она может помочь тебе, а может и нет. Безымянная непредсказуема.

Немного подумав, Дим понял, что теперь он достаточно скромен, чтобы просить о помощи. Что-то изменилось, что-то глубокое, хотя он и не знал, что именно. Снова трепет крыльев преследовал его мысли, и он представил себя с крыльями. Это было царство грез, место, где возможно все. Хотел ли он стать аликорном? Нет… нет, не хотел. Перья и крылья ему не подходили… но пламя… тени… нематериальные вещи, собранные вместе и ставшие реальными лишь силой воображения и воли, — эти вещи щекотали его воображение.

— Это опасные мысли, Дим. На этом пути царит хаос. Отвергнуть гармоничный идеал совершенной эквинной формы…

— Шаблон для божественности? — Дим увидел боль в глазах своего собеседника, и ему стало обидно за себя. — Я никогда не был сторонником заводских стандартов.

— Тебе не кажется, что пора проснуться, Дим? — Сущность Ночи, Которая Может Быть, улыбнулась, и это было как-то грустно. — Есть дела.

— Наверное, есть, — ответил Дим.

— Ты должен спасти нацию, Дим. Займись этим.

— Полагаю, я так и сделаю.

Запах яичницы пробудил Дима от дремоты, и он открыл глаза. Была ночь, он чувствовал это, и комнату освещали лишь несколько свечей. Тарелка с яичницей проплыла мимо его носа, и он увидел размытые, нечеткие очертания Блекберд. Глазам потребовалось некоторое время, чтобы сфокусироваться, — задачу усложняла тяжесть век.

— Ты как, очнулся? — спросила Блекберд, ее голос был тихим и мягким. — Просто кивни, если слышишь меня. Ау, есть кто дома?

Дим попытался кивнуть, но его шея затекла. Рядом с Блекберд появился Мунро, и Дим увидел, как они оба обеспокоенно смотрят на него. Многих эти лица с острыми зубами привели бы в ужас, но его они успокаивали. Блекберд была его другом, а Мунро можно было доверять.

Задумавшись о надежности, Дим осознал, что пальцы Мунро обхватили его шею, удерживая в вертикальном положении, чтобы Блекберд могла его покормить. Его тело было свинцовым, лихорадило и болело. Паучьи укусы ужасно чесались и пульсировали. От сильной жажды горло и язык были похожи на сухую потрескавшуюся кожу.

— Мунро, влей в него немного чая и посмотрим, поможет ли это, — обратилась Блекберд к своему спутнику. — Как только мы это сделаем, посмотрим, сможем ли мы заставить его поесть.

Не в силах пошевелиться, совершенно беспомощный, Дим жаждал пищи.

86. Trauer*, пересмотр

*нем. Горе

Груда камней не казалась подходящим памятником для Барда. С трудом удерживаясь на ногах, Дим смотрел на камни и пытался понять, что за ужасную боль он испытывает внутри. Это была не физическая боль, и невозможно было сказать, где она находится. Хуже того, казалось, не было способа успокоить это ужасное саднящее ощущение, которое не давало покоя.

Бомбей Сейбл стояла у камней, склонив голову, обмотанную платком, и сложив руки на пояснице. С трудом подняв голову, Дим попытался представить, что она чувствует, но это было невозможно. С каждой попыткой ему это не удавалось. Почувствовав разочарование в себе, он позволил своему взгляду вернуться к камню и тяжело, с хрипом вздохнул.

— Он был моим другом, — сказал Дим, и его слова превратились в хриплое, гортанное мычание, которое, казалось, с трудом вырывалось из его горла. — Мне не удалось провести с ним много времени, и я чувствую себя… обманутым. Ограбленным. Я только начал узнавать его… ценить его… а его уже нет.

— Такова жизнь, Дим. Так бывает. — Бомбей стояла, не шевелясь, почти не двигаясь. — Это наша жизнь. Любой из нас может умереть любым ужасным образом в любой момент. Каждая секунда может стать последней. Мы не похожи на других существ. Мы имеем дело со смертью, и иногда Смерть приходит, чтобы забрать свой долг. Полагаю, я прислушивалась к мнению культистов Смерти. То, что они говорят, весьма утешительно.

— Он ушел. — Дим почувствовал, как его обхватило крыло, и на мгновение сопротивлялся, прежде чем позволить Блекберд притянуть его к себе. Оглядевшись по сторонам, почти с паранойей, он всмотрелся в лица своих спутников. Ни один из них, казалось, не думал о нем хуже, и, присмотревшись, он понял, что им тоже больно — больно всем вместе. На мгновение он перестал понимать, о чем думает, и его паранойя — беспокойство о том, что думают о нем другие, — беспокоила его.

Это не приносило ему пользы.

— Вместо того чтобы трусить и бояться, Бард решил быть непокорным. — Слова Мотта прозвучали как отсев гравия. — Если бы он не использовал свою магию вдохновения в нужный момент, думаю, бой мог бы сложиться иначе. Не очень хорошо. Совсем нехорошо. Бард сводил Эри с ума своими дикими, сумасбродными идеями, но в том-то и дело, что у него всегда находилась идея, когда ситуация шла наперекосяк. Эри любила его, но и ненавидела в равной степени. Она всегда говорила, что он чертов дурак и что однажды его убьют из-за его дурацких идей.

Бомбей засмеялась, но в ушах Дима это прозвучало как придушенный всхлип.

— За проклятых дураков и за дураков, которые за ними идут. — Бейли склонила голову.

— Блекберд, похоже, ты теперь наш новый проклятый дурак. — Мотт, торжественный и немного грустный, окинул большого гиппогрифа ожидающим взглядом. — Поздравляю с повышением. Это, конечно, не то, о чем думала Эри, и я не думаю, что она планировала такой исход. Бомбей — наш новый бард. С Гратином у нас появился еще один сильный игрок. У нас все еще есть Дим, но совсем чуть-чуть.

Дим, надежно укрытый под крылом Блекберд, почувствовал любопытную влажность в уголках глаз и подумал, что дым, пыль или другие раздражающие вещества каким-то образом проникли в его очки. На самом деле глаза жгло… щипало… это было очень неприятное ощущение, и оно его ничуть не волновало. Слова Мотт оказались верны: это была еще одна встреча со смертью, и Дим не знал, как к этому относиться.

— Бард сказал мне, что Фэнси должен сгореть дотла, — проговорил Дим, борясь с ужасной щекоткой в горле. Он сделал паузу, обдумывая все остальное, что сказал Бард, и Дим решил не упоминать об этом. — Чтобы спасти его дом, мы должны сжечь его дотла. Так мы и поступим. Начнем с бандитов и посмотрим, что из этого выйдет. Кто бы это ни сделал, он пожалеет о том, что мы выжили. — Щекотка в горле Дима оказалась слишком сильной, и он начал кашлять; сначала немного, но в мгновение ока это переросло в лающий хрип.

— От нас этого можно было ожидать, раз мы выжили, — сказала Бейли своим спутникам, на что Гратин, стоявший рядом с ней, хмыкнул.

— Никто не ждет Дима. — Серьезный выпад Блекберд вызвал несколько грустных смешков, и она подождала, пока они закончатся, прежде чем продолжить: — Если нам повезет, мы найдем ответы. Если нет, то бандитов станет намного меньше. Выигрыш налицо.

Склонив головы, украсив лица грустными улыбками и усталыми, измученными, печальными глазами, спутники продолжали отдавать дань уважения павшему Барду…

Это было ужасно — собирать повозку и знать, что один из них останется позади. У Дима не было спутника, который ехал бы с ним, не было никого, кто мог бы сидеть с ним и составлять ему компанию. Дим должен был прийти в себя в дороге, пока они ехали, и ему сказали, что он придет в себя. Будет ли у него время? Это еще предстояло выяснить. Это была уже не просто работа, не просто контракт, который нужно было выполнить. Предстояло совершить убийство, и Дим намеревался устроить из этого зрелище.

Он наблюдал за Бомбей, за ее движениями, за тем, как она вздрагивает, и понимал, что ей все еще больно. В основном она хорошо это скрывала и успокаивала всех, кто спрашивал, уверяя, что с ней все в порядке. Могла ли она стрелять с одним глазом? Может ли она сражаться? Дим испытывал к ней такое яростное сочувствие, что оно разрывало его внутренности и оставляло глубокое чувство страдания. Как он мог утешить ее? Почему он был вынужден утешать ее? Что это за существо и почему оно так важно?

Задыхаясь от боли, он отвел взгляд и оглядел комплекс. Мотт и Бейли сделали очень многое, чтобы восстановить это место. Разрушенные каменные строения теперь стояли вновь, и, возможно, даже были лучше, чем прежде. Смерть снова стояла на страже у ворот, снова целая, словно и не была разбита. Это место будет жить дальше — жизнь будет продолжаться, за исключением тех, кто теперь покоится с миром.

Так много их уже упокоилось, что невозможно было представить себе, настоящая, беспорядочная резня была невообразимой.

Вместо того чтобы попрощаться, не в силах вынести боль расставания, Дим предпочел унылый комфорт сна.

Раскачивание повозки и ощущение потрескивания статического электричества, а также пушистое тепло пробудили Дима от дремоты. Потребовалось много долгих тревожных секунд, чтобы прийти в себя, и в своем растерянном состоянии он подумал, что это Блекберд рядом с ним, но по мере того как его сознание набирало силу, он понял, что кто-то другой обнимает его. Первой его реакцией было вырваться и поджечь все вокруг, но рассудок, как ни слаб он был, подавил эту глупую реакцию.

Он лежал рядом с гигантом и определил, что это должна быть Бомбей. Дим не доставал ей даже до бедра; стоя она возвышалась над ним и сейчас едва не задушила его во сне. Какая-то часть его души хотела рассердиться, но эта часть его души погасла, как свеча под натиском бури. Конечно, работать милым пони для обнимашек было неприятно, но Бомбей горевала, несомненно, испытывая боль, и потянулась к нему во сне. По крайней мере, так сказал себе Дим.

Великанша зашевелилась рядом с ним, смущенно мяукнула, и ее горячее дыхание с запахом рыбы обдало его, лишив сил. Плотоядные! Одна ее тяжелая лапа лежала поверх его тела, прижимая его к себе, а туловище плотно прилегало к позвоночнику. Он не был плюшевым медведем, не был мягкой игрушкой, не был милым, плюшевым пони! Это было унизительно, но это было и то, в чем Бомбей, несомненно, нуждалась, и бодрствующий разум Дима поддался смятению точно так же, как тонущий корабль набирает воду.

— Дим… Мне очень жаль. — Бомбей сонно пробормотала эти слова и сняла с Дима лапу. — Они заставили меня лечь. У меня голова закружилась. — Она сделала паузу, переводя дыхание, и ее тело напряглось, когда она потянулась. — Мне снился… он. Ты был подходящего размера и формы, я думаю. Это плохо. Я знаю, как ты относишься к прикосновениям.

То, что вырвалось из уст Дима, сильно удивило его, и он подумал, не бредит ли он снова, даже когда говорил это:

— Все в порядке. Я не против. — В панике он несколько раз моргнул, чтобы проверить, нет ли розового оттенка в его глазах, потому что если принцесса Кейденс играла с ним в игры, то это было не смешно. Но розового оттенка не было — никаких признаков того, что Принцесса Любви активно присутствует в его сознании, — и его сознание грозило рухнуть в небытие от смущения.

Конечно, он был против! Но как он мог сказать ей об этом? Другая его часть, та, которая ему не нравилась, задала вопрос: Как ты можешь быть таким эгоистичным засранцем? Этот вопрос, который он задал себе, должен был быть риторическим: он был эгоистичным засранцем. Для большинства существ их задница — это крошечное, ничем не прикрытое место, спрятанное под хвостом. Но для Дима: он был сделан из задницы. Он был мудаком, эволюционировавшим. Его род обитал в первобытной мгле, а затем, совершив самый мудацкий поступок за все время существования, они коллективно решили, что суше очень нужны задницы, ибо они покорили моря. Так особи Sphincterus Tyrannus Tormentus^[1] выбрались из бурлящей первобытной жижи и стали одной из доминирующих форм жизни, нелюбимой, невостребованной и нежеланной для всех.

Тяжесть лапы Бомбей вернулась, и Дим снова оказался прижат к ней. Вместо того чтобы отпустить его, она притянула его ближе. Теплые подушечки ее странно расположенных на груди молочных желез прижались к его шее, а сама она была мягкой, шелковистой, как мягки и шелковисты домашние кошки. Высоким расам: кошачьм Абиссинии, минотаврам и тому подобным, пони заменили домашних кошек в качестве желанных, ласковых компаньонов, которых можно погладить и потискать.

Дим оказался в наихудшем положении: его достоинство было под угрозой, а друг страдал. Она ведь была его другом, не так ли? Конечно была — Бард был его другом, а друзья Барда, соответственно, были его друзьями. Ведь так все и было, верно? Но теперь Бард умер, и Бомбей была всем, что осталось у него от ушедшего друга. В горле Дима встал комок, и он испытал глубокое замешательство.

Дружба — сложная штука; неудивительно, что для того, чтобы ей управлять, нужна принцесса.

Мягкие, пушистые молочные железы Бомбей дергались и подрагивали, прижимаясь к нему. Дим на мгновение растерялся: в этом был странный, загадочный элемент сексуальности, но потом он понял, что она плачет, всхлипывает в тихой, приглушенной тишине. Пальцы ее лапы обвились вокруг его передней ноги, но она не причинила ему никакого вреда, даже такому болезненному и нежному, каким он был. Это был, пожалуй, один из самых неловких, самых невыносимых моментов за все время существования Дима, и он совершенно не знал, что делать.

Повозка раскачивалась взад-вперед, как колыбель, и Дим почувствовал, что его окутывает влажное тепло, резко контрастирующее с прохладным осенним воздухом, который он втягивал в легкие с каждым затрудненным вдохом. Было почти слишком тепло, и от этого его клонило в сон. Психоз Дима, мощное, громкое присутствие его самого, попытался все это интериоризировать и справиться с этим единственным известным ему способом: рационализировать применение чрезмерного ультранасилия к тем, кто может причинить боль, ранить, приставать или иным образом навредить ласковому, скорбящему кошачьему существу, которое рыдало и обнимало его.

Присвоив Бомбей статус драгоценности, он смог утихомирить разрозненные, бурные эмоции, и на него снизошло некоторое умиротворение. Блекберд была ценной вещью, но Блекберд была способна на безрассудное расчленение и случайное потрошение. Было время, когда Блекберд не была такой способной, она была более беспомощной, но что-то изменилось. Блекберд изменилась, она выросла и развилась. Она тоже была способна на ликующее психотическое насилие, и, думая о таком развитии событий, Дим не был уверен, как он к этому относится. Идея мягкой и беспомощной Блекберд ему нравилась, но мысль о Блекберд-мяснике вызывала в нем любопытство, которое он не решался исследовать.

Диму ничего другого не оставалось, как терпеть.

¹↑ греческий Сфинктер Тиранический Мучительный

87. Сделай свою божественность

Издалека деревушка выглядела живописно, словно на открытке, но вблизи? Стены домов были побелены, как и все остальное, поэтому наводили на мысль о безопасности; однако побеленные лачуги оставались лачугами. Несколько зданий были построены из дерева и камня, но не все. Ветряная мельница стояла, как высокий скрипучий страж, и наблюдала за поселением, выросшим там, где пересекались две главные дороги.

Дим увидел солдат и затянулся сигаретой, пока некоторые из них подходили к нему, несомненно, чтобы спросить о их делах в этом месте, чем бы оно ни было. Судя по всему, это были фузилеры, обычные солдаты. Одноразовая пехота. Похоже, они сражались с великим врагом — скукой, страшным бичом солдат, хотя можно сказать, что ни один солдат не хотел бы, чтобы его жизнь неожиданно стала захватывающей.

Гратин встретился с двумя грифонами и прилетевшим пегасом; теперь они вчетвером болтали друг с другом. Бомбей присоединилась к ним, покачиваясь на лапах, и Дим заметил обеспокоенный взгляд пегаса-пони. По какой-то причине это тронуло его, это краткое проявление доброты. Солдаты не обязаны быть добрыми — они должны быть солдатами, — но то, что они решили быть добрыми, вызвало у Дима какое-то непонятное чувство, от которого у него сжалось горло.

Поправка: пони-пегас явно был гренадером, о чем свидетельствовали бомбы, прикрепленные к его бандольеру. Острые глаза Дима искали больше деталей, больше подсказок, и ему стало интересно, что же такое происходит в этих краях, что требует продвинутых солдат. Ну, кроме бродящих по округе псевдоаликорнов, способных сравнять с землей деревню или даже город.

Мотт и Бейли были измотаны и нуждались в отдыхе. За этот день, покинув лагерь культистов, они каким-то образом проделали путь в пятьдесят с лишним километров. Наступала ночь, и тени становились все длиннее. Отважная банда жеребят приблизилась к повозке, но не слишком близко. Они смотрели на Блекберд с опаской, но любопытством, а Дим наблюдал, как она машет лапой. Мунро, возможно, надеясь побороться с Блекберд за внимание, начал жонглировать яблоками, но яблоки — это не громадина, которой была гиппогриф.

Из уст пегаса послышался заливистый смех, и Дим воспринял это как добрый знак.

— Дим, у нас возникла ситуация. — Глаза Гратина сверкали золотом в свете костра, а когти большого грифона нервно сжимались. — Солдаты говорят мне, что Герцог Трюффе ввел чрезвычайный налог, не сказав, для чего он нужен. У фермеров, которые не могут заплатить монетой, отберут землю. Паника уже распространяется по деревне. Один из грифонов, с которым я разговаривал, считает, что Герцог Трюффе пытается собрать ополчение, но его спутники с этим не согласны. Они считают, что здесь действует нечто гораздо более зловещее. Создание ополчения кажется слишком очевидным.

Нарезая картофель в кастрюлю, Мунро издал приглушенное озабоченное мычание.

— Это не простое совпадение, что этот налог был введен всего несколько дней назад. — Бомбей потерла бок головы, ее пальцы осторожно делали маленькие круги. — Как раз в то время, когда на нас напали. Вскоре после нашего прибытия. Мне кажется, что Герцог Трюффе пришел в отчаяние после нашего прибытия и теперь укрепляет свою власть.

— Это может быть совпадением, — сказал Бейли раздраженной абиссинке.

— А Дима можно назвать прекрасным примером альтруизма, — ответила Бомбей, морщась от боли.

— Бомбей? — Бейли, беспокоясь за свою спутницу, проигнорировала сарказм. — Ты в порядке?

— Кожа слишком натянута, и все чешется. Ужасно болит.

Дим, сидевший на куче мешков с зерном, оглядел внутреннее убранство ветряной мельницы. Здесь было холодно, и пространство было слишком открытым, чтобы небольшой огонь, горевший в очаге, мог его согреть. Глиняная печь, похожая на большой улей, была еще немного теплой от выпечки хлеба, но это никак не помогало преодолеть холод в воздухе.

— Совет Герцогов имеет право ввести чрезвычайный налог в любое время. Большинство из них этого не делают, потому что это очень непопулярное решение, как вы можете себе представить. Если Герцог Трюффе так поступил, его должны были поддержать… или он сделал это без одобрения других лордов города. Однако я не могу представить, что все обернется для него хорошо, если он будет действовать в одиночку.

Помолчав, Дим повернулся к Гратину и слабо кивнул в знак одобрения.

— Никогда прежде я не видела, как на моих глазах распадается государство, — сказала Блекберд, ее бровь дергалась вверх-вниз, как у белки, напившейся кофе. — Это действительно происходит, не так ли? Этот Герцог просто скажет, что к черту правила, и будет делать то, что хочет. Он заберет земли этих фермеров и их дома и, возможно, сделает с ними что-нибудь ужасное, например, взыщет с них арендную плату или что-то в этом роде, если только кто-нибудь что-нибудь не предпримет.

— И что же это будет? — спросила Бомбей, все еще потирая покрытую шрамами голову.

— Заплатить налог свинцом, — ответила Блекберд без тени веселья в словах. — Просто убейте его к чертовой матери. Стреляй, пока тело не станет похоже на тот странный сыр с дырками. Мне, конечно, неловко убивать… но ведь сейчас пострадает целая куча существ. Но если мы убьем этого вынюхивателя нечистот, то сможем избавить многих от страданий.

Бэйли с мрачной, стойкой ухмылкой кивнул:

— Убить его — это вариант, но для этого нам нужны веские причины. Улики. Доказательства правонарушений. Этот Герцог, похоже, очень важен. Простое его убийство может все ухудшить. Общественное возмущение может в значительной степени сгладить хладнокровное убийство парня, который всем заправляет.

— А что насчет солдат снаружи? — спросил Дим, нарушив молчание. — Каковы их намерения?

— Я полагаю, что они собираются нарушить свою священную клятву, — ответил Гратин, его когти все еще подергивались. — Вот почему они здесь… они надеются укрыться от нынешней политической непогоды. Эти солдаты — местные жители, Дим. Фермеры, большинство из них. Они верны земле, а не герцогам.

— Верны земле. — Дим повторил слова, смакуя их, и кивнул головой. — Пока что мы продолжаем, как и планировали. Мы пойдем и проверим тех бандитов. Возможно, мы что-нибудь найдем. Конечно, если не найдем мертвых бандитов. Все пони в выигрыше. Если все полетит в тартар, проблема с бандитами решится.

Закончив нарезать картофель, Мунро принялся нарезать морковь в кастрюлю.

Птицы ворковали в вышине, потревоженные шумом, доносившимся снизу. Снизу доносились звуки ложек, скребущих тонкие оловянные миски, хлюпанье, отрыжка и довольное ворчание. Дим закутался в плащ, который сшила для него Блекберд, и ему было почти тепло, чтобы чувствовать себя комфортно. Он ел, но был рассеян, его мысли были далеко от товарищества, которое предлагали его спутники.

Верность земле.

Не лорду, не знати или членам королевской семьи, а земле. Сама идея, само понятие приводили Дима в восторг, завораживали такие простые, приятные слова. Был ли Бард верен своей земле? Да. Возможно. Пате о Пуле был пони, который любил свою страну, но не был слепо послушен ее правителям. Земля. Дарки предали свою землю — их предательские действия навредили Эквестрии каким-то великим, непостижимым образом. Быть верным земле, казалось, было хорошим началом для того, чтобы стать героем, о чем Дим теперь тщательно размышлял. Все сказки его юности обрели новую силу в его сознании, новый смысл.

Как еще называлась бледная морковка?

Ах да, пастернак, который Дим съел и больше ни о чем не думал.

— Так… тот другой мир, — сказала Блекберд, когда ее оловянная миска опустела, — из-за чего он закончился? В смысле, что произошло? Я спрашиваю только потому, что мне кажется, что этот мир начинает разрушаться.

Бейли положила ложку в недоеденную миску с рагу и задумчиво посмотрела на Блекберд. После нескольких мгновений раздумий она ответила:

— Была единорожка по имени Старлайт Глиммер, и она вмешивалась в дела, с которые лучше не соваться. Она отомстила пони по имени Мундэнсер. Мундэнсер стала аликорном по какой-то такой причине, я не знаю подробностей. Это было до моего появления. Но Старлайт вернулась в прошлое и все перепутала. Мундэнсер так и не стала аликорном. Настоящее раскололось надвое, и обе существовавшие реальности попытались разыграть себя на одной сцене. Весь мир развалился на части. Все монстры, которых Мундэнсер топтала, будучи аликорном, так и не были растоптаны. В конце концов, все распалось.

— Как трагично. — Блекберд сказала это, глядя в свою пустую миску, а когда снова подняла глаза, вздохнула.

— Мундэнсер была ученицей Принцессы Луны. Я мало что знаю. — Бейли нахмурилась и покачала головой. — У нас остались только рассказы. Все исчезло. Только руины и кости, насколько хватало глаз. Сестра принцессы Луны вернулась после того, как была изгнана на тысячу лет на солнце. Но Старлайт изменила исход. Мундэнсер так и не стала ученицей принцессы Луны. Когда Супернова вернулась, она и принцесса Луна сражались. Монстры опустошали все вокруг. Война Сестер испепелила мир. Сестры должны были спасти мир, а не погубить его. Но они его погубили.

— Как все пони узнали, что все изменилось? — спросила Блекберд.

— Потому что многие помнили обе реальности. Это сводило их с ума. Мы назвали это Великим Переломом. Взрослые сходили с ума, когда вспоминали сразу две разные реальности. Целое поколение жеребят выросло без родителей. Общество распалось. Тысячи лет прогресса были потеряны в одночасье, и мы все превратились в дикарей.

— Я… я… я даже не могу… — голос Блекберд дрогнул и прервался.

— А я могу. — Слова Дима заставили Блекберд поднять на него недоуменный взгляд. — В ходе моего обучения я изучал теоретические последствия вмешательства во временную структуру. Оглядываясь назад, я могу только представить, что моя мать пыталась меня к чему-то подготовить. Временные эксцессы создают параллельные вселенные. Временной поток расщепляется. Он разделяется. Однако очень сильные маги могут восстановить два потока и заставить их пересечься. Простому единорогу это не под силу.

Бейли покачала головой:

— Тогда как Старлайт сделала…

— Она этого не делала. — Дим опустил миску с рагу и изучил недоуменное и обиженное выражение лица Бейли. — Твоя Старлайт не заставляла два потока накладываться друг на друга. Возможно, она вызвала разрыв потока, разделение на две части, но что-то другое, что-то очень могущественное воспользовалось хаосом, который она вызвала, и воспользовалось им на заднем плане. Существуют могущественные существа, которые могут сделать это при благоприятных обстоятельствах. Реальностью управляют невидимые силы, но с ними можно бороться… вмешиваться… или даже уничтожить. Если это произойдет, ничего нельзя будет исправить.

— Я не понимаю. — Бейли, все еще качая головой, опустила взгляд в пол. — Если эти силы существуют, зачем вообще нужна Старлайт? Почему они не могут просто уничтожить все напрямую?

— Некоторые первобытные духи и демоны обладают потенциалом неограниченной силы, но для этого нужны подходящие условия, — ответил Дим. — Если бы, скажем, за это отвечал первозданный демон, он или она были бы в основном бессильны. Дремлющий. Спящий. Но разделение временной линии на две приводит к огромному хаосу. Нарушение гармонии вызывает диссонанс. Этой энергией можно питаться, и при удачном стечении обстоятельств почти бессильная сущность может внезапно оказаться переполненной силой. Достаточно, чтобы вызвать Великий Перелом. Хаос, вызванный таким событием, как Великий Перелом, еще больше возвысит этих существ, превратив их в непостижимые вещи, не поддающиеся никакому разумению. Сверхъестественные сущности, которые скрываются в темных пространствах за звездами, существа, которые выжидают, затаившись, надеясь, что произойдет еще одно хаотическое событие, и они смогут насытиться.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил Мотт, дрожа, хотя, возможно, и не от холода.

— Обширное обучение. — Дим не мог придумать, как поскромничать на этот счет. — Практически самое лучшее образование по предметам, как обыденным, так и фантастическим. Учитывая то, кем и чем я являюсь, кажется очевидным, что моя мать готовила меня к любому мрачному будущему, которое она планировала.

Махнув копытом в пренебрежительном жесте, Мотт фыркнул:

— Ты говоришь так, будто тебя обучали основам становления богом. Просто произнося это вслух, существо слышит и понимает, насколько это надуманно. Самовозвеличивание. Это чушь.

Губы Дима скривились в изящной аристократической усмешке, и свет вокруг него замерцал, словно угрожая померкнуть. Он захихикал — тревожный, неприятный звук, от которого бедняга Мунро чуть не выронил свою миску. Уцелевшее ухо Бомбей прижалось, а глаз сузился от любопытства, когда она взглянула на Дима и понимающе кивнула ему.

— Позвольте мне дать вам пошаговое руководство, — сказал Дим, когда свет притух. — Обещаю, все будет просто. Первое, что вы должны сделать, — это составить долгосрочный план. Смертное тело слабо, и оно не выдержит. Для многих это означает стать личем или вампиром… чем-то более долговечным. Существует множество способов осуществить этот шаг. Когда вам больше не нужно беспокоиться о смертности, вы находите способ соединиться с первозданным элементом. Для большинства это означает поглощение хаоса. Это самое простое, к чему можно подключиться.

Тут Дим сделал паузу, глубоко вздохнул и облизал губы.

— На этом этапе все становится игрой в ожидание. У вас есть все время в мире. Так что теперь тебе нужно генерировать хаос, и побольше. Заставьте других ссориться и препираться вокруг вас. Используйте магию, чтобы влиять на жизнь других и сеять раздор. Все начинается с деревни, и вы постепенно напитываетесь ею, набирая силу. Вы начинаете создавать артефакты, чтобы помочь себе, и, возможно, нанимаете несколько подручных, чтобы они помогали вам в вашем великом деле.

Он снова сделал паузу и на этот раз опустил чашу.

— В какой-то момент ожидание окупается, и вы переходите к большим и лучшим делам. Вместо того чтобы портить жизнь одной деревне, вы отправляете в хаос целую нацию и лишаете жизни несметные миллионы существ. Теперь ваша власть растет скачками. Вы набираете силу и растете. Сто тысяч невыразимых трагедий разыгрываются, и вы впитываете их, как материнское молоко. В этот момент вы начинаете трансформироваться. Вы меняетесь, превращаетесь в нечто иное. Именно в этот момент вас замечают другие… те, кто шел до вас. Они жаждут и дают сладкие, сладострастные обещания. Накормите их, дайте им пропитание, и они поделятся с вами своими секретами. В конце концов, одного народа становится недостаточно, и вы переходите к поглощению всего мира… а оттуда начинаете бродить по звездам, выискивая следующий конфликт, которым можно было бы поживиться.

Мотт вздрогнул, словно собираясь что-то сказать: рот его приоткрылся, язык обвился вокруг зубов, как трепещущая змея, губы зашевелились, но слов не последовало. Рядом с ним Бейли выглядела встревоженной, ее глаза были призрачными, а жесткое лицо — мрачным. В глазах Блекберд не было ни веселья, ни радости, они потемнели и не светились. Бомбей потирала свои шрамы, но ей тоже нечего было сказать.

Один только Мунро отважился что-то сказать, и голос его дрогнул самым ужасным образом:

— Значит… кто-то уничтожает народ Фэнси, чтобы получить необходимую ему власть?

— Возможно. — Дим пожал плечами — жесткий, небрежный жест, а затем его плечи обвисли от усталости. — Моя мать лишь недавно стала личем. Она так же хорошо знакома с планом, как и я. В конце концов, она была одним из моих многочисленных учителей. А еще есть Катрина, лич-абиссинка. Несомненно, она стремится к чему-то большему. Но не стоит заблуждаться… что-то там извлекает выгоду из всего, что происходит вокруг нас.

— Подождите… — Мотт поднял копыто, и на его лице появилось недоуменное, озадаченное, удивленное выражение. — Ты говоришь то, что я думаю?

— Я говорю об этом только как о возможности. — Усмешка Дима говорила о многом и сказала гораздо больше, чем его слова.

Мотт уже собирался что-то сказать в ответ, но тут снаружи раздался вой — жуткий звук, леденящий кровь и заставляющий вздрагивать каждого из спутников по очереди. За этим воем последовал второй, третий, тяжелый стук, грохот, который ощущался сквозь землю и пол, а затем крики. Это было совсем рядом, и Дим сидел, навострив уши, прислушиваясь к новым крикам, разносящимся в ночи.

Бейли покачала головой и судорожным шепотом сказала:

— Дим, не делай этого.

— Я не слышу солдат. — Дим наклонил голову набок, чтобы лучше слышать.

— Это бой, который им не выиграть, Дим. Они не могут ничего предпринять, потому что тогда они потеряют свои жизни. — Гратин щелкнул клювом, и его позвоночник напрягся, когда его крылья судорожно затрепетали во время особенно ужасного крика.

— Дим, нет. — Бомбей почти прошептала эти слова, и ее глаза расширились от ужаса.

Увы, всем спутникам не хватало убедительного языка Барда, и Гратин, возможно, опасаясь худшего, качал головой из стороны в сторону, безмолвно умоляя Дима прислушаться к голосу разума. Истошный вопль — из тех, что долго преследуют тех, кто его слышал, — оборвался влажным бульканьем. Бейли зажмурила глаза, и Мотт сделал то же самое: его губы шевелились, пока он что-то бормотал в почти полной тишине.

— Я не могу просто сидеть здесь! — Дим закричал, его голос стал рваным и хриплым, отчего птицы над головой испустили паническое воркование. — Ради Барда!

Блекберд чуть было не сказала что-то, но Дим уже ушел…

88. Внимая зову

Когда Дим материализовался в неизвестной ситуации, раздался леденящий кровь вой. Одна из лачуг — обычная хижина — была расколота, как грецкий орех, и в ней частично виднелось что-то большое, волосатое и зверское. Дим приблизился, подняв как можно больше защитных заклинаний, и обогнул угол здания с немного кривыми, покосившимися стенами. Крики наполнили ночь, и, когда Дим обошел угол, он впервые увидел то, что пони из Фэнси называли loup-garou.

Пока Дим стоял и смотрел, почти застыв от ужаса, существо оторвало голову корчащейся и кричащей жертве, которую держало в своих когтях, размозжило череп в своих могучих челюстях и проглотило. Тело, брыкаясь, дергаясь, билось в предсмертных судорогах и выпустило кишки. Что это была за тварь? Дим не знал. Оно походило на алмазную собаку, только побольше. Оно было грязным, покрытым комками опухолей, со скрюченными, искаженными конечностями, которые выглядели так, будто их сломали и дали зажить неправильно. Алая кровь блестела в слабом лунном свете, и клубы пара поднимались в порывах, завиваясь в морозном ночном воздухе.

Одна еще жива, другая вопила среди обломков и частично съеденных трупов. Кобылка, которой еще не скоро суждено было стать кобылицей, бегала кругами по открытому пространству, одурев от паники. Хотя это было дорогостоящим действием, Дим окутал ее своей магией, подчинил своей воле, отчего она затихла, а затем телепортировал ее внутрь ветряной мельницы, которая стояла у него за спиной. Разъяренное существо — а оно, несомненно, должно было быть разъяренным, лишившись пищи, — теперь обратило свой взор на Дима.

— Welche Hündin hat dich zur Welt gebracht, du hässlicher Mutterficker?^[1]

Существо фыркнуло, выпустив из ноздрей огромные клубы пара. Клочья кожи и волос свисали из его открытой пасти, извиваясь при резких, судорожных движениях. Оно было горбатым и костлявым, из его бугристой, грязной плоти торчали шипы. Послышалось влажное чавканье, когда оно облизнулось в предвкушении, и глаза его уставились на Дима, который стоял не шелохнувшись.

— Widerliche Pissflitsche.^[2]

Не жалея слов после своего краткого, насыщенного согласными открытия, Дим вызвал заклинание Огненная вспышка Феникса — смертоносный шквал, пускающий самонаводящиеся огненные дротики. Когда он в последний раз использовал это заклинание, ему удалось вызвать лишь три дротика, что вызвало у него досадное смущение. Увидев свидетельство того, что его сила и мощь возросли, он воспрянул духом и приготовился к тому, что наверняка станет увлекательной схваткой.

Каждый из огненных дротиков попал в цель, целая дюжина, и каждый приземлился со взрывной, сотрясающей силой. С каждым ударом тварь откидывалась назад, сгорала; вонь от горящих волос и плоти наполняла ночь. Жаль только, что бой почти закончился, так и не успев стать достойным отвлекающим маневром — так думал Дим, готовя еще одно заклинание, добивающее.

Но первоначальная оценка Дима оказалась неверной: обожженное волкоподобное существо поразительно быстро поправилось и, как оказалось, было не так уж сильно ранено, как предполагалось. Даже когда Дим наблюдал за происходящим, казалось, что обожженная плоть снова срастается. Появились новые наросты, новые опухоли, а обугленная кожа — все еще дымящаяся — стала похожа на старую потрескавшуюся кожу. Регенерация была поразительной, даже больше, чем у псевдоаликорна, и была сравнима с троллем.

Почему огонь не помешал регенерации?

Когда тварь прыгнула, Дим телепортировался, потому что его тело все еще было слишком неуклюжим, чтобы двигаться — он все еще оправлялся от ран, — и снова появился почти в ста метрах от него, надеясь отвести чудовищную тварь подальше от зданий. Существо снова прыгнуло и каким-то образом умудрилось преодолеть расстояние в сорок метров или около того одним рывком. Как? Что это за ужасная тварь? Даже наблюдая за происходящим, его мозг хотел усомниться в том, что он видел.

Отвлечение может быть смертельно опасным, поэтому он заставил себя сосредоточиться.

Когда тварь стремительно приближалась, Дим выпустил Ищущий Череп Девы Войны. Светящийся призрачный череп вспыхнул над ним, и его воющий, буйный смех наполнил ночь. Он безошибочно полетел в сторону приближающегося зверя, столкнулся с его мордой и взорвался — Ищущий Череп Девы Войны при соприкосновении превратил живую ткань во взрывчатую массу, а живой ткани на волке-чудовище было очень много.

Еще мгновение — и на него посыпался дождь дымящихся кусочков мяса, шерсти и костей.

К шоку и неверию Дима, существо, представлявшее собой не более чем груду бесформенного мяса, начало восстанавливаться. Раздробленные кости образовывали выступающие шипы, а новые кости придавали форму и очертания быстро отрастающим конечностям. Из туловища зверя, словно когтистые пальцы, торчали ребра, а костяные гребни черепа образовывали своеобразный шлем, в то время как новый череп обретал форму. Это было ужасающее зрелище, и Дим проклял регенерацию, ставшую бичом его существования.

Пока у него оставалось несколько драгоценных секунд — монстр был занят самовосстановлением, — Дим превратил сырой эфир в пучок. Это был дорогостоящий ход, создание призыва, но стоящее отвлечение могло помочь, и сгусток нанесет урон. Этот сгусток был электрическим по своей природе и гудел, как разъяренный улей потревоженных пчел, пока генерировал статический заряд. Через мгновение он устремился к монстру, превратившись в бесплотную массу бушующей электрической ярости.

Призывы Дима никогда не длились долго, но обычно их хватало.

Волк-монстр отплясывал электрическую джигу, а в его тело вливались молнии. Оно тлело, пылало, и Дим тщательно обдумывал свои действия, пока у него было несколько драгоценных секунд в запасе. По всем правилам, все, что попало под удар штормовой молнии, должно было погибнуть, поэтому Дим был в растерянности, что делать.

— Gebratene Wolfsnippel, genau wie Mutti früher gekocht hat!^[3]

Он применил Воспламенение Клевер, свое самое надежное атакующее заклинание и одно из самых любимых. Оно не только поджигало противника, но и замедляло его. К его облегчению и удивлению, магическое замедление, похоже, действовало на регенерацию существа, что было полезно. Остановить регенерацию было его первоочередной задачей, и для этого должен был существовать способ. Существо, завывая от боли и ярости, попыталось напасть на сгусток, но его когтистые лапы прошли сквозь бесплотную форму, получив за свои усилия мощный электрический разряд.

Тем не менее существо приходило в себя, и это было очень плохо…

— Deine Großmutter war die Dorfhure!^[4]

Телепортировавшись, чтобы увеличить расстояние, Дим начал заполнять водородом пространство вокруг существа, вызывая блуждающие кусочки материи, чтобы их можно было поджечь. Над ним возник светящийся нексус, в котором появились янтарные и бледно-розовые магические вихри, когда он сплел два разных потока магии. Для усиления эффекта он произнес древние слова силы.

— Incertus pulcher imperio!

Нексус уменьшился, превратившись в крошечную вещицу, почти безобидную на вид, — маленькую соринку яркого оранжевого света. Удерживая его магией, Дим метнул его, как камешек, и он полетел к существу, которое все еще пыталось уничтожить сгусток. Огненная ракета, оставляя за собой шлейф фиолетово-синего света, летела точно в цель. В воздухе вокруг Дима запахло озоном и дымом. Стиснув зубы, Дим приготовился к удару и воспламенению, зная, что это будет впечатляюще.

Вокруг него мир залило теплом и светом, ночь стала такой же яркой, как день. Физической силы взрыва хватило бы, чтобы разорвать Дима, если бы он не был защищен от собственных взрывов. Его сила значительно возросла, и он наслаждался своим бесцеремонным разрушением.

— Schmutziger Furzlecker!^[5] — кричал он, но его слова заглушались грохотом вокруг него.

Когда безудержное разрушение рассеялось и Дим снова смог видеть, ничего не осталось. Коричневая от осени трава представляла собой океан мерцающего, танцующего пламени. Несколько деревьев были подожжены. В мерцающих волнах жара плясали мотыльки магии. От кошмарного существа не осталось и следа. Оно исчезло, мертвое, разлетелось на куски, и Дим вздохнул с облегчением. Даже его тень исчезла, поглощенная взрывом.

Все было кончено. Непреодолимая, непреодолимая грубая сила победила. Сила победила, и все в мире стало хорошо. Когда обычные взрывы не помогали, требовались более мощные, а в мире с безумными регенерирующими существами не бывает чрезмерной жестокости. Как раз в тот момент, когда Дим собирался закурить сигарету и насладиться своей победой, он заметил движение в эпицентре взрыва.

— Verdammt, fick mich.^[6] — Похоже, его победной сигарете придется подождать. — Unmöglich.^[7]

И затем, чтобы подчеркнуть:

— Unmöglich!

Из тлеющей, выжженной земли поднялась обгоревшая, почерневшая фигура. Она была почти скелетной, не более чем стройный силуэт в мерцающем свете костра, и, наблюдая за тем, как она дергается, словно марионетка в судорогах, Дим вдруг стал влажным от ужаса, и страх хлынул из него непрерывным потоком с едким запахом. Почерневшие кости срослись в комки, эти комки срослись с другими комками, и коллекция комков приобрела форму и очертания.

— Was sagst du jetzt, Feuergott?^[8]

От шума крыльев у Дима заложило уши, и во тьме появилась ужасающая тень, призрачный предвестник страшной гибели. Огромная фигура, казалось, обретала очертания, ныряя к свету, а хлопанье крыльев Блекберд заставляло дым, поднимающийся от выжженной травы, кружиться в красивых вихрях. В когтях она держала длинную десятку — внушительную десятку слоновьих размеров, оружие, созданное для титанов, гаргантюа и бегемотов.

Почти в упор она выстрелила и заставила рассыпаться отрастающий череп волчьего существа. Она выстрелила еще раз, отрубив переднюю конечность у плеча, а затем еще раз, отрубив противоположную конечность. Затем, тщательно прицелившись, она отсекла обе ноги у бедер. На мгновение расчленив существо, она взмахнула крыльями, поднялась вверх и отступила, одновременно перезаряжая вращающийся цилиндр своего длинноствольного орудия.

— Продолжай работать по конечностям! — властный баритон Мотта прорезал ночь, его четырехствольный дробовик был наготове. — Мы можем только замедлить его! Прикрыть Дима и отступать! Блекберд, займи его, если он встанет!

Бомбей вышла из тени на свет, держа в одной лапе пистолет, в другой — светящийся жезл. Дим понимал, что это тактическое отступление — слова Мотта звучали у него в голове, — но бой еще не окончен. Монстр не был мертв. Он уже оправлялся от хирургического расчленения, произведенного Блекберд, а когда встанет на ноги, то продолжит терроризировать ночь. Его нужно было усыпить, как бешеную собаку, которой оно и было.

— Мы должны убить его! — Голос Дима был сорван, он почти хрипел от усилий.

— Ничего не поделаешь, — ответила Бейли. — Единственный способ убить эту тварь — сварить ее сердце в серебре, очищенном лунным светом. А теперь пошли, Дим. Быстрее, пока нам не пришлось снова его валить!

Дим попятился от мысли о неубиваемом враге; некоторое время он колебался, а затем его охватила кипящая ярость, от которой заколотилось сердце. Так вот чего боялись крестьяне? Это… это существо охотилось на них, а единственной защитой была какая-то алхимическая побелка? На секунду Дим был уверен, что с ним случится либо инсульт, либо сердечный приступ, и все его тело затекло, пока задние копыта топтались в луже его собственной мочи.

С его губ сорвался яростный, презрительный протест:

— NEIN!

Ускорив темп телепортации, Дим рванулся вперед, его разум метался в поисках решений. Он сокращал расстояние между собой и своим регенерирующим и восстанавливающимся противником, не зная, что делать дальше. Тонкий контроль уступил место хаосу, и это его устраивало — иногда хаос был единственным светом надежды, который можно было найти.

— Блекберд! Посмотрим, сможешь ли ты его схватить! Мне плевать, если от твоих когтей у него пойдет кровь! Прикрывай Дима любой ценой, иначе Эри нанижет наши головы на пики! — Приказ Мотта прозвучал как вопль бешеной паники, когда он тоже сократил расстояние, его четырехствольный дробовик был поднят и готов. — Бомбей, оглуши его, если сможешь! Используй магию! Мне все равно, что для этого потребуется!

В отчаянии Дим раздавил восстанавливающееся существо, а затем телепортировал спрессованные, разбитые останки внутрь дерева. Не успел Дим похвалить себя за сообразительность, как дерево взорвалось, осыпав все вокруг щепками, и кошмар тартара вырвался наружу — яростный комок костей, ярости и хрящей. Нужно было что-то покрепче, чтобы удержать чудовище — нужен камень! Каменный саркофаг мог бы подойти!

— Мотт, Бейли, мне нужен камень, и много камня! Достаточно, чтобы поместить внутрь тело!

— Это не убьет его! — Бейли заплакала.

— Нет, но это может поймать его в ловушку!

— Стоит попробовать, — сказал Мотт, тщательно прицеливаясь, но не стреляя.

Два единорога-землекопа принялись за работу, вызывая камни из почвы, пока Дим удерживал существо в подчинении, а Блекберд висела над головой с перезаряженным хирургическим ружьем наготове. Бомбей держалась с фланга, готовая среагировать в случае необходимости, но держала свои драгоценные пули и магию в резерве. В этом хаосе компаньоны действительно работали вместе, образуя сплоченную, слаженную, работоспособную команду. Если раньше они были разрозненными и слабыми, то теперь их объединяла общая сила.

Подобно глине, камни вдавливались друг в друга, набирая массу. Появились новые камни, вызванные из глубин земли, они пробили поверхность почвы и покатились, чтобы присоединиться к постоянно растущей массе. Дим использовал телекинез, чтобы не отрывать конечности и подчинить себе дрожащую массу опухолевидных бугристых наростов, колотя по ней, как пекарь по тесту. Дим понимал, в чем проблема: он мог делать это лишь до тех пор, пока не обессилеет, и тогда тварь начнет буйствовать. Подчинить его каким-то образом, чтобы ритуально уничтожить в лунном серебре, было бы весьма непростой задачей, которую облегчило бы благословение единорогов, работающих вместе. Мысли его потекли дальше, и он подумал о коллективе единорогов, который наблюдал в Истанбулле, но отвлекся он лишь на секунду.

Когда массивная каменная глыба была готова, Мотт кивнул и сказал Диму:

— Засунь его туда, и посмотрим, что получится. Всем быть готовыми к поспешному отступлению!

Дим телепортировал дергающуюся массу опухолей и костяных шипов в камень, а затем стал ждать, затаив дыхание. Послышался стон, очень любопытный звук, а затем на поверхности камня появились трещины. Отступив назад, Дим вызвал Копье Шантико, которое от его магического прикосновения вспыхнуло розово-черным пламенем. Камень содрогнулся, раздался скрежещущий звук, и появились тонкие паутинки трещин, которые с пугающей быстротой увеличивались в длину.

— Назад, — приказал Дим, размахивая копьем над головой.

Его спутники разбежались, не требуя объяснений, к его облегчению. Дим избавился от своего снаряжения, отправив его на дальнюю ветряную мельницу, а затем зажег себя. Теперь он представлял собой ужасающее зрелище: страшная огненная фигура, которая пылала, посылая в ночь вокруг себя плюющиеся и трещащие угли. Взмах — и он поглотил все вокруг: траву и деревья, а его собственное пламя разгоралось все ярче. Усталость улетучилась, и он почувствовал, как к нему возвращаются силы, пока он пожирал пламенем окрестности.

Потянувшись копьем, он вонзил его в камень, и раздалось шипение. В мгновение ока камень засветился: сначала тусклым вишнево-красным, затем ярким оранжевым, а потом его поверхность начала пузыриться. Трещины исчезли, когда температура камня поднялась до точки плавления и он начал разжижаться. Дим стоял среди пылающего ада, ничуть не пострадав; более того, он чувствовал себя бодрее.

Словно горячий воск, камень терял форму и превращался в лужу, растекавшуюся по земле. Почва воспламенилась, превратившись в пылающий ковер, и взметнула вверх клубы пламени. Жидкий камень пузырился, как рагу, и с каждым лопающимся пузырем разлетались раскаленные каменные шарики.

— Думаю, зверя удастся сдержать, — сказал Дим, его голос был похож на рев хорошо разгоревшегося костра. — Даже если он выживет, в нем не останется достаточно сил, чтобы вытеснить материю своей регенерацией. Ему конец.

— Это мы увидим утром, — ответил Мотт. — А теперь уходи, Дим. Давай пройдем внутрь. По деревне бродят стаи этих тварей.

Услышав это, Дим оторопел. Неужели все это было напрасно? Неужели больше ничего нельзя сделать? Неужели это все, на что могли надеяться крестьяне этой земли, — свежий слой алхимической побелки? Все эти усилия, весь этот огонь и ярость ради одного существа — а их были целые стаи. Как может существовать нация, когда такие чудовища на свободе в сельской местности? Он содрогнулся при мысли о том, что они могут вторгнуться в город; кровавая бойня была бы просто невообразимой.

Он помешивал копьем расплавленный камень, не зная, принесет ли это какую-то пользу, но все равно делая это. Сегодняшняя ночь не была победой, но, по крайней мере, он предпринял попытку, и от этой мысли ему стало легче. Его мысли обратились к Барду, его погибшему другу, и он подумал, оценил ли бы Пате о Пуле эту попытку — или ворчливый земной пони назвал бы его безрассудным дураком. И все же… какой благородный бард не оценит героические усилия, даже если это была безрассудная попытка? В этом и заключалась суть песен… баллад… историй… небылиц… того, что когда-то вдохновляло его самого.

Не всегда рыцарь побеждал, но его доблестные усилия становились легендами. Отступив от кипящей каменной массы, Дим смирился с тем, что так и должно быть — это была его лучшая попытка. Возможно, со временем и более тщательной подготовкой этого врага можно будет убить, но что это будет за задача.

Оставалось только проверить, как там крестьянин, которого он спас…

¹↑ нем. Какая сука тебя родила, уродливый ублюдок?

²↑ нем. Отвратительная подделка

³↑ нем. Жареные волчьи соски, как готовила мама!

⁴↑ нем. Твоя бабушка была деревенской шлюхой!

⁵↑ нем. Грязный лизоблюд!

⁶↑ нем. Черт возьми, трахни меня.

⁷↑ нем. Невозможно.

⁸↑ нем. Что скажешь теперь, бог огня?

89. А потом наступает утро

Почти беззвучно Дим пытался незаметно перебороть свою послебоевую нервозность. Хотя он изо всех сил старался казаться нормальным, это было далеко не так. Сам факт того, что в мире еще существует нечто подобное тому, с чем он сражался, потряс его до глубины души. Как может существовать нация, в которой такие чудовища разгуливают на свободе, пожирая незадачливых граждан? В общем и целом — никак; Фэнси разлагался изнутри, его гнилые кости наконец-то дали трещину.

Гратин был источником утешения для испуганной, убитой горем кобылки, и они вдвоем разговаривали друг с другом, хотя Дим не мог понять, что они говорят. Он курил свой косяк из гвоздики и конопли, пытаясь сдержать жуткую дрожь, которая требовала выхода. Он нуждался в утешении, но Блекберд выглядела озабоченной, встревоженной тем, чему она стала свидетелем. Бомбей присоединилась к разговору Гратина с кобылкой и лапой стала гладить ее по шее. Этот акт доброты вызвал у Дима странное чувство, и ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что он ревнует. Он тоже нуждался в утешении, хотя никогда и ни при каких обстоятельствах не признался бы в этом.

Закрыв глаза, Дим прислушался к разговорам, хотя не понимал ни слова. Он был рад, что его друзья появились. Какая-то часть его души была благодарна за то, что он не остался один. Какая-то его часть радовалась тому факту, что для усмирения существа пришлось приложить командные усилия, и, конечно, оно было усмирено. Однако, к его ужасу, эти мысли ничуть не уменьшили его страхи.

— Ее отец разбавил белила, — сказала Бомбей, покачивая головой из стороны в сторону. — Она называла его глупым и наговорила ему много ужасных вещей. Ее последние слова, обращенные к нему, были гневными.

Услышав это, Дим вздохнул.

— Они были бедны и были вынуждены покинуть свой дом, — продолжила Бомбей. — Реку направили в другое русло, чтобы осушить болото и какую-то старую шахту. Многие фермеры в этом районе были вынуждены…

— Шахта? — Дим повернул голову и посмотрел на кобылку. — Расспроси ее поподробнее об этой шахте.

— Дим? — Бомбей озадаченно склонила голову набок. — О чем именно?

— Сделай это.

Все еще поглаживая шею кобылки, Бомбей повиновалась короткому приказу Дима. Что касается самого Дима, то он потягивал свой косяк, размышляя о шахтах и о том, что в них может быть спрятано. Можно заставить исчезнуть целые армии, спрятав их под землей. Если шахта была заброшена, а потом ее затопило, она должна была стать бесполезной. Пришлось бы потратиться на то, чтобы изменить направление реки и осушить эту шахту — бесполезную шахту, — а это стоило огромных денег.

— Бомбей, знает ли она, кто отдал приказ изменить направление реки и открыть шахту?

— Потерпи, Дим, — сказал Мотт с полным ртом остатков рагу.

Но терпения уже не хватало. Дим поступил правильно, как бы глупо это ни было, и теперь ему казалось, что вселенная вознаграждает его; эти благоприятные обстоятельства не могли быть простым совпадением. Он спас одну жизнь — всего одну, — но теперь вселенная делала все возможное, чтобы вернуть ему представление о том, что одна жизнь имеет значение.

Гратин сказал два слова:

— Герцог Трюффе.

Когда Дим кивнул, он был не один: к нему присоединились Мотт и Бейли.

— Герцог Трюффе обещал, что с открытием шахты появится много рабочих мест, — сказал Гратин, его слова звучали тяжело, как усталый гул. — Но работы не было, и он расставил вокруг шахты солдат, чтобы справиться с гневными протестами. Все было потеряно.

Кобылка со слезами на глазах — почти кобыла — бросилась в объятия Бомбей и прижалась к абиссинцу, всхлипывая. Дим видел понимание на лицах своих спутников, когда встречался взглядом с каждым по очереди. Как можно спрятать армию от посторонних глаз? Куда делись все эти новобранцы из разбойничьей крепости? Конечно же, под землю.

— Когда ей станет лучше, спросите ее, может ли она указать на карте местоположение этой шахты. — Слова Дима вырывались с густым синим дымом, который сворачивался в вопросительные знаки. — Как туристы, я думаю, мы должны посетить это место. Звучит впечатляюще.

— Действительно, — согласилась Бейли, нахмурив брови. — Знаешь, если мы сможем заманить в ловушку большую часть армии, пока она еще скрывается под землей…

— Да? — Бейли вдруг полностью завладела вниманием Дима, и он обратил на нее свой насмешливый взгляд.

— Мы с Мотт могли бы заполнить шахту газом. Нам понадобится какой-то газ, но здесь поблизости есть алхимические заводы. Почему-то Дим, мне кажется, ты не из тех, кто возражает против мучительного убийства тысяч существ.

— Nein. Klingt effizient. Gaskrieg.^[1]

Блекберд вздрогнула и чуть не уронила свою жестяную кружку, полную воды.

— Итак… наемники, бандиты и те, кто ищет легкой наживы, появляются в разбойничьем форте, а затем перебираются в шахту, которая сейчас, вероятно, является подземной казармой. Любые пегасы, дирижабли или грифоны, пролетающие над головой, увидят только шахту. Довольно умно, если это действительно так. И давайте будем честны, это, вероятно, именно так и выглядит.

— Значит, у них есть армия, а у нас — Мотт, Бейли и Дим. — Мунро занялся приготовлением чая, когда вода вскипела. — Ну, и Блекберд тоже, и я, и Гратин, и Бомбей, но, давайте будем честными. Трое из нас явно не против этого плана, а остальные немного…

— Колеблются? — закончила Блекберд, бросив взгляд на Гратина.

Минотавр нахмурился, его щеки сморщились, а глаза опустились:

— Да. У остальных из нас уцелела совесть. По крайней мере, пока.

— Wenn wir einen Krieg führen, tun wir, was notwendig ist.^[2]

Манро моргнул:

— Звучит ужасно.

— Was moralisch ist, ist das erste Opfer.^[3]

Было приятно не думать о чудовищном регенерирующем звере, которого сдерживал тонкий слой алхимической побелки. Самокрутка Дима подходила к концу. Он подозревал, что там же, на руднике, они найдут и оставшихся аликорнов Возвышения. И все это ценой доброго дела — того, что было правильным. Он бросил взгляд на весенне-зеленую кобылку, которую Бомбей нежно обнимала. Она была еще не совсем кобылой, но, учитывая ее положение и то, что она потеряла все, конец невинности был уже на пороге. Ей придется спешно взрослеть; с наступлением рассвета придет и ее независимость, и ей придется искать свой путь в этом мире.

Дим понял, что жалеет ее. Будучи земной пони, она должна была как-то выжить в этом недобром мире, равнодушном к ее нуждам. Несомненно, ей придется выкручиваться, ведь у молодой кобылы в ее положении было всего несколько способов выжить. Несправедливость всего происходящего заставила Дима забыть о своей послебоевой нервозности, и на несколько секунд он задумался о том, чтобы взять ее с собой — наверняка в Истанбулле можно было бы жить лучше.

Не у каждой кобылки, попавшей в беду, есть благородный рыцарь или волшебник, чтобы спасти их. Она что-то сказала, но слова ее были приглушенными, и Дим увидел, что Бомбей прислушивается. Неужели абиссинка отпустила Барда? Должно быть. Дим подумал о том, как Бомбей прижалась к нему и как теперь обнимает убитую горем земную пони, которая только что видела, как убили всю ее семью. Повернув голову, Дим посмотрел в сторону Блекберд и пересмотрел свои предыдущие мысли: не каждой кобылке нужен рыцарь или волшебник, чтобы спасти ее; некоторые спасали себя сами.

— Никто не пришел на помощь, — сказал Мунро, раздавая оловянные кружки с горячим ароматным чаем. — Ни одна дверь не открылась, кроме нашей собственной, и прежде чем что-то предпринять, нам пришлось ругаться и спорить. Блекберд грозилась нас всех задушить.

— Так и есть. — Большая гиппогриф извиняюще кивнула своим спутникам.

— Решение принимали Мотт и Бейли, — продолжил Мунро, передавая Диму чай, который был принят с благодарным кивком. — Здесь творилось настоящее безумие. Не могу представить, каково было снаружи. Думаю, все было так же плохо, как и в последнем бою. А может, и хуже.

Выпрямившись во весь рост, Мотт стиснул челюсти, а его покрытые шрамами уши встали во весь рост:

— Это был бой, такой же, как и любой другой.

Это заставило Дима задуматься, а все ли битвы одинаковы.

Наступил рассвет, серый и холодный; вместе с ним пришло глубокое любопытство. После того как Дим всю ночь мучился от беспокойства, он должен был узнать — должен был знать. Его тело затекло, не слушалось и совершенно не хотело двигаться. Все покрывал густой иней, и осень выдалась лютой — никаких летних дней. За его спиной толпилась толпа бездельников, все они глазели на разрушенную лачугу, пока солдаты разбирались с мертвецами.

Дим был не один. Пока остальные спали, Мунро шел следом. Молодой минотавр устал, его налитые кровью глаза с трудом оставались открытыми, но он был настойчив и решителен. Выжженная земля и почерневшие деревья делали утро мрачным, а гнетущий туман, казалось, надвигался все сильнее. Дождь приближался, и туман был его глашатаем, его предвестником.

— Это ты… это ты все это сделал? — заикающийся вопрос Мунро выдавал его страх.

— Я, — ответил Дим, на мгновение задержавшись, чтобы осмотреть разрушения, которые он произвел, но только на мгновение. Его любопытство требовало удовлетворения.

— Часть почвы… она… она…

— Расплавилась? — Дим повернулся лицом к своему камердинеру. — Превратилась в стекло?

Дрожа, минотавр кивнул, его глаза стали большими, как блюдца.

— Идем, Манро. Осталось совсем немного.

Камень был еще достаточно горячим, чтобы не быть твердым, и светился тусклым светом. Поверхность была рябой, бугристой, словно густая каша, которую перемешали, но не разгладили. Что-то вылезло из нее и уползло, оставив за собой след из потревоженной, размазанной земли. Это казалось невозможным, и Дим с трудом верил собственным глазам.

Он откашлялся, почувствовав щекотку в легких, и некоторое время изучал след, уходящий в лес. На секунду он задумался о том, чтобы пойти по следу, но потом спросил себя: с какой целью? Противостоять зверю в его логове? Нет… нет, здесь ничего нельзя было сделать, кроме как признать поражение и смириться с потерей.

— Ты выглядишь обеспокоенным, — тихим шепотом сказал Мунро.

Дим кивнул:

— Да. — Он сделал паузу, затем начал сначала. — Я связан с огнем. Огонь — моя природа. Он управляет моими действиями, каждой моей мыслью и является автором моих инстинктов. Для тех, кто настроен на огонь, нет ничего хуже, чем регенерирующие существа. Мы ненавидим их. Презираем их, а они в ответ ненавидят нас. Меня бесит, что я не смог убить эту… эту… тварь.

— Мне жаль, Дим. — Молодой минотавр сложил руки за спиной. — Ты сделал все, что мог, и это главное.

— Как банально. — Нахмурившись, Дим отвернулся от обжигающе горячей земли и направился в сторону деревни. — Пойдем, Манро. Давай уберемся с холода. Пойдем со мной.

Сидя в повозке, Дим наблюдал, как ее нагружают. Некоторые жители деревни пришли поглазеть, но держались на значительном расстоянии. Гратин разговаривал с солдатами, а Бомбей — со спасенной земной пони. Скрипнули металлические петли, когда над повозкой подняли навес, чтобы уберечь от дождя.

Повернув голову и тело, Дим уставился из передней части повозки на разрушенную лачугу. Тела были убраны, а вот обломки — нет. Несомненно, ее починят и поселят в ней еще какое-нибудь несчастное семейное стадо. Все эти смерти и разрушения из-за разбавленной побелки. Алхимический отпугиватель оказался недостаточно сильным, и зверь — ужасный, жестокий зверь — смог преодолеть то, что было в побелке и не пускало его.

Дневной свет, к счастью, их тоже отпугивал, хотя Дим недоумевал по поводу темных, пасмурных дней.

— Дим.

Он повернул голову, услышав голос Блекберд, произнесший его имя.

— Несмотря на то, что ты поступил чудовищно глупо…

— Да? — Он подождал, не зная, что скажет Блекберд.

— Я очень горжусь тобой за то, что ты это сделал. Бард… он рассказал мне несколько вещей, которые помогли мне понять тебя. Меня воспитали поступать правильно, и даже в трудные времена я придерживаюсь этого. А вот тебя… тебя воспитали так, чтобы ты поступал неправильно. Все твое воспитание было направлено на то, чтобы научить тебя быть злым. Бард знал об этом, потому что он так хорошо понимал Эри. Он велел мне хвалить тебя, когда ты делаешь добро, сказал, что от меня это будет что-то значить. Я до сих пор пытаюсь понять все, что он мне сказал.

Прошло несколько секунд, и Дим несколько раз сглотнул, потому что во рту у него пересохло. Мунро смотрел на него, его мускулистые руки лежали на металлической опоре для навеса. Наконец Дим нашел язык:

— Это действительно что-то значит, Блекберд. Спасибо.

— Одна жизнь имеет значение, Дим. Ты не смог спасти остальные, но ты спас одну. Даже если ты подверг риску всех нас. Как только у нас снова появятся яйца, я должна тебя покормить.

Он был болен? У него был жар? Его щеки и уши были горячими, что было неприятным ощущением. Он подумал о Барде и почувствовал странную смесь радости и печали. От нарастающего жара, исходившего от его лица, у него закружилась голова, а почерневший, сморщенный комок хряща, который был его сердцем, бился о хрупкие ребра, вызывая тупую боль.

Посыпались первые капли дождя, и Мунро поспешил закончить поднимать полог.

¹↑ нем. Нет. Звучит эффективно. Газовая война.

²↑ нем. Когда мы ведем войну, мы делаем то, что необходимо.

³↑ нем. То, что является моральным, — это первая жертва.

90. Передышка

Лес Разбитых Деревьев был назван очень удачно. Конечно, это было переведенное название, но перевод был точным. Здесь было не так много деревьев, и большинство из них погибло. Все в этом месте казалось заброшенным: то, что осталось от деревьев, сгнило, а почва была серого оттенка. Группа пони и грифонов жгла заросли ядовитой шутки, и это был единственный признак чего-то живого. По крайней мере, дождь не даст огню выйти из-под контроля.

Дим чувствовал это, гниль здесь была сильна. Он чувствовал ее и в других местах, но здесь это ощущение вызывало тупую боль в корне рога. Что бы здесь ни происходило, это случилось давно, и остатки магии испортились, как молоко, оставленное под жарким летним солнцем. Здешние фермы выглядели особенно убого, и Дим задавался вопросом, что они производят, ведь они точно ничего не выращивали.

Теперь гноилась сама земля.

Вздохнув, Дим вернулся к своим занятиям, в то время как повозка катилась по изрытой колеями дороге. Хотя это казалось маловероятным, он надеялся запомнить одно сложное заклинание, которое до сих пор было ему недоступно. Слишком долго он пытался запечатлеть его в памяти, но слова не складывались, а сложное заклинание не укладывалось в голове. Это было источником постоянного разочарования и напоминанием о том, что он не такой могущественный волшебник, каким хотел бы быть.

Но… наложение заклинания Огненной Вспышки Феникса дало ему надежду. Он вырос, набрался опыта, расширил кругозор и укрепился в своей решимости. Он собственными глазами видел свой прогресс, и это зажгло в нем слабый огонек надежды на то, что, возможно, удастся выучить Хаотическую Головоломку Кловер. Это заклинание полностью уничтожало незначительные защиты от заклинаний в огромной области воздействия, и каждое снятое заклинание вызывало случайный ментальный эффект. Те, кто попадал под действие заклинания, могли быть сбиты с толку, одержимы, напуганы, больны, их центральная нервная система отключалась, оставляя их парализованными, или получали ряд других пагубных последствий, каждое из которых было весьма изнурительным.

В общем, чем сильнее был защищен волшебник, тем более уязвимым он был для коварного проявления хаоса Кловер, и отсюда вытекала загадка. На волшебника, не имеющего защиты, это заклинание не оказывало никакого эффекта, делая заклинание абсолютно бесполезным. Большинство волшебников полностью отказывались от этого заклинания — собственная мать Дима относилась к нему неодобрительно, называя его салонным трюком, — но Дим видел в нем потенциал. Он понимал, как его можно использовать. Конечно, именно это и делало его особенным волшебником: способность использовать заклинания низкого уровня в ужасающих и творческих целях. Заклинание смазки отлично подходило для мастера дирижаблей, и чаще всего его применяли для технического обслуживания. Однако если наложить смазочное заклинание на существо, а затем произнести зажигательное заклинание… случалось всякое.

Он читал те же слова, что и тысячу раз до этого, но ничего не происходило. Никакого приятного жжения, пробивающегося сквозь складки серого вещества и вознаграждающего его за хорошо выполненную работу. Сами слова были магией, голосом, созданным чернилами. Если прочитать их правильным образом, они сами впечатывались в сознание, открывая тайны. Огромная, умопомрачительная сложность заклинания и все его нюансы укоренялись в психике. Без сомнения, это было мощное заклинание, заклинание совершенно иного калибра, чем все остальные, которые он знал.

Эти паучьи слова были своего рода путешественниками во времени, и голос Кловер доносился до него из прошлого. Кловер пришлось пройти через мучительные испытания, чтобы написать новое заклинание, создать его, родить, а затем все его содержание было записано на языке магии, своего рода шифр, отгораживающий от недостойных и слабоумных. Принцесса Кейденс проделала то же самое со своим зашифрованным посланием, и, помня об этом, а также о том, как она ему понравилась, он решил попробовать еще раз.

Были ли они друзьями?

Достоин ли он ее дружбы, размышлял он.

Вопрос отвлекал.

Весь внутренний диалог отвлекал.

Если он вернется домой и они встретятся, будут ли они симпатизировать друг другу?

Сама мысль об этом вызывала у него странное чувство, а когда он еще раз перечитал древний шифр, слова воспламенились и послали в его глаза огненный луч понимания. Его разум едва мог вместить заклинание такой огромной силы, а тело охватила судорога, словно в кульминации. Словно раскаленное железо, слова навсегда запечатлелись в его мыслях, в его сознании, и вместе с пониманием пришел безудержный экстаз.

Годы обучения окупились в этот достойный момент.

Дим почти чувствовал, как перестраивается его серое вещество, как нейронные синапсы скручиваются и образуют новые отростки, которые позволят ему манипулировать таумой так, как он того пожелает. Прилив силы оставил его в головокружении, а кровь стучала в ушах, и в носу защекотало от запаха озона. Переписав свой разум заклинанием, он остался легкомысленным и нуждался в восстановлении. Он закрыл глаза, намереваясь только дать им отдохнуть на мгновение...

На вывеске, которую можно было разглядеть под кучей птичьего дерьма, жирными тиснеными буквами было написано — Le Mousquet Rouillé^[1]. За вывеской находился настоящий трактир, укрепленный комплекс с несколько кривоватой сторожевой башней и казармой для констеблей или солдат. Закурив косяк с гвоздичным ароматом, Дим решил, что это место ему сразу же понравилось. Из труб вился дымок, на территории пахло мочой, а между казармами и трактиром висела потрепанная доска объявлений для охотников за головами. Здесь даже причалил дирижабль, правда, пустой.

Это было отрадное зрелище, и Дим надеялся, что ему удастся принять ванну.

На западе солнце спешило к горизонту, несомненно, надеясь осветить лучшее место, чем это забытое аликорнами. Древесный дракон, устроившийся на вершине сторожевой башни, завывал похотливую песню, которую Дим не мог понять. При ближайшем рассмотрении оказалось, что древесный дракон — это виверна. Между ними есть важное различие, и Дим с удивлением увидел, что этот дракон дружелюбен.

— Je veux te baiser dans le trou du cul^[2], — пропела виверна, ни к кому конкретно не обращаясь.

К ним подошел солдат — не ополченец, а настоящий солдат. На ней был потрепанный почтовый хауберк, видавший лучшие времена, а к спине была пристегнута пара звякающих мушкетонов. Она была не слишком крупной для грифона, но Дим заметил, что от нее веет смертоносностью. Гратин пошел ей навстречу, и, к удивлению Дима, она заговорила на понятном ему языке.

— Приветствую вас и желаю познакомиться, — сказала она, и ее хауберк звякнул. — Меня зовут Граббигейл. Я догадываюсь, кто вы такие, и все вы поймете, что вам здесь рады. Это место принадлежит герцогу Шансону Ардженте, и все мы — солдаты, находящиеся у него на службе. Одна из птичек Перл Фишер велела мне присматривать за вами.

— Рада познакомиться, Граббигейл, — ответила Блекберд самым очаровательным тоном, на какой только была способна. — А что это за птички?

— Я ничего об этом не знаю, — ответила грифонша. — Какая-то магия, которую я не понимаю. Но Перл Фишер управляет птицами и использует их для передачи сообщений.

На это Блекберд усмехнулась:

— И, наверное, чтобы шпионить.

— И это тоже. — Капитан подняла один когтистый палец, чтобы Блекберд подождала немного, а затем повернула голову и закричала: — Ты, грязная ящерица, заткнись, колючий содомит!

Оскалившись, виверна взмахнула крыльями и унеслась прочь, а ее колючий хвост понесся за ней по ветру. Блекберд захихикала, и, продержавшись несколько секунд, Мунро присоединился к ней, хотя и выглядел при этом виноватым. Гратин наблюдал за тем, как виверна направляется к заходящему солнцу, щуря глаза в огненно-оранжевых отблесках заката.

С извиняющимся видом капитан вернула свое внимание к Блекберд:

— Заходите, все вы. У нас есть вино, есть виски, есть сейблджек, если абиссинка захочет выпить. Отдыхайте. Это место сейчас настолько безопасно, насколько это вообще возможно, и, судя по всему, вам всем не помешает передохнуть. Так что заходите!

Дим увидел, как Блекберд оглянулась на него, и слабо кивнул ей.

Большая гиппогриф ответила ему кивком, а затем снова повернулась лицом к грифону:

— Мы с удовольствием зайдем и посидим немного. Спасибо, что приняли нас.

Аморфные облака голубого дыма двигались собственной жизнью и превращались в виверн, которые ленивыми кругами летали над головой Дима. Это был изящный трюк, и хотя Блекберд скрывала свои ощущения, опасаясь, что их сочтут жеребячьими, ей действительно нравилось наблюдать за этим. Дим удобно устроился в мягком кресле с потрепанными подлокотниками. Он потягивал медовуху, и что-то в нем сейчас привлекало.

Бомбей, в манере, присущей всем кошкам, проскользнула в кресло рядом с Димом. Блекберд рассмеялась, когда Дим фыркнул в знак протеста, но, к ее удивлению, он не согнал Бомбей с места. Ранее, когда Бомбей шла по разбитой дороге, она казалась немного меланхоличной, но теперь ее настроение улучшилось. Почти мурлыча, Бомбей притянула Дима ближе и обвила одной тонкой рукой его шею, а в свободной лапе держала кружку сейблджек.

Сейблджек пах анисом, черной смородиной и чем-то подозрительно похожим на кошачью мяту.

Виверны Дима спикировали на голову Бомбей, и Блекберд с удивлением обнаружила, что Дим пребывает в игривом настроении. Конечно, он сильно усмехался, и его ямочки были налицо, но это было как нельзя кстати. В тишине Мунро с сонным выражением лица смотрел в свою кружку, и Блекберд подумала, не тяжелые ли у него рога.

— Эй, Блекберд… эй…

— Да, Бейли? — Спокойно повернув голову, Блекберд повернулась лицом к кобыле, стоявшей теперь рядом с ней.

— Все эти пушки, которые ты возишь с собой, — сказала Бейли тихим заговорщицким шепотом, — … думаю, ты могла бы заработать здесь пару монет. Я рассказала о них Грабби, и она заинтересовалась. Ее войскам нужны револьверы.

— У меня есть револьверы. — Блекберд кивнула Бейли, наклонившись поближе. — Но латуни не так много. Не хватит, чтобы снарядить гарнизон солдат. В этом вся проблема — мало латуни. Вот почему черный порох остается популярным, я полагаю.

— Итак, ты хочешь немного подзаработать, Блекберд?

— Да, да, хочу. Интересно, чем они могут торговать? — Повернув голову, она посмотрела на Дима и Бомбей. — Вы двое оставайтесь здесь и составляйте друг другу компанию. Держитесь подальше от неприятностей. Я серьезно. А мне нужно идти по делам.

— Иди и занимайся делами, — ответила Бомбей. — А мы с Димом посидим в тишине. Никаких проблем не будет.

Дим ничего не ответил, только кивнул.

Повернувшись к Бейли, Блекберд вздернула брови:

— Мне нужно сходить в гараж, где стоит повозка, и забрать свои вещи. Я сейчас вернусь.

Взгляд Блекберда остановился на трофее — гранате со шпилькой и взрывателем. Она лежала рядом с небольшой кучкой золотых и серебряных слитков, крошечных, размером с ее большой палец. Один из солдат осматривал револьвер, вертя цилиндр и глядя в железный прицел. Глядя на гранату, Блекберд подумала, так ли выглядит драконья жадность, потому что ей очень, очень хотелось бум-бум-бомбу.

Никогда не знаешь, когда граната может пригодиться.

— Они в довольно хорошем состоянии для того, чтобы быть снятыми с мертвых тел, — заметила Граббигейл, переводя взгляд с пистолета на пистолет. — Соски старой кобылы, сколько душ вы отправили в землю, чтобы получить все эти пистолеты?

Блекберд озорно ухмыльнулась и пожала плечами. Она вспомнила, как Дим поднимался на борт корабля — Черного Когтя, а также другие их столкновения. Сколько их было? Это был отличный вопрос. Сколько… Мысленно Блекберд опустила глаза на лежащее перед ней оружие. Все это огнестрельное оружие было добыто у прежних владельцев убийственным путем. Ухмылка исчезла, и Блекберд почувствовал себя более чем неуютно.

— Простите, — сказала Граббигейл Блекберд. — Хм… Ты, должно быть, лицо вашей группы. Я считала тебя одним из убийц.

— Я убивала. — Блекберд почувствовала привкус пепла во рту.

— Да, думаю, убивала, но ты не похожа на остальных, теперь я тебя хорошо изучила. Мотт и Бейли? Наемные убийцы. Сомневаюсь, что они даже дрогнут. Эта абиссинка… у нее убийственный взгляд. Она изящная. Большой грифон? Он убивает, но не думаю, что ему это доставляет удовольствие… просто предположение. Что касается того единорога…

— А что с ним? — спросила Блекберд.

— Что этот ленивый аристократ делает, чтобы заработать себе на жизнь, кроме как ухмыляется и отдает приказы?

Не в силах остановиться, Блекберд разразилась хохотом, едва не разорвавшись. Она смеялась так сильно, что у нее заболели бока. В ее глазах замелькали звездочки, и она чуть не подавилась. Смех перешел в кашель, и она стукнула когтями по столу с такой силой, что все подпрыгнуло, включая гранату.

Клюв Граббигейл щелкнул, и ее сверкающие глаза стали похожи на скрытые за полузакрытым занавесом сцены:

— Что смешного?

Не в силах ответить, Блекберд еще немного посопела, а потом начала колотить кулаком по своей груди, пока сине-белые точки играли в пятнашки в ее поле зрения. Она втянула в себя воздух, несколько раз задыхаясь, покачала головой, а затем выдохнула как можно медленнее, пока грифонесса смотрела на нее, приподняв одну бровь.

— Эй, — сумела сказать Блекберд, борясь с хрипами, — я хочу, чтобы ты представила себе все самые худшие способы, какими может умереть существо. Я имею в виду, самые худшие. А теперь представь, что все они происходят одновременно, а вокруг все горит. Что бы ты ни представляла? Скажу тебе, ты даже не приблизилась к этому. Ты даже не представляешь. Когда я впервые встретила Дима, он угрожал сварить минотавра в собственной сперме, а потом поджечь его. Он сжег остров Черепаха-Туга. Кажется, весь. Он случайно поджег океан.

Все перья на лице Граббигейл поникли, а глаза медленно раскрылись.

— О, ты слышала об этом, я полагаю? — Блекберд подождала немного и дала своим словам осмыслиться. — Позволь мне рассказать тебе историю о том, как мы дрались с этим псевдоаликорном. Думаю, тебе понравится. Интересная история. Много взрывов. Я могла бы рассказать тебе, что случилось с моей последней гранатой и почему мне нужна замена…

¹↑ фр. Ржавый Мушкет

²↑ фр. Я хочу поцеловать тебя в жопу.

91. Ceci n’est pas une pipe*

фр. Это не трубка

Это была красивая трубка, но Дим сомневался, стоит ли ее покупать. Трубка была, конечно, легкомысленной тратой, но это была красивая трубка уникального дизайна. Бомбей назвала ее жуткой, но что она знала? Скелетная рука и кисть, сжимающая налитое кровью глазное яблоко, — идеальный аксессуар для волшебника. Костлявая рука и кисть были вырезаны из дерева, а глазное яблоко — из стекла. Дим подозревал, что при правильном освещении глазное яблоко будет цвета пламени Тартара.

— Это отвратительно, — сказала Бомбей, покачав головой.

Дим не мог не задаться вопросом, не чувствует ли она себя так из-за того, что потеряла глаз. Ничего не сказав, он набил трубку гвоздикой с коноплей, одновременно любуясь ее превосходным дизайном. Муштук как раз помещался между его губами и удобно лежал в уголке рта. Мановением магии он зажег в трубке огонь и сделал несколько пробных затяжек. Этим он привлек внимание довольно пьяного земного пони, который подошел поглазеть на него.

Отрыгнув, как бы здороваясь, земной пони спросил с тяжелым акцентом:

— Что ты за пони, который может вызывать огонь без кремня или золы?

Неужели этот отвратительный примитив никогда не видел единорога? Неужели в этой забытой аликорнами деревне нет магии? Попыхивая, Дим смотрел на земного пони с недоуменной, но непоколебимой усмешкой, которую все могли видеть на его морде. Вместо того чтобы прогнать беднягу, Дим решил пошутить над ним:

— Я… волшебник.

Земной пони изрыгнул из себя мерзкую смесь прокисшего вина, эля и пережаренной пищи. Он несколько раз моргнул, его уши поднялись и опустились, и он покачнулся на копытах:

— Под каким именем ты известен?

Дим обменялся веселым взглядом с Бомбей, а затем ответил:

— Некоторые зовут меня… Дим.

— Приветствую тебя, Дим Волшебник. — Земной пони икнул и, удовлетворенный, пошел прочь, бессвязно бормоча себе под нос.

Обменявшись взглядом с Бомбей, Дим увидел, как она пожала плечами, и тоже пожал плечами в ответ. Странная, но безобидная встреча оставила их обоих в некотором недоумении, но общая реакция, похоже, была одинаковой. Это было приятно, подумал Дим. Бомбей махнула лапой, давая понять, что ей нужно еще выпить, и пока Дим попыхивал трубкой, он решил, что ему тоже не помешает немного взбодриться.

Удовлетворенно попыхивая своей новой трубкой, Дим достал книгу заклинаний, чтобы изучить ее.

Вернувшись, Блекберд обнаружила группу в том же виде, в каком она ее оставила, хотя Дим курил трубку. Это заставило ее задуматься, а когда она рассмотрела предмет поближе, то пришла в полное отвращение от увиденного. Это была ужасная трубка, ужасная трубка кошмарного дизайна, которая впечаталась в ее сознание. Скелетная рука сжимала окровавленное глазное яблоко в скелетных пальцах, похожих на прутья. От нее исходило сияние Тартара, а из глазного яблока поднимались демонические фигуры, танцующие проклятую джигу вокруг головы Дима.

Не-а!

Довольная собой, она опустилась в потрепанное кресло, давно видавшее лучшие времена, и одарила своих спутников одной из лучших улыбок. Теперь она была на несколько пистолетов легче, но у нее снова была граната, а это уже повод для радости. В ее ярких глазах отражался свет огня, а на гладком черном теле блестел слабый блеск пота.

— Ты выбрал именно это время для обучения, Дим?

Он слегка усмехнулся — красивая усмешка, от которой сердце Блекберд затрепетало, как порхающая бабочка. Бомбей и Манро играли в карты, в какую-то незнакомую Блекберд игру. Мотт и Бейли пытались перепить друг друга, что было странно, ведь они были одним и тем же пони, а это заставляло задуматься о всевозможных тревожных последствиях.

— Кажется, я могу выучить новые заклинания, — ответил Дим с густым аристократическим раздражением в голосе. — Несколько. Это был довольно интересный день для меня.

— Ты повысил уровень!

— Что я сделал?

— Один из моих предыдущих спутников… тот, что надел мантию и шляпу волшебника и твердил, что я провалила броски на защиту от его чар… Ты получил новый уровень как волшебник, Дим, а это означает изучение новых заклинаний. Что ты, похоже, и делаешь. Волшебники повышают уровень медленно, и требуется много времени, чтобы набрать достаточно опыта для получения нового уровня.

— Блекберд…

— Да?

— Немедленно прекрати эту дурманящую мозг болтовню.

— Да ладно, Дим. Расслабься.

— Я пытаюсь учиться…

— Но сейчас время веселиться! — Блекберд наклонилась вперед, совершенно не обращая внимания на смертоносный взгляд Дима. — Пойду-ка я приму ванну.

Книга Дима захлопнулась, и Блекберд увидела, как изменилось его лицо, а в углу рта покачивалась его новая кошмарная трубка. Поднявшийся дымный чертенок схватился за пах и, выделывая непристойные жесты, поднялся, чтобы присоединиться к остальным, танцующим над головой Дима. Теперь внимание Дима было приковано к ней, и это было хорошо, потому что она была очень большим существом, и было приятно, что ей кто-то помогал потереть спину — слишком много спины, чтобы мыть ее в одиночку.

— Дим… эта трубка…

— А что с ней?

— Она немного мерзкая.

— Это мнение, не путать с фактом.

Блекберд, улыбаясь, облизнула зубы, и ее язык задержался на остром кончике клыка.

— Напротив, я нахожу трубку очень красивой. Она точно передает, какой я волшебник. — Как по мановению магии, на лице Дима появилась ухмылка — красивая ухмылка, которая никак не способствовала тому, чтобы сделать кошмарную трубку более привлекательной. — Найти достойную бумагу для самокруток довольно сложно, так что это решение проблемы.

Как ни старалась Блекберд, она не могла понять, зачем кому-то вообще понадобилось делать такую трубку; ведь нельзя же было рассчитывать на то, что странствующий волшебник заглянет в гости и оценит ее по достоинству. Да и мог ли? Кто-то сделал ее, и покупатель нашелся. Это заставило Блекберд задуматься о природе жизни. Иногда случайности срабатывали. Фортуна благоволит смелым. Она взяла Дима в компаньоны-наемники, а теперь оказалась здесь, в Фэнси, и пытается остановить прилив войны. Как можно остановить прилив? Это казалось невозможным.

У жизни много забавных причуд.

Здесь не было ванн, но был душ, если слабую струйку воды можно было назвать душем. Это считалось достаточным количеством банных принадлежностей, и обещание их предоставить оказалось ложью. Возможно, с трактирщиком придется поговорить. Хотя в обещании была доля правды, то, что было предложено, оставляло желать лучшего.

Они с Димом сидели под душем, и ни один из них не был особенно мокрым. Мокрыми их можно было назвать с натяжкой, и пройдет немало времени, прежде чем они достигнут этого состояния. Протянув лапу, она отвела гриву Дима от его глаз, чтобы получше рассмотреть их. Его глаза, большую часть времени скрытые за очками, были по-своему прекрасны. Она увидела, что он смотрит на нее, возможно, изучает ее, и ей стало интересно, о чем он может думать.

Плиточный пол был неровным, немного шершавым, а затирка между плитками начала крошиться, оставляя ощущение песка и крупинок. Она вспомнила слова Дима о том, что некоторое время назад он достиг нового уровня, и подумала, что, возможно, в этом есть доля правды. Какие изменения произошли с ней? Убийство псевдоаликорна, а затем путешествие за Димом — что это с ней сделало?

— Какое заклинание ты выучил, когда читал свою книгу в гостиной?

Дим навострил уши, и тонкая струйка воды потекла по его виску, оставляя за собой потемневший участок на шерсти:

— Я не ожидал, что ты проявишь интерес к моим заклинаниям.

Она пожала плечами, не зная, что ответить.

— Я пытаюсь выучить заклинание под названием “Поцелуй Вампира”. Пока безрезультатно, но чувствую, что близок к этому. Впервые я могу читать его с ясностью и без сильной головной боли. Возможно, скоро оно впечатается в мое сознание.

— Ооо… это позволит тебе высасывать жизнь из чего-нибудь? — Даже сказав это, она услышала стон Дима и поняла, что рассердила его, сказав какую-то глупость.

— Нет. Он покачал головой. — Насколько я знаю, таких заклинаний на самом деле не существует. Магия… во всяком случае, магия единорогов. А вот демоны и другие сверхъестественные сущности обладают магией, высасывающей жизнь. — Он вздохнул и наклонил голову, пытаясь разглядеть другое место. — Это заклинание вызывает обильное кровотечение у жертвы. Любые раны и повреждения приводят к обильной кровопотере. Похоже, оно будет полезно, если рядом окажутся компаньоны. Даже рана от ушиба превратится в кризис.

— Дим… какой единорог придумал такую ужасную магию?

— Не единорог, — ответил он, пока вода стекала по его уху. — Считается, что это заклинание написала принцесса Луна. По крайней мере, мы, Дарки, так считаем. В то время как остальной мир забыл нашу матрону-основательницу, мы сохранили ее наследие, изучая ее заклинания. Ее магию. Это исходит из гримуара, который не носит ее имени, но имеет ее стиль, ее методологию и следует тому, как она пишет заклинания. Конечно, принцесса Луна не могла приписать свое имя к такому ужасному заклинанию… такой поступок преследовал бы ее.

Блекберд была потрясена самой идеей, но ничем этого не показала. Дим сейчас как бы обнажал душу, и она не хотела, чтобы он останавливался. Он говорил, раскрывал себя, делился своими секретами. Ей совершенно точно не хотелось мешать ему или заставлять остановиться. Он должен был открыться, чтобы она могла войти.

— Принцесса Селестия совершила ужасную ошибку, доверив нам, Даркам, магическое наследие принцессы Луны. По крайней мере, говорят, что она отдала нам на хранение все книги заклинаний своей сестры. Признаться, я не знаю правды. Но у нас были эти книги, и многие из них обладают опасной магией. Вначале мы были верны… верны Эквестрии. Мы были Дарками… самыми грозными и самыми страшными защитниками Эквестрии. Многие из нас были выбраны принцессой Селестией, чтобы стать ее учениками… ее подмастерьями. У нас была прекрасная и благородная история, и нам доверяли. Как могли такие благородные стать такими… неблагородными? Как мы могли так обратиться? Только сейчас я понимаю, почему моя мать так злилась, когда я копался в истории нашей семьи… в наших корнях. Она не хотела, чтобы я знал. Никто из них не хотел. Но я узнал, и теперь, оглядываясь назад… я… я даже не знаю, что сказать.

Протянув лапу, Блекберд пригладила угольно-черную гриву Дима и погладила одно влажное ухо.

— Встреча с Эри сломала меня, Блекберд. Она сломала меня. Я даже не могу выразить, что я чувствую, зная, что она существует… и что она тоже пытается искупить множество грехов нашей семьи. Она нашла свой путь, я полагаю. Эри делает то, что правильно для нее, и я верю, что она выздоравливает. Но я боюсь, что слишком далеко зашел… Как бы я ни старался, а в последнее время я стараюсь, я просто не вижу для себя надежды. Мне кажется, что я уже почти не Дарк. У Эри есть та сила магии, которая необходима, чтобы изменить мир. А я? Я пытаюсь выучить заклинания, которые даже не считаются мощными для таких, как она. Ей бы они показались до смеха простыми. Игра жеребенка. Схватка с псевдоаликорном и этим существом-волком все перевернула. Мне не хватает магических способностей, чтобы совершить по-настоящему великие дела, которые искупили бы мою вину.

Блекберд поняла, что не знает, что сказать, но ей стало жаль Дима. Он был слишком строг к себе. Порой было очень страшно находиться рядом с таким целеустремленным пони, который так упорно добивался своего. Она хотела бы, чтобы Дим увидел в себе то же, что и она, но он, похоже, не замечал своих достоинств. Хотя она не была уверена, как исправить ситуацию, она все же придумала, что сказать.

— Дим… Шантико признала тебя достойным. Ты — чемпион Шантико. Куда бы ты ни пошел, у нее появляются последователи. Значит, ты делаешь что-то правильно. Чего-то, что ты делаешь, достаточно, чтобы вдохновить других разделить твою веру… твою убежденность. Ты восстанавливаешь веру и поклонение забытому духу очага.

— В твоих словах есть доля правды, Блекберд.

— Мы работаем с тем, что у нас есть, Дим. Ты не можешь сравнивать себя с Эри. Она занята своими делами и пытается разобраться в себе. У тебя другое предназначение, и только ты можешь его выполнить. Не Эри, не кто-то другой, а только ты. Ты был избран. Так что придерживайся этого.

— Ты права. — Дим моргнул, и удивительная перемена произошла в его тонких андрогинных чертах. — Спасибо, Блекберд… это было именно то, что я хотел услышать.

Нежные моменты были редкостью, драгоценностью, и Блекберд не хотел их портить:

— О, не стоит благодарности, Дим…

92. Если бы вам повезло с Блекберд…

— Судя по вашей реакции, вы уже сталкивались с другими гиппогрифами.

Дим ничего не сказал в ответ, но изучал странного гиппогрифа, который оказался довольно синим на вид парнем. Он выглядел суетливым и был слишком чистым. На воротнике его куртки висел монокль, в котором чувствовался любопытный намек на магию. На виду у него висели пистолеты, но оружие выглядело слишком новым и нетронутым, чтобы повидать много боевых действий.

— Да, незнакомец, — сказала Бомбей, положив лапу на рукоятку пистолета.

— Позвольте мне представиться. Меня зовут Астервельд, и я ученый-гиппогриф из Кантерлотского Университета. Принцесса Селестия заказала исследование, чтобы мы могли лучше понять гиппогрифов. О них известно не так много, и есть те, кто стремится это изменить. Я приехал сюда, в Фэнси, потому что здесь необычайно много гиппогрифов по сравнению с другими регионами мира, несомненно, из-за уникальных отношений между земными пони и грифонами.

— А при чем тут это? — спросила Бомбей.

— Ну, скрещивания — это редкость. Они просто случаются нечасто. Но, похоже, когда они случаются, то чаще всего это происходит с земными пони, у которых биологическая тяга к скрещиванию практически со всем. С другими племенами такое случается, но не очень часто. Статистика и все такое.

Дим взглянул на Блекберд и увидел, что она слабо кивнула в знак согласия:

— Очень хорошо, ученый. Вы можете жить. Что вам нужно от нас? Кроме внимания Блекберд, разумеется. Нам предстоит много путешествовать и многое успеть.

— О, я понимаю. Опасная страна ночью и все такое. Обещаю, что не буду задерживаться. Юная мисс, если вы не возражаете, я бы хотел задать вам несколько вопросов. Боюсь, довольно личных, но я постараюсь быть как можно более вежливым и сдержанным.

— Вопросы — это хорошо, но не принимайте близко к сердцу, если Дим разнесет вас в пух и прах за то, что вы задели мои чувства. Мы пытаемся приучить его к дружелюбию, но это трудно, а бедный Дим — возбудимый тип, который сначала поджигает, а потом задает вопросы.

Суетливый гиппогриф на мгновение замер, его перья явно взъерошились, а когда он снова пошевелился, то расстегнул воротник своего темного шерстяного пиджака:

— На что я только не иду ради науки, — пробормотал он про себя, не двигая клювом. — Очень хорошо, юная мисс. Могу ли я спросить вас о вашем происхождении?

Дим сделал шаг назад, надеясь, что Блекберд немного расслабится, и, хотя он не терял бдительности, изо всех сил старался казаться пассивным. Блекберд заметно нервничала, хотя изо всех сил старалась это скрыть. Мунро обошел странного гиппогрифа с фланга и теперь прислонился к дереву позади него.

— Мой отец был земным пони, а мать — гиппогрифом, если вы хотите это знать.

— Очаровательно. Этого я не ожидал. То, что твоя мать была гиппогрифом, я имею в виду. Это делает вас редким экземпляром, мисс. У большинства помесей первого поколения есть небольшие проблемы с фертильностью. Второе поколение всегда труднее всего создать. Я разговаривал с большим количеством гиппогрифов в этом регионе, и анекдотические свидетельства, похоже, соответствуют уже собранным данным. Полагаю, этому способствует то, что ваш отец — земной пони. Скажите, а вы знаете что-нибудь о происхождении вашей матери?

Дим увидел, как Блекберд съежилась, и на мгновение ее мышцы напряглись. Одно заднее копыто топнуло по земле, и он услышал, как она ответила:

— Почти ничего. Она не хотела говорить об этом. Я рано научилась не задавать лишних вопросов. Моя мать… она была вспыльчива, как утренние угли в печке. Достаточно одного небольшого дуновения, и вы моментально получаете жаркий огонь.

Наблюдать за тем, как Блекберд лжет, было увлекательно, и Дим принял к сведению все ее рассказы.

— А твои родители… они остались вместе?

— Да. — Блекберд кивнула, и на ее лицо вернулось что-то похожее на хорошее настроение. — Они очень любили друг друга. По крайней мере, так было.

Я пытаюсь ее найти. Послушайте, мне очень жаль… но я не хочу больше разговаривать. Надеюсь, у вас есть что-то, с чем вы можете работать. Пожалуйста, простите, я просто не в настроении.

— Я понимаю, мисс. Спасибо, что уделили мне время. — Суетливый гиппогриф нервно огляделся по сторонам, заметив тяжелые взгляды, устремленные на него со всех сторон. — Спасибо, что уделили мне время, юная мисс. Я пойду. До свидания! — Оттолкнувшись от земли, гиппогриф торопливо взлетел, его крылья бешено заработали, пока он прокладывал себе путь в небо.

Беспокоясь за Блекберд, Дим смотрел вслед удаляющемуся гостю.

В ветхом очаге горел слабый огонь, поддерживаемый несколькими кусочками угля, который, как был уверен Дим, приберегали для тех случаев, когда на ферме появлялись гости. Огонь не обогревал комнату, но давал достаточно бледного, мерцающего света, под который плясали тени. В окнах не было стекол, только деревянные ставни, которые почти не защищали от холода. Единственный обитатель-грифон был пожилым, и Дим догадался, что он, должно быть, ветеран. Старый? Да. Смертоносный? Без сомнения.

На этой ферме наступили тяжелые времена: два старших жеребенка ушли к бандитам. Что касается самих разбойников, то, по словам старого грифона, они взяли совсем немного, скорее символическую плату, но сам факт того, что они вообще что-то взяли с такой бедной усадьбы, приводил Дима в ярость. На бедной почве мало что росло, а два жеребенка — главный источник большой рабочей силы — исчезли. Остались лишь один жеребец, две жены, шесть маленьких и немного недокормленных кобылок, годовалый жеребенок и грифон-ветеран.

По крайней мере, побелка выглядела свежей, и Дим надеялся, что ее не разбавили водой.

— Дим, — Блекберд прошептала его имя, чтобы никого не потревожить, — на улице темно. Очень темно. Похоже на новолуние. Мы могли бы разведать этот разбойничий форт. Осмотреться. Посмотреть, с чем мы столкнемся. Я могу лететь и нести тебя. Почти уверена, что нас не заметят.

В молчании Дим тщательно обдумал предложение Блекберд. Последние несколько дней после отъезда из трактира были откровенно скучными и бедными на события, и, если честно, он жаждал каких-то острых ощущений. Может, и не псевдоаликорна или существа-волка, но скрытно наблюдать за лагерем бандитов и шпионить за ними, безусловно, представлялось приятным времяпрепровождением.

— Ты только что пригласила меня на свидание? — спросил он.

Лицо Блекберд стало еще чернее, а когда она заговорила, голос ее был хриплым:

— Нет. Нет, конечно же, нет. Мы не собираемся шалить, мы собираемся провести небольшую разведку. Там опасно… во всяком случае, на земле.

— Значит, это не свидание… но я могу покататься на тебе…

— Дим, ты извращенец. Заткнись.

Он почувствовал растущую симпатию к Блекберд, которая прогнала холод в воздухе:

— Ты вообще видишь, когда так темно?

— Не совсем, но ты можешь, я в этом уверена. Я вроде как планировала доверить тебе быть моими глазами в темноте. Думаю, было бы глупо летать с включенным светом.

— Действительно. — В глубине души Дим ощутил что-то теплое и пушистое и порадовался тому, что Блекберд доверяет ему настолько, что он может быть ее глазами. Это был довольно значительный уровень доверия. Она также доверяла ему настолько, что спала рядом с ним, купалась вместе с ним и вместе встречала опасность. Это было совершенно не похоже на то, что он когда-либо испытывал в своей короткой параноидальной жизни.

— Если мы собираемся это сделать, то должны уйти сейчас.

Небо над головой было почти фиолетовым, а полог из звезд простирался от горизонта до горизонта, словно драгоценности из клада дракона. Даже без луны ночь была довольно светлой. Пронестись по воздуху было сверх всякой меры захватывающе, и Дим прижался к спине Блекберд, одновременно напуганный и восхищенный этим ощущением.

Внизу фермы были охвачены смертельной хваткой осени, виднелись слабые огоньки фермерских домов. Здесь были деревья, много деревьев, скрученных и сплетенных так, как ничто из того, что Дим когда-либо видел. Тонкая река змеилась через лес, и вдалеке можно было увидеть яркий свет — их цель.

Бандитский форт располагался на вершине лесистого холма, и, судя по всему, деревянный частокол окружал грубую крепость. В надежных стенах горели костры, а также виднелись шаткие деревянные наблюдательные башни. Это место должно было сгореть — все, и все его обитатели тоже. На мгновение Диму пришла в голову мысль сжечь все дотла прямо сегодня, прямо сейчас, но осторожность заставила его повременить. Возможно, здесь есть что-то, чему стоит научиться.

Вдалеке показался покачивающийся огонек фонаря. Это был слабый свет, и Дим решил, что он летит в том же направлении, что и Гасконей. Это был… пегас? Что пегас делал, летая ночью? Смелый ночной летун поднялся над бандитским фортом, набирая высоту и направляясь на запад. У Дима сразу же возникли подозрения, и он подтолкнул Блекберд.

— Надо пойти и поздороваться с нашим новым другом, — сказал Дим Блекберд.

— Да, у меня тоже есть такое инстинктивное чувство, Дим. Я вижу его.

— Блекберд, через мгновение ты можешь почувствовать необычное ощущение. Не паникуй и не пугайся. — Без лишних слов Дим начал бормотать слова довольно сложного заклинания и отдался сладкому, сладостному выбросу магии, которая потекла через центры удовольствия его мозга.

В одно мгновение Блекберд и Дим исчезли из виду.

Только для того, чтобы снова появиться прямо над головой пегаса, который испуганно вскрикнул. Дим увидел седельные сумки, которые, похоже, были нагружены, и они ударились о бока пегаса, когда тот прибавил скорость, чтобы скрыться. Но бегства не будет, не сегодня. Усилием воли Дим притушил свет фонаря и услышал паническое хныканье убегающего пегаса.

Блекберд была намного быстрее, но Дим не видел необходимости бороться. Подумав, он подчинил себе волю пегаса, который не имел ни защиты, ни собственной силы воли, ни какого-либо ментального сопротивления. Крылья перестали хлопать, и пегас, застывший и неподвижный, начал падать на землю. Спустившись вниз, Блекберд выхватила присмиревшего пегаса прямо из воздуха и и когтями держала его за ремни седельной сумки.

— Там был сарай, — сказал Дим своей спутнице.

— Не такой уж это и сарай, — ответила она.

— Для наших целей сойдет и он.

— Значит, мы похищаем пони? Это то, что мы делаем?

— Да.

— Не уверена, как я к этому отношусь, но ладно. Он вылетел из форта, так что, скорее всего, он бандит. Полагаю, это позволяет его похитить? Я не знаю правил на этот счет.

— Нет никаких правил. Если он не хотел, чтобы его похищали темной ночью, его не должны были видеть вылетающим из места, где скоро будут кучи пепла.

— Мы будем его пытать?

— Нет, Блекберд… Мы собираемся получить жизненно важную информацию, творчески применяя методы принуждения.

— О, хорошо, потому что я не знаю, как отношусь к пыткам.

Дим вздохнул, но больше ничего не сказал, пока Блекберд летела обратно к ферме.

Гратин и Бомбей вместе разбирали бумаги курьера, улики, свидетельствующие о противоправных действиях. В промерзшем сарае пахло козьим дерьмом и старым заплесневелым сеном. Что касается захваченного курьера, то он был привязан стоя к опорной балке и все еще был совершенно не в себе. Усы Бомбей подрагивали с каждым прочитанным словом, а ее оставшийся глаз приобрел дикий блеск тихой ярости.

— Иногда я вынужден удивляться кажущейся удачливости Блекберд, — сказал Мотт, скорее самому себе, чем кому-либо еще.

— Это, конечно, склоняет жизнь в ее пользу, — добавила Бейли, поворачиваясь лицом к Гратину. — Итак, что у нас тут?

— Доказательства измены, — ответил большой грифон, его глаза метались туда-сюда, пока он читал из бумаги, которую держал в лапах. — Это списки, в которых указано, какие семьи сотрудничали и отдали одного или двух сыновей в пользу дела.

— Ничего не зашифровано? Никаких шифров? Никакого магического глим-глама? — Бейли окинула грифона недоверчивым взглядом.

— Судя по тому, что я вижу, их автор был едва ли грамотен. Это достаточно загадочный шифр. Такое впечатление, что их написал жеребенок, и большая часть написана обожженным углем. Все размазано и cмазано. Все вперемешку.

— Значит, у нас есть идиоты, организующие революцию, фантастика. — Мотт фыркнул и повернулся, чтобы изучить связанного курьера. — Революционеры, которые, черт возьми, не могут вспомнить, что нужно взять с собой карандаш или ручку. Умные. Очень умные.

— У нас есть имя? — спросил Бейли, глядя то на Гратина, то на Бомбей.

— Герцог Трюффе, конечно, — ответила Бомбей. — Его имя красуется в этих бумагах, как сыпь на пизде шлюхи. Здесь есть гарантийные письма, обещания, что те, кто дал щедрые пожертвования, станут частью дворянства, когда оно будет создано. — Она протянула скомканный лист бумаги, исписанный петлистыми каракулями. — Вы можете увидеть, какие семьи подписались под обещанием поддержки в обмен на пустые обещания, которые, я уверена, окажутся таковыми.

— И что теперь будет? — Блекберд оглядела своих спутников, ее глаза сверкали от любопытного гнева, а уголки рта подергивались и дрожали от едва подавляемых эмоций.

— Думаю, это очевидно. — Мотт окинул гиппогрифа суровым взглядом, и его следующие слова прозвучали холодным, отстраненным тоном. — Мы отправляемся в бандитский форт и убиваем их. Гратин полетит обратно в Гасконей и доставит эти бумаги лорду Шансону. Пока мы будем разгребать бандитский бардак, нам понадобится пара дирижаблей для поддержки, чтобы мы могли навестить шахту. Герцог Трюффе не сможет совершить государственный переворот, если у него не будет солдат, и я намерен лишить его этой возможности. Каждая семья, пожертвовавшая на это дело, потеряет нескольких сыновей.

— Значит… кровавая баня.

— Блекберд… ты должна понять. Мы спасаем жизни, забирая их. Уничтожая эту армию выскочек, мы спасаем жизни тех, кто живет в городе. Не только от убийств и кровопролития революции, но и от того, что их раздавят под гнетом деспотичного режима. Так что имей это в виду, когда будешь сносить голову какому-нибудь тупому провинциалу. Они подписались на эту борьбу с надеждой стать частью элиты дворянства… то же самое обещание, которое в той или иной форме дается всем революционерам.

— Да… я знаю… но мне от этого не легче. — Блекберд вздохнула, покачала головой и посмотрела в сторону связанного курьера.

— Мы отправим его к лорду Шансону вместе с Гратином, — сказал в ответ Дим, нарушив молчание. — Но сначала я собираюсь привести в порядок его, без сомнения, неспокойный разум. Наверняка на нем лежит много вины, и я сделаю так, что он будет говорить обо всем, что его беспокоит. Когда я закончу, у него не останется ни капли собственной воли. Он расскажет лорду Шансону все, что знает, без борьбы и сопротивления.

Услышав это, Блекберд вздрогнула так сильно, что у нее лязгнули зубы.

— Это для его же блага, Блекберд, — сказал Мотт обеспокоенной гиппогрифу. — Дим делает ему добро. Иначе его будут пытать. Из него будут вытягивать все, что он знает, щипцами, клещами и клеймом.

— Но он все равно будет мерином. — Глаза Гратина сузились. — Это первое, что они делают с новыми заключенными. Не думаю, что мы сможем спасти его от этого.

— Чем меньше я знаю об этой части плана, тем лучше. Я сделаю все, что нужно. Я буду сражаться, когда придет время. Но я не могу смотреть на это. — Блекберд покачала головой, скорчив гримасу отвращения. — Перестань, Манро. Тебе тоже не нужно на это смотреть. Если это будет последнее, что я сделаю, ты выберешься из этой страны, сохранив хоть какое-то подобие души.

Мотт навострил уши:

— Подобие?

На что Дим ответил:

— Она ходила в школу. Не удивляйся.

— Пойдем, Манро. Мы уходим отсюда, чтобы все это разрешилось. Пойдем. — Повернувшись и взмахнув хвостом, Блекберд собралась уходить, и молодой минотавр с неохотой последовал за ней, но только после того, как задержался на некоторое время.

93. Кто-то должен умереть из-за моего неудобства

— Скажи мне, Блекберд, что видят твои гиппогрифовы глаза?

Блекберд подглядывала в латунную подзорную трубу, пока Дим испытывал последние остатки здравомыслия с помощью заклинания блуждающего глаза. Мотт, владелец подзорной трубы, присмотрелся, но на таком расстоянии мало что смог разглядеть. Так что все зависело от Дима и Блекберд, если, конечно, у них будет возможность хорошо изучить местность. Путники собрались на вершине высокого хребта почти в километре отсюда, чтобы лучше понять, с чем они столкнулись.

— Я вижу головы, которые можно прострелить, — сказала Бейли, глядя в прицел своей четырнадцатимиллиметровой винтовки. — Я почти уверена, что это оружие сможет поразить их с такого расстояния. Должна ли я вызвать панику в рядах?

— Не стрелять, Бейли, — приказал Мотт.

Внезапно и без предупреждения Дима вырвало, и остальные отползли от него на животах. Каким-то образом он сохранил концентрацию и продолжал держать заклинание блуждающего взгляда, хотя у него были признаки неизбежного будущего извержения. Мотт и Мунро некоторое время смотрели на дымящееся месиво, а затем обменялись взглядами.

— Как он это делает? — спросил минотавр. — Я имею в виду, не нарушая заклинания.

— Хрен его знает, — ответил боевой инженер. — Опасность для волшебника, наверное.

— Практика по мишеням.

— Что это такое, Блекберд?

— Мотт, у них земные пони кидают камни.

— Повтори, Бейли?

— Бросают. Камни.

— Это вообще опасно?

— Попроси земного пони бросить в тебя камень и узнаешь, убогий мозг.

— Оставь эту стервозность, Бейли. Спрячь ее.

— О, у меня много стервозности. Достаточно. Поверь мне. Здесь нет недостатка в стервозности. Я лежу на гравии, в укрытии, и острые камешки колют меня в мои проклятые аликорном соски. У меня чешется задница, и мне чертовски надоело все это предательство вокруг меня. Кто-то должен умереть за мой дискомфорт.

— А еще от него пахнет блевотиной…

— Закрой рот, Мотт.

С булькающим кашлем Дима снова вырвало, и из носа потекли капли слизи. Блекберд отвела подзорную трубу от глаза и стала оглядываться в поисках чего-нибудь, чем можно было бы вытереть лицо Дима, но ничего подходящего не нашлось. Мунро пополз на животе прочь, пытаясь хоть немного отдалиться от дважды благословенной лужи блевотины. Мотт и Бэйли продолжали страдать с общим стоицизмом — в конце концов, они были одним и тем же пони.

Далеко на дереве над ними послышалось слабое пощелкивание, перекликающееся со скрипом скрюченных ветвей. Блекберд вернулась к разглядыванию в подзорную трубу, а рядом с ней, прижав один глаз к прицелу, мрачно смотрела Бейли. Мунро, прижавшись животом к земле, закрывал нос рукой, и то немногое, что можно было разглядеть на его лице, излучало глубокое страдание.

— У нас есть миномет Мотта, — сказал Бейли, ни к кому не обращаясь. — Думаю, Мотт не откажется от свидания с Милли. Он знает, как погладить ее по всем нужным местам и заставить кончить по команде.

Взволнованная Блекберд издала странный клокочущий звук в горле, но ничего не сказала.

— Это неплохой план. Мы обстреляем их из минометов, а затем войдем внутрь и зачистим ошеломленных выживших. Конечно, мы также рискуем, что они вырвутся и разбегутся по окрестностям. Мы хотим, чтобы этот форт стал их могилой. Так будет проще. Выслеживать их было бы мучительно.

— Мотт говорит истину.

— Спасибо, Бейли.

Вздохнув, Дим завершил заклинание и, задыхаясь, лег на землю, пытаясь прийти в себя после длительного использования заклинания блуждающего глаза. У него кружилась голова, он был слегка потным и выглядел так, будто в любой момент снова начнет блевать. На самом деле, если учесть, что он был таким хрупким и слабым, а также симптомы, которые он демонстрировал в данный момент, было удивительно, что он вообще жив. Каждый вдох превращался в рваный хрип, который со свистом проносился в полости его тонких ребер.

Слабым, с трудом сдерживаемым голосом он произнес:

— Уходим. Я могу многое вам показать.

Вернувшись в сарай — тот самый сарай, где они держали пленника перед отправкой, — Дим восстановил силы, попив чаю и покурив. На кровати повозки лежал лист бумаги, и чернильное перо плясало по его поверхности, вырисовывая все, что Дим видел, в мельчайших деталях, восстанавливая все по памяти.

Форт приобретал очертания, включая ворота, полуразрушенный замок и интересные детали местности. Как ни странно, он был построен по принципу “мотт и бейли”^[1]: деревянный частокол, окружающий прославленный бревенчатый домик, возведенный на холме. Пусть и примитивный, он был достаточно эффективным средством защиты, по крайней мере против наземных войск. Земные пони, кидающие камни, стали бы серьезным сдерживающим фактором для воздушных захватчиков. Перо продолжило свои движения и нарисовало крошечных пегасов, вооруженных копьями, еще больше демонстрируя грозную оборону крепости.

Мотт и Бейли с интересом изучали бумагу, отмечая все.

— Несколько сотен, — сказала Блекберд.

— Повтори? — ответил Мотт.

— Несколько сотен защитников. — Блекберд уточнила свое первое утверждение и покачала головой. — Через подзорную трубу было трудно определить количество. Дим все время блевал, а вы двое продолжали шутить. Если бы мне пришлось прикинуть, я бы сказала, что около пятисот или около того. Мы идем против пятисот или около того.

— Не волнуйтесь, у меня есть часть плана. — Хриплый голос Дима был почти неслышен.

— Ты будешь работать один? — спросил Бейли.

В ответ Дим покачал головой, но при этом сказал:

— Нет.

— Я бы выслушал твой план, Дим. По крайней мере, твою его часть. — Поведение Блекберд изменилось, став торжественным. Она обвела взглядом амбар, встретилась взглядом с каждым из своих спутников по очереди, а затем вернула свое внимание к Диму.

— Мы бьем их сверху и снизу. — Дим закашлялся — хриплым, надсадным кашлем, от которого его маленькое, легкое тело содрогалось. Когда он пришел в себя, то продолжил: — На дальней стороне крепости есть крутая насыпь. Я провел много времени, осматривая ее. Много кустарника и укрытий. Я думаю, что Мотт и Бейли могли бы пробить туннель с помощью своей землеройной магии и разрушить фундамент самого форта, обрушив все строение на его обитателей. Все эти бревна превратятся в погребальный костер.

Хотя ему потребовалось мгновение, Мотт успел ответить:

— Отличный план.

Его коллега Бейли кивнула, но при этом спросила:

— Мы будем делать это ночью?

Потягивая чай, Дим ничего не мог сказать, и все его тело дрожало, пока он пытался контролировать дыхание. В его ребрах слышался хрип, хотя конопля, сдобренная гвоздикой, уже заглушала этот ужасный звук. Блекберд в задумчивости потирала большим пальцем пушистый подбородок, а ее глаза казались отрешенными.

Когда она заговорила, их обычная безупречная ясность восстановилась:

— Мы ударим сверху и снизу. Дим будет делать то, что у него получается лучше всего… хотя мне это и не нравится, но для всех нас будет безопаснее, если Дим будет работать один. Дим, если можешь, найди способ отвлечь внимание, не подвергая себя риску. Что касается меня, то я буду следить за небом и собью любого пони, который попытается сбежать по воздуху. Я также постараюсь уничтожить все опасные цели, которые смогу заметить. Командиры и все такое. Может быть, единороги.

— Хочешь сбросить бомбу, Блекберд? — спросил Мотт.

Сузив глаза, Блекберд ответила размеренным молчанием.

— Эри прислала минометный снаряд „Кошмарный Экспресс“. Это алхимический снаряд, который не одобряется большинством цивилизованных правительств. Он выделяет в воздух галлюциногены, которые вызывают массовую истерию, безумие и, несомненно, заставят бандитов ополчиться друг на друга в жестокой паранойе. Я могу сделать так, что ты сможешь сбросить его как обычную бомбу. Просто закинуть ее прямо в центр форта, а потом свалить со всей возможной скоростью.

— Мне нравится этот план, — прохрипел Дим своим слабым, скрежещущим голосом. — Мы не можем допустить, чтобы бандиты пронюхали о сюрпризе Мотта и Бейли с черного хода. Буквальная ебля в задницу без предупреждения. Используй бомбу, Блекберд. Не для того, чтобы быть злой или жестокой, а чтобы обезопасить Мотта и Бейли. Я сделаю мощный заход прямо через парадную дверь, и мы застанем этих рейдеров врасплох.

— Дим… разве ты не попадешь в кошмарное облако?

— Я буду в порядке…

— Дим, нет.

— Поверь мне, я буду в порядке и не пострадаю.

Решимость Блекберд, казалось, таяла, как горячий воск свечи:

— Хорошо, я сброшу бомбу. Дим… ты сможешь сделать это, не подвергая себя опасности?

— Да, — ответил он, его голос улучшился. — Я пошлю свою шляпу, чтобы она принесла благородную жертву вместо меня.

— Дим, сейчас не время для шуток.

— Кто сказал, что это шутка? — Держа оловянную чашку с чаем чуть ниже подбородка, Дим стал холодным и нечитаемым. Непостижимым. Непознаваемым. — Никто не ожидает, что шляпа придет с вызовом… и уж тем более никто не ожидает, что шляпа хладнокровно их убьет. С бомбой “Кошмарный Экспресс” моя шляпа станет самым ничего не предвещающим вестником смерти.

— Клянусь изящными сосками Эри, он чертовски серьезен, — поклялась Бейли, а ее глаза закатились. — Вот сумасшедший.

— Эри предупреждала меня, что это будет странно, — добавил Мотт. Он пожал плечами, вздохнул, и его плечи опустились. — Нам надо отдохнуть. Особенно Диму. Сегодня будет напряженная ночь. Мунро, ты останешься здесь, чтобы присматривать за нашими вещами. Когда Бомбей вернется, скажи ей, что она составит тебе компанию на ночь. Она может понадобиться нам для прикрытия, если что-то пойдет не так. А я немного посплю.

— Я тоже, — добавила Бейли.

— Дим, сейчас ты должен сказать “как и я”, чтобы мы могли посмеяться. Это называется юмор. Так ты становишься привлекательным для других. Это срабатывает лучше, чем усмехаться, подхалимничать или называть их отвратительными примитивами.

Пока Дим потягивал чай, тусклые красные угольки в его трубке отражались в дымчатом стекле очков, придавая ему инфернальное, почти демоническое присутствие, но Дим не дал никакого вразумительного ответа. Большая шумная гиппогриф ждала, надеясь получить хоть какой-то знак признания от курящего и потягивающего чай единорога, но ничего подобного не последовало. Через несколько секунд она сдалась, пожав плечами, и сложенные крылья защекотали ей ребра, заставив улыбнуться.

Перо замерло, и с шумом упало на карту, которая теперь была закончена. Благодаря тому, что Дим использовал блуждающий глаз, карта получилась обширной и открыла множество подробностей о сыром форте. Самой интересной из них был огромный штабель бочек под навесом.

Взяв карту, Мотт пригляделся к ней получше, и его лицо исказилось от сосредоточенности, пока он всматривался в мелкие, точные детали:

— Готов поспорить на свой левый орех, что эти бочки наполнены порохом. Нельзя оставить столько бочек пива в форте бандитов, они все будут пьяны, как лорды. И я сомневаюсь, что эти бочки полны огурцов. Посмотрите, как они прислонены к стене крепости, под крышей.

— Это будет очень большой взрыв, — заметила Бейли, выхватывая у Мотта карту, чтобы получше рассмотреть ее. — Только одни ворота. Это похоже на кузницу, а это — кухня под открытым небом, если я когда-нибудь ее видела. Интересно, что это за большой бак? Может быть, уголь. Чертовски странно для угля.

— Я бы не стал давать своим лакеям уголь.

— Это потому, что ты мудак, Дим.

— Блекберд, у тебя просто потрясающий навык констатации очевидного.

— Я знаю, Бейли. Это дар.

Бейли, сузив глаза, изучал карту, а Мотт наклонился, чтобы и он мог получше рассмотреть ее. Дим попыхивал трубкой, и дым, насыщенный гвоздикой, казалось, успокаивал его легкие. Мунро, забравшись в повозку, рылся в ящике с минометными снарядами, и хотя его мускулистые руки были тверды, его покрасневшие глаза были широко раскрыты от сжимающего кишечник страха. Там было достаточно фугасных снарядов, чтобы разнести их и сарай в щепки.

— Я укрылся за этой повозкой, не зная… — Слова Мунро были не более чем хныканье.

— Захватывающе, не так ли, Мунро? — Дим повернулся и одарил своего камердинера холодной ухмылкой. — Готов поспорить, что от этого знания у тебя на штанах останутся скользкие полосы.

Минотавр кивнул и даже издал полусерьезный смешок в ответ.

— Куда же все-таки делась Бомбей? — спросил Мотт из-за карты, которую держал перед лицом.

Оторвав взгляд от минометной мины, которую он держал в руках, Мунро ответил:

— Она пошла охотиться на кроликов.

¹↑ Принцип организации крепости. https://ru.wikipedia.org/wiki/Мотт_и_бейли

94. Шляпа волшебника приходит с вызовом

На дне повозки лежали холодные, безжалостные орудия смерти. Хотя оружие было главной силой, с которой приходилось считаться, существовала еще большая сила, и это была латунь. Промышленность порождала латунь, а латунь давала силу оружию. Если в огнестрельном оружии на черном порохе было что-то эффективное и даже очаровательное, то латунь сделала возможной быструю перезарядку. Все, что нужно стрелку, было упаковано в латунь.

Блекберд была банкиром, торговцем, и поэтому занималась обменом латуни и свинца. Как перо банкира, каждое из ее ружей было отполировано до блеска и сверкало свежим маслом, которое она теперь носила как экзотические духи. Каждая латунная гильза представляла собой сделку, ожидающую завершения, а идеальным средством обмена была одна потраченная пуля на одну приобретенную душу — один выстрел, одно убийство. На ее лице была спокойная строгость бухгалтера, сидящего за сведением счетов, только эти счета принадлежали самой Смерти, а Блекберд была ее банковским агентом. Какая ужасная индустрия существовала в этом мире; какая страшная алхимия превращала латунь в обнаженные души, лишенные тела.

Компаньоны, все убийцы, приготовились заняться своим ремеслом. Мотт и Бейли тоже имели дело с латунью, хотя и по-разному. Оба были боевыми инженерами, каждый со своим набором специальных навыков. Мотт превращал латунь в огненные цветы абсолютного разрушения с помощью сложной магии математики, и можно было бы утверждать, что лучшего артиллериста не существовало, если бы не Бейли, его коллега. В конце концов, они были одним и тем же пони, души-близнецы, отраженные в разных телах. Минометная мина, теперь уже модифицированная, была готова к сбросу.

В повозке было достаточно огнестрельного оружия, чтобы начать революцию, которая, возможно, и станет результатом сегодняшней вылазки. Дим, куривший свою трубку, сохранял спокойствие и с непринужденным интересом наблюдал, как другие работают с медью. Хотя он и был волшебником, он не отказывался от того, что его компаньоны умеют приносить и распространять смерть. В свое время он, возможно, так и поступал, но с тех пор стал уважать Блекберд, как и остальных. Хотя он и скрывал это, но считал их равными, по крайней мере, когда дело касалось грязного дела убийства.

— Дим…

— Блекберд?

— Мне нужно кое-что от тебя.

— Что именно, Блекберд?

— Уверенность. Мне нужно, чтобы ты пообещал мне, что сегодня ночью тебе не будет угрожать прямая опасность.

На это было отвечено молчанием.

— Дим, не поступай так со мной.

Дим вздохнул, и его маленький легкий торс потяжелел.

— Да ладно, мне и так тяжело. Не делай еще хуже. Хоть раз не будь мудаком.

— Я не буду в гуще боя. Я буду наносить удары из невидимых мест. Моя шляпа должна послужить достойным отвлекающим маневром, она стала совсем волшебной от постоянного контакта и будет действовать как приманка. Однако расстояние мешает. Сила моей магии уменьшается с расстоянием. Поэтому сегодня я попробую несколько новых приемов, чтобы свести к минимуму опасность.

— Столько слов и ни одного обещания.

— Я не могу обещать, что останусь в безопасности. Все может пойти не так. Несчастья случаются. Но у меня есть план, как нейтрализовать большинство рисков для себя, и я буду пробовать некоторые из новых заклинаний, которые я изучил.

— Полагаю, это лучшее, что я могу от тебя получить. — Спустя мгновение, вздохнув, она добавила: — Какое новое заклинание ты выучил, чтобы обезопасить себя? Можешь ли ты как-то успокоить меня? Иначе моя голова не будет участвовать в этой битве. Я должна знать, что ты в безопасности.

Мотт и Бейли обменялись взглядом.

— Одно из новых заклинаний, которые я выучил “Эмоциональный Опустошитель Девы Войны”. — Наступила драматическая пауза, чтобы название успело запомниться, и на губах Дима появилась почти игривая усмешка. — Он создает дух терзаний, опустошитель магической системы. Он проникает в разум, питается неприязнью, собирает каждую частичку вины, каждый грязный секрет, каждую ужасную, гнилую вещь, каждый тайный стыд и вызывает острую эмоциональную реакцию на эти вещи. Затем, окрепнув, он перепрыгивает в новый разум, принося с собой тайные знания первого, и ущерб становится двойным. Новый объект узнает обо всех ужасных вещах, которые совершил первый, поскольку дух питается и его неприязнью. Укрепившись еще больше, дух отправляется на поиски новых жертв, набирая силу с каждым прыжком, и толпа превращается в животное неистовство, если все идет хорошо.

Блекберд, как и остальные, смотрела на него с ужасом.

— Моя семья высмеивала это заклинание… — Дим покачал головой из стороны в сторону. — Говорили, что оно бесполезно, потому что не причиняет прямого вреда. Моя собственная мать не одобряла его, говорила, что это пустая трата времени. Она говорила, что нет смысла вжигать его в разум, потому что это легкомысленная трата энергии. Моя мать глупа… она глупа и слабоумна. Она понимает только грубую силу и воспринимает тонкость как слабость. Как только я освобожу этого духа терзаний сегодня ночью, мне будет намного, намного безопаснее, потому что все пони будут заняты тем, что будут пытаться убить друг друга из-за ужасных секретов и страшных поступков, которые они узнают. Тайные знания сведут их с ума. Если меня каким-то образом обнаружат, я буду меньше всего их волновать.

Мотт вздрогнул так сильно, что заскрипели зубы, а затем, издав взрывное фырканье, пришел в себя. Сжимая свой четырехствольный дробовик, он сказал:

— Мне говорили, что Дарки — ужасные пони… даже если один из них на твоей стороне или ты на него работаешь.

— Так говорит пони, которая модифицировала “Кошмарный Экспресс” и замышляет жестокую расправу над бандитами.

— Туше. — Мотт склонил голову. — По крайней мере, это делается по правильным причинам.

— И тебе платят? — спросил Дим.

— Конечно. Я делаю то, что делаю, не бесплатно. Эри хорошо мне платит, и я спокойно сплю по ночам. Я не против делать ужасные вещи, если от этого мир становится лучше, а все, о чем меня просила Эри, так или иначе делало мир лучше. Хотя я не всегда согласен с методами Эри, я ей доверяю.

Это дало Диму паузу для размышлений.

— Я уже убивала раньше. — В голосе Блекберд прозвучала неуверенная дрожь, заставившая ее спутников обернуться и посмотреть на нее. — Всегда… защищаясь? Ну, если не считать того случая, когда это произошло случайно и я заставила голову того пони взорваться. Но это уже не важно. На этот раз я собираюсь стать агрессором. Я собираюсь появиться в форте, где существа занимаются своими делами, и устроить им смертельную бойню. Я не знаю, что я чувствую. Правда, я не знаю, что я должна чувствовать. Все, что я могу сделать, это напоминать себе, что я убиваю их до того, как они смогут сделать что-то действительно плохое для города Гасконей.

— Блекберд, у нас есть шанс предотвратить что-то плохое. Мы должны укрепить нашу решимость и сделать то, что необходимо. Ты видела здешних крестьян. Мы жили с ними… ели с ними хлеб. Ели их пищу и воспользовались их гостеприимством. Мы в долгу перед ними. Если мы не будем сражаться за них, то кто будет сражаться?

— Ты прав. — Блекберд закрыла глаза, и на ее лице отразилась глубокая перемена. — От этого не легче, но ты прав. Мы должны им все, что можем дать. — Теперь в ее глазах читалось мрачное согласие, а когда она открыла глаза, они стали прищуренными, как у кошки, готовящейся к нападению.

Замолчав, Дим погрузился в собственные мысли, размышляя о том, что он должен другим.

На небе почти не было луны — тонкая, почти несуществующая серебристая полоска, окруженная холодными осенними звездами. Это была самая холодная ночь на сегодняшний день, и холодная прохлада, витавшая в воздухе, шептала, что скоро наступит зима. Ночь была тихая, спокойная, располагающая к посиделкам у костра и выпивке — так поступали многие, в том числе и обитатели форта на вершине холма.

Это была ночь песен, веселья, и в воздухе ощущалось волнение. Их ряды значительно расширились, многие присоединились к их делу, и перед ними маячило обещание новой, лучшей жизни. Скоро весь Фэнси объединится под одним знаменем, под одной короной, и множество тостов было поднято за герцога Трюффе, который вскоре станет королем Трюффе, а возможно, и императором Трюффе. Став одним из его солдат, можно было заработать целое состояние, и он обещал славное будущее, полное завоеваний, славы и доблести.

А для бандитов, тех, кто жил сомнительными средствами… законное помилование.

В конце концов, они не виноваты в том, что стали бандитами, нет. Такие мягкие слова вдохновляли их, давали им надежду. Нет, их проблемы, их проступки можно было свалить на другого, кто сейчас висел чучелом на воротах и скоро будет висеть в реальной жизни; на герцога Шансона Ардженте. Он был предателем… неудачливым правителем, сдавшим свой остров дикарям, а теперь замышляющим разделить Фэнси, отдав некогда могущественную империю иностранным интересам. Вскоре, если герцог Шансон Ардженте добьется своего, Фэнси перестанет существовать. Он превратится в нацию зебр, дикарей, а некогда гордая страна падет перед чужаками. А герцог Шансон Ардженте, несомненно, продаст Фэнси ее бывшим рабам, как и подобает сердобольному герцогу.

Этого нельзя было допустить.

Из леса вылетела шляпа — широкополая коническая шляпа, такую мог носить волшебник, которому было наплевать на модные стандарты. Шляпа, какого бы цвета она ни была, сейчас была серого цвета, а ее околыш, как хвост у каракатицы, развевался в воздухе, петляя и покачиваясь между деревьями.

Как ни странно, из шляпы слышался напев, удивительно похожий на “Боевой гимн объединенных племен”, который чаще всего можно услышать в Эквестрии. Конечно, это была не та мелодия, которую можно было ожидать от шляпы, но, с другой стороны, никто и не ожидал, что шляпа, бродя по лесу, не будет колдовать. Что такое шляпа без волшебника? Грустный, одинокий головной убор.

Заостренный кончик шляпы поворачивался то в одну, то в другую сторону, словно оглядываясь по сторонам и высматривая неприятности, а шляпа плавно плыла по воздуху. Она мчалась к форту, не заботясь о том, чтобы подойти незаметно, и двигалась с удивительной скоростью — невероятной, ведь кто бы мог поверить, что шляпа может так спешить?

Она накренилась, сделала крутой поворот и полетела в сторону ворот, подгоняемая невидимыми течениями, плывя по несуществующему океану. Увидев ворота, она взволнованно покачивалась, словно желая поздороваться со стражниками, а потом шляпа сделала самое неожиданное: прокашлялась, прочистила горло и обратилась к существам рокочущим голосом.

— Я — Дим, непостижимый джинн Истанбулла, неубиваемый, невидимый, неуязвимый дух терзаний! Вы, отвратительные примитивы, нечестивцы, приготовьтесь к смерти!

Без лишних слов шляпа метнула огненный шар, который с треском пронесся над воротами. Стражники разбежались, некоторые взлетели на крыльях, каждый из них пытался укрыться от крошечного огненного шарика, который летел безошибочно прямо на них. При столкновении крошечный сгусток огня расцвел, и Тартар словно извергнул нечестивый огонь. Врата разлетелись на осколки, число которых превосходило количество звезд над головой, и горящие куски дерева. По всему периметру прокатилась волна жара, и заостренные деревянные бревна, из которых состояли стены, воспламенились.

Как зрелище это было впечатляющим по любым меркам, но для шляпы — вдвойне.

Уничтожив ворота, шляпа пригласила себя внутрь, а обитатели форта бросились защищаться от маловероятного захватчика. Раздались первые залпы мушкетной стрельбы, центральный двор заполнился дымом, а в воздухе засвистели мини-шары. В ткани шляпы появились дыры, а разбитая винная бутылка упала, и вино вытекло, как кровь. Но шляпа, не устоявшая перед выстрелами, не обеспокоенная огромным количеством мини-шаров в воздухе, висела на месте, а ее острый кончик покачивался вверх-вниз, словно указующий палец в знак позора.

Пока те, кто был вооружен мушкетами, перезаряжали их, земные пони бросали камни — поистине сокрушительный шквал против мясистых и хлюпающих объектов. Но шляпу это не беспокоило, и, хотя из нее текла кровь, она оказалась неуязвимой для дождя камней. Еще один огненный шар был пущен с непринужденным пренебрежением, и от него загорелась кухня под открытым небом. Обитатели форта были в панике, и жадное пламя в голодном предвкушении лизало деревянную конструкцию.

Высоко над головой черная тень заслоняла звезды, точно бесплотный фантом.

В хаосе никто не заметил цилиндрический латунный предмет, ударившийся о землю прямо перед двойными вратами крепости. Никто не услышал звонкий звук, перекрывший рев пламени, крики и стрельбу из мушкетов. Шипение осталось незамеченным, как и мерцающие волны. Когда шляпа сделала насмешливый жест своим околышем, к вони горящих волос и перьев присоединился сладкий аромат сирени. Когда сиреневый аромат распространился, глаза выпучились, ноздри раздулись, и толпу защитников охватила внезапная перемена.

Не из шляпы, а откуда-то из-за ворот вылетела одна светящаяся сфера и ударила в земного пони, готовившегося бросить камень. Он замер, его мордочка скорчилась в гримасе агонии, а затем шар, теперь еще более яркий, полетел к другой цели, а земной пони рухнул на землю, прижав виски передними копытами. Сфера прыгала вокруг, переходя от головы к голове, от существа к существу, оставляя за собой хаос.

Один из грифонов, его глаза были расширены от страха, а когти дрожали от ярости, направил свой мушкет на одного из своих собратьев — пегасов:

— Vous l’avez pris!^[1] — прокричал грифон, а затем, нажав на курок, снес голову пони-пегасу. Жестокий поступок не остался незамеченным, и другие пегасы, поддавшись чарам и аромату сирени, ополчились на грифона с мушкетом.

Раздор, посеянный таким образом, собрал горький урожай.

¹↑ фр. Ты забрал его!

95. Причитания кукольника

То, что она может почувствовать запах сирени, наводило ужас на Блекберд, которая кружила над головами, словно беспринципный стервятник. Если она улавливала хотя бы слабый цветочный запах, то должна была бежать со всей поспешностью. Газ был тяжелым, она находилась высоко, но страх оставался, задерживаясь, как одно из дымовых существ Дима. Под ней разворачивалась кошмарная сцена кровавой бойни: горело все — и существа, и предметы. Происходила оргия кровавого насилия: и страшный газ, и ужасное заклинание Дима разворошили разум всех, кто подвергся воздействию.

Она смотрела и ждала, и ей открылся самый ужасный вид на все, что происходило внизу. Вот показался черный силуэт, резко выделяющийся на фоне яркого оранжевого сияния пожирающего пламени. Что-то хлопало, пытаясь вырваться, и она не могла понять, пегас это или грифон. Впрочем, это было неважно. Что бы это ни было, оно страдало, и поэтому пристрелить его было бы милосердием.

По крайней мере, так сказала себе Блекберд.

Прицелившись из длинноствольного десятикалиберного ружья, она навела прицел и подождала, пока тварь наберет высоту. Что-то в весе и массивности ружья успокаивало ее. Это было прославленное оружие, тяжелое, непрактичное для многих, но не для нее. Нет, для нее оно было идеальным. Пока она присматривалась к тому, кто оказался грифоном с мушкетом, в ее голове незаметно возникла мысль.

Я назову тебя “Дотянувшееся Милосердие”, — произнес внутренний голос, пока ее когтистый палец сгибался вокруг удобного изгиба курка. У Милосердия очень большой радиус действия.

Выдохнув, Блекберд выстрелила, и ночь разорвал громоподобный раскат.

Облако свинца, дыма и пламени вырвалось наружу, и яркая вспышка ослепила глаза Блекберд. Эти патроны были перегружены до ужаса, и отдача была подобна мощному удару мула, от которого затряслось все тело. Она целилась в корпус — ее железный прицел был нацелен на участок позвоночника между крыльями, — но облако свинца, дыма и пламени со взрывом врезалось в основание шеи грифона.

Обезглавленный грифон кувыркнулся от силы удара и упал в небо, извергая кровь и внутренности из зияющей раны, где когда-то его шея соединялась с телом. Его когтистые пальцы потеряли хватку на мушкете, и он тоже кувыркнулся вниз, рухнув на землю. К ужасу Блекберд, это случилось снова. Она стремилась к идеальному выстрелу… она была уверена, что стреляла, целясь в туловище… но снова добилась впечатляюще кровавого результата.

Желчь обожгла горло.

Еще один взлетел, чтобы сбежать, и Блекберд пришлось укрепить свою решимость. Прежде чем эта ночь закончится, многие умрут. Эти существа должны умереть, напомнила она себе, они должны умереть, чтобы другие могли жить. Хотя некоторые сомнения еще оставались, она уже почти убедила себя в правильности своих действий и своего дела. Она глубоко втянула воздух с привкусом дыма, задержала его, прицелилась, а когда выдохнула, с мягким, но твердым усилием нажала на спусковой крючок. На этот раз пегас встретил ужасный конец и, потеряв крыло, рухнул вниз, в кровавую бойню.

Это были не добрые существа… нет, это были существа, склонные к пороку, разврату и беззаконию. Их не зря называли бандитами: они отказались от честного заработка и брали все, что считали своим достоянием. Честная доброта сменилась грубой моральной испорченностью. Эти существа, слабовольные, слабоумные, имели тяжелую совесть, отягощенную их развратом.

Дух, мучивший их, стал прожорливым от их распутства, неподобающего поведения, безрассудной расточительности — словом, они были легкой добычей. Когда зеленые миазмы перетекали из разума в разум, они окрашивали белки глаз всех существ, на которых охотились, в тошнотворный зеленый оттенок, наделяя их жутким, ненавистным сиянием. Под влиянием духа раздора они обвиняли друг друга в каждом мерзком поступке, в каждом ужасном действии, в каждом затаившемся подозрении. Их охватила паранойя: будучи бандитами, они знали, что они бандиты, и поэтому никому из них нельзя было доверять, ни одному.

Они убивали друг друга без жалости, что только усугубляло ситуацию. Мало что так тяготило простодушных, как тяжелое чувство вины за убийство, и поэтому все погрузилось в абсолютный и полный хаос. Земные пони топтали своих бывших друзей, нанося им мощные удары. Грифоны рвали когтями глотки и выкалывали клювами глаза. Пони-пегасы наносили удары, летая вокруг. И все это происходило в то время, как вокруг горел форт, ярко-оранжевые языки пламени тянулись к ночному небу, словно жадные хватающие пальцы.

Причиной всего этого была шляпа, уже изрядно потрепанная и, по шляпным меркам, находившаяся на грани смерти. В ней было проделано множество дыр, рваные раны, и она тлела от пожирающего ее ада. Она передвигалась, своеобразный страж выхода, извергая огонь и убивая всех, кто пытался бежать через ворота. В мире Терры смерть являлась в разных формах: титаны, бегемоты, левиафаны, драконы, монстры-аримаспы, циклопы, огры, тролли… но для этих существ причиной их гибели была шляпа — странная судьба и еще более странная история, которую можно рассказать Смерти, когда она придет за их душами.

Всепоглощающий аромат сирени витал в воздухе, словно сладкие духи…

Блекберд оказалась в схватке с теми, кто пытался сбежать. Теперь она сражалась с пистолетами наперевес, делая быстрые выстрелы. По какой-то чудесной случайности каждая пуля, казалось, наносила смертельный или калечащий удар. Хотя она целилась в корпус, как учила ее мать, ее пули попадали в головы, шеи, крылья и конечности. Блекберд не могла сказать, везет ли ей в жизни или это страшное проклятие, но каждый раз попадала не в туловище, а в уязвимые конечности.

Головы лопались, как нарывы. Конечности сносило начисто, а из артерий вырывались нежные фонтанчики ярко-алой крови, сверкавшей в свете пламени. Блекберд летела боковым курсом, как учила ее мать, обстреливая и двигаясь под разными углами, окруженная клубящимися облаками дыма. У нее заканчивались патроны в револьверах, и скоро придется перезаряжать их, что ее беспокоило.

Навстречу ей поднялась группа, и вокруг нее засвистели мини-шары, один из которых задел перья на ее левом крыле. Она убрала револьверы в кобуру, взмахнула крыльями, чтобы набрать высоту, сохраняя при этом боковое движение, и отстегнула Дотянувшееся Милосердие, которому требовалась перезарядка. Вспомнив о патронах, которые дал ей Дим, она засунула несколько штук в патронник большим пальцем, а затем защелкнула вращающийся цилиндр. Подняв длинноствольную десятикалиберку, она прицелилась…

БАБАХ!

Дотянувшееся Милосердие изрыгнуло огонь, как дракон, и воздух наполнился странным соленым запахом океана. Толпа была поражена взрывными ранами — такими, каких Блекберд еще не видела. Кожа дымилась и шипела, а огромные зияющие раны возникали как по волшебству. От соленой вони пороха, жженых волос, опаленных перьев и жареного мяса у нее заслезились глаза. Что Дим упаковал в эти снаряды?

Прищурившись от жгучего соленого дыма, она снова выстрелила в толпу, и это тоже дало взрывной результат. Раны словно воспламенились и запылали, языки пламени захлестнули зазубренные, рваные края плоти. Те, кому не повезло выжить под огненно-соленым натиском, кувыркались в ночном небе, чтобы встретить свою судьбу в пылающем, убийственном хаосе внизу. Дым, поднимавшийся от сгоревших тел, был настолько соленым, что Блекберд едва не задохнулась, а ее зрение затуманилось от жгучих слез.

Смахнув слезы, Блекберд попыталась прояснить зрение, чтобы очистить небо…

Скрип бревен перекрывал звуки ревущего пламени, выстрелы и звуки насилия. На дальней от ворот стороне форта земля пошла рябью, и деревянные палисады зашевелились, словно расшатанные зубы, толкаясь друг о друга. Откуда-то из глубины земли раздался стон, за которым последовал скрежещущий грохот, словно два тяжелых камня скользили друг по другу, — звук, от которого зубы сводило.

Огонь, подобно распространяющемуся раку, перекинулся на саму крепость и все ближе подбирался к бочкам, сложенным под навесом, пристроенным с одной стороны бревенчатой крепости. Пламя с треском выплевывало гарь, словно колонисты, ищущие новые земли, и воспламеняло все новое. Густой, клубящийся дым поднимался вверх, как столбы, подпирающие небесный полог.

Мощная дрожь сотрясла мотте форта, то есть холм, на котором он был построен. Он сдвинулся с места, задрожал, и все, что было построено на нем, стало наклоняться под ненадежными углами. Земля задрожала, затряслась, а затем дальняя сторона форта, та, что находилась в стороне от ворот, вывалила свои каменные внутренности. Камни — множество камней — вырвались из склона холма, из самого основания форта. Когда-то эти камни раскалывали плуги крестьян, а со временем их собрали в кучу. С течением времени эта груда росла и росла, пока в один прекрасный день ее не засыпали грязью, превратили в мотте, а на его вершине возвели бейли.

Но теперь эти камни, словно внутренности, вытекали из пролома в почве, и частокол начал наклоняться, поскольку фундамент дал трещину. Земля накренилась, на этот раз очень сильно, и все сложенные в штабеля бочки опрокинулись. Они покатились вниз по склону, сшибая друг друга и разбивая всех существ, которым посчастливилось оказаться на их пути, пока не достигли пылающих частоколов.

Блекберд с трепетом наблюдала за тем, как сам холм разваливается на части, а примерно с середины крутого склона сыплется оползень камней. Некогда ровная земля на вершине холма теперь была наклонена — очень сильно, — и все накренилось, когда форт рухнул. Бочки, десятки бочек, посыпались из своих укрытий и понеслись вниз по склону, разбивая и убивая все на своем пути.

Когда первая бочка врезалась в горящий частокол, Блекберд поняла, что сейчас произойдет, и бросилась наутек, спасаясь так быстро, как только могли нести ее крылья. Спустя несколько секунд она почувствовала, как ее спину обжигает жар, ощутила звук и услышала ярость, которая эхом отозвалась в ушах, едва не оглушив ее. Это был настолько громкий звук, что он перестал быть звуком, а превратился в неописуемое ощущение. Сотрясающая сила ударила ее и вывела из-под контроля, а столб огня поднялся, словно вульгарный палец, в ночи, которая теперь была светлой как день.

Блекберд была уверена, что ее глазные яблоки вырвутся из глазниц, и зажмурила глаза в тщетной попытке удержать их. Ударная волна прокатилась по ее телу, превратив кишки в воду, и она почувствовала, как та выплескивается за ее спину, в то время как вокруг ее тела сжимается сокрушительная сила. Жгучий жар обжег ее от хвоста до носа, и она почувствовала, как кожа натянулась, словно от страшного солнечного ожога.

И все же Блекберд каким-то образом летела. Удача помогла ей, и она вслепую вылетела из огненного столба, который разрастался вокруг нее, как разворачивающийся рулон пергамента. Она появилась из огня, лишившись нескольких участков своей прекрасной черной шкуры, и изо всех сил старалась выровнять свой пошатывающийся полет. Позади нее столб пламени становился все выше и выше и теперь вздымался на несколько сотен метров в ночное небо, возвышаясь колоссом огненной ярости.

Примостившись на кроне дерева, Блекберд осматривала разрушения, которых пока было не так уж много. Большая часть холма исчезла, повсюду валялись камни. Обшарпанные деревянные бревна валялись повсюду, как зубочистки, многие из них горели. Замка больше не было, он просто перестал существовать, когда сработали пороховые заряды. Сколько сотен килограмм черного пороха взорвалось, было неизвестно, но Блекберд догадывалась, что чертовски много. То немногое, что осталось от холма, теперь можно было назвать кратером.

Никогда в жизни она не видела ничего подобного, и ее разум с трудом воспринимал все это. Несколько единорогов, работая вместе, сделали это. Конечно, у нее была своя роль в этом, но уничтожение беглецов меркло по сравнению с уничтожением форта и холма, на котором он стоял. Это… это был лишь незначительный пример тех ужасов войны, которые можно было ожидать, если бы весь мир погрузился в конфликт. Вместо бандитских крепостей, построенных на холме, могут быть разрушены целые города.

Она чувствовала себя маленькой, неуверенной, уязвимой, и ей хотелось, чтобы отец был здесь, чтобы утешить ее. Но Стинкберри больше не было. Он был мертв, а мертвые не боятся войны. Она потерла слезящиеся глаза, несколько раз моргнула и попыталась прояснить зрение. Черный пепел падал вниз, как грязные снежинки, разносимые палящим ветром.

Рядом с ней раздался хлопок, словно пробку выдернули из бутылки, и появился Дим без шляпы. Когда она повернулась, чтобы посмотреть на него, то увидела его стоическое, бесчувственное выражение, полное отсутствие эмоций на лице, и на несколько секунд возненавидела его. Горячая обида пылала в ее груди, а дыхание вырывалось из распухших, забитых соплями и пеплом ноздрей, как пушечный выстрел. Но потом это чувство прошло, и она была благодарна Диму за то, что он пришел за ней.

Ему было не все равно, даже если он этого не показывал.

— С Моттом и Бейли все в порядке, я их уже нашел. А как ты, Блекберд?

Она моргнула, и по ее щекам потекли пепельные слезы, пока она отвечала:

— Не знаю.

Дим, сидевший на ветке дерева, опустил голову и изучал ее. А у Блекберд как-то странно болело сердце, и жесткая, неподатливая кора дерева жестоко вдавливалась в ее нежную шкуру. Она хотела к отцу, к матери, к кому угодно. Но Дим был стоек, холоден, он был абсолютно равнодушен. Тела в кратере были просто телами и, возможно, ничего для него не значили, но она не могла заставить свое сердце быть таким равнодушным к только что произошедшей бойне.

К удивлению Блекберд, Дим придвинулся ближе, и пока она пыталась прийти в себя от потрясения, к ее шее прижалась мягкая мордочка. Она не ожидала такой ласки, такого доброго поступка, и это оставило ее такой же контуженной, как от взрыва пороховых бочек, который только что произошел. Когда она потянулась к нему, то чуть не сбила его с ветки, но притянула в свои надежные объятия.

По сравнению с ней он был маленьким, хрупким, не более чем кожа, кости и неукротимая сила воли. Когда она вдыхала его запах, то чувствовала дым, едкий пот и гвоздику, но он всегда пах гвоздикой. Ее когтистые пальцы болели: она обожгла их кончики столькими горячими перезарядками, а потом сожгла и мозоли. Болело все, больше всего сердце, но, когда она держала Дима, все становилось лучше.

Диму было холодно, и она чувствовала, как напряглись его мышцы, словно он старался не дрожать. Она притянула его чуть ближе, потираясь его телом о свое, и от приятного трения между ними возникло восхитительное тепло. Пони, которого она держала, почти не весил, словно в нем не было ничего твердого и основательного. Он был таким маленьким, незначительным и хрупким, но при этом способным на такие разрушения.

От двойственности происходящего она чувствовала себя отрешенной и растерянной.

— Это было заклинание марионетки… — Дим почти вздохнул при этих словах.

— Повтори? — Почему-то от пустой болтовни Блекберд стало легче, и ей захотелось отвлечься.

— Это было заклинание кукловода. Когда я был жеребенком, я нашел это заклинание в пыльном забытом фолианте. Я потратил несколько недель, пытаясь выучить заклинание — оно оказалось гораздо сложнее, чем казалось на первый взгляд. Но я выучил его и подарил своим игрушкам некую псевдожизнь. Я был так доволен собой… но тут об этом узнала моя мама и пришла в ярость. Такое заклинание было ниже моего достоинства, сказала она. Это была легкомысленная, бессмысленная магия. Она украла мою радость… мое счастье… Это был… это был триумф для меня. Лишь подумав, я мог оживить все свои игрушки, заставить их танцевать и развлекать меня и Дарлинг. Но маме пришлось наказать меня за мое веселье.

Эти слова привели Блекберд в замешательство.

Дим вздохнул и прижался головой к ее шее. Она пыталась понять его боль, понять его, но как ни старалась, он оставался загадкой. Он только что использовал заклинание, предназначенное для развлечения жеребят, чтобы помочь разрушить форт и унести неизвестно сколько жизней, но именно так он и поступал. Когда за дело брался Дим, ни одно заклинание долго не сохраняло своей невинности.

Обняв Дима, чтобы согреть его, она смотрела, как горят костры.

96. Пепельная пустошь

В бледном, тусклом свете забрезжившего рассвета все еще горели костры. Вместе со светом пришли любопытствующие, зеваки, любители поглазеть. Дим стоял возле пылающих заостренных бревен, которые когда-то были частью крепостной стены, а теперь превратились в почерневшие, обгоревшие обломки. Пока он грелся у костра, зрители выкрикивали непонятные ему слова, и лица их были явно злыми, что его обеспокоило. Неужели он убил их сыновей? Возможно. Но он уже покончил с жизнью многих сыновей по самым разным причинам, и эти не были исключением.

Блекберд тоже грелась у огня и стояла в напряженном молчании, сильно ерзая. Мотт и Бейли подбрасывали тела и останки в другой костер, расположенный в некотором отдалении, их лица были мрачными и почерневшими от копоти. Мунро бродил по окрестностям со стилетами в руках, быстро приканчивая всех выживших. Изредка из выжженной земли высовывалась голова, с надеждой и радостью глядящая на дневной свет, пытающаяся избежать ужасной участи быть погребенной заживо, чтобы быть заколотой извиняющимся минотавром, который слишком рьяно взялся за дело.

Дневной свет действительно показал разрушения, которые скрывала ночь. То, что когда-то было холмом, теперь представляло собой скорее кратер в форме полумесяца, а каменные внутренности мотта вывалились на открытую землю. Среди множества почерневших от огня камней были разбросаны кости — множество костей, большинство из которых были обуглены и лишены тканей. По крайней мере, их смерть была быстрой; многие из них были заживо погребены, когда накренившийся холм обрушился и посыпался вниз по склону.

Неподалеку от костра из почвы высунулась грязно-оранжевая макушка, и Дим почему-то сразу подумал о моркови. Мунро засуетился, чтобы сделать свою работу, переступая между костями и золой, которые когда-то были телами. Когда стилет глубоко вонзился, послышался отчетливый звук удара металла о кость, и он прозвучал диссонансом на фоне яркого рассвета.

Без пощады. Выживших не было. Фэнси вот-вот погрузится в революцию, в этом можно было не сомневаться, и Гасконей, возможно, уже пал, насколько Дим понимал. В условиях анархии не будет ни времени, ни силы закона для суда и вынесения приговора этим душам. Лучше — даже милосерднее — прикончить их и избавить от гораздо худшей участи.

— Блекберд… Блекберд, тебе обязательно все время извиваться? У тебя блохи? Неужели ты не можешь успокоиться? — Дим опустил взгляд на свою спутницу и задумался, что она чувствует. Серая сажа на черном лице придавала ей любопытное, затравленное выражение, и она застыла, как просящий дух, ожидающий ответа.

В ответ Блекберд еще больше скривилась и начала разминать левую заднюю лапу, чтобы ее можно было потрясти:

— У меня все чешется, и, кажется, мне нужна ванна. А еще…

— Да? — Одна из бровей Дима изогнулась идеальным изгибом, который совпал с круглым краем его очков с дымчатым стеклом.

Глаза Блекберд забегали как-то по-птичьи, а может, и по-кошачьи — Диму было трудно понять, — а потом он услышал ее ответ:

— Мое очко так сжалось, что его свела судорога.

Услышав это потрясающее откровение, Дим фыркнул, и за черными линзами его глаза закатились. Это было почти смешно, в ужасном смысле, но он никак не мог позволить себе проявить хоть какие-то признаки веселья и сохранял стоическое спокойствие, хотя его губы и скривились в усмешке.

— Ты должен поцеловать его и успокоить, — предложила она, ее глаза озорно блестели.

Когда Блекберд сталкивалась с самыми черными обстоятельствами, она всегда прибегала к юмору, чем Дим не без оснований восхищался. Она справлялась с этим по-своему. На ее эбеновой шкуре виднелось несколько пунцовых полос, некоторые из которых были рубцами. Только царапины. Каким-то образом она пролетела между залпами раскаленного свинца, извергаемого мушкетами и мушкетонами.

Бомбей вышла из толпы, положив лапы на меч и пистолет, который пока оставался висеть у нее на поясе. Ее покрытую шрамами голову окутывал пестрый ярко-зеленый шарф, придававший ей вид разбойничьей кошки. Странный вид, учитывая разрушенный форт и сотни тел убитых бандитов.

— У нас сердитые местные жители, Дим, — сказала она, подходя к нему. — Какими бы плохими ни были бандиты, они сдерживали и худшие вещи. Они были защитной силой в этом регионе, и эти крестьяне хотят знать, кто будет защищать их теперь. Некоторые из них разгорячились, Дим. Жди неприятностей.

Повернув голову, он оглядел собравшихся толпу, и его уши заложило от звука их быстро произносимых слов. Он только что подавил восстание бандитов, и мысль о том, чтобы подавить крестьянское восстание, приводила его в ужас. Эти неблагодарные отвратительные примитивы… после всего, что он сделал, и после того, как пожертвовал своей шляпой — своей шляпой, — эти отвратительные примитивы имели наглость смотреть на бандитов как на благоприятную силу защиты.

Стиснув зубы, он успокоил себя и напомнил, что эти несчастные жили без какой-либо адекватной защиты. У них не было ни волшебника, ни рыцаря, ни силы праведности, которая могла бы их защитить. В отчаянии они прибегли к ложной защите бандитов — своего рода охранному рэкету, условия которого, несомненно, работали в пользу бандитов. От одной мысли об этом ему стало плохо.

Блекберд продолжала ерзать, но Дим уже не находил ее такой отвлекающей, поскольку мысли его были заняты другим. Какое ужасное отчаяние заставило этих бедняг обратиться к таким отвратительным защитникам? Просить таких достойных порицания опекунов? Какую безнадежность они должны испытывать, видя в тех, кто их грабит, сторожевых псов. Сузив глаза, он изучал их, пытаясь понять их мотивы.

Пожилой жеребец с изрытым оспинами лицом и одним слезящимся глазом приближался, его правая задняя нога почти волочилась за ним при каждом шаге. Жизнь не была добра к этому бедняге, и вместо раздражения Дим почувствовал что-то другое, что-то неизвестное к этому несчастному. В его единственном здоровом глазу вспыхнул гнев, он яростно сверкнул в рассветном свете, но когда он заговорил, его слова были спокойными и размеренными.

— Кто теперь будет охранять нас? — неразборчиво спросил он с сильным гриттишским акцентом. — Как бы ни были плохи эти пьяницы, есть вещи и похуже, которые они держат подальше. Они охотились на волков ради забавы, так оно и было, и я готов поспорить, что захваченный форт — это то, что отпугивало этих чертовых совомедведей.

— Но они грабили вас, — проворчала Блекберд, поворачиваясь лицом к обвинителю.

— Да, грабили, но никогда не брали слишком много, так что не обижали, — ответил старый жеребец. — Это все равно что платить налоги… только в отличие от налогов, которые мы платим этим занудным герцогам в городе, мы действительно видели какую-то выгоду от того, что платили этим ребятам. Мы получали что-то взамен. А сейчас? Мы не получили ничего. А что мы будем делать с ничем?

Опираясь на меч и пистолет, Бомбей прищелкивала языком, а на кончиках ее когтистых пальцев плясали магические сполохи. Хотя выражение ее лица выражало гнев, слова ее были мягкими, когда она обращалась к ковыляющему старцу.

— Разве у вас нет грифонов, которые охраняют ваши дома? — спросила она, барабаня пальцами по оружию, отчего сырая магия разлеталась искрами. — Возьмите все, что вас заставили заплатить бандитам, и распределите между собой. Организуйте ополчение. Безопасность — это товар, и, как и все, что стоит монет, вы получаете то, за что платите. Инвестируйте в своих защитников. Не будьте… ленивыми, — она выплюнула это слово, — и не ждите, пока придет помощь. Спасайтесь сами. Если у вас есть средства, чтобы заплатить им, — она протянула лапу и указала на Мотта, подбрасывающего в костер очередной труп, — значит, у вас есть средства, чтобы финансировать свое собственное благополучие.

Старый пони несколько раз облизнул губы, моргнул глазами, а затем устремил настороженный взгляд на абиссинку, которая только что его отчитала. Он начал что-то говорить, Дим видел это, но потом слова замерли на губах старейшины. Уши подрагивали, тонкий редкий хвост дергался, и казалось, что старый пони пытается затеять спор, но слова Бомбей звучали как самоочевидная истина. Некоторые из собравшихся замолчали и, казалось, ждали, что скажет старик.

Без предупреждения все было прервано угрожающим силуэтом, появившимся с запада. К ним приближался боевой корабль, и, прищурившись сквозь дымчатое стекло очков, Дим увидел отблески солнечного света, отражавшиеся от бронированного стального корпуса. Низко и медленно летящий корабль был украшен цветами Иностранного Легиона Фэнси. Увидев его, крестьяне разбежались со всей поспешностью, даже старик оказался весьма расторопным, при такой-то мотивации.

— Блекберд… забудь о своей несчастной заднице. У нас гости.

Сделав лицо стоической маской, Дим оценил приближающегося грифона и четырех его охранников — двух стрелков и двух гренадеров. Интересно, что грифон — при всей его воинской осанке — не показался Диму солдатом. Он был слишком чист, слишком суетлив, слишком безупречен, а монокль, висевший на тонкой латунной цепочке на шее, выглядел не по-солдатски. Его шляпа с коротким оттопыренным околышем казалась неуместной на голове, как будто ее надели только для показухи.

— Принц Дим, из Истанбулла, — произнес один из гренадеров, грубо отчеканив слова в солдатском приветствии, а затем отсалютовав жесткой, накрахмаленной лапой. — Комендант Грэхем из Десантных Миротворческих Сил.

— Какие новости о Гасконей? — спросил Дим, прежде чем комендант Грэхем успел что-либо сказать.

— Там установился непрочный мир, но он не продлится долго, — ответил комендант, покачав головой. — Что касается остального Фэнси, то он пал. Беспорядки охватили крупные города, жители бунтуют. Наши худшие подозрения подтвердились — это согласованные усилия наших врагов. У того курьера были некоторые… раскрывающие документы.

— Вы не из Фэнси. — Это не было вопросом. Понаблюдав за комендантом и послушав его речь, Дим многое понял.

— Ну, это Иностранный Легион Фэнси. Мы принимаем всех.

— А что эквестриец делает в Иностранном Легионе Фэнси? — Дим обратил всю силу своего пронзительного взгляда на коменданта, глядя ему прямо в глаза. — Скажи мне, это так принцесса Селестия управляет миром? Посылает своих образованных, индоктринированных дипломатов на важные посты? Эквестрийский пони может привлечь внимание… но эквестрийский грифон… никто не ожидает увидеть эквестрийского грифона.

— Меня предупреждали, что вы хитры, но это выходит за рамки. — Комендант Грэхем издал странный звук, как будто прочищал горло.

— Итак, Фэнси пал, — заметил Дим.

— За одну ночь кровавого бунта. — Коменданту Грэхему потребовалось время, чтобы успокоиться, и когда он заговорил снова, его слова прозвучали отстраненно, клиническим монотоном. — Гасконей устоял только благодаря удаче. Мы прибыли сюда благодаря обстоятельствам, а именно для того, чтобы разобраться с инцидентом, связанным с капитаном Джоли Руж. Если бы этого не произошло, нас могло бы вообще не быть в городе, и все могло бы сложиться совсем иначе. Сейчас весь флот собирается в Гасконее, но об этом вы узнаете позже. Меня же отправили умиротворять и восстанавливать мир на шахте.

— Понятно. — Дим, не двигаясь, на мгновение собрался с мыслями. Действительно, удачное стечение обстоятельств. Поблагодарив за удачу, которая привела к такому стечению обстоятельств, он продолжил изучать коменданта Грэхема. — Вероятно, в шахте мы столкнемся с лжеаликорнами. Их довольно сложно убить. Советую проявить осторожность, так как сомневаюсь, что бегство будет возможным. Их невероятно трудно уложить и прикончить.

Опустив голову, комендант Грэхем сузил глаза и понизил голос:

— Я получил приказ от самой принцессы Селестии узнать больше о Возвышении. Именно поэтому меня отправили найти вас и разобраться с этой… ситуацией. Командование знает о моих приоритетах и моих… интересах.

— Форт…

— Да, Гаррабоу, форт уничтожен, — сказал комендант Грэхем гренадеру, который грубо остановил его. — Узри, Гаррабоу, то, что Эквестрия явила миру… Дарков. Из моего брифинга я узнал, что Дим здесь не самый могущественный из них, но был замечен в безумной креативности и воображении, которые выходят за рамки понимания большинства. — Прищурив один птичий глаз, комендант окинул Дима испытующим взглядом. — Будь внимателен, Дим. Дредфул Дарк был вызволен из психушки, и мы знаем, что он находится здесь, в Фэнси. Принцесса Селестия подозревает, что он ищет либо вас, либо Возвышение, либо и то, и другое. Он жаждет наград.

Хотя внешне это никак не проявлялось, кровь Дима заметно похолодела, и он с трудом подавил дрожь. Это были всего лишь истории, но в данном случае их было достаточно. Дядя Дредфул был склонен к некромантии и изнасилованию молодых жеребчиков — двум гротескным увлечениям, которые никогда, ни при каких обстоятельствах не должны сочетаться друг с другом.

— Как только ты будешь готов, Дим, мы отправимся в путь.

97. Никогда не приглашайте зомби на пушечный бой

Русло реки изменилось, но земля под ней по-прежнему представляла собой болото, заполненное почти замерзшей затхлой водой. Дим смотрел на все усталым взглядом, перегнувшись через перила, в поисках хоть каких-то признаков беды, засады, чего угодно. Артиллерийский корабль длиною в двадцать метров и с двадцатью семью длинноствольными орудиями на каждом борту не давал ни комфорта, ни ощущения безопасности. Он отвлекся на латунные штыри, скреплявшие каждую доску палубы, но теперь его мысли были сфокусированы. Этот корабль был построен специально для одного сценария, и все пушки были установлены таким образом, чтобы их можно было направить вниз. Это был корабль, предназначенный для колониального правления, для усмирения непокорных толп, которые тешили себя иллюзией величия, что сбросили оковы правления. Сама конструкция предполагала жестокость и угнетение, смерть сверху. Не было большей тирании, как у контролируемого, деспотичного неба.

— Никаких признаков армии, — сказал комендант Грэхем голосом, в котором слышалось беспокойство. — Шахта должна быть прямо впереди.

— Комендант, — сказал явно нервничающий стрелок, — а что, если они скрылись?

— Тогда мы последуем примеру Дима Дарка и выследим их, как собак. Смею предположить, что у нас ноги длиннее, чем у них. — Спокойствие коменданта нарушилось, и он покачал головой. — В правилах об этом ничего не сказано. Ничего о службе дома. Ничего о том, что мы делаем и что мы планируем для восстановления порядка. Мы плывем в неизведанные небеса, друзья мои. Когда все закончится, нас могут посадить, а могут наградить медалями. Я не могу знать.

— Я уверен, что это отлично скажется на моральном духе, — отрезал Дим с аристократической усмешкой, неприятно исказившей его лицо. — Забудьте о своде правил и правилах ведения боя. Делайте то, что необходимо сейчас, и не обращайте внимания на неопределенное будущее.

Комендант Грэхем наклонил голову и окинул Дима пронизывающим, любопытным взглядом:

— Так вы выживаете?

— Я придумываю все на ходу. — Диму понравилась его честность. — Острый ум может быстро адаптироваться к хаосу и использовать его в своих интересах. Туповатый глупец будет лишь стоять, растерявшись. Я — Дим Разрушитель, а не Дим Тупоголовый. Наличие плана может помешать этому. Хотя бывают случаи, когда я сталкиваюсь с проблемой, имея в голове конкретный подход.

— Да. — Блекберд кивнула, на ее лице появилась нервная ухмылка. — Это называется — сжечь все дотла, и пока, похоже, он работает. Ну, если не считать того случая с фальшивым монстром-аликорном. Это оставляло желать лучшего.

— Вполне. — Дим одарил свою спутницу холодной ухмылкой.

Двигатели гудели, палубные панели скрипели, а корабль продвигался все дальше в великую неизвестность…

Почему на корабле так много криков и приказов? Удерживая позаимствованную подзорную трубу, Дим попытался получше рассмотреть ужас, творящийся на земле внизу. Эти существа были искалечены, у них отсутствовали ноги, зияли раны, но они все равно бродили по земле. И тут, разглядывая их, он почувствовал неправильность, страх, и со стороны экипажа послышались панические крики.

Ужас, подобно разъедающему раку, распространился по рядам. В болотистом тумане внизу виднелись тела, как ожившие, так и мертвые… или неживые, в зависимости от ситуации. Внизу было не так уж много армии, совсем не много, и хотя мертвые были повсюду, для места, которое должно было быть многотысячным, трупов было удивительно мало.

Значит, что-то явно было не так.

От болотистой земли, усеянной телами, поднимались дурманящие миазмы. Многие деревья почернели и обгорели, а из некоторых мест все еще поднимался дым. Здесь были следы битвы, борьбы, причем недавней. Воронки, обгоревшие деревья, лужи магических остатков, к которым Диму было слишком противно прикасаться… Он понял, что они опоздали. Здесь побывали агенты Грогара и оставили после себя немалый беспорядок.

Вокруг шахты стояли машины, несомненно, насосы и тому подобное, а также разбросанные низкие здания, которые теперь лежали в руинах. Вся эта местность сильно пострадала. У него заныло сердце, когда он понял, что псевдоаликорнов, которых он пришел уничтожить, скорее всего, отправили в неизвестные края.

— Нежить! Нежить с левого борта! Разверните корабль и покажите им наши борта!

Дим чувствовал, как корабль оживает под его копытами. Под ним находились три орудийные палубы с девятью орудиями на каждой, и все двадцать семь орудий были приведены в боевую готовность. Он мог бы уничтожить мерзость внизу одним лишь мановением магии, но он устал. Это была долгая ночь, и, судя по всему, день будет еще длиннее.

— Прикройте глаза, в ход пойдут зажигательные фосфорные снаряды! Принять боевую готовность!

Грохот орудий был оглушительным, и Дим прищурился, чтобы защитить глаза, когда белые полосы заполнили небо. Под палубой скорострельные турели издавали ужасающий стрекот. В целом он находил это зрелище по-своему прекрасным. Все на земле планомерно уничтожалось, но оставалась еще шахта. В ее недрах оставалось нечто ужасное, и Дим знал, что именно ему предстоит выяснить, что это такое.

Пока все сгорало в пепел, Дим начал готовить защитное заклинание.

Над зияющей пастью шахты было возведено строение, но теперь оно исчезло, остались лишь пепел и обломки. Из раны в земле поднялся горячий, дурманящий ветер, несущий неописуемый смрад, которым невозможно было дышать. Страх, магический страх, поднимался волнами. Повернув голову, Дим изучил своих спутников, пытаясь понять, что они могут сделать, как отреагировать. Они были храбрыми, в этом он не сомневался, но все это было магическим, и даже с его защитой все равно ощущался подкрадывающийся ужас. Он шептал на задворках сознания и издавал звуки, похожие на тысячи крошечных волосатых паучьих лапок, проносящихся по полу.

Диму хотелось думать, что он ощущает знакомое присутствие, но он был почти уверен, что это его разум играет с ним, являясь компонентом магии ужаса. Мотт стоял наготове с четырехствольным ружьем, и хотя он выглядел решительным, что-то в его глазах говорило о его состоянии. Он устал, как и все они, а усталый разум — уязвимый разум.

Если бы только он был более могущественным… В голове Дима затаилось чувство сожаления. Он мог только сопротивляться этому страху, но не изгнать его полностью. Эри могла развеять его, в этом не было сомнений, но лучшее, что он мог сделать, — это просто укрепить свою защиту. Для него этого было бы достаточно, но для его спутников… исход оставался неопределенным. От вони горелой мертвечины у него сводило живот, но он проигнорировал протесты своего тела, так как сейчас не мог позволить себе отвлечься. Отсутствие сосредоточенности может оказаться фатальным, поэтому этот магический ужас был так страшен.

— Мы действительно собираемся это сделать? — спросила Бейли, прижавшаяся к нему на небольшом расстоянии.

— У нас нет выбора. — Мотт некоторое время смотрел на свою коллегу, затем перевел взгляд на Дима. — Я слышу шепот в глубине своего сознания. Я пытаюсь прислушаться, чтобы разобрать, что мне говорят…

— Не надо, — предупредил Дим и беззлобно нахмурился на Мотта. — Терпи.

Мотт чуть было не сказал что-то, но потом облизнул губы и кивнул.

— Что-то не так, — почти шепотом сказала Блекберд.

Вместо того чтобы отмахнуться от нее, Дим решил довериться впечатляющим чувствам Блекберд:

— Что не так, Блекберд? Ты можешь мне сказать?

— Я не чувствую себя сильнее, — пролепетала она. — На земле я всегда чувствую себя немного сильнее. Или намного сильнее. Я не знаю, как это работает, и никогда раньше не обращала на это внимания, но сейчас обращаю, потому что что-то не так.

— Потрясающе. — Хоть это и было рискованно, Дим потянулся к своему разуму и попытался лучше почувствовать здешнюю магию, которая, как ему показалось, испортилась. После попытки, в результате которой он почувствовал себя незащищенным и уязвимым, он сдался, так как не был уверен, что именно чувствует, кроме того, что магия здесь была какой-то нездоровой.

Устало повернув голову, Дим посмотрел на вход в шахту и задумался.

Капающая вода оказалась почти такой же назойливой, как и шепчущие голоса, которые не давали покоя Диму. После прямого спуска — лифт был разрушен — он и его спутники оказались на крутом склоне со скользким и коварным полом. Здесь было жарко, слишком жарко, и Диму стало трудно дышать — щекотка в легких усилилась.

С каждым шагом нарастал хриплый, сиплый шепот — далекий тартарианский хор проклятых. На стенах висели факелы, но они давали очень мало света, что создавало сумасшедший эффект магической темноты и заставляло Дима еще больше беспокоиться о своих спутниках. Его собственное здравомыслие было весьма сомнительным — он знал это и жил с этим, — но то, что он был немного безумен, давало ему определенный уровень защиты от магии, которая вступала в противоречие со здравомыслием и силой воли. Это… это не сломит его, но он боялся за своих друзей.

Впереди проход поворачивал, несомненно, образуя изгиб, который вел дальше в глубину. Пол был влажным, почти склизким, а на стенах блестели струйки воды. В воздухе витали запахи разложения и еще более неприятные, но у Дима был алхимический нюх, и он мог терпеть легендарные зловония, если того требовала ситуация. Впереди, за поворотом, где проход менял направление, что-то послышалось.

— Только мы четверо, — сказала Блекберд сквозь стучащие зубы.

Бейли ответила тихим шепотом:

— Мунро и Бомбей слишком высокие. У двуногих недостаток.

— Мое очко не перестает сжиматься, и судороги становятся довольно сильными.

— Блекберд, — в голосе Мотта слышалась жесткая доброта, — … постарайся расслабить сфинктер.

Уединившись, Дим захихикал, и его безумное веселье, казалось, эхом разнеслось по проходу. Он навострил уши, услышав впереди звук, который, как он подозревал, издавал зомби. Он обогнул поворот, осторожно высунул голову из-за угла и внимательно посмотрел на следующий крутой склон. К его тревоге и беспокойству, там ничего не было, совсем ничего. Никакого зомби. Похоже, слуховые галлюцинации теперь находились за пределами его головы. По крайней мере, момент веселья принес ему некоторое облегчение.

Этот проход был более крутым, почти слишком крутым, и Дим наложил на копыта небольшое заклинание, чтобы не поскользнуться, не споткнуться, не оступиться и не упасть. Тьма здесь казалась более густой, более живой. По какой-то причине она напомнила ему о доме, и часть его ощутила ужасное чувство тоски по дому. Его охватил стыд за то, что он скучает по дому, который исказил и превратил его в того, кем он был сейчас. Он вытеснил эту мысль из головы — или попытался вытеснить, поскольку обостренные эмоции, несомненно, были частью коварных шепотков ужаса, которые терзали его разум.

— Я слышу, как ссорятся мои родители. — Блекберд навострила уши, пытаясь определить местонахождение звука. — Дело в том, что мои родители редко ссорились. Просто Стинкберри был не из таких, а Старлинг любила тишину. Но я слышу, как мои родители ссорятся, и это звучит отвратительно. Когда я была маленькой, мне снились страшные сны о том, как они ссорятся.

Услышав это, Дим приостановился и задумался о том, какая магия здесь действует. Магия снов в мире бодрствования? Возможно. Это может быть. Но ему не хватало защиты, чтобы противостоять чему-то подобному. Эта магия ужаса не была похожа ни на что, с чем он когда-либо сталкивался, даже хуже, чем баньши, с которыми он столкнулся на Гриттишских пустошах. Как бы ни была плоха банши, это было в некотором смысле еще хуже, в основном потому, что он не был уверен, что это такое, но подозревал, что это какая-то некро-сомническая тауматургия.

Факелы замерцали, и тени собрались, словно театральная труппа, готовая показать хорошее представление. Многое теперь ощущалось на дальних границах восприятия Дима, а судя по хныканью, доносившемуся из-за его спины, его товарищи тоже общутили это. Хотя ему было больно, он знал, что нужно делать, потому что они будут следовать за ним, пока их разум не разрушится от напряжения.

Повернувшись к ним лицом, он сказал:

— Вы должны уйти. Все. Что бы ни ждало нас впереди, я один должен встретить это лицом к лицу.

Блекберд уставилась на него, в ее глазах вспыхнул гнев, но вместе с тем и ужас. Ее лицо было влажным, и она вспотела от безудержного страха. Мотт и Бейли обменялись взглядами, а затем оба повернулись к Диму лицом. Опасаясь, что они могут оказать ему сопротивление, Дим подумал, не придется ли ему принудить их с помощью магии и заставить уйти ради их же блага.

— Я не могу защитить вас, — сказал он, пытаясь объяснить, — и дальше будет только хуже. Здесь есть неизвестная магия, и все вы более уязвимы, чем я. Идите. Прочь. Я уже устал, и насильственная отправка вас прочь лишь еще больше истощит мою магию. — Пока он говорил, в глазах Блекберд читалась мука. Она была предана, Блекберд, возможно, до глупости, и он не сомневался, что она последует за ним в Тартар, даже во вред себе.

— Будь осторожен, Дим, — сказала Блекберд, и ее лицо исказилось от эмоций.

— Мне неприятно это говорить, но Дим, наверное, прав. — Челюсть Мотта сжалась, мышцы щек напряглись, а глаза сверкнули отраженным светом факела. — Аликорны хранят тебя, Дим. Просто вернись к нам, хорошо?

— Некоторые из нас рождены, чтобы идти по темному пути. — Бейли прислонилась к Мотту, возможно, в поисках утешения. — Мне стыдно признаться, но я рада, что ты отсылаешь меня. Я принадлежу свету. Возвращайся к нам, Дим.

Если что и раздражало Дима больше всего на свете, так это прощание, но в данный момент это было как нельзя кстати. Он понятия не имел, во что ввязался, и никто не обещал возвращения. Вполне возможно, он видит их в последний раз… этих существ, которые были его друзьями. Да, отрицать этого было нельзя, они были его друзьями, и он сблизился с ними за время их странствий. По какой-то причине это откровение только усугубило ситуацию.

Обернувшись, Дим скривил губы в усмешке и повернулся лицом к темноте.

98. Дядя трахнулся

Один. Дим был один. Он напомнил себе, что это было необходимо ради его товарищей, и это решение не было легковесным. Он спускался в шахту по влажным, скользким проходам, спускался вглубь шахты. Магический ужас угнетал, но Дим как-то сопротивлялся. Достигнув дна прохода, Дим повернулся, ожидая обнаружить еще один извилистый проход, ведущий вниз, но вместо этого вышел на открытое пространство.

Прямо вниз вела шахта с шатким подъемником, которому Дим не доверял ни в малейшей степени. Кто знал, каковы местные стандарты строительства. Шахта представляла собой колодец тьмы, который, насколько Дим знал, мог уходить вниз вечно. Но именно туда он должен был попасть, потому что там были ответы. После недолгого изучения лифта он понял, что тот, кто находился внизу, не спускался на лифте вниз — или его отправили обратно наверх — возможно, для него.

Казалось, его ждали.

Усталый, изможденный, зная, что его магических запасов едва хватает на то, чтобы чихнуть, Дим оглядел лифт. Он мог бы использовать магию, чтобы свалиться в шахту, как перышко, а если шаткий подъемник выйдет из строя, падение перышком все равно станет необходимостью, но ему нужно было беречь силы. Вздохнув, он выбрал лифт: какое это имело значение? Скорее всего, его все равно ждет смерть. Если там внизу находятся агенты Грогара, он сомневался, что сможет их победить. Тем не менее идти было необходимо, и его лицо исказилось в мрачной гримасе согласия.

Вода стекала по неровным краям шахты, но внизу не было слышно плеска. Здесь было сыро, слишком сыро, и Дим с трудом мог даже вздохнуть. Намучившись вдоволь и больше не заботясь об этом, Дим достал серебряный мундштук — тонкий косяк, начиненный гвоздикой, — и решил покурить, пока спускается вниз к своей неизбежной смерти.

Стены… со стенами было что-то ужасно неправильное. Дим не мог понять, что это, пока не зажег свой рог, а потом искренне пожалел, что это сделал. Стены были покрыты странными паутинистыми конструкциями, сделанными из мяса. Блестящая плоть отражала свет его рога, и было видно, как крошечные полупрозрачные паучки снуют по переплетенным нитям мяса.

Стенам нужны были картины, гобелены, стены нуждались в произведениях искусства, а не в паутине из мяса.

Это гротескное зрелище было просто безвкусным, и тот, кто отвечал за эту заумную декорацию, нуждался в хорошей порке. Возможно, Дим даже сам бы это сделал, если бы столкнулся с тем, кто за это отвечает. По мере того как лифт продолжал спускаться, становилось видно все больше мясистой паутины, огромные сети ее, а среди нитей ткани виднелись светящиеся, пульсирующие яйцевые мешки. Если и было место, которое нуждалось в хорошей, тщательной очистке огнем, то это было именно оно.

А запах… вонь наверняка будет преследовать Дима все его дни.

Диму пришло в голову, что отсутствие тел наверху может быть вызвано тем, что бедные, несчастные души, размещенные здесь, стали просто мясной паутиной. Он был рад, что его друзья, его спутники не видели этого и что он избавил их от этого кошмарного зрелища. Затянувшись косяком, он понял, что, несмотря ни на что, предпочитает курить трубку. По крайней мере, дышать было легче, а концентрированная гвоздичная эссенция притупляла ужасную щекотку в легких.

По мере того как лифт опускался все ниже, мясная паутина становилась все толще, а пауки увеличивались в размерах. У некоторых из них брюшко было размером с дыню. В паутине он увидел тело пони. Оно кишело пауками, которые вытягивали из него нити мяса так же, как пряжу из свитера, и Дим почувствовал, как действует диковинная магия. Похоже, паутина была сделана из мяса пони, а может, и грифонов. Возможно, из чего угодно.

Один из пауков повернулся лицом к Диму, махнул передней лапкой и зашевелил педипальпами каким-то неведомым пауку способом:

— Тебя ждут, Дарк. Паучья Королева развлекает посетителей внизу… грубых посетителей. Избавь ее от них, и она окажет тебе услугу, Дарк. Черт, эти посетители — требовательные придурки.

— Грубые посетители, говоришь? — Нет ничего хуже, чем грубые гости, явившиеся без приглашения. Дим показал столько харизмы, сколько посмел, чтобы не показаться покровительственным. Серебряный мундштук покачивался в уголке рта, а из косяка вился дымок. — Мои извинения за то, что явился без предупреждения.

— О, тебя ждали. Паучья Королева наблюдала за тобой довольно долго, и ее забавляют твои выходки. — Раздался любопытный звук, похожий на вздох, и паук взмахнул своими волосатыми лапками во всеохватывающем жесте. — Грубые гости убили тех, кто пытался освободить Паучью Королеву, и теперь издеваются над ней, чтобы сделать ее послушной им.

— Как грубо, — ответил Дим, подчеркнув свои слова восклицательным знаком из дыма.

— Паучья Королева гарантирует тебе безопасность, потому что чувствует, что ты — ее единомышленник. — Отступив назад, паук-оратор освободил место для паука-рабочего, который тащил за собой нить мясной пряжи. — Ты неплохой парень, четвероногий. Увидимся.

— Спасибо, октопед. — Дим хотел было склонить шляпу, но ее уже не было.

Лифт продолжал свой медленный, скрипучий спуск.

Здесь внизу была вода, довольно много, и оставался только один путь, один вариант. Дим заставил себя не шуметь, чтобы копыта не издавали ни звука. Мясная паутина висела вокруг входа, словно гротескный занавес, завеса из скрученного мяса. Пройдя через дверной проем, Дим оказался в самом жутком помещении.

Это была скотобойня с жертвенным алтарем у одной стены. Алтарь, конечно же, имел форму паука, а вокруг него виднелись трупы. Что касается крови, то она стекала по каналам в паучьих лапах и собиралась в луже, содержимое которой уже давно превратилось в нечто, напоминающее красновато-коричневое свернувшееся молоко. Лужи крови выглядели так привлекательно и празднично, подумал Дим, и их должно быть больше в паучьих логовах. Это действительно посылало посетителям ясное сообщение. На алтаре копошились крошечные паучки и паучата.

Всего за несколько секунд Дим соединил все точки. Герцог Трюффе, должно быть, работал с Возвышением, а Возвышение, должно быть, действовало здесь. Несомненно, чтобы освободить Паучью Королеву в обмен на какую-то услугу. Возможно, шахта по ошибке прошла прямо в древнюю тюрьму или какое-то хранилище. Что касается алтаря и тел, то, по самым смелым предположениям Дима, для освобождения всех, кто был здесь заперт, требовалась кровь — кровь или души, достаточные для того, чтобы дать им силу, необходимую для побега.

Даже затянувшийся ужас подтверждал его теорию: он имел дело с какой-то сверхъестественной сущностью, которая была запечатана давным-давно. Вероятно, шахтеры, найдя это место, сошли с ума или что-то в этом роде, и сильные мира сего запечатали его, закрыли и перенаправили через него реку, затопив шахту, чтобы зло, заключенное в ней, могло быть сдержано.

Конечно, он мог ошибаться.

Вокруг алтаря вспыхнул зеленый колдовской огонь, и образовался жуткий, светящийся призрачный паук. В тишине он нетерпеливым жестом указал на дверной проем, как бы говоря: “Поторопись”. Сама неправильность здешней магии не была простым фокусом единорога, нет. Это была первобытная магия, сверхъестественная тауматургия. Дим улучил момент, чтобы вчитаться в нее, отпустил свой разум и позволил ей войти, как бы рискованно это ни было, чтобы лучше понять.

Тряхнув головой, чтобы избавиться от психических отголосков, Дим отцепил Копье Шантико от ремня седельной сумки и направился к двери, перешагивая через различные отрубленные части тел. Бедные дураки. Бедные, бедные дураки. Они подписались на грабеж и мародерство, а может, на доблесть и славу, на обещание стать новыми лордами после восстания, но, как оказалось, они были лишь мясом для жертвенного алтаря. Дурак и его жизнь вскоре расстались.

Коридор был грубо вырезан, а стены свидетельствовали о недавней работе, свидетельствуя о том, что этот проход не такой уж и старый. Пол под Димом был неровным и достаточно коварным, чтобы при отсутствии особой осторожности можно было вывихнуть ногу. Впереди слышался смех, слабый безумный смех, одновременно знакомый и странный. От этого смеха у Дима зашевелились волоски вдоль позвоночника.

Впереди плясал слабый свет, безрассудно разбрасывая тени по стенам. Дим осторожно, не издавая ни звука, крался вперед, точно тень, укрывшаяся среди теней. Коридор открылся в большую комнату с идеальными гладкими стенами, которая, похоже, была превращена в лабораторию. Одинокая фигура расхаживала по комнате, переходя от книги к книге, глаза его были расширены, безумны, и он явно радовался тому, что нашел.

В углу стояла клетка с двумя драконами, а над клеткой висела лампа, излучавшая колдовское зеленое сияние. Драконы были в плохом состоянии, их чешуя была тусклой, некоторые чешуйки отсутствовали, как будто их жестоко оторвали, и ни один из драконов не двигался. Вспомнив морозильную камеру на корабле "Черный Коготь", Дим заподозрил, что с этих драконов по частям снимают полезные алхимические ингредиенты.

Эссенции бурлили в емкостях, а на столе все еще кипел какой-то алхимический эксперимент. Дим изучал обезумевшую фигуру, и, словно глядя в зеркало, видел себя, более или менее, только старше, намного, намного старше. Дредфул Дарк, а это, несомненно, должен был быть Дредфул Дарк, был вне себя от радости.

Ничего не говоря, Дим поднял копье Шантико, взглянул на обсидиановый наконечник, молча помолился Шантико, а затем метнул копье в дядю, напав на него из тени, как обычный крадущийся воришка. Копье полетело, полыхая розово-черным пламенем, и ударило единорога-маньяка в бок, под ребра, пробило его туловище насквозь, а обсидиановый наконечник торчал прямо под шеей Дредфула. Не стоит и говорить, что на лице Дредфула появилось удивленное выражение, когда он посмотрел вниз и увидел торчащее острие копья.

— О, проклятие и педерастия! — вздохнул пронзенный единорог, рухнув на пол. — Меня проткнули впросак. Вы только посмотрите на это! Сухое ущелье сзади. Черти меня поберите. Десире говорила мне быть начеку, но я не послушал.

Осторожно Дим пробирался вперед, давно поняв, что он хрупкое создание в мире, полном опасных врагов. Дредфул корчился, и Дим обнаружил, что ему доставляет удовольствие наблюдать за болью дяди. Кровь быстро растекалась вокруг упавшего тела Дредфула, а его задние ноги делали слабые, неэффективные пинки.

— Дим Дарк… как же ты вырос. Отличное вероломство. Всего одним невыразимо жестоким поступком ты доказал, что по-прежнему достоин имени Дарк. Я впечатлен.

— Заткнись, — прошипел Дим.

— Я хотел побаловаться с тобой, когда ты был маленьким, но твоя милая матушка сказала, что ты предназначен для чего-то большего. Не уверен, что это нечто большее, чем маленькая задница, туго натянутая на мой член, но я отвлекаюсь. Не обращай на меня внимания, я просто выжидаю время.

Огорченный словами дяди, Дим потянулся телекинезом, схватил дядю за челюсть и с фантастической жестокостью оторвал ее, язык и все остальное. Глаза Дредфула расширились от шока, но что-то подсказывало Диму, что дядя не испытывает особой боли. Мысли его заметались, и он понял, что дядя, вероятно, превращается в лича, как и его мать. Это, конечно, ставило перед ним ужасную проблему — что делать с дядей Дредфулом Дарком.

Дим швырнул оторванную челюсть на пол и с отвращением фыркнул.

Для Дима жестокость была чем-то вроде грубого зверя, которого он держал в клетке, и, вырвав челюсть дяди, он освободил этого зверя. Теперь Дим боролся с желанием вернуть его на место, пытался сдержать себя, возвыситься над низменными инстинктами, заставляющими его расчленять и мучить дядю. Ничего хорошего из этого не выйдет, и если Блекберд каким-то образом узнает об этом, она будет расстроена. Она расстроится, и это будет его беспокоить. Ради Блекберд, если не ради себя самого, он заставил зверя вернуться в клетку и запер дверь.

Копье Шантико, торчавшее из Дредфула с обоих концов, теперь издавало гудящий звук. Отступив назад, Дим прикрыл глаза от яркого пламени, и через секунду дядюшка Дредфул сгорел. Огонь очага смешался с ярким, светящимся черным пламенем — пламенем-пустоты — хотя Дим понятия не имел, откуда и почему он это знает. Дядюшка Дредфул начал увядать и съеживаться, словно съедаемый изнутри, словно вся его влага каким-то образом испарилась. Его глаза расширились, показывая боль, настоящую боль, а также шок, удивление и ужас.

Дядя Дредфул начал уменьшаться, иссушаться, он засох, как неполитое растение, оставленное под палящим солнцем. Его глаза сморщились, как изюминки в глазницах, уши сморщились, став похожими на осенние листья зимой, а затем пламя начало вырываться из широко раскрывшихся трещин в его теле. Этот огонь пустоты, казалось, действовал в гармонии с огнем очага, и дядюшка Дредфул очищался, поглощаемый изнутри опустошающим пламенем. Даже его оторванная челюсть претерпевала отвратительную, но приятную трансформацию, и Дим наблюдал за этим с бесстрастным, стоическим интересом.

Как ни странно, Дим почувствовал себя сильнее, пока его дядя угасал. Слабость, усталость, изнеможение понемногу отступали от него, и он знал, почему, хотя и не мог объяснить, откуда он это знает. Поразив мерзость, он пополнил свои силы, ибо такова была природа магии пустоты. Это была любопытная вещь, вызывающая восхищение, но у него не было времени на размышления, так как было много дел.

Немного придя в себя, Дим обратил внимание на двух драконов, и жалость захлестнула его сердце…

99. Дорогая мамочка

Настроенная железная клетка не поддавалась магическому прикосновению Дима, и он стоял в нескольких шагах от нее, на его лице была бесстрастная маска задумчивости. Над клеткой горел колдовской зеленый свет лампы, от приближения к которой Дим почувствовал слабость и тошноту. В клетке пара драконов, прижавшись друг к другу, наблюдала за ним полузакрытыми глазами, настороженно и недоверчиво. Хотя у него ужасно получалось, он попытался успокоить их еще раз.

— Как я уже сказал, я не желаю вам зла и планирую вытащить вас. Только не знаю, как. Думаю, мне придется вернуться, потому что мне нужно беречь свои магические резервы. Я не знаю, какие битвы меня еще ждут. Но я хочу помочь вам, правда хочу.

В этих словах Дим почувствовал странное сострадание, ведь он действительно хотел помочь им. При виде их сердце его сжималось самым необычным образом — примерно так, как он представлял себе бедную задницу Блекберд. Сама мысль о том, что их держат в клетке, наполняла Дима эмоциями, которые он не мог определить, кроме гнева. Но сейчас было не время для гнева, нет, он должен был сохранять спокойствие, иначе вполне мог погибнуть в следующей схватке.

С этими драконами жестоко обращались. Им удаляли зубы. Когти были вырваны с корнем. Чешуя была содрана. Все части со временем отрастали, и Дим, изучавший алхимию почти всю свою жизнь, прекрасно понимал, что происходит. Во многих случаях применения алхимических реагентов свежесть гарантировала действенность. Убийство драконов означало бы потерю, но сохранение их жизни гарантировало постоянный, стабильный приток необходимых, жизненно важных компонентов. От одной мысли о такой жизни Дима передернуло, и он моргнул, глядя на лампу, излучавшую колдовское сияние.

Магическое чутье подсказывало ему, что для создания лампы использовалась живая энергия — в горнило, породившее ее, были влиты жизни. Связанные души можно было использовать для наложения любых чар, хороших и плохих. Некоторые добровольно отдавали себя, в то время как другие подвергли свою сущность пыткам и извратили ее ужасным образом. Внутренне содрогнувшись, но не нарушив внешнего спокойствия, Дим вспомнил о жертвенном алтаре, мимо которого он проходил.

Разочаровавшись, Дим понял, что ничем не может помочь драконам, только не сейчас. Возможно, он мог бы открыть клетку, но это вымотало бы его, а это может оказаться фатальным. Дим сделал шаг назад, и чувство тошноты покинуло его, когда колдовской огонь перестал освещать его. Когда он вернется, то освободит драконов и все связанные и измученные души, которые находились в лампе. Но пока…

— Даю вам слово, — обратился Дим к паре драконов, — которое я редко даю. Это очень ценная вещь. Я не жду от вас понимания, но не заблуждайтесь, я вернусь за вами. А это значит, что мне придется пережить все, что произойдет дальше, чтобы сдержать свое слово, а это может оказаться непросто.

Один из драконов, самка, подняла голову и посмотрела на него. Она была бледно-фиолетовой, и при лучших обстоятельствах ее можно было бы назвать красивой среди себе подобных. Дим ждал, надеясь, любопытное пламя горело в его груди, потому что у него было искреннее желание добраться до этих существ, чтобы они доверяли ему. Дим обнаружил, что жаждет этого, его душа жаждет этого.

Когда она заговорила, голос дракона был хриплым и слабым:

— Меня зовут Проминенс. Я потеряла надежду на то, что кто-нибудь нам поможет.

— Проминенс… Эри послала меня найти тебя и дракона по имени Скалио…

— Тод, — сказала Проминенс, поглаживая своего спутника ласковым, добрым прикосновением. — Ты знаешь Эри? Почему ты не сказал об этом?

На это у Дима не нашлось ответа.

— Мы хотели только помочь, а потом все это случилось. Тода выбрали из-за его улыбки, а он вроде как простодушен, так что я должна была его защищать. — Ее лицо приняло какое-то непонятное, но явно несчастное выражение. — Я не справилась.

— Всякое бывает, — ответил Дим, стоически принимая ситуацию. — Потерпи еще немного, а когда я закончу, я освобожу тебя. Иначе Эри будет недовольна мной.

— В это я верю. — Впервые в жизни Проминенс выглядела обнадеженной. — Эри работает с Эмбер над созданием государства драконов. Это будет славно. Не думала, что когда-нибудь выберусь отсюда и увижу это.

Хотя Диму было больно, он должен был идти, и пока он стоял, колеблясь и сомневаясь, он не мог не задаться вопросом, каково это — смотреть, как уходит твой потенциальный спаситель. Особенно если его больше никогда не увидят. Некоторое время он подумывал о том, чтобы вызволить драконов из клеток, но не был уверен как это сделать. Проминенс, лишившись сил, снова опустила голову и с болезненным хныканьем рухнула на землю.

Диму пришло в голову, что он не сможет просто уйти. Впервые в жизни его решимость полностью подвела его. Он чувствовал, как какой-то неведомый конфликт раздирает и терзает его изнутри, оставляя сырым и уязвимым. Это было нечто, о чем он имел лишь смутное представление благодаря книгам, и он был почти уверен, что перед ним дилемма героя, момент, когда герой разрывается между долгом и необходимостью.

У Дима был долг перед этими бедными душами, но необходимость диктовала ему готовиться к бою.

Когда он был жеребенком, то всегда считал, что эти моменты внутреннего конфликта — всего лишь ненужная мелодрама, средство вбросить буквы в рассказ, чтобы расширить пространство между обложками, но, наконец, столкнувшись с этим сам, он пытался вспомнить, как герой готовится встретить дилемму лицом к лицу. Все попытки провалились, и Дим остался ни с чем; он пропустил эти части рассказа, потому что все эти жалкие эмоции были просто глупы. Кто читает этот бред?

Так и не попрощавшись, Дим ушел.

Пока Дим спускался по темному проходу, направляясь навстречу судьбе, которая его ожидала, его разум захватила мысль о том, что он — герой. В одиночку он пробрался в шахту, вызывающую безумие, уже убил одно неописуемое зло и столкнулся с дилеммой героя. Теперь же, с каждым шагом на негнущихся ногах, он приближался к неизвестному будущему, к неизвестному исходу, и он догадывался, что и кто его ждет.

Как он переживет это? Он не знал, но он дал слово Проминенс и Тоду освободить их. Неудача означала нарушение слова, а это было для него хуже смерти. Умереть было легко, а вот сдержать слово — трудно. У Харша Винтера была железная репутация пони, умеющего держать свое слово. Был один пони, чье слово было его залогом. Это имя, Харш Винтер, имело вес, и упоминания его было достаточно, чтобы получить практически любую работу. Харш Винтер был скрупулезным исполнителем, и он был известен тем, что держал свое слово.

Но Дим не давал драконам своего слова как Харш Винтерс, нет.

Никаких шарад, никаких иллюзий, никакого обмана… Он дал слово как Дим Дарк.

Думать об этом было мучительно, как ни о чем другом.

Проход открылся в массивную круглую комнату с куполообразным потолком. В комнате возвышались два огромных каменных аликорна; они стояли поодаль друг от друга, раскинув крылья и образуя естественную арку, с которой свисала мерцающая завеса магии. В центре комнаты возвышался хрустальный шпиль, пылающий колдовским огнем, а из кристаллического аппарата проецировалась одинокая призрачная фигура.

— Димми… Я ждала тебя. — Призрачная форма Дарк Десире мерцала, пока она поворачивалась к нему лицом. — Пока ты играл с этими ужасными бандитами прошлой ночью, я была здесь и претендовала на настоящий приз. Ты немного опоздал на вечеринку, Димми… теперь осталось только прибраться.

— Значит ли это, что ты — прислуга, которой предстоит убирать после ухода гостей? — спросил он со стоическим спокойствием. Задав свой вопрос, он почувствовал, как по его внутренностям пронесся буйный рой теплых мурашек, когда лицо матери исказилось от ярости. — Хорошего слугу не должно быть ни видно, ни слышно. Проваливай, вонючая, засиженная мухами служанка, и занимайся своими делами.

Над куполообразным потолком был устроен бальный зал для танцующих теней, не обращающих внимания на такие мелочи, как подъем и спуск. Иллюзорный образ его матери дрожал от убийственной ярости, и Дим, в общем-то, чувствовал себя неплохо, если принять во внимание все обстоятельства. Дарк Дезире никогда не умела хорошо скрывать свои эмоции, она была страстной, непостоянной и склонной к сбивчивым приступам или полетам фантазии. Его мать даже не могла ответить, а ее иллюзия грызла губу, выдерживая апоплексический приступ желчи.

— Я убил дядюшку Дредфула, — объявил он, и его спокойствие полилось, как горькая жидкость из источника его самодовольной, аристократической усмешки. — И я с сожалением сообщаю тебе, что покойный дядюшка Дредфул не превратится в лича, как было запланировано. — Когда глаза матери сузились до щелей, он едва не взвизгнул от ликования при виде ее недовольства. Она была не более чем проекцией и ничего не могла ему сделать. Не будет ни упреков, ни быстрого наказания за его уничтожающую язвительность.

— Мы забрали этих ложных аликорнов…

— Какая пиррова победа, — заметил Дим, прерывая ее, и его спокойствие разбилось о слова матери, словно кованый шар. — Все, чего тебе это стоило, — это Дредфул, на которого, я уверен, были потрачены немалые ресурсы. Дядя Дредфул, я уверен, был верным решением, в то время как эти псевдоаликорны остаются неизвестным результатом. Стоило ли оно того?

И снова ярость матери говорила о многом, и он наслаждался ее негодованием, выпивая его, как хорошее выдержанное вино. Именно такое вино ему и нравилось — крепкое, с пьянящими нотками высокомерия. Даже кислая горечь была ему по вкусу, и он наслаждался этим моментом, одаривая мать самым злобным взглядом, на какой только был способен, — а для Дима Дарка это о многом говорило. Мало кто мог сравниться с Димом по надменности, когда он был в настроении, ведь он был вершиной надменного воспитания, надменности, развитой и доведенной до совершенства.

— Кажется, я умею убивать Дарков, — продолжал он, подходя к кристаллическому излучателю. — Неплохо, учитывая, что я был слабым. Я соответствовал идеалу Дарков, но лишь едва-едва. Впрочем, это не имело значения, ведь я был всего лишь сосудом, средством достижения цели. Важным было мое тело, и я полагал, что если бы пошел на поводу у плана, то стал бы обладателем невыразимой, непостижимой силы. Увы, в подростковом возрасте во мне развился бунтарский, противоречивый характер, и я стал склонен к своевольным, дерзким выходкам. Я вижу, что ты не планировала этого, не так ли, мать? — Его мать сейчас была почти на грани, и Дим с трудом сдерживался, чтобы не заржать от ликования.

— Я наслаждаюсь своей дерзостью. — Уши Дима встали дыбом, а уголки рта оттянулись, обнажив зубы, что было почти, вроде бы, но не совсем улыбкой. — Скажи мне, мама… что будет, если я разобью этот кристалл? Насколько ценным он должен быть… Я даже не могу представить, сколько магических ресурсов требуется для создания столь сложного творения. Учитывая мои познания в подобных вещах, я бы сказал, что на это ушли месяцы работы, не считая всех жизней, потраченных на создание некромантического проектора.

Единственным ответом ему был злобный взгляд матери.

— Я вижу, что иллюзия, которую ты проецируешь, довольно реалистична… видимость жизни. Ты недовольна существованием лича, мать? Тебе не идет вид иссушенной, высохшей мумии? Твоя когда-то сочащаяся влагой, капающая при ходьбе пизда, наверное, напоминает два листа пергамента, если я рискну предположить.

— Ни в одном языке, ни в одном существовании не найдется слов, достаточных для того, чтобы выразить мою ненависть к тебе. — Проецируемый дух Дарк Десире замерцал, и выражение выражение ее лица усилилось.

— О, уверяю тебя, это чувство взаимно, Мать Пизда.

Из проекции Дарк Дезире послышался скрежет ее зубов.

Не обращая внимания на ярость матери, Дим изучал кристалл-излучатель. Внутри него в бесплотном океане плавали запертые души — это было устройство, питающееся страданиями. Что касается самого кристалла, то он был закреплен в подставке из меди и бронзы, практичной и функциональной, но не художественной или красивой. Несомненно, дядя Дредфул установил его здесь, а раз дяди Дредфула нет, то и убирать этот беспорядок больше некому. Дим, правда, возмущался, что ему приходится убирать за своей семьей, но кто-то должен был это делать.

— Я беспокоюсь за тебя, Димми. Вся эта слабость, которую ты культивируешь. Я думала, что воспитала тебя лучше.

Сделав паузу, Дим снова обратил внимание на мать.

— Твои друзья и это твое растущее сострадание… это неустойчивая комбинация, Дим. Представь, как больно будет твоему сердцу, когда Блекберд убьют, изнасилуют и возродят как одну из Предвестниц Грогара. Что ты тогда сделаешь? Ведь ты сделал себя таким слабым и уязвимым.

Хотя Дим и был разгневан, внешне он никак не проявлял этого и сохранял стоическую выдержку. Ему хотелось разбить кристалл об пол прямо здесь и сейчас, дать волю своей ярости, может быть, даже закатить истерику, но с тех пор как он покинул дом, он изменился. Повзрослел. Он приспособился к враждебному, безразличному, бесчувственному миру, который был безразличен к его нуждам. Вместо гнева Дим предпочел почувствовать надежду, потому что в словах матери была доля правды.

Возможно, она сама не понимала, что сказала о его растущем сострадании. А было ли у него сострадание? Похоже, да — настолько, что это вызывало у матери некоторую тревогу. Если у него есть сострадание… возможно, его проклятие не так уж гарантировано. Что может изменить характер пони?

— Ты уже потерял одного, Димми. — В голосе матери теперь звучал могильный холод. — Скоро падут и остальные. Смерть заберет их одного за другим. Для тебя было бы милосердием умереть первым, чтобы избавить себя от боли грядущего. Но, уверяю тебя, ты умрешь последним. И только после того, как ты увидишь их мучительный конец и возрождение, чтобы исполнить Его волю. Видишь ли, в чем дело, Дим. Смерть — это наша победа и ваше поражение. А смерть… смерть неизбежна.

— Хорошо запомни эти слова, Мать Пизда, потому что я планирую заставить тебя съесть их, когда уничтожу твой оживший труп. — Ледяной стоицизм Дима был почти идеальным противостоянием бесстрастным, вызывающим эмоции угрозам его матери. Он изменился, и осознание этого стало проникать в его серое вещество. Дело в том, что он изменился не сам по себе, нет, его изменили друзья, в первую очередь Блекберд, но остальные, вероятно, сделали больше, чем он им приписывал. Смерть Барда сильно изменила его, и Дим не мог и не хотел сбрасывать это со счетов. Горе и боль всплыли на поверхность, едва не разрушив его стоическую выдержку, но вместо того чтобы оттолкнуть эти чувства, он позволил им захлестнуть себя.

Хотя это было не очень приятно, но, несомненно, правильно.

Возможно, память о Пате о Пуле навеяла Диму вдохновение, ибо такова была магия Барда. Он почти видел лицо друга в своем воображении, и каким-то странным образом боль утраты и скорбь оградили Дима от мучительных жестоких слов матери. Это была значимая, глубокая боль, и он принял ее. Горе защитило его сердце, и Дим смог смотреть на мать без оговорок, страха и сомнений.

Больше не было необходимости обмениваться словами. Его мать была пустым сосудом, полным пустых угроз. Если его друзья падут в бою — а такой исход, несомненно, возможен, — это не ослабит его. Нет, это укрепит его и его решимость. Вместо того чтобы сломить его, Дим знал, что потеря послужит ему стимулом. Возможно, не для того, чтобы поступить правильно, а для того, чтобы сделать все необходимое, чтобы другие не знали этой потери.

В сострадании Дим нашел силы, и свет надежды ярко вспыхнул в нем.

Отвернувшись от матери, он протянул одно копыто и сильно толкнул кристаллический излучатель.

100. Паучья Королева передает привет

На кратчайшее мгновение показалось, что законы известной реальности больше не действуют. Кристаллический излучатель застыл — по-другому это явление не описать — и не рассыпался сразу на тысячи мелких осколков. Он висел прямо над полом, борясь с неизбежным, и Дим чувствовал, как в жалкий, отвратительный артефакт вложено чувство самосохранения. Раздраженный сопротивлением неодушевленного предмета, Дим пришел к выводу, что, если дать ему достаточно времени, кристаллический излучатель обретет истинную разумность, собственную злобную силу воли. Он был создан из жизни, украденных жизней, и жаждал вернуться к жизни, чтобы выразить свою ярость.

Пока хрустальный проектор боролся за то, чтобы не разбиться о пол, иллюзия вокруг Дарк Десире рассеялась, открыв ее истинную форму. Гниющий череп, в основном лишенный плоти, с глазами, похожими на угольные ямы. Плоти на шее почти не осталось, а та, что осталась, высохла и плотно прижалась к позвонкам. Дарк Десире превратилось в противоположность красоте, и ее трупные прелести больше не разжигали вожделения смертных — по крайней мере, большинства из них.

— Черт возьми, ты слишком уродлива, мама, — проворчал Дим в застывший во времени момент. — Держу пари, тебе приходится подкрадываться к своему отражению в зеркале.

Дарк Десире завыла от ярости, она выла как банши, очень, очень уродливая банши, и пока она стояла там, бессильная от ярости, Дим вызвал всплеск магии, чтобы разбить хрустальный проектор. Когда он ударился об пол, по комнате прокатилось страшное громовое эхо, от силы которого он едва не свалился с копыт. Кристалл, вновь подчинившийся законам реальности, взорвался.

Когда реальность в округе начала разрушаться и одновременно восстанавливаться, Дим обнаружил, что он еще не закончил, нет, его ждет продолжение. Эмоции выплеснулись из него в виде слов — самых ужасных слов — даже когда взрыв начал пронзать его иглами мучительной магии. Спина выгнулась дугой, мышцы напряглись, и Дим сконцентрировал свою боль в последнем оскорблении перед финалом, ибо что еще он мог сделать?

— Я больше никогда не смогу играть с тобой в прятки, мама — такую уродину совсем не хочется искать. В какую отвратительную старуху ты превратилась!

Из разбитого кристалла выскочили измученные призраки. В смерти они были гротескными пародиями на те формы, которые имели при жизни, искаженные, ожесточенные. Дарк Десире присоединилась к ним и закричала, а ее иллюзорная форма излучала изысканную агонию, когда заклинание разрушилось. Призраки бросились на нее, свою мучительницу, но ее тело было бесплотным, и их ярость оказалась напрасной. Тогда, все еще пронзительно крича, они обратились к Диму, ибо мертвые ненавидели живых, потому что у живых в изобилии было то, чего не было у мертвых.

Дим, чувствуя их желания, их ненависть, их сдерживаемое разочарование, проецировал свою собственную ненависть на Дарк Десире. Когда они приходили за ним, когда они проникали внутрь него, проникали сквозь него, он ничего не делал, чтобы остановить их, потому что отказывать им было неправильно. Это были жертвы, а не враги, и они жаждали выплеснуть свой яд, выразить протест против великой несправедливости, допущенной по отношению к ним. Призраки, почувствовав, что кто-то отнесся к их беде с пониманием, на мгновение отступили.

Подумав о Шантико, Дим собрался с силами и предложил свое тело. Отчаявшись получить избавление, призраки обрушились на него и, не встретив сопротивления, вгрызлись в него. Один за другим они расположились в пространстве, которое занимало тело Дима, и так получилось, что Дим Дарк, ставший проводником мертвых, совершил нечаянную некромантию. Озверевшие призраки навалились на него, и глаза Дима приобрели зловещий тартарианский свет. Колдовской огонь горел на его плоти, тошнотворный и зеленый, а когда его рот открылся, послышался неземной крик.

Тысяча разных голосов закричали одновременно — хор проклятых. Сила крика разорвала то, что осталось от проекции духа Дарк Десире, и, пока крик продолжался, осколки кристаллического проектора рассыпались в мелкую пыль, сгорая в колдовском огне. Дим, наполненный духами, не стал их отвергать, нет, он принял их с вновь обретенным чувством сострадания. С ними поступили очень несправедливо, у них отняли жизнь, а затем и законную смерть.

Им нужен был голос, чтобы выразить свой гнев, горе и утрату, и Дим безропотно предоставил его им. Неземные вопли продолжались, эхом разносясь по купольной комнате, и Дим ничего не делал, чтобы заглушить их боль. Словно пьяница, перебравший вина, он впивал ее в себя, жадно впитывая их боль, и Дим делал ее своей собственной. Многие страдали от Дарк Десире — а значит, и от Грогара. Эти бедные несчастные, изголодавшиеся по милосердию и состраданию.

Все, чего они хотели, — это последний шанс выразить свои эмоции, что они и сделали через Дима.

Каким-то образом хрупкое тело Дима пережило системный шок, но его разум грозил распасться. Только благодаря состраданию он смог удержаться и не потерять ту крошечную искру, которой был Дим, в массовом беспорядке, происходившем в его сознании. Что касается духов, то ярость постепенно сменилась благодарностью, и Дим не ослабел, а окреп, когда призраки вложили в него часть себя — в знак благодарности за сострадание и доброту. То, что когда-то было отнято у них, теперь они отдавали свободно.

Один за другим они исчезали, и крик, вырвавшийся изо рта Дима, стал затихать. Бледные формы выплывали наружу, уносимые вихрями крика, и существовали лишь мгновение, прежде чем исчезнуть. Когда худшее осталось позади, страшное колдовское пламя замерцало, потускнело и стало розовым. Дим стоял в очищающем пламени и дергался, его глаза были не более чем розовыми лужицами инферно, а последний крик уходил в небытие.

Когда он моргнул, последний огонь потух в его глазах, и Дим с трудом пришел в себя. Он чувствовал себя сильным и слабым, измученным и ожившим, истощенным и пополненным. Его мозг зудел, а в самой душе царило необычное ощущение. Первыми его мыслями были моральные: он занимался некромантией, заключил сделку с духами, но ему хотелось верить, что его мотивы чисты и что он поступил так по правильным причинам. Но разве может быть хорошая причина для некромантии? Он сомневался в этом и с огромной грустью осознавал, что его душа стала еще чернее. Еще один непростительный поступок, затерявшийся среди множества его проступков.

И все же только благодаря этому мерзкому поступку Дим понял, как страдают души, попавшие в рабство. Такова была судьба мира под властью Грогара: закованные в кандалы души, лишенные вечного покоя. Служение и рабство без конца и без передышки. Лучшим исходом было бы служить Грогару добровольно, но в конце концов это мало что значило, потому что всех заставят служить. Дрожа, Дим не стал гнать от себя эти мысли, но заставил себя утонуть в них. Теперь он понимал, что поставлено на карту, и это знание заставляло его чувствовать себя маленьким и совсем незначительным.

В одиночестве, без спутников, с тяжелым сердцем, Дим прошептал молитву Шантико…

Тело болело, оставаясь одновременно и ослабленным, и окрепшим, Дим подошел к арке с аликорнами. Его хрупкое тело достигло пределов издевательств, которые оно могло выдержать, и все же каким-то образом он продолжал идти. Из арки, образованной крыльями аликорна, свисала магическая завеса, и когда он приблизился, то увидел по ту сторону завесы паука. Некоторое время он изучал паука, ничего не говоря, и заметил, что у него нет глаз, ни одного.

Любопытствуя, он обогнул одного из аликорнов, чтобы посмотреть на занавес с другой стороны, но обнаружил, что паук переместился вместе с его взглядом. Паук по-прежнему находился по другую сторону занавеса, напротив него, и Дим знал, что с какой бы стороны он ни стоял, паук всегда будет появляться на дальней стороне занавеса. Это была пространственная тюрьма, куда более хитроумная, чем простое окаменение. Он снова обошел одного из аликорнов, чтобы иметь возможность наблюдать, как меняется перспектива местонахождения безглазого паука.

Услышав смех, он приостановился, и, пока он стоял и смотрел, вздувшееся брюшко паука распахнулось. Из него показался желтый глаз, который некоторое время вращался, прежде чем сфокусироваться на Диме. Дим никогда раньше не видел паука с гигантским глазным яблоком в брюшке. Паук мог видеть только позади себя, и он повернулся на какой-то невидимой, непостижимой поверхности, чтобы получше рассмотреть своего гостя.

— Дим Дарк, — произнес паук андрогинным голосом, который был настолько же манящим, насколько и тревожным. — Я наблюдал за тобой с тех пор, как ты попал в мою паутину. Давненько я не встречал родственной души. Конечно, у тебя нет причин доверять мне, но уверяю, я не желаю тебе зла. Ты доставил мне немало удовольствия, не говоря уже о том, что избавил меня от серьезного раздражителя. За это я тебе благодарен.

Дим кивнул — молчаливый, но вежливый жест.

— Полагаю, у тебя есть вопросы. — Паук подкрался к краю занавеса и, казалось, прижал свое пожелтевшее глазное яблоко к мерцающему барьеру. — На них я отвечу со всей болезненной правдой, на которую способен, мой друг некромант.

Услышав это, Дим нахмурился, потому что правда могла быть весьма ужасной.

— От тебя несет магией Треннога, — заметил паук, изучая Дима.

Эри упомянула Треннога, а Дим ничего о нем не знал, кроме того, что он демон и, возможно, немного засранец. Когда казалось, что другие знают о тебе больше, чем ты сам, это расстраивало, но он сдержал свои эмоции. Напустив на себя бесстрастный вид, он окинул хозяина бесстрастным, свинцовым взглядом.

— Тренног Исказитель Плоти, раз ты, очевидно, не знаешь. Он своего рода скульптор, работает с живой средой и считает себя неплохим художником. Ваша семья научилась его ремеслу, особенно твоя грубая и требовательная мать. Она много практиковалась, формируя крыс в качестве хобби. Полагаю, каждому свое.

— Ты союзник герцога Трюффе? — спросил Дим, надеясь, что Тренног его не слишком интересует, но опасаясь, что хозяин может читать его, как хорошо потрепанную книгу.

— Союзник? — Раздался щебет, похожий на скрежет тысяч крошечных волосатых лапок. — Я убедил герцога Трюффе отпустить меня… это все его копыт дело. Я солгал ему. Сказал ему, что если он освободит меня, то я буду обязан выполнять его приказы. Что, конечно, совсем не так. Он возомнил себя императором Фэнси. Я планировал съесть его, как только выберусь, ведь наверняка его высокомерие такое жирное и вкусное. Я всего лишь полудемон, и меня действительно нельзя привязать. Вот так я и оказался здесь. Я обманул нескольких кентавров и нескольких аликорнов. Век живи — век учись, и все такое.

— Значит, ты обещал герцогу Трюффе абсолютную власть, — сказал Дим, не отвлекаясь на мысли о Тренноге. — И если у тебя будет достаточно времени и кровавых жертв, ты сможешь освободиться из своей тюрьмы?

— Да, и твоя мать прибыла сюда с целью моего освобождения… и порабощения. Возможно, в прошлом я дважды или трижды обманывал Грогара.

Не в силах подавить свою реакцию, Дим захихикал — горловым, хрипловатым звуком.

— Мы с тобой единомышленники, Дим Дарк, — сказал паук, и голос его стал более женственным. — Мы оба эгоисты, преследуем собственные цели, работаем для себя. Я заглянула в твое сердце, Темный, и это было все равно что смотреть в зеркало. Добро и зло не имеют для нас значения, и мы не рабы порядка. Мы следуем своим собственным прихотям. Мы вышли за рамки черного и белого.

Внимая медоточивым словам, Дим не отвлекался от своих мыслей, но не мог не слушать.

— Ты не понимаешь, — продолжал паук, — но это не страшно. Я очарован твоей очаровательной наивностью. Твой разум все еще находится в ловушке черно-белого мышления. Добро и зло. Хаос и гармония. Я оставил все это много веков назад и теперь живу в угоду собственным прихотям. Я предан тем, кто добр ко мне, и мстителен к тем, кто хочет меня использовать. Скажи мне, Темный, понимаешь ли ты разницу между свободой и вольницей?

— Есть разница? — Вопреки здравому смыслу, Дим оказался заинтригован.

— Безусловно. — Паук, похоже, на время перешел на вежливый женский голос, и несколько раз моргнул, изучая Дима. — Свобода — это свобода, которую дает жесткое соблюдение закона. Не делай плохого другим, и с тобой не поступят плохо. Подчиняйся общественным договорам, и ты будешь настолько свободен, насколько позволяет закон.

— А вольница? — спросил он, не удержавшись.

— Отсутствие закона. Ничего не запрещено. Делай, что хочешь, без последствий.

Поджав губы, Дим тщательно обдумывал эти слова.

— Я диктую условия свободы всем, кто имеет со мной дело, — пояснила паучиха, сплетая из своих слов чарующую паутину. — Пока мои законы соблюдаются, в стране царит свобода. Я буду поддерживать с тобой общественный договор и не съем тебя. Но нарушь мои законы — и ты волен умереть. Ты не такой уж и другой, Темный. Ты справедлив в отношениях с другими, я видела это своими многочисленными глазами, и ты безжалостен к тем, кто этого заслуживает. Вот почему я решила помочь тебе. Я хочу видеть, как ты развиваешься, как растешь. Я ничего не хочу от тебя взамен, и ты не будешь мне обязан, Темный.

Прищурившись, Дим с подозрением изучал своего хозяина, но какие эмоции, какие чувства можно было различить у паука? В ее словах была доля правды, что делало их невероятно опасными. Как она сама заявила, она выдавала садистскую правду, столь же болезненную, сколь и глубокую. Меньше всего он ожидал, что эта королева пауков поможет ему, поэтому и был так настороже.

— Хорошо, что ты параноик, Темный. — Заерзав на месте, паук снова захихикал, издавая непристойный звук, не способствующий здравомыслию. — Я стояла на твоем месте, не зная, что делать дальше. Мой отец, — она сделала небольшую паузу, и ее восемь ног задрожали, — был никудышным пауком-трахальщиком. Демонам бывает скучно, и я не могу винить его за то, что он искал способы скоротать свое тоскливое существование. Но я, не будучи ни демоном, ни обычным существом, не нашла поддержки. И если быть до конца честной, мое сердце тронуто жалостью к тебе. Будучи творением Треннога, ты не такой, каким кажешься внешне. Будь добр к тем, кто принимает тебя, Темный, и будь фантастически жесток к тем, кто причиняет тебе боль или использует тебя в иных целях. Нет никакой морали, кроме той, которую ты творишь.

Эти слова вызвали у Дима серьезные опасения, поскольку в них была доля правды, а также элементы того, что он так хотел услышать. Как он ни старался, он не мог отвергнуть их как ложь, но и не мог принять их за чистую монету. Над ним издевались, но, возможно, деликатно. А может, и нет. Определить это было невозможно.

— Ты не считаешь меня злым? — спросил Дим, рискуя и обнажая душу.

— Что есть добро? — ответила она, покачивая грудной клеткой и животом. — А что есть зло? Аликорны навязывают другим волю Гармонии, а Грогар стремится к миру во всем мире, к прекращению конфликтов. Гармония сделала рабами самую могущественную расу мистиков, которая когда-либо существовала, а Грогар стремится покончить с этой тиранией. Мы с тобой оказались посередине, разрываясь между двумя тиранами, стремящимися навязать нам свою волю. Какой у нас есть выбор? Лучшее, на что мы с тобой можем надеяться, — это прокладывать кровавую полосу через наших врагов, пока наконец мы не останемся одни.

Ошеломленный, Дим не нашелся, что ответить.

— Кентавры… кентавры подружились с аликорнами. Эти прирожденные мистики, эти странники, и они пытались усовершенствовать дизайн Гармонии. Пытались сделать ее лучше. Они копались в крошечных свитках, хранящих чертежи живых существ, и переписывали их. Не в силах оставить все как есть, кентавры создали высшую расу тиранов… и эти тираны стали рабами. Теперь кентавры исчезли. Я думаю, их уничтожила Гармония. Потому что, скажем прямо, изменение аликорнов было не совсем гармоничным, не так ли?

— Нет… — Дим рассеянно покачал головой. — Наверное, нет.

— У кентавров был план, — продолжил паук мягким, приятным голосом, — … выпустить на просторы вселенной огромную армию аликорнов. Они должны были отправиться в путь и вернуть себе погибшие миры. Восстановить жизнь. Навести порядок. Эта армия должна была пойти и оттеснить тьму. Таков был план… Но что такое свет без тьмы? Что есть жизнь без смерти? Эти темные места… эти мертвые миры — все они существуют не просто так, но кентавры были ослеплены своим рвением.

Отвернувшись, Дим сосредоточился на пыльном, покрытом паутиной полу и внимательно обдумал сказанное. Возможно, это правда или полуправда. Конечно, это могла быть и ложь, сказанная так, чтобы показаться правдивой, или просто то, во что искренне верил его хозяин. Что бы ни было сказано, это было опасно, и Дим начал понимать, почему это существо было заперто в тюрьме. Подобные слова были слишком взрывоопасны для большинства слушателей, а мысли — слишком губительны.

Можно ли то же самое сделать с ним?

— Здесь, внизу, у меня есть хранилище, — сказала паучиха Диму, постукивая восемью лапками. — Открыть его можно только с помощью королевской крови…

— Подожди. — Дим повернул голову, чтобы встретиться взглядом с паучихой. — Почему ты думаешь, что я смогу открыть его, а не Дредфул Дарк?

Ликуя, паучиха исполнила небольшой танец, а гнилостный зрачок ее глаза сузился до булавочного укола:

— В силу того, что ты есть и чем должен был стать, если бы все сложилось иначе. Уверяю тебя, дверь откроется для тебя, и внутри ты найдешь самые полезные для тебя вещи. Я хочу, чтобы они были у тебя, чтобы ты мог занять достойное место в этом мире. Артефакты, запертые самим Мучиком, когда он в последний раз наведался сюда со своей свитой лакеев. Он был глупцом и слишком доверял непостижимой магии кентавров. Открыть этот замок может только тот, кто имеет королевскую кровь, что в общем случае означает аликорна. Зная об опасности, они бы оставили хранилище в покое. Но ты…

Дим увидел злобу в желтушном глазе паука.

— Моя ненависть не к тебе, Темный, а ко всему миру. — Пожелтевший глаз сузился, а зрачок приобрел расплывчатую форму черепа. — Я был правдив, когда говорил, что жалею тебя. Мы с тобой — родственные души. Ты покинешь эту тюрьму, и я осознаю путь вещей. Меня похоронят и на время забудут обо мне. За это я не держу на тебя зла. Я просто хочу помочь единомышленнику, чтобы, возможно, ты не погрузился в отчаяние и безнадежность, как когда-то я. — Она сделала жест ногами, указывая на все вокруг. — Были совершены ошибки, Темный.

В этих словах была опасная доля правды, ужасающий избыток правды, и Дим не чувствовал нечестности. Это заставляло его не доверять, но в то же время надеяться — два совершенно разных и противоречивых чувства. Его свинцовый взгляд задержался на хозяине, пытаясь как-то прочитать ее, но у нее не было ни черт лица, ни выражения, только волосатое паучье брюшко, на котором располагался больной желтый глаз с меняющим форму зрачком.

— Кто-то должен стать чемпионом среди серых. — Зрачок смещался, меняя форму, пока не стал напоминать что-то вроде чешуек, раскачивающихся из стороны в сторону, — этакая чернильная клякса со смыслом. — Я ничего от тебя не требую. Я лишь хочу дать тебе возможность выбрать свой путь. Вот и все. Хранилище находится за дверью с роговым замком посередине. Чтобы ты мог выбрать свой путь, я сейчас уйду. Удачи тебе, что бы ты ни выбрал.

Прежде чем Дим успел что-то сказать, его хозяин исчез. Он был уверен, что она все еще в своей тюрьме, но в данный момент ее не было видно. Она оставила ему разум, отягощенный мыслями, и он не сомневался, что эти мысли превратятся в вопросы. Это оставит его в тревоге на долгое-долгое время. В этом, пожалуй, и был смысл. Почти застыв на месте и не двигаясь, Дим попытался вспомнить, когда кто-нибудь так сильно издевался над ним, говоря ему правду. Была ли это правда? Трудно сказать… еще труднее сказать… но в этом была какая-то честность.

Шлепнув седельными сумками по бокам, Дим отправился взглянуть на дверь хранилища.

101. То, что осталось позади

Непрерывное журчание воды раздражало Дима, но он не обращал на него внимания, потому что у него было слишком много забот, и такие пустяковые отвлечения были ему не по силам. Нужно было быть осторожным с тем, что слышишь, ведь идеи подобны трипперу — подцепишь однажды, и хрен потом избавишься. Идеи были потенциально самыми опасными вещами на свете, и Дим подумал, не запечатали ли эту паучью королеву, чтобы держать ее идеи подальше от всего мира.

Его собственный интеллект, его собственный разум, да ведь он был превзойден во всех смысловых аспектах, казался карликом по сравнению с этим запечатанным существом. Насколько он знал, он узнал нечто пагубное для собственного благополучия, нечто, что может привести к его собственному изгнанию. Это была параноидальная мысль, но Дим знал, что все хотят его заполучить. Общаться с такими сущностями было опасно, ведь знания, которыми они делились, обычно сводили с ума большинство смертных.

Дима лишь потревожили, и теперь ему оставалось только гадать, насколько правдиво все сказанное. Вещи могли казаться правдой или иметь иллюзию правды, но при этом оставаться ложью. Верно и обратное: вещи могут казаться ложью или иметь вид нечестности, но при этом нести в себе нежелательную или болезненную правду. Правда это или ложь, но эти слова застряли в голове Дима, подобно семечку, застрявшему между зубами, то раздражение, которое не могло и не хотело утихать, сколько бы ты ни возился с языком.

Его весьма насторожило заявление паука о том, что хранилище откроется только для “королевской крови”. Это было подозрительное утверждение, и он подумал, не льстит ли он ему. И все же в этом был определенный смысл. Что, если на крайний случай он был единорогом, нуждающимся в великой силе, чтобы победить аликорна? Может, неведомая рука судьбы приведет его к хранилищу, наполненному безделушками и побрякушками огромной силы, которые помогут ему? В таком случае умение открыть дверь было бы просто необходимо.

Но все же сомнения оставались.

Даже если паучиха просто погладила его эго, в ее словах, похоже, была доля правды. Наклонив голову, Дим внимательно осмотрел дверь хранилища, сделанную из какого-то неизвестного оранжевого металла, подобного которому он никогда не видел. Она была безупречной, без единого пятнышка, полностью вделанной в каменную стену. Что касается самой стены, то большая ее часть была отбита вокруг двери, обнажив под ней еще больше загадочного оранжевого металла. Дим подозревал, что само хранилище — это комната, сделанная из странного металла, а камень был сформирован вокруг него.

В центре идеально круглой двери находилось отверстие, предназначенное для рога.

Дим огляделся по сторонам, но ничего не мог с собой поделать: нужно было проверить, один ли он, и он был один, если не считать множества пауков. Сотни маленьких глаз следили за ним, ожидая, и он видел слишком много лапок, машущих ему в нервной и дружелюбной манере. Для большинства такое зрелище было бы тревожным, возможно, даже пугающим, но Дим, будучи Димом, лишь слегка опешил от машущих ему пауков. Будучи вежливым типом, Дим был с ними любезен и следил за тем, чтобы не наступить ни на одного из них, потому что это было бы весьма невежливо, ведь он был здесь в качестве гостя.

Он был почти уверен, что, просунув рог в замок, не выпустит паучью королеву.

Наклонив голову, он направил кончик рога в отверстие и почему-то отвлекся на мысли о соитии. Там тоже требовалось все выстроить так, как надо, и хорошенько поднапрячься, чтобы войти. Но это было рискованнее и гораздо опаснее. Возможно, дверь была ловушкой и высосет из него жизнь. А может, и вправду выпустит паучью королеву, и он окажется всего лишь мясной паутиной.

Глубоко вздохнув, Дим вставил свой рог…

Дверь распахнулась, и, когда Дим шагнул в сторону, на него обрушился затхлый, мертвый воздух. Внутри хранилища было светло, но как он ни старался, как ни щурился, он не мог определить источник этого света. Он просто… существовал. Здесь была магия, но не та, которую ожидал обнаружить Дим. Вздохнув, Дим огляделся по сторонам, его изможденные ноги подкашивались от усталости. Он давно уже исчерпал свой запас прочности и теперь стоял только благодаря силе воли.

Слишком уставший для головокружительного предвкушения, Дим вошел и тут же остановился. Слева от двери стояло мягкое кресло, пыльное, но не сгнившее. Рядом с креслом стоял деревянный стол, довольно простой, с несколькими предметами наверху. На столе лежала пара забытых очков, линзы которых запылились, и в них не было ни намека на магию. Там была декоративная коробочка, в которой, как подозревал Дим, хранился табак или что-то для курения, и на ней была наложена любопытная магия. На вершине маленькой деревянной шкатулки лежала трубка, и именно она была источником самой сильной магии в хранилище.

Кто заколдовал курительную трубку?

Очень умный волшебник, вот кто.

Поскольку хозяин давно ушел, Дим взял шкатулку и трубку, которые, по его мнению, составляли некий набор. Он изучит их чары позже, когда у него будет время. Под креслом лежал ковер, но он был так покрыт пылью, что Дим не смог разглядеть узор, да и был ли он вообще. Повернув голову, Дим сосредоточился на других предметах, которые можно было найти в этом хранилище, не зная, что он там найдет.

В глубине хранилища стоял каменный стол, подобного которому Дим никогда не видел. Это была алхимическая скамья, оснащенная желобами, стоками и всем, что необходимо алхимику для его ремесла. С огромным сожалением он осознал, что алхимическая скамья не может отправиться с ним. На каменном столе стоял небольшой деревянный сундук, который Дим открыл.

Внутри деревянного сундучка Дим увидел латунь и некоторое время недоумевал, пока не понял, что это такое. Несколько латунных пластин, скрепленных одним латунным кольцом в углу. Это… была книга заклинаний, и не просто книга заклинаний, а книга заклинаний кентавров. Дим знал об этом только благодаря своему обширному кругозору и тому, что кентавры любили предметы, отличающиеся долговечностью. Бумага бы сгнила, а латунь выдержала. Это был бесценный артефакт, поистине редкое сокровище. Не только из-за магии, которую он, несомненно, содержал, но и из-за самого факта его существования. Сколько таких было потеряно для истории? Сколько их было переплавлено на медь? А сколько было утеряно навсегда, так и не раскрывшись?

Поколебавшись, Дим включил внутренний диалог. Почему это было заперто? Зачем было так стараться упрятать это в столь впечатляющее хранилище? Если он был опасен, почему бы просто не переплавить его? Какова была цель его сохранения? Возможно, он должен был быть найден, восстановлен, изучен в будущем… теми, кто имеет “королевскую кровь”. Но зачем? Дим насчитал четырнадцать табличек, каждая размером с кусок хлеба. На них виднелись крошечные буквы, но это был не единорожий текст, нет. На самом кольце он увидел жирные буквы, которые гласили: “De Anima”. Что-то в этом было не так, словно это не часть полного названия или предложения. Возможно, это была какая-то древняя шутка, понятная лишь кентаврам.

О, это действительно было сокровище, и, не в силах скрыть свою жадность, Дим взял латунные пластины.

Убрав их в седельные сумки, он еще раз внимательно осмотрелся, но брать больше было нечего. Судя по всему, этот Мучик, возможно, немного почитал, покурил и удалился. Он бросил последний взгляд на очки, лежащие на столе, и подумал о том, как досадно было бы забыть их где-нибудь в хранилище. Вздохнув, Дим забрал и очки, но не для того, чтобы оставить их, а чтобы вернуть владельцу, если их пути когда-нибудь пересекутся.

А вот трубку он оставит себе.

В импровизированной лаборатории все еще витали частички праха дядюшки Дредфула, плясавшие в бледном свете, как мрачные мотыльки. Дим вернулся, как и обещал, и драконы, похоже, были несколько удивлены его появлением. Как вызволить драконов из их тюрьмы, было загадкой, которую предстояло решить, и Дим уже ломал голову в поисках ответа.

Если бы он был более сильным единорогом с лучшей магией, то, возможно, смог бы преодолеть амулет из этого железа. Раздосадованный этим, он, нахмурившись, посмотрел на лампу над головой. Как и проектор духов его матери, это устройство было создано с помощью душ. Но если проектор был невероятно сложным, то этот прибор был грубым, собранным из подручных средств, с элементарными знаниями о запретной магии. Однако он был прост и эффективен.

Дим сомневался, что сможет повредить устройство, по крайней мере, магией. После нескольких минут пристального изучения Дим пришел к выводу, что лампа — это некая магия зебр, грубая, но эффективная магия зебр. Это само по себе было показательно: на герцога Трюффе работали зебры, причем зебры не очень хорошие. Конечно, на пони, разжигающего в других ксенофобию, работали зебры, ведь лицемерие — это ступенька к злу, одна из первых ступенек, на самом деле.

Размышляя о лицемерии, Дим порылся в седельных сумках, пока не нашел небольшой дерринджер, который хранил у себя. Взяв его наперевес, он тщательно прицелился в лампу, а затем предупредил двух драконов в клетке:

— Может произойти взрыв. Постарайтесь прикрыть все уязвимые места. Я не знаю, что произойдет.

Проминенс кивнула с расширенными от страха глазами и притянула Тода к себе так близко, как это только возможно для дракона. Оба закрыли глаза, а затем спрятали головы под телами друг друга. Дим поднял щит, а затем, для пущей убедительности, начал накладывать на себя несколько защитных чар. На латунном дерринджере была изображена голова кабана, а внутри кабаньей пасти виднелись два ствола. Пистолет выглядел не очень, но боеприпасы для него Дим сделал сам.

В каждой гильзе находился относительно безвредный реагент, в основном нелетучий. Но при выстреле оба заряда соединялись, образуя нечто невероятно едкое. На живые ткани это действовало неописуемо неприятно, и Дим решил, что оно должно растворить лампу. А может, просто повредить ее. Если железный корпус будет поврежден, тогда, возможно, он сможет совладать с лампой.

На данный момент это был единственный возможный вариант.

Раздался приглушенный выстрел из дерринджера, мягкий звук, больше похожий на звук упавшей книги, чем на раскат грома. Два компонента соединились, из них вытекла крошечная порция жижи, и лабораторию заполнил едкий запах. От лампы с железным корпусом начал подниматься дым, послышался страшный треск. Колдовской огонь в лампе замерцал, немного потемнел, а затем раздалось шипение — в кристалле, заключенном в ней, появились тонкие паутинки трещин.

Дим ждал и ждал, с нетерпением ожидая, что что-то произойдет, что угодно. Шипение перешло в треск, словно кто-то открыл бутылку с газировкой, а затем раздался хлопок, похожий на треск льда. В порыве разочарования зеленое свечение померкло, и магия лампы перестала действовать. Хотя Дим и был раздосадован таким незамысловатым исходом, он был рад, что драконы остались невредимы, а его самого не разнесло на куски, потому что восстанавливаться после такого — та еще морока.

Железо прекратило своеобразное гудение и затихло.

Моргнув, два вялых дракона отреагировали и претерпели любопытную трансформацию: к ним вернулся цвет, их тусклая чешуя снова приобрела слабый блеск. Тод протянул лапу и одним когтем прорезал железную клетку, затем еще раз, отрезав кусок железа, который съел. Проминенс сделала то же самое. Началось все с маленьких кусочков, но вскоре превратилось в безумную кормежку. Железные опилки, как крошки, разлетались повсюду.

Почувствовав себя довольно хорошо, Дим уселся на пол и стал наблюдать за тем, как драконы впервые за долгое время едят. Он спрятал дерринджер в седельную сумку, достал флягу с водой, отпил, убрал назад, а потом решил покурить. Звук драконьих зубов, скрежещущих по железу, заставил Дима заскрипеть зубами, но это была небольшая плата.

102. Ужасающая пыль

Песчаный ил, собравшийся в складках и изгибах стрелок Дима, не способствовал улучшению его настроения. Он устал во время боя в лагере бандитов, выдохся с рассветом и не знал, в каком состоянии находится сейчас, но время, проведенное в вертикальном положении, подходило к концу. Звук безостановочно капающей воды действовал ему на нервы, он хотел поджечь все вокруг, чтобы унять свой гнев. Каждая назойливая капля вымывала из его рассудка частичку, словно постоянная струйка воды, пробивающая дыру в твердом камне.

Это была не лучшая экскурсия, совсем не лучшая.

Что касается драконов, то они быстро поправлялись. Они съели свою железную клетку и перешли к поеданию всего металлического и минерального. Стеклянная посуда, медные инструменты, алхимические подставки, трубопроводы, трубки и настойки. Конечно, звук разгрызаемого металла не способствовал ни настроению Дима, ни его рассудку, потому что каждый звук становился раздражающим. Даже Дредфул был мучительным раздражителем, потому что его пыль была повсюду и покрывала все вокруг, и он был почти уверен, что пыль Дредфула попала ему прямо в нос.

Никакое чихание не могло очистить его внутренности от пыли Дредфула.

Наконец-то драконы выглядели сытыми. Если не сытыми, то довольными тем, что съели все, что только можно было съесть, за исключением камня вокруг них. Дим уничтожил все найденные им исследования, включая все, что удалось узнать от Паучьей Королевы в той комнате. Все это нужно было снова закопать, пустить реку по другому руслу и забыть об этом. Конечно, ее снова найдут, ибо такова глупость пространственных тюрем, привязанных к первичной реальности. Конечно, за такую практику легко было осуждать, но Дим не мог придумать ничего другого, лучшего.

— Ты едва стоишь на ногах. — Высокая драконица, Проминенс, своим заявлением до глубины души раздражала Дима, который слушал ее с усмешкой. Она цокнула языком — по меркам любого вида это был материнский звук — и сделала жест лапой в направлении Дима. — Тод, возьми его — осторожно! Мы выбираемся отсюда. Мы улетим по шахте, а ты понесешь его отсюда.

— Хорошо, — ответил Тод, оскалив свою ужасающую зубастую пасть.

Все протесты, которые собирался выразить Дим, утихли. Тод был счастливым драконом — большим ухмыляющимся счастливым драконом, и Диму была отвратительна сама мысль о том, чтобы задеть его чувства. Зубастый подросток казался немного простодушным, но странно добрым для дракона. И Тод, и Проминенс теперь выглядели лучше: они немного раскрасились, Проминенс казалась намного умнее после еды, и Дим был почти уверен, что они регенерируют в замедленном темпе, даже когда он наблюдал за ними. Да, новая чешуя появилась почти как по волшебству, и он видел, что сквозь десны пробиваются новые зубы.

— Долгое пребывание среди пони изменило нас, — сказала Проминенс, пока Тод поднимал Дима с пола. — Полагаю, заточение с Тодом изменило и меня. Тод, будь осторожен. Следи за когтями. Этот пони гораздо более хрупкий, чем большинство других.

Тод кивнул, прижимая Дима к себе в защитных чешуйчатых объятиях.

— Но ведь ты была в плену у пони, — сказал Дим Проминенс.

— И это так, — ответила она, кивнув вытянутой головой. — Но я не могу отделаться от ощущения, что эти придурки были исключением, а не нормой. Нас с Тодом приняли в домах этих пони и отнеслись к нам с необычайной добротой. Все так, как и говорил Спайк.

— Спайк? — Дим почувствовал слабое тепло в теле Тода, хотя большая часть чешуи дракона была холодной. Однако огонь уже разгорелся, и он подозревал, что скоро Тоду станет совсем тепло.

— Королевский телохранитель Принцессы Твайлайт Спаркл. — Проминенс усмехнулась, показав беззубую улыбку. — Твайлайт Спаркл — важная принцесса пони, но она хрупкая, как и положено пони. Поэтому Спайку поручено защищать её, ведь драконы от природы выносливы. Только Спайку доверяют эту священную обязанность, потому что даже один детеныш дракона — это грозная защита. Спайк — защитник принцессы и гордость драконьего рода. Эмбер велит нам стремиться быть такими же, как он, чтобы мы могли построить славную драконью нацию. Поэтому, чтобы последовать примеру Спайка, многие из нас отправились на поиски беспомощных пони, чтобы защитить их.

— Понятно. — Дим сразу понял, что перед ним масштабная социальная манипуляция, но ничего не сказал по этому поводу. Это было хорошо, полезно, это был поступок, который поможет миру, а не разорвет его на части. Да, немного манипуляций — это нормально, и никто от них не пострадал, а значит, все в порядке.

— Скажи… — В драконьих глазах Проминенс появился проницательный взгляд. — Ты — пони, нуждающаяся в защите. Ты самый мягкий, самый хлипкий пони, которого я когда-либо видела. Если мы с Тодом сможем уберечь тебя от беды, мы завоюем большую популярность у Эмбер.

Дим сразу понял, к чему все идет: эта драконица очень настойчиво хотела его эксплуатировать, но он был не против. Взаимная эксплуатация, выгодная обеим сторонам, нравилась ему чем-то фундаментальным. В редких случаях Дим смирялся:

— Я слаб и хрупок.

— Тод, у нас новый пони-проект. Давай уйдем отсюда.

Каким-то образом драконы пролетели сквозь мясную паутину, не задев ни одной нити. Тод и в самом деле становился все теплее, словно в его животе разгорелся огонь. Многие пауки помахали Диму лапками, прощаясь с ним. Какой бы жестокой ни была Паучья Королева, она, несомненно, могла быть и доброй, и он задумался обо всем, что было сказано. Больше всего он думал о ее словах о том, что нужно быть добрым к тем, кто проявляет доброту, и жестоким к тем, кто этого заслуживает.

Он размышлял о природе добра и зла и о своем месте в общей схеме вещей. Возможно, он не был злом, как его убеждали. Может быть, он находится где-то посередине? Он подумал о словах Паучьей Королевы о свободе и вольнице. Его мысли метались от одной проблемы к другой, от одной темы к другой, никогда не задерживаясь на одной идее.

Может ли он стать защитником серых?

Что-то в этой идее привлекало его. Серый рыцарь, идущий вперед, свободный от моральных убеждений и союзов, делающий то, что необходимо, и помогающий тем, кого топчут обе стороны. Из всего, что он видел, из всего, чему был свидетелем, крестьяне подвергались такой же опасности со стороны правящих сил — добра, как и со стороны бесчинствующих сил зла. Иногда у — доброго правителя были благородные, благонамеренные намерения, но крестьяне, низшие из низших, терпели страдания во имя прогресса. Да, чем больше Дим думал об этом, чем больше его ум переходил от предмета к предмету в изнуряющей дымке, тем больше в этом было смысла.

Те, кто находился на дне общества, не были ни добрыми, ни злыми; они просто существовали. Они были достойными существами, но были слишком заняты тем, что тянули плуг или обрабатывали землю, чтобы думать о добрых делах и великих поступках. Каждый день был борьбой за существование. На их спинах балансировало общество. Они несли на своих холках всю тяжесть мира. Правитель, благородный, даже — хороший, может принять это как должное, а может и вовсе забыть. Если рассматривать их только как ресурсы, а не как живых, дышащих, необходимых существ, то даже при самых благородных намерениях может случиться что-то плохое.

Да… Кто защищал серых?

Рыцарь… волшебник, отправившийся защищать крестьянство от монстров. Все истории, которые он читал, утверждали, что это правда. Но что, если рыцарь… волшебник… встал между крестьянами и власть имущими и защищал крестьян от несправедливой политики? От вредных налогов? Может ли рыцарь или волшебник оставаться верным короне, служа интересам крестьян, а не желаниям самой короны?

Впервые Дим увидел желанное будущее, и оно расстилалось перед ним, как бесконечный серый простор.

Дарки сгнили в своей башне, они испортились, как молоко, забытое на задней полке. Отгородившись от мира, они забыли о важности того, что защищали. Оказавшись в трущобах, выйдя в мир и пожив среди отвратительных примитивов, Дим вспомнил о священных обязательствах дворянства, о древних общественных договорах, по которым он был обязан жить.

Действительно, королевская кровь.

Хранилище открылось для него не просто так; он вставил свой рог, и хранилище признало его таким, какой он есть. Диму отчаянно хотелось верить, что это произошло благодаря его недавнему прозрению, связанному с состраданием, потому что его благородные идеалы пробудились после долгой, гибернальной дремы. Именно сострадание и сочувствие спасли его от мучительных душ, привязанных к проектору духа его матери. Он дал им голос, возможность выразить свой гнев, горе и муки. Их благодарность теперь была впечатана в его душу, вытатуирована на каком-то непонятном языке на внутренней стороне век — напоминание, которое будет преследовать его до конца дней.

Артиллерийский корабль был очень желанным зрелищем… но, что еще важнее, зрелище его друзей наполнило Дима какими-то неведомыми эмоциями. Блекберд плакала, бросаясь вперед, а Тод опустил Дима на землю, невредимого, не исцарапанного острыми когтями. Измученный, Дим изо всех сил старался удержаться на ногах, но это беспокойство было отброшено, когда Блекберд подлетела к нему, подняла и прижала к своим ребрам.

Она летала туда-сюда, охваченная восторгом, и Дим ничего не мог сделать, чтобы остановить ее энтузиазм.

— Мы как раз собирались тебя искать! — кричала Блекберд, пока ее крылья выбивали ровный ритм. — Я сходила с ума! Я твердила себе, что я идиотка, раз отпустила тебя одного! Ты в порядке? Тебе больно? Что случилось? От тебя ужасно пахнет! Эй, у тебя в животе урчит! Фу, ты очень, очень плохо пахнешь, как испорченное мясо, намазанное тухлой рвотной подливкой!

Диму пришло в голову, что Блекберд никогда не перестанет быть Блекберд.

— Ты нашел драконов! — Блекберд спустилась вниз и зависла своей титанической массой рядом с Проминенс и Тодом. — Привет! Я Блекберд! Мы станем лучшими друзьями, потому что вы вернули Дима, и я не могу вас отблагодарить!

— Дим спас нас, — ответила Проминенс. — Теперь у нас есть новый проект по защите пони.

Комендант Грэхем, стоявший на небольшом расстоянии, взял ситуацию под свой контроль:

— Мы должны вернуться в Гасконей со всей поспешностью. Пожалуйста, не могли бы мы продолжить это счастливое воссоединение на палубе, чтобы быть подальше от этого места. Принц Дим, я знаю, что вы устали, но мне нужно знать, что там произошло. Мои извинения, Ваше Величество, но я не могу вежливо расспросить вас или дать вам время отдохнуть и прийти в себя. Мне нужно знать как можно скорее. На кону слишком много жизней. Возможно, весь мир пострадает от того, что произойдет в этот день.

Кивнув, Дим понял:

— Я расскажу тебе все, что знаю, но мне нужна помощь, пока я не потерял сознание. Я истощил себя и получил тяжелые магические травмы. Дай мне еды и питья, и я дам тебе информацию.

— Договорились. — Комендант Грэхем склонил голову. — Я хотел бы отбыть десять минут назад. Если ветер будет благоволить нам, мы сможем вернуться в Гасконей до наступления ночи, если нам повезет. Как бы ни был долог этот день, боюсь, ночь будет еще длиннее. Пойдемте, сделаем то, что должно быть сделано.

Чай в оловянной кружке успокаивал и снимал тупую боль в груди Дима. Его живот был полон яичницей, кусочком сыра и полудюжиной яблок, которые были поистине восхитительны. Комендант Грэхем сидел через стол от Дима, и в комнате было много слушателей — в том числе два дракона, которые подтвердили рассказ Дима.

Рассказав Грэхему о многом из того, что произошло во время еды, Дим теперь уселся покурить. Он достал трубку, набил ее щепоткой каннабиса, сдобренного гвоздикой, и зажег ее легким щелчком магии. Грэхем сидел за столом, чувствуя себя неловко, глаза его были встревожены, перья взъерошены.

— Сделка с демоном. — Суетливый грифон покачал головой и клацнул клювом. — Кровавые жертвоприношения. Все эти бедные души… убитые ради мерзкой магии. Иногда, иногда я ненавижу магию, очень, очень ненавижу.

— Этот корабль летает благодаря магии, — заметил Мотт, пока Дим попыхивал трубкой.

Комендант ничего не сказал, но Дим увидел конфликт в глазах грифона. Дим рассказал ему все, с неприкрытой откровенностью. Даже то, что касается случайного акта некромантии. Принцесса Селестия узнает — и, без сомнения, вынесет свой приговор. Какая мрачная судьба ожидает его? Дим просто следовал инструкциям — её инструкциям. Она велела ему выжить и вернуться домой, заверив, что его простят. Он вернется домой… со временем… но сейчас у него были неотложные дела, например попытка не дать миру погрузиться в войну. Он уже потерпел одно поражение в этом деле, а теперь у Грогара появились псевдоаликорны.

Дим был уверен, даже без тени сомнения, что если бы он сопротивлялся духам, если бы отказался от этих бедных измученных душ и попытался закрыться от них, то не был бы сейчас жив, не ел бы яичницу, не пил бы чай и не курил. Он принял бы любую судьбу, которую сам на себя навлек, и сделал бы это без колебаний и вопросов, потому что так было правильно.

Почему-то перспектива встретиться с Эри после этой неудачи казалась ему хуже, чем встреча с принцессой Селестией. Дим любил Эри, и между ними существовала какая-то странная семейная связь. Эри будет разочарована, ей будет больно от того, что ему не удалось сделать. Конечно, боль Эри, скорее всего, меркнет по сравнению с тем вредом, который может быть причинен миру из-за его неудачи. Теперь у Грогара были фальшивые аликорны, и ничего хорошего из этого не вышло бы.

— Мы проиграли, — вслух сказал Дим своим спутникам. — Моя мать сказала это лучше всех… будь она проклята. Пока мы были заняты борьбой с бандитами, она опередила нас на шаг. Возможно, мы спасли Фэнси, но в целом обрекли мир на гибель.

Сгорбившись, прислонившись спиной к переборке, Блекберд покачала головой:

— Мы еще не знаем этого, Дим.

Комендант Грэхем добавил:

— Мы не можем загадывать наперед. Принц Дим… Вы и ваши спутники оказали этой стране большую услугу. Работая вместе, вы многого добились…

— Сейчас все это кажется довольно бесполезным, — сказал Дим, прерывая его. — Что толку спасать Фэнси, если весь мир рухнет?

В золотистых глазах грифона горела решимость:

— Если Фэнси можно восстановить, если его можно спасти, то он может стать союзником. Принц Дим… Я знаю, что это похоже на потерю, и, возможно, так оно и есть. Но действия вас и ваших товарищей, возможно, обеспечили будущее Фэнси и всего мира в целом. Иногда можно проиграть битву, но выиграть войну. Истанбулл спас союзника… союзника Эквестрии, надо сказать. А союзник союзника — это, несомненно, друг.

Какими бы банальными ни казались эти слова, Дим нашел в них некоторое утешение.

— Мы изменили судьбу целого народа. — Блекберд звучала как-то по-жеребячьи, что не соответствовало ее огромной комплекции. — Все, чего нам это стоило, — это Бард. Не знаю, как я к этому отношусь — обмен одной жизни на многие. Променять одну жизнь, которую я знаю и которой дорожу, на чужую. Как я должна к этому относиться?

Вздохнув, комендант Грэхем покачал головой:

— Бой еще не окончен…

103. Что нужно сделать

Диму снились смутные, тревожные сны, и он никак не мог их вспомнить. Зато он помнил свет: яркий голубой свет кричал на него, ругал его, пока не вмешался розовый свет и не утихомирил голубой свет. После этого, когда все было сказано и сделано, голубой свет стал успокаивать, по крайней мере, из того немногого, что он помнил. Розовый свет был с ним и сейчас, когда он стоял на палубе корабля и смотрел на город вдалеке.

Во многих местах поднимался дым, а в небе виднелись языки пламени.

Даже отсюда можно было разглядеть дирижабли, сгрудившиеся вокруг башен-небоскребов в самом центре города. Из того, что Дим смог разобрать, не было ни боя, ни перестрелки, что означало патовую ситуацию или то, что они чего-то выжидают. Одна из этих башен должна была принадлежать Дюку Трюффе, пони, чья жизнь с каждой минутой становилась все короче.

Дим получал деньги за убийства, а здесь были пони, которые заслуживали смерти.

Блекберд примостилась рядом с ним на палубе слева, а Бомбей — справа. Настроение абиссинки было неизвестно; она была тихой, сдержанной, и Дим заподозрил, что с наступлением затишья она, возможно, горюет. Хотя он ничего не сказал, он тоже был огорчен. Он едва понимал, что за дружба связывала его с Бардом, едва успел оценить ее, а теперь оплакивал. Уроки жизни приходили быстро, тяжело и сурово.

— Гасконей горит. — Голос Блекберд был приглушенным, тревожным и хриплым от эмоционального потрясения. — Некоторые здания взорваны, а некоторые стены повреждены, я вижу это отсюда.

Как ни старался, Дим не мог разглядеть детали так, как Блекберд, и завидовал ее глазам.

— С герцогом Ардженте должно быть все в порядке, — сказал один из ближайших солдат.

— Да, — ответил другой, — … у нас есть приказ разрушить город, если он падет, и я не хочу в этом участвовать.

Дим все еще был утомлен и, опасаясь, что его ждет долгая ночь, позволил себе беспрепятственно вздохнуть. Заходящее солнце было кроваво-оранжевым на фоне красно-ржавого неба, что было то ли злой шуткой принцессы Селестии, то ли дурным предзнаменованием. Входить в город не хотелось — все ближе и ближе, все ближе и ближе к нависшим вражеским кораблям. Каким бы хрупким ни было перемирие, каким бы фарфоровым оно ни было, Дим надеялся, что оно не нарушится по пути.

— Зажечь белые фонари! — крикнул боцман, и на палубе засуетились, выполняя его приказ.

— Блекберд, — начал Дим, произнося ее имя с тонкой аристократической усмешкой, — … приготовься сжать сфинктер.

От разрушений, постигших город, у Дима леденела кровь, но он утешался тем, что избавил город от гораздо худшей участи. Если бы Паучья Королева была освобождена, город был бы выпотрошен, а его жители, без сомнения, съедены. Как близко они подошли к гибели? Сколько еще жизней потребовалось бы, чтобы снять печати? Часть ее влияния уже просочилась наружу, о чем свидетельствовала ее власть над пауками и их странные мутации.

Башня Ардженте была повреждена, но не сильно. Повреждения в центре города были минимальными, и Дим догадался, что вскоре после первой перестрелки было объявлено перемирие. Теперь артиллерийские корабли были пришвартованы вокруг двух башен: башни Ардженте и, как предполагал Дим, башни Трюффе. Пока что в центре города сохранялся мир, хотя в других частях города слышалась стрельба и бушевали пожары.

Нужно было что-то предпринять, чтобы восстановить порядок в городе, хотя Дим не был уверен, что именно. Он понимал источник, причины, как и почему, но все это казалось таким бессмысленным. Простолюдины, крестьяне разрушали сам город, в котором жили, и в конечном счете их действия причиняли наибольший вред им самим. Они, по сути, гадили в собственном гнезде. Бессмысленность всего этого наводила на Дима тоскливое отчаяние, затаившееся в глубине его мыслей.

Комната. В ней стоял слишком длинный стол и не было окон. Что-то вроде зала заседаний, запрятанного глубоко в недрах небоскреба, который Шансон Ардженте называл своим домом. Для лордов Фэнси, или герцогов, как их называли на местном наречии, управление страной было просто бизнесом. По мнению Дима, это был странный способ ведения дел, а при нынешнем положении дел дела шли из копыт вон плохо. Как система управления она потерпела крах, и Дим не считал, что его суждение о ней было слишком резким.

— Генерал Мартине, — рявкнул коренастый земной пони, и все солдаты в комнате напряглись.

Дверь открылась, и в комнату вошел пегас, а за ним Шансон и его жена, Перл Фишер, которые выглядели так, словно видели лучшие дни. Что касается пегаса, то это был самый неприятный на вид пегас, которого Дим когда-либо видел, и, судя по его морде, он имел привычку постоянно жевать лимоны. Вошел четвертый пони — кобыла-единорог, выглядевшая не менее взволнованной, чем пегас.

Подойдя к столу, пегас остановился, и тогда генерал Мартине обратил свой взгляд в сторону Дима. Вспомнив о своих манерах, Дим ответил ему взглядом, и два пони провели некоторое время, хмурясь друг на друга. Через некоторое время Мартине кивнул и остался стоять, пока Шансон и Перл Фишер рассаживались по местам.

— Мартине, — сказала Блекберд с неудержимым весельем. — Вот это каламбур! Это слово может означать сурового воспитателя, разновидность кнута или птицу, которую чаще всего называют стрижем. У этого парня хитрое имя!

Медленно повернув голову, крутой пегас посмотрел на Блекберд, которая, казалось, ничуть не обеспокоилась. Более того, она стала еще веселее, тревожнее, и Дим почувствовал, как мышцы его лица пытаются предать его, желая переделать хмурое выражение во что-то другое, от чего у него, несомненно, заболело бы лицо.

— Бомбей учила меня местному языку, если вы понимаете, о чем я.

— Моя мать была святой кобылой, членом Небесного духовенства. У нее было прекрасное остроумие, из-за которого ее чуть не выгнали из ордена. У нее был острый ум, видите ли. Не хотела молчать. Не знала, когда нужно придержать язык. У нее бывали такие вспышки… — На мгновение суровое лицо Мартине немного смягчилось, а глаза стали печальными. — Она также была патриоткой и любила свою страну. Именно поэтому я делаю то, что делаю.

— Похоже, она прекрасная кобыла, — ответила Блекберд. — Не могу не заметить, что вы говорите о ней в прошедшем времени.

— Моя мать была членом Благотворительного Ордена Cелестинцев… Духовенство поместило ее в орден, чтобы отвадить от них. Посвятила свою жизнь помощи бедным. Умерла от кашля нищих. — В словах пегаса прозвучал слабый намек на фэнсийский акцент, и на секунду он склонил голову.

Дим понял, что Блекберд только что завоевала доверие генерала Мартине. Как, как ей это удалось? Что за чудесное создание была Блекберд? Она просто умела так делать. Что могла бы изменить Блекберд всего лишь несколькими добрыми словами? Она взяла то, что явно было стрессом для Мартине, и сделала ситуацию лучше, напомнив ему, зачем он сражался.

— Мартине, ты обещал, что объяснишь мне, что происходит, когда Дим вернется. Так вот, я хотел бы получить это объяснение, если позволишь, а затем я хотел бы отправиться в Эквестрию.

И снова Дим увидел в глазах Мартине боль, но лишь на секунду. Пегас обвел взглядом своих подчиненных, встретившись с ними глазами, и, похоже, произошел некий молчаливый обмен мнениями. Кто-то кивнул, но большинство моргнуло или как-то изменило выражение лица. Шансон уезжал в Эквестрию? Он уезжал? Принцесса Селестия предложила ему убежище, и, учитывая положение дел в Фэнси, это не стало для него неожиданностью.

— Мои извинения, герцог Ардженте, но вы не сможете покинуть…

— Я арестован? Я предстану перед каким-то издевательским судом? — Шансон поднялся во весь рост и продемонстрировал свою царственную осанку. — Я потребовал прекращения огня ради граждан! Как вы смеете так мелочиться! Я требую, чтобы вы меня отпустили!

Мартине вздохнул, тяжелый, измученный звук. Он не повернулся, чтобы посмотреть на обнажившего зубы Шансона. Скорее, он смотрел на Дима, и Дим находил все это увлекательным и немного озадачивающим. В Мартине Дим увидел пегаса, который нес на спине всю тяжесть мира, и в его глазах было сожаление и печаль, когда он заговорил.

— Герцог Ардженте, сам факт, что принцесса Селестия предложила вам убежище, говорит о вашем характере. То, что принцесса Эри прислала свою кровь, чтобы помочь вам, только подтверждает все, во что я верю, и делает то, что я собираюсь сделать, гораздо более терпимым. Фэнси пал… вся нация рухнула и перестала существовать. Каждый пони был сам за себя, но вы… только вы поставили интересы нации выше своих собственных. Ваше требование о прекращении огня и обращение к моей власти произвели на меня впечатление и помогли мне принять решение.

— И что же это такое? — потребовал Шансон.

Мартине снова вздохнул, и его крылья хлопнули по бокам. Он выглядел как пони на грани срыва, и Дим задумался, что же так сильно отягощает его разум. Возможно, он оплакивал потерю своей страны, и Дим задумался, каково это. Наверное, ужасно. Крепкий пегас на мгновение закрыл глаза, сглотнул, а когда снова открыл их, в них была видна твердая решимость.

— Я назначаю тебя Императором, да смилуется история над моей душой. — На мгновение воцарилась полная тишина. Не было слышно ни звука. Мартине поднял голову, и его ожесточенное выражение лица вернулось, не оставив после себя ничего мягкого. — Остатки Иностранного Легиона Фэнси захватывают контроль над городом Гасконей и…

— Я стану вашей марионеткой? И это все? — Шансон, хоть и был ошеломлен, быстро пришел в себя.

— Ты будешь тем, чего потребует от тебя Фэнси, до тех пор, пока ситуация не улучшится. — Мартине глубоко вздохнул и перевел взгляд на Дима.

— Есть ли у нас ваша поддержка? Признает ли Истанбулл легитимность правления Шансона Ардженте?

Дим ответил не сразу, тщательно обдумывая все последствия этого. Шансон, похоже, не желал этого, но в конечном счете это не имело значения. Его заставят поступить правильно, и чувство долга заставит его согласиться со всем этим. Откуда-то слева до него донесся шепот Джоли, но он не смог разобрать, о чем идет речь. Затем он почувствовал прикосновение Блекберд, и она прошептала ему:

— Помни о нашем любимом Барде.

Слова прозвучали как удар, и Дим почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Пате о Пуле пришел спасти свой дом… он погиб здесь, отдав свою жизнь за борьбу, которую они еще не до конца поняли. И если Бард умер только для того, чтобы его страна распалась и погибла, это… это было трагедией. Диму было больно даже думать об этом.

— Если это поможет вам принять решение, нас уже поддерживают принцесса Селестия и принцесса Луна. Более того, принцесса Луна пообещала выделить целую когорту опытных солдат, чтобы они помогали поддерживать порядок в городе, пока мы обустраиваем нашу столицу. Принцесса Селестия не хотела соглашаться, но она понимала необходимость этого. Но если мы хотим восстановить нашу нацию, нам отчаянно нужны союзники.

Шансон выглядел весьма обеспокоенным, а его жена? Вдвойне.

— Вы можете считать Истанбулл своим союзником. — Правильное ли решение он принял? Имело ли это значение? Дим обдумал капризы Модесто, Марса и Эри. В конечном счете, это было выгодно Истанбуллу, но только в том случае, если возвращение Фэнси каким-то образом удастся. Если же все пойдет не так, если Шансон станет кровавым тираном, Истанбулл — да и вся Эквестрия тоже — будут выглядеть ужасно за пособничество тирании.

Однако тирания была как раз тем, что требовалось в данный момент.

— Ты не можешь говорить серьезно, — сказал Шансон, его голос ломался от напряжения.

Перл Фишер плакала, и светлая тушь, которой она пользовалась, стекала по ее щекам, оставляя иссиня-черные разводы. Шансон выглядел ошеломленным. Мартине по-прежнему стоял, не шевелясь, и был похож на пегаса, высеченного из камня.

Диму было интересно, о чем он думает, особенно после того, как Блекберд заставила его вспомнить о матери.

— Ты позволил нам рыться в твоих личных вещах, — обратилась к Шансону взволнованная кобыла-единорог, вошедшая вместе с Мартине. — Вам нечего было от нас скрывать. Вы позволили нам читать вашу переписку. Все, что мы видели, и все детали, которые мы собрали, говорят о том, что вы — подходящий пони для этой работы.

— А Трюффе убил двух эмиссаров, которых мы послали на переговоры с ним, — сказал другой солдат. — От этого не убежишь. Нельзя засунуть хвост между ног и уйти на более зеленые пастбища. Если вы уйдете, вы отдадите город ему.

— Остается еще вопрос с Трюффе. — Глаза Мартине сузились, а губы плотно сжались на зубах. — Он окружен артиллерийскими кораблями, и в его башне наверняка находится тысяча или больше солдат. Если мы эвакуируемся из центра города, он откроет огонь. Если мы предпримем атаку, он откроет огонь. Он держит центр города в заложниках. Ранее произошла неприятная перестрелка, и наше положение не самое выгодное.

— Мы можем послать Дима убить этого засранца, — предложил Мотт.

— Да, но мне нельзя приказать, меня можно только купить.

— Ты просишь денег в такое время? — спросила взволнованная кобыла.

Дим кивнул:

— Да. Да, я бы попросил.

— Что тебе нужно, Джиби Кинг?

Все пони в комнате потрясенно смотрели на Перл Фишер, а по поведению смелой кобылы можно было предположить, что она, похоже, немного пришла в себя. Даже Шансон, казалось, был удивлен словами жены и смотрел на нее, приподняв одну бровь. На лице Мартине также отразилась шокированная реакция.

— Рабу приказывают, — сказала всем Перл Фишер, — а свободные получают компенсацию. — Она кивнула Диму, чувствуя, как тушь стекает по ее щекам. — Так чего же ты хочешь, Джиби Кинг? Какова будет твоя цена за то, чтобы сделать одного из нечестивцев своим? Что тебе нужно, чтобы утащить его в тень?

— Что ты предлагаешь? — Дим сосредоточился на Перл Фишер и только на Перл Фишер, игнорируя все остальное.

— Я приготовлю тебе еду. Много.

— К еде должно быть вино…

— Ты что, жадина?

Немного подумав и насладившись приятным говором кобылы, он кивнул:

— Да, я люблю вино и, если представится возможность, напьюсь до отвала. Как Джиби Кинг, я полагаю, что мне будет приятно преломить хлеб и выпить вина с Императором Фэнси.

— Тогда мы договорились, Джиби Кинг.

— У меня есть еще одно условие, — сказал Дим, и это вызвало стон у Мартине.

— Я слушаю. — Перл Фишер навострила уши.

— Этот город нуждается в чистке, Перл Фишер, и ты знаешь, о чем я говорю. Я хочу, чтобы зебры получили вооруженное сопровождение, чтобы они могли выполнять свою работу. Все, что мы сделаем этой ночью, ничего не будет значить, если не разобраться с теневиками. Они — источник этого хаоса… этих беспорядков. Они пробуждают в существах все самое худшее и питаются всем этим. В городе не будет мира, пока с паразитами не разберутся.

— А что это за теневики? — потребовал Мартине.

— Это реальная угроза вашему городу и вашей нации, — ответил Дим. — Все, что мы видим сейчас, — лишь симптомы гораздо более масштабной и опасной проблемы. Если вы собираетесь восстановить свою нацию, вам нужно будет очистить город от заразы, город за городом.

— Я могу сделать то, о чем вы просите, если легионеры будут сотрудничать со мной.

— О, они будут сотрудничать с тобой, в противном случае, я бы не беспокоился. Иначе нет смысла. Любые мои успехи будут сведены на нет реальной угрозой городу.

— Мы можем работать вместе, Мартине?

— Вы можете объяснить мне, в чем заключается эта угроза городу? — спросил он.

— Могу. — Она кивнула. — Но ты должен быть непредвзятым. Знай, что Джиби Кинг признает их угрозой, и ты тоже должен.

Мартине вздохнул, кивнув в знак согласия:

— Хорошо, мы договорились. Давайте работать вместе с зебрами, это может утихомирить беспорядки.

— Или усугубить, — сказал один из солдат.

Быстро повернув голову, Мартине нахмурился и посмотрел на солдата, сказавшего это не к месту, а затем вернул взгляд на Перл Фишер. Суровый пегас сейчас был скорее задумчив, чем суров, а его глаза, изучавшие будущую Императрицу, демонстрировали острый ум. Перл Фишер, в свою очередь, казалось, пришла в себя, и сила ее характера была выставлена на всеобщее обозрение.

Не успев ничего сказать, Дим исчез самым драматичным образом.

104. Саботаж и суровый приговор

Призрак ходил из тени в тень, невидимый, незамеченный, необнаруженный. Он переходил с этажа на этаж, из комнаты в комнату, преследуя живых. Уходя, он оставлял после себя испорченное оружие, делая пистолеты бесполезными, а мечи навсегда застревающими в ножнах, металл которых сплавлялся в единое целое. Никто не заметил фантома, не поднял тревогу, не было никаких признаков того, что что-то не так.

Это был не обычный фантом, нет, это был Le Trou Du Cul Fantôme^[1].

Призрак ехал в лифте с двумя суровыми парнями, грифоном и пегасом. Они поднимались вверх, а лифт, приводимый в движение паром, был довольно медленным. Когда две жертвы оказались заперты в лифте, а пути к спасению не было, Le Trou Du Cul Fantôme нанес удар, создав вульгарный звук, сопровождаемый поистине омерзительным зловонием. Естественно, из-за этого грифон и пегас поссорились, и каждый из них обвинил другого в le pet de la mort^[2]. В их глазах вспыхнул гнев, и прозвучало невысказанное обещание насилия.

А в чем причина медленного хода лифта?

В котле произошел саботаж, и скоро он совсем перестанет работать.

Высоко над улицами города фантом бродил по тесным помещениям корабля, обитатели которого сейчас крепко спали. Призрак, опасаясь, что кто-то мог воспротивиться призыву ко сну, переходил из комнаты в комнату, из каюты в каюту, следя за тем, чтобы не было ни одной бодрствующей души, которая могла бы впоследствии доставить неприятности.

Когда корабль был обезопасен, фантом устроил диверсию в рубке управления. Повреждения можно было устранить — корабль понадобится в ближайшем будущем, и он должен был функционировать, — но для того, чтобы план сегодняшнего вечера завершился удачно, корабль должен быть неподвижен в воздухе. Он будет выведен из строя сегодня и завтра, пока его не починят хорошие солдаты, преследующие интересы Фэнси.

Убедившись, что корабль безопасен, фантом продолжил свой бескровный саботаж.

В охраняемом хранилище фантом обнаружил сокровищницу документов — записи о злых делах и ужасных поступках. Напечатанная информация была убийственной, но такова банальность зла; бюрократия всегда оставляет за собой хорошо задокументированный след, записанный для всеобщего обозрения. В многочисленных бухгалтерских книгах содержалась схема поистине коварного заговора, но у призрака не было времени на приятное чтение.

Все было унесено телепортом, пронесено сквозь эфирные разломы.

Призрак опустошил хранилище — утомительное, изнурительное занятие, но эти улики понадобятся в ближайшие дни. Будут вопросы — вопросы, заданные разъяренными толпами, которые потребуют ответов. В записях можно будет найти успокоение, а может быть, такие истины только разожгут огонь ярости. По возможности кровопролития следовало избегать, но иногда оно было неизбежно.

До сих пор не было пролито ни капли крови, но все должно было измениться…

По дворцовым апартаментам герцога Трюффе пронеслась фигура, окутанная тенью. Она бродила по кухне и кладовой, свидетельствуя об изобилии. Все было хорошо укомплектовано, как будто ожидалась осада. Кладовая была забита до отказа в ожидании тяжелых времен. Но все эти приготовления оказались напрасными, поскольку осада так и не состоялась.

По странной иронии судьбы Kriegsgeist^[3] вскоре закончит этот конфликт как можно более бескровно. Не более чем тень, окутанная мраком, фантом покинул кухню и медленно, бесшумно двинулся по коридору в сторону спален, проскользнув мимо стражников, которые теперь дремали на полу бездыханными кучками. Остановившись у первой двери, он вошел внутрь, не зная, чего ожидать, но готовый ко всему.

Призрак, ужасный призрак, оказался в детской.

Это была просторная, приятная комната, а окно было закрыто стальной шторой. Повсюду были разбросаны игрушки — пол представлял собой минное поле с острыми деревянными блоками и предметами, которые потенциально могли пищать или гудеть. У самой дальней от окна стены стояла детская кроватка, а в ней — два маленьких жеребенка, судя по всему, годовалые, невинно спящие младенцы, представлявшие собой сплошную моральную проблему.

В метре от люльки фантом остановился, чтобы обдумать эту головную боль.

Хрупкие маленькие шейки можно было сломать без особых усилий, избавив их от боли и от того, что наверняка сулило неприятное будущее. Во время конфликтов случалось много плохого, и многие страдали, причем жеребята терпели худшую участь. Сколько крестьян потеряли своих детей из-за всего этого? Должен ли богатый, хорошо защищенный герцог быть избавлен от боли утраты? Сегодня он потеряет гораздо больше. Но что же эти двое? Они стали неожиданной загвоздкой в плане, и, как любую загвоздку, ее нужно было устранить.

Невидимая сила сомкнулась на их шеях, и наступила пауза, мгновение колебаний. Всего один быстрый щелчок — и две жизни оборвутся. Они умрут вместе, обнимая друг друга, — умрут в мире, избавленные от насилия и лишений грядущих тревожных времен. Убийство их было бы актом милосердия.

Однако фантом бездействовал.

После нескольких секунд бездействия фантом извинился и произнес самым тихим шепотом:

— Es tut mir leid, dass ich dich nicht verschonen konnte.^[4]

Не издав ни звука, оба жеребенка исчезли, оставив после себя пустую люльку.

— Ein schlimmeres Schicksal wartet…^[5]

Наконец-то призрак появился и теперь угрожал королевской спальне герцога Трюффе. Тот спал в своей постели, один, погрузившись в глубокий, крепкий сон, без сомнения, считая себя в безопасности. Возможно, даже победителем. Но планы изменились. Шансон Ардженте не будет бежать, он не отправится в изгнание. Ради блага нации Шансон Ардженте останется.

Ради блага нации.

Привлечение Трюффе к суду стало бы гибелью Гасконей. Несомненно, судебная система была настроена в его пользу. Верные ему существа будут защищать его и его интересы, даже в свете его чудовищных преступлений, таких как связь с Паучьей Королевой в той шахте. Суд, полностью разоблачающий его злодеяния, только навредил бы всему, что осталось от Гасконей.

Как можно было примириться с такими поступками?

Никак.

Раковую опухоль иссекали, вырезали, удаляли. Здоровое тело никак не могло примириться с раком и жить в гармонии с хищными, пожирающими опухолями. Трюффе был раковой опухолью. Он ослабил организм города, нации, причинил вред в таких масштабах, что большинству трудно было понять. Его метастазы глубоко проникли в общество, испортив все, чтобы его паразитическое существование могло питаться.

Необходимо было сделать надрез, каким бы болезненным он ни был.

Поврежденная ткань должна быть отсечена.

В абсолютной тишине стальная штора, защищавшая окно, была открыта, приподнята, и в комнату ворвался поток лунного света. Его подняли с кровати, и невидимая сила, незримая рука обхватила его за шею, грозя сдавить гортань. Из приоткрытого рта не доносилось ни единого крика, а глаза были широко раскрыты от мучительного ужаса.

Призрак оставался невидимым.

От удара, нанесенного со страшной силой, окно разлетелось вдребезги, но не издало ни звука. Осколки разбитого стекла посыпались на улицу, которая находилась более чем в пятидесяти этажах под окном. Трюффе, удерживаемый на высоте, болтался у окна, и именно тогда, и только тогда, призрак явил себя.

Абсолютная Невидимость Девы Войны померкла и перестала скрывать, явив ужасающую фигуру, чье тело сверкало в серебристом лунном свете. Глаза Трюффе еще больше расширились от узнавания, хотя копыта скребли его шею в отчаянной борьбе за дыхание. Его грива цвета соли и перца развевалась на ветру, а задние копыта болтались над пропастью и внезапно остановились. Но падение будет долгим — оно будет ужасным и достаточно долгим, чтобы он успел обо всем подумать по пути вниз.

— Ты порочен, — сказал Дим вкрадчивым шепотом. В панических, бешеных глазах пони, болтающегося за окном, он увидел узнавание и обрадовался, что у них с Трюффе будет последний обмен мнениями. — Я разрушил все, над чем ты так долго трудился. Все было напрасно. Я даже украл твое наследие. Твои жеребята находятся на попечении Перл Фишер. Наверняка это тебя беспокоит, не так ли? Знать, что твое идеальное потомство находится на попечении дикарки с острова. Позже я поговорю с ней об их воспитании. Я говорю тебе это не для того, чтобы облегчить твою участь, а в надежде, что ты будешь страдать еще больше до конца своей короткой жизни.

В глазах Трюффе появились ярко-малиновые паутинки, и недостаток кислорода сказался на нем. Дим ослабил хватку, но не настолько, чтобы Трюффе смог сделать глоток воздуха. Внизу горел неспокойный город, и даже река была в огне. Пламя поднималось в ночь, яркие оранжево-белые пальцы тянулись к холодному огню звезд над головой.

Трюффе вспыхнул — он воспламенился, и языки огня с готовностью поглотили его. Он закричал, но не издал ни звука. Хлопанье его конечностей только еще больше разжигало голод инферно, и оно забрало в свою огненную пасть еще больше его тела. Когда пламя жадно охватило свою жертву, Дим отпустил его.

Смущенный трепет в глазах Мартине нельзя было игнорировать, и пока Дим помешивал чай изящной серебряной ложечкой, он изучал лицо генерала. Даже сейчас, когда Дим готовил чай, войска восстанавливали артиллерийские корабли с приказом не причинять вреда спящим обитателям. Он дал Мартине внушительный список инструкций, а затем подробно объяснил все, что произошло.

У Дима были свои причины поступить так, как он поступил, и он рассчитывал на понимание Мартине. Крепкий пегас был ошеломлен больше всего на свете, несомненно, пытаясь осознать грандиозные события, произошедшие этой ночью. Комендант Грэхем расхаживал по полу столовой, щелкая когтями и размахивая крыльями в безудержном нервном порыве.

— Я не уверен, что мы можем им доверять, — сказал взволнованный грифон.

— Может, и нет, — ответил Мартине, — но некоторым из них мы могли бы доверять. Они всего лишь солдаты, выполняющие приказы. Я хочу верить, что некоторые из них хотели как лучше. Нам придется разобраться с ними. — Глаза пегаса остановились на Диме, и он, сжав челюсти, продолжил: — Прости меня за прямоту, но я должен сказать… само твое существование заставляет меня чувствовать себя неуютно.

Дим опустил чайную ложку и вскинул одну бровь:

— Прошу прощения?

— Ты… все, что ты только что сделал. Как можно обезопасить себя, когда в мире есть такие пони, как ты? Охрана ничего не значит. Целая армия охранников? Бессмысленно. Хранилище? Взломано. Все значимые меры безопасности, которые обеспечивают безопасность правителя, были приняты… но для таких пони, как ты, это ничего не значит. Прости, но это не дает мне покоя. Кто же несет за тебя ответственность? Конечно, ты помог нам, но в мире есть и другие, подобные тебе. Кто обеспечивает нашу безопасность? Как может кто-то из нас быть в безопасности? Твоя благосклонность ценна, но кто спасет нас от тебя?

Удерживая чашку с чаем, Дим ничего не ответил. Слова Мартине не рассердили его, а заставили задуматься. К собственному удивлению, он обнаружил, что сочувствует пегасу, сидящему за столом. Дим задумался о своем собственном поведении: об опасном употреблении наркотиков, о гедонизме, даже подумал о собственном буйном чувстве собственного достоинства, о том, что ему что-то причитается в силу того, кем и чем он является. Слова Мартине были как сильная пощечина.

Что мешало ему стать плохим?

Об этом было тревожно думать.

— Прости меня, но такие единороги, как ты, не должны существовать. Кто контролирует вашу силу? Что мешает таким единорогам, как ты, контролировать таких пони, как мы, и подчинять нас своим прихотям? Я ценю все, что ты сделал. Я рад, что ты помог нам. Я чрезвычайно благодарен тебе за помощь. Но я с облегчением вздохну, когда ты уйдешь, и буду надеяться и молиться, чтобы твоя тень больше никогда не омрачила нашу землю. Я не чувствую себя в безопасности, когда ты рядом. Никто из нас не в безопасности.

Дим опустил уши, делая первый глоток чая. Дверь открылась, и вошел Шансон с затравленным и потемневшим взглядом. Мартине облокотился на стол, но сказать ему было нечего. Грэхем продолжал вышагивать по комнате, останавливаясь только для того, чтобы пропустить Шансона. Дим наблюдал, как Шансон сел и начал готовить себе чашку чая из сервиза, оставленного на столе.

— Перл устроила жеребят… — Пристальный взгляд Шансона на мгновение остановился на Диме, а затем его тяжелый, свинцовый взгляд упал на стол. — Я не понимаю. Почему мы? Почему не в какой-нибудь приют или к какому-нибудь фермеру? Прости, Дим, но я не могу понять твоих рассуждений.

Все еще встревоженный словами Мартине, Дим не был настроен объяснять себя и свои причины. Хуже того, его действия подтвердили утверждения Мартине: Дим ясно дал понять, что Шансон и Перл Фишер должны воспитывать двух жеребят как своих собственных. Он не просил, а просто приказал. Чувствуя неуверенность в себе, он подумал о хранилище в глубине шахты и о двери, которая открывалась только для особ королевской крови.

С каждой секундой мысли Дима становились все более тревожными.

— Воспитание малышей Трюффе показывает, что ты милосердный и послушный правитель, — сказал Грэхем, вышагивая. — Принцесса Селестия одобрила бы такой добрый поступок. Когда общественность узнает о предательстве Трюффе, это может плохо сказаться на его сыне и дочери, а ведь толпы линчевателей такие, какие они есть. Они будут нуждаться в защите от жестокости многих.

— Что ж, можете не беспокоиться. Перл Фишер будет любить их как родных. Что касается меня, то мне нужно время, чтобы привыкнуть… ко всему, что произошло. — Уши Шансона еще больше опустились. — Смею предположить, что Трюффе не позволил бы себе такой доброты по отношению к моей собственной дочери, и мне отчаянно хочется верить, что я лучший пони, чем он. Страшно подумать, какая участь постигла бы Сонет под копытами Трюффе.

— У Трюффе тоже была дочь, о которой он, несомненно, беспокоился, — сказал Мартине, его голос был хриплым и скрипучим, словно он в равной степени полоскал рот битым стеклом и виски. — Теперь она — ваша дочь, о которой стоит беспокоиться. Пусть это руководит вашими действиями.

Сгорбившись над столом, Шансон в этот момент совсем не походил на Императора. Через некоторое время его губы разошлись, он облизал их и ответил:

— Так и будет. Отцовская забота направит меня на путь истинный.

— Как Император, вы теперь отец многих. Пусть та же забота и беспокойство определяют ход вашего правления. — Грэхем, видимо, устав от ходьбы, сел за стол. — Послушай, Шансон, я знаю, что это не то, чего ты хочешь, но это то, что нужно твоему народу. Королевские сестры-пони верят в тебя. Тебе помогут. Помощь придет, наберись терпения. — Придирчивый грифон сложил когти вместе и облокотился на край стола.

Уединившись в своих мыслях, Дим пытался понять, какой оттенок серого приобрел мир.

¹↑ фр. Призрак-мудак :)

²↑ фр. смертоностный пердеж

³↑ нем. Воинственный дух

⁴↑ нем. Мне жаль, что я не смог пощадить вас.

⁵↑ нем. Худшая судьба ждет...

105. Право на существование

Блекберд спала. Дим позавидовал ее состоянию мирного покоя. Она не помещалась на кровати для пони, и ее ноги свисали под забавными углами. В данный момент в ней не было ничего кошачьего, она была явно родственницей пони и совершенно лишена грации. Кто несет за него ответственность? Это был сложный вопрос. Невозможный вопрос, хотя можно было бы сказать, что она несет за него ответственность — но только потому, что он позволяет ей это.

Эта мысль была слишком тяжелой, и он физически поморщился от душевной боли.

Стоя возле кровати, Дим прислушивался к ее дыханию и наблюдал за тем, как плавно поднимаются и опускаются ребра. Его сила возросла настолько, что он был встревожен тем, что мог сделать. Она называла это повышением уровня, но он не был уверен, что именно изменило его. Это было нечто большее, чем просто опыт. Способность накладывать Абсолютую Невидимость Девы Войны ускользала от него всю жизнь. Он снова и снова пытался запомнить это заклинание, и в каком-то смысле ему это удалось, по крайней мере частично. Он мог сделать себя трудноразличимым, мог затемнить себя, и это служило ему долгое время.

Но недавно что-то изменилось.

Теперь он был полон сил. Перед ним открывались новые пределы, новые грани магии, новые границы, которые можно было раздвигать и расширять. Но кто сдерживал его? Кто заставлял его отчитываться? Что удерживало его от дурных поступков? Его взгляд задержался на лице Блекберд и быстром трепетании ее век. Она спала, и он знал, что если бы захотел, то смог бы подсмотреть, что ей снится. Ничто не мешало ему вторгнуться в ее личную жизнь. У нее не было возможности защитить себя. Хуже того, он мог вмешаться в ее сны… он мог внушить ей кошмары. Он мог сломить ее волю с помощью снов и со временем полностью подчинить ее себе. Власть над ней принадлежала ему, и ничто не могло его остановить.

Заслуживал ли он того, чтобы существовать?

— Блекберд… — Его голос был мягким, как сухие осенние листья в зимнюю стужу. — Сегодня ночью я чуть не убил нескольких жеребят, Блекберд. Что я такое? Я должен был подумать об этом, Блекберд. Сам факт того, что мне пришлось об этом думать, беспокоит меня. Я держал их маленькие шейки в своей хватке и думал только о том, что у меня есть веские причины, чтобы убить их… из милосердия. Я хотел пощадить их. Таково было мое представление о милосердии. Но под конец, когда я уже собирался свернуть им шеи, я подумал о тебе. После этого я уже не мог. — Покачав головой, он замолчал.

Испытывая странную боль, он отвернулся от Блекберд и направился к двери. Он отчаянно нуждался в том, чтобы хорошенько подумать, чтобы проветрить голову. Нужно было как-то разобраться в своих мыслях, пока они не стали его погибелью. Оставив Блекберд дремать, Дим удалился, чтобы в одиночестве справиться с болью одиночества.

Сон — неуловимый зверь, и трудно уснуть, когда тебя одолевают тревожные мысли. Башня Трюффе была захвачена, и стражники, лишившись оружия, сдались. Воздушные корабли были захвачены, и Дим смотрел в окно, наблюдая, как восстанавливается порядок. Это могло бы стать впечатляющей кровавой бойней, но Дим знал и понимал, что эти солдаты могут понадобиться в ближайшие дни.

Он подумывал о том, чтобы наложить на всех них гейс, но в его нынешнем состоянии душевного смятения он уже не знал, что правильно, что морально. Трюффе, подожженный, упал вниз и разбился насмерть, забрызгав улицу. Его смерть стала поводом для спонтанного празднования, в результате которого забрезжил огонек надежды, но он быстро превратился в угрозу, когда празднующая толпа стала неуправляемой. Теперь ночь освещали новые костры, и мало что можно было сделать, кроме как позволить им догореть.

Когда завтра взойдет солнце, Гасконей станет другим городом, а Фэнси — другой страной, которой вскоре будет править всемогущий император. Шансон, со своей стороны, не хотел быть императором. В условиях развала Фэнси Шансону пришлось бы создавать свою империю с нуля — либо дипломатическим путем, либо путем завоеваний. Другие города будут сопротивляться. Дим понятия не имел, насколько все плохо на самом деле, но, судя по словам Мартине, Фэнси как государства больше не существовало. Какой бы союз ни существовал, теперь он распался.

Как бы ужасно это ни было, возможно, это и к лучшему.

Теневики должны были процветать благодаря всему этому. Они были сильны, и если ничего не предпринять, чтобы сдержать их, они распространятся из этого города, как чума. А может, уже распространились. Дим подумал о недоверии Мартине к магии и задался вопросом, как выживет пегас в мире без могущественных единорогов и аликорнов, где бесконтрольно хозяйничают теневики и им подобные. И хотя в этих мыслях он искал утешения, хоть какого-то успокоения, его не было.

В ночь взметнулся огненный шар, и взрыв был настолько сильным, что Дим был почти уверен, что под ним раздался грохот, пол задрожал. Может быть, так и было, а может быть, ему это почудилось — своего рода заполнение пробелов в сенсорном опыте. Он видел взрыв, а значит, для полноты ощущений должен был быть еще какой-то сенсорный сигнал. Дим задумался, можно ли еще что-то сделать, и у него возникло искушение выйти на улицу.

Позади него открылась дверь, и извиняющийся голос сказал:

— Ваше Величество…

Вспомнив слова Мартине, Дим вздрогнул от этого титула и почувствовал сильный дискомфорт. Он не обернулся, а продолжал смотреть в окно, скрывая лицо от взгляда стоящего за ним существа.

— Мы поймали шпиона. Мы провели несколько допросов, но ничего не узнали. Мы надеялись, что вы добьетесь большего успеха.

Восстановив стоическую маску, Дим обернулся, подумав, что, возможно, это как раз тот случай, когда ему нужно отвлечься.

— Где пленник?

Грифон в дверном проеме бросил что-то на пол, и оно упало с глухим стуком. Сначала Дим подумал, что это грязная, отвратительная кукла, но, присмотревшись, понял, что это гоблин. Крошечный по меркам гоблинов, но тем не менее гоблин. В юности Дим изучал гоблинов и гоблиноидных существ, у него даже была коллекция заспиртованных гоблинов — образцов, хранившихся в банках. Как искатель приключений, он убил немало таких существ, поэтому увидеть живого гоблина так близко было просто восхитительно.

— Оставьте меня, чтобы я мог провести тщательный допрос, — приказал Дим.

— Слушаюсь, Ваше Величество. — Склонив голову, грифон отступил, закрыл дверь и исчез.

Гоблины были паразитическими животными с удивительной сексуальной совместимостью. Они скрещивались со всем, что могли поймать, — со всем, что угодно, — и процент их успешных гибридных беременностей был куда выше среднего. Если гоблин трахал курицу, та откладывала яйца, из которых вылуплялось потомство гоблиноидов. Они отличались удивительной живучестью и, пожалуй, были одним из самых ненавистных видов помесей, поскольку трахались со всем, что имело пульс.

За время, проведенное на Гриттишских островах, Дим выжег целые стаи этих существ.

Этот был маленьким, даже по гоблинским меркам, может быть, около тридцати сантиметров или около того в высоту. Впрочем, это было трудно определить, поскольку он свернулся в жалкую кучку. Лицо его было почти кошачьим, а может, и лисьим. Можно было заметить и черты рептилии, включая несколько чешуйчатых лоскутов, разбросанных среди его грязной, спутанной шкуры. Самым характерным признаком была одна-единственная утиная лапа, что означало, что он происходит из рода трахальщиков уток.

Пока он лежал на полу, дрожа и содрогаясь, Дим достал свою трубку, чтобы задумчиво покурить. Гоблин не шевелился, не двигался, не пытался убежать. Он просто лежал на месте, только теперь издавал жалкие хныканья, когда Дим поджигал трубку. Хотя Дим испытывал сильное отвращение — вонь была тошнотворной, — в нем шевельнулось что-то еще, очень похожее на жалость.

— Ты шпион? — спросил Дим, приступая к грязному делу допроса.

Существо со стоном ответило:

— Нет. — Голос был явно женским, мягким, хриплым и трудноразличимым. — Я говорю им — нет. Снова и снова. Но они продолжают причинять боль.

— Сейчас ситуация напряженная. Ожидается появление шпионов. Если ты не шпион, то что ты здесь делаешь?

Она застонала и перевернулась на бок, прижимая руку к груди. Она шипела сквозь стиснутые зубы, но Дим не воспринял это как агрессивное действие. При ближайшем рассмотрении он увидел, что рука существа была вывернута; похоже, она была сломана в нескольких местах. Дим сразу догадался о причине и понял предыдущие методы допроса.

— Надоела канализация, — сказала крошечная гоблинша, сжимая сломанную руку. — Слишком много темняков. Шаманы не могут держать темняков подальше. Пришла наверх в надежде стать домашним животным или что-то в этом роде. Вот и все, клянусь.

— Ты хотела стать домашним животным? — Одна недоверчивая бровь приподнялась, и стоическая маска Дима спала.

— Я сидела в канализации и слушала стоки. Наверху держат домашних животных. Собак. Кошек. Иногда я наблюдаю. Кажется, это хорошая жизнь. Я множество питомцев в одном. Сделай меня питомцем. Я больше не хочу быть сторонним наблюдателем. Надоела грязь и темняки.

Попыхивая трубкой, Дим изучал несчастное существо. Значит, заражение города было настолько серьезным, что от него страдали даже гоблины. Пони и существа Гасконея любили своих питомцев. И посреди всей этой неопределенности, сомнений и хаоса девушка-гоблин наблюдала за происходящим из канализационной решетки и мечтала о лучшей жизни. Странная штука — жизнь. Дим не знал, что и думать обо всем этом, но дальнейшая жестокость казалась излишней.

— Ты выбрала неудачное время, чтобы выползти из канализации, — сказал Дим гоблину. — Сейчас, по-моему, даже домашние животные умирают. Готов поспорить, что эти пухлые собачки-пудели легко воспламеняются… но это я так, к слову.

— Темняки и тебя достали? — Гоблин устремила на Дима свои слезящиеся желтые глаза. — Они достают нас. Заставляют сражаться. Убивать. Ранить. Шаманские соляные кучи не работают. Канализация небезопасна.

В этот момент Дим понял, что имеет дело с удивительно хитрым существом. Необразованным, но не глупым. Легко было слушать, как она говорит, и думать, что она не обладает значимым интеллектом, основываясь на ее речевых оборотах, но это было ошибкой. К своему стыду, он никогда раньше не пытался разговаривать с гоблинами, потому что все его предыдущие встречи были довольно жестокими. Дюжина гоблинов, вооруженных самодельными топорами и заточками, не располагала к содержательной беседе.

— Пьюк Паддл наблюдает за шаманами, делает то, что делают они, но Пьюк Паддл попадает за это в неприятности.

Дим услышал, как существо фыркнуло, и ее грязные слезы оставили на полу лужу нечистот. Он задумался над ее именем — Пьюк Паддл — и не почувствовал ни малейшего отвращения. По гоблинским меркам, он был уверен, что это очень мило. Правда, ему было интересно, как существо заслужило такое имя, но сейчас было не время для подобных вопросов. Решив, что он достаточно насмотрелся на смерть, расчленение и разрушение, Дим решил, что настало время пощадить жизнь; он собирался спасти гоблина.

Это решение далось ему нелегко, и он подумал, что, может быть, это напряжение давит на него. Насколько он знал, гоблинов никто не спасал. Они были паразитами. Они были паразитическими существами, наносящими огромный вред природному порядку, и в них не было ничего хорошего. Возможно, он собирался совершить ошибку, но это существо было жалким. Заблудившись в лесу с сомнительной моралью, Дим услышал слова Паучьей Королевы, доносившиеся до него из воспоминаний.

Как творение Треннога, ты не тот, за кого себя выдаешь. Будь добр к тем, кто принимает тебя, Темный, и будь фантастически жесток к тем, кто причиняет тебе боль или использует тебя в своих целях. Нет никакой морали, кроме той, что создаешь ты сам.

Он сам был неестественной мерзостью, и его дальнейшее существование было нарушением естественного порядка вещей. Слова Мартине также звучали в его черепе, заставляя Дима усомниться в собственном существовании, и он беспокоился, не лицемерит ли он, думая о гоблинах плохо. Без сомнения, сейчас он находился в странном положении — таком, которое побуждает спасать гоблинских ублюдков.

Не желая, чтобы существо страдало и дальше, Дим произнес приказное слово:

— Спи.

106. Поистине долгая ночь

Недоверчивое выражение лица Мотта выводило из себя, и Дим вынужден был напомнить себе, что Мотт — его друг. Хуже того, Дим не привык, чтобы ему в чем-то отказывали, и это, вкупе с его нынешним состоянием сомнений и неуверенности, действовало на него удручающе. Настроение у него испортилось до предела, и он уже подумывал о том, чтобы прибегнуть к магическому внушению.

— Ты разбудил меня посреди…

— Нас, — услужливо подсказала Бейли. — Ты разбудил нас посреди ночи. Дим, Мотт не врач.

Почти скрежеща зубами, Дим придержал язык, боясь сказать что-то не то. Не обращая внимания на шум крови в ушах и стук сердца, он заставил себя успокоиться. Почему он так разозлился? Конечно, должна быть причина, ведь речь не могла идти только об искалеченном гоблине.

— Из всех вещей, к которым можно проявить милосердие, — сказал Мотт, покачав головой, — почему именно гоблин?

— Возможно, Дим начинает с малого и работает над большим, — предположила Бейли, обращаясь к своему коллеге.

— Тогда нам стоит завести ему хомяка, или песчанку, или еще что-нибудь. Они, по крайней мере, лучше пахнут. — Мотт бросил косой взгляд на лежащего на столе коматозного гоблина. — Дим, это все равно что спасать ленточного червя или паразитирующего в плоти кишечнополостного. Зачем?

— Сделай это, Мотт.

— Бейли?

— Я даже искупаю его сначала.

— Бейли, ты сошла с ума?

— Нет, — поспешила ответить она. — Мы задеваем чувства Дима, и у него сейчас тяжелая ночь. Это было напряженное время для всех нас. Было достаточно убийств и смертей. Так что давай удовлетворим прихоти Дима и спасем гоблина.

— Но это же гоблин.

Дим услышал порыв ветра, выпущенный Бейли, когда она вздохнула, а затем услышал ее ответ:

— Да, но это гоблин Дима, и мы делаем это ради него. Я уверена, что позже он отплатит нам тем же. Правда, Дим?

— О, к хуям все. Ладно. Давай я возьму свою сумку. Дим, убирайся, я не хочу, чтобы ты висел надо мной, пока я работаю. Бейли, вымой пациентку… тщательно, надо сказать, а потом побрей ей руку, чтобы наложить гипс. Мне нужно выпить. Не могу поверить, что мне предстоит перевязывать гоблина.

Кивнув, Дим повернулся, чтобы уйти.

Несмотря на то, что все было решено, ничего не казалось решенным. Все произошедшие события не давали Диму покоя. Начиная с прибытия в лагерь культистов и заканчивая нападением на бандитский форт, путешествие было насыщенным. Были не только успехи, но и потери. Барда больше нет. Да, Барда больше нет, но он был избавлен от вида того, как его родина погружается в руины.

Общая цель не была достигнута. Он потерпел неудачу в борьбе с псевдоаликорнами, и теперь у Грогара появятся новые ужасающие приспешники. Секреты Возвышения будут считываться с их плоти, как слова из запретной книги, и Грогар, несомненно, начнет превращать эквестрийских приспешников в аликорнов. Дим мог представить себе только самое худшее, самый ужасный исход. Если он сражался с живым, то мысль о неживом была просто ужасающей. Мир был под угрозой. Ну, почти весь мир. Дим сомневался, что Эквестрия увидит худшее из этого, ведь Королевские Сестры-пони были настолько могущественны. Эквестрия, несомненно, была островком стабильности и безопасности в бурлящем океане хаоса.

Что-то розовое вторглось в его мысли, в его размышления, но не было сказано ни слова. Мир приобрел слабый розовый оттенок, и Дим утешился этим присутствием, хотя оно и молчало. Что, должно быть, думают аликорны Эквестрии о событиях, происходящих здесь, в Фэнси? Дим мог только представить, насколько они тревожны. Мидрич тоже почувствовал бы пульсацию от всего, что здесь происходило, и баланс сил вскоре изменился бы. Работорговцы из Зверинца и Черной Руки, несомненно, нанесут удар, пока Фэнси слаб. Крестьяне, живущие на фермах, станут легкой добычей.

Его неудача только усугубит ситуацию.

Груз власти, ответственности навалился на плечи Дима и заставил их обвиснуть.

В голове Дима запульсировала боль, а прямо за глазами возникло страшное давление, грозившее выбить их из черепа. Язык приобрел странный металлический привкус, а в носу защекотало озоном, грозящим заставить его чихнуть. В тот момент, когда боль достигла своего рода крещендо, она немного утихла, и из его рога появилась проекция принцессы Кейденс.

— Я ненадолго, — сказала она, на ее лице появились тревожные морщинки. — Это очень утомительно для нас обоих. Постарайся не волноваться, ты хорошо справился. Гораздо лучше, чем кто-либо из пони ожидал. Ситуация не самая лучшая, но не такая уж мрачная, как ты думаешь. Я подумала, что, возможно, тебе не помешает ободрение.

Не зная, что сказать и как ответить, Дим выбрал комплиментарное начало:

— Похоже, мы оба выросли в силе, Кейденс.

— Я учусь по-настоящему расправлять крылья, как аликорн, — ответила она, и ее тревожные морщинки стали еще глубже, когда ее проекция улыбнулась. — Как и ты, я пытаюсь найти свое место в этом мире. Я пытаюсь выйти из тени Селестии, но это трудно сделать. По крайней мере, здесь, дома.

Ничего не говоря, Дим слушал.

— Дим, мне жаль, что тебе пришлось столкнуться со своей матерью. Я чувствую твою боль. Она пульсирует в моем сознании и мешает поддерживать нашу связь. — Проекция Кейденс замерцала, на мгновение стала расплывчатой, а затем снова вернулась в фокус. — Как бы ни была плоха она, боюсь, что тебя ждет еще худшее.

— Ну, это обнадеживает…

— Ты бы предпочел, чтобы я тебе солгала?

Дим надулся, его уши поднялись, опустились, снова поднялись, и, когда его гнев угас, он покачал головой:

— Нет, я ценю твою откровенность. Я сейчас сам не свой.

— Это правда, Дим. Ты не в себе. Ты становишься кем-то лучшим. Эри тоже меняется. Твой приезд придал ей смелости, необходимой для того, чтобы помириться с принцессой Селестией. Сейчас они разговаривают и даже строят планы. Возможно, из этого получится официальный союз. Ищи во всем хорошее, Дим.

— Эри и принцесса Селестия разговаривают? — Уши Дима поднялись и на этот раз не опустились.

— Ей простят ее преступления, потому что она проявила искреннее желание поступить правильно. Истанбулл — свидетельство ее желания исправиться. Эри глубоко переживает свою причастность к тому, что было сделано с тобой, а также к нашествию крыс, которое поразило Кантерлот. Она делится тем, что знает, с принцессой Селестией, чтобы лучше понять угрозу и найти способ помочь тебе.

— Кто я? — спросил Дим, его голос надломился. — Что со мной сделали? Что ты знаешь о Тренноге?

— Не знаю, я не уверена, но однажды принцесса Селестия и принцесса Луна сразились с ним и изгнали его обратно в Мрачную Бездну, где он правит. Та битва произошла над Гранитным Морем в Мидриче. Земля до сих пор восстанавливается, даже сейчас, спустя столетия. — Проецируемое изображение Кейденс завибрировало. — Связь разрывается, Дим. Я не смогу поддерживать ее долго.

— Тогда иди, не причиняй себе вреда ради меня.

— Это было почти прощание, Дим. Желаю удачи.

Затем ее проекция исчезла, и Дим остался в полном одиночестве.

С высоты того места, где стоял Дим, глядя в окно, казалось, что трущобы и бараки догорают. Осенняя прохлада уже наступила, и угроза зимы ощущалась в каждом порыве ветра — впереди были плохие времена. Пони-пегасы нагоняли грозовые тучи, но в городе было слишком тесно, а дождей не хватало, чтобы что-то изменить. По мнению Дима, это были тщетные усилия. Если бы только он был сильнее и знал погодные заклинания, возможно, тогда он смог бы что-то изменить. Но погодные заклинания были не в его компетенции. Он мог наложить несколько, но ничего масштабного, ничего, что могло бы спасти то, что осталось от города.

Возможно, Эри могла бы, если бы знала погодную магию.

Большую часть своей жизни Дим считал силу средством спасения других, но только теперь, недавно, после всего случившегося и потери Барда, он действительно поверил в это. Истина этого уязвляла его не меньше, чем смиряла, и, не в силах что-либо с ней поделать, он наблюдал за тем, как огромные полосы пламени, охватившие город, полыхают, не останавливаясь.

Побывав в его сознании, Кейденс должна была знать о его акте некромантии, но она ничего не сказала. Когда же последует суровый упрек? Быстрый, сокрушительный приговор? Почему-то было еще хуже не понести наказания. Особенно после того, что сказал Мартине. Дима нужно было призвать к ответу, иначе лицемерие станет невыносимым.

Позади него открылась дверь, раздалось тихое шарканье, а затем Дим услышал голос Мунро:

— Мне приснился плохой сон.

Отвернувшись от окна, Дим увидел, что Мунро совсем не похож на себя. Он выглядел молодо, испуганно, пропало все его незамысловатое, прямолинейное, утонченное самообладание. Молодой минотавр выглядел потрясенным, и, как это часто случалось в последнее время, Дим почувствовал прилив жалости. Неужели он ослаб? Что-то сломалось? Может, у него помутился рассудок?

— Мы оставили повозку, — сказал Мунро, нервно разминая пальцы.

Дим ответил:

— Она больше не нужна, Мунро.

Волоча копыта, Мунро подошел к довольно старому стулу и сел:

— Я был очень рад, когда мне сказали, что я увижу мир. Моя семья не отличается достатком, и возможность увидеть мир была поводом для радости. Но это было не то путешествие, которого я ожидал.

Покинуть дом. Дим вспомнил, как он покинул дом. Внешний мир оказался совсем не таким, как он ожидал, но это было лучше, чем прозябать в какой-нибудь башне. Мунро сложил руки на груди и потер бицепсы ладонями, а его рот исказился в гримасе.

— Солдаты обращаются со мной как с солдатом, — сказал Мунро Диму, его глаза были расфокусированы. — Моя жизнь сейчас не имеет смысла. Вообще никакого. Я просто хотел быть камердинером. Но вот я в чужой стране и вижу конфликт. В меня несколько раз стреляли, и я кое-что повидал. Делал некоторые вещи. Это изменило меня так, как я не понимаю. — Развернув руки, он поднял голову и провел толстыми пальцами по льняным волосам. — Когда я вернусь домой, я не стану солдатом из-за кастовой системы.

— Глупости, — огрызнулся Дим, его тон был гораздо жестче, чем он предполагал. — Не позволяй этой глупой кастовой системе удерживать тебя.

— Но кастовая система — это то, что держит всех нас вместе, — ответил Мунро, его голос был тихим и покорным. — Не все могут править, быть солдатами или делать все, что им заблагорассудится. Если бы мы все так поступали, наступил бы хаос. Никто бы не брался за нежелательную работу, и мир бы развалился. Приняв свое место в высшем порядке вещей, мы предотвращаем распри, которые раздирали нас в прошлом.

Дим сдержал сардоническую реплику и как-то даже сумел удержаться от усмешки. Мунро действительно верил в это, Дим видел это по его глазам. Конечно, будучи членом касты низкорожденных, Мунро должен был внушить себе подобные убеждения, ведь именно так поддерживается порядок. Хуже того, в словах Мунро была слабая доля правды — не все рождены править, некоторые рождены быть крестьянами.

Здесь, со мной, есть хранилище, — сказала ему Паучья Королева. Открыть его можно только с помощью королевской крови. Она была опасной ткачихой, эта Паучья Королева, создавая тонкие нити, переплетенные правдой и ложью.

Дим был не в настроении распутывать заблуждения Мунро, да и свои собственные тоже.

— Мунро, мне нужно обсудить с тобой один вопрос.

— Что именно?

— Есть кое-что, в чем мне нужна твоя помощь.

— О?

— Видишь ли, Мунро, я спас гоблина…

107. Утро после катастрофы

— Сплю ли я? Иногда трудно сказать. Это кажется странным. Что-то не так.

Маленькая голубая кобылка-аликорн словно плыла по воздуху, удерживаемая невидимыми вихрями и клубящимися потоками магии. Каким-то образом она летела, не хлопая крыльями, и наслаждалась свободой, которую давал полет. Маленькая, жизнерадостная, она излучала жеребячье веселье и обладала прекрасной бесшабашной ухмылкой.

— Нет, все так, — сказала она Диму. — Все меняется. И меняется быстро. Здесь можно найти и ночные, и дневные сны. То, что раньше было двумя, теперь стало одним, как и должно быть. Чудесное исцеление произошло, Дим, благодаря усилиям многих.

— Я не понимаю.

— Звезды Луны. — Кобылка пронеслась сквозь облако, и белые пушинки прилипли к ее перьям. — Любовь. Есть много причин… много факторов. Все пришло в соответствие. Так долго весы были не в равновесии, но сейчас гармония восстановлена. Луна снова по-настоящему радостна, и каждый день она понемногу восстанавливает себя. Я считаю, что Луна может снова стать Элементом Смеха. Не то чтобы ей это было нужно, но она могла бы.

Дим, который не делал никаких попыток развлечься, бесцельно дрейфуя в небе, внимательно вслушивался в слова Сущности Ночи. Дневные грезы? Обладали ли они силой? Возможно, да. Он был склонен к дневным грезам… к полетам фантазии. Возможно, сама по себе принцесса Селестия не имела власти над снами, но если то, что говорила Сущность Ночи, было правдой и две сестры каким-то образом сливались воедино, он не смог закончить свою мысль. Знание о чем-то большем открылось, но о чем?

— Ты находишься в необычном, шатком положении, — сказала кобылка Диму, отвлекая его. — Магия Пустоты изменила тебя. Поглотила тебя. Изменила твою судьбу. Она дала тебе силу, огромную силу, но это не сила сырой мощи, которой ты всегда жаждал. Теперь ты стоишь на пороге величия, Дим… на самом краю пропасти отличия… значимости. Нечто большее, чем унаследованное тобой имя Дарк. У тебя есть возможность стать своим собственным пони, так же как у Луны теперь есть возможность стать своей собственной пони. Она вольна выйти из-под нависшей над ней тени.

Дим не понял.

— Трикси Луламун стала своей собственной пони… одной из звезд Луны. Имя и обстоятельства привели ее к гибели. Проклятие чуть не убило ее. Но она упорствовала. Она нашла свой путь. Благодаря альтруизму, благодаря тому, что она научилась любить другого больше, чем себя, она разорвала оковы самовлюбленности, которые держали ее в рабстве. Наконец-то Беатрикс Лайон Луламун стала своей собственной пони.

Повернув голову, Дим наблюдал за своим проносящимся, петляющим и крутящим бочки спутником.

— Шайнинг Армор, — начала кобылка. — Еще одна звезда Луны. Он столкнулся с безумием и предательством. Пришла другая и воспользовалась его жизнью. Неистовая искусительница приняла облик его будущей невесты и соблазнила его. Хуже того, эта мерзкая тварь приняла его облик и, используя его форму, высасывала любовь из его будущей невесты, делая ее почти бессильной. Этот бессердечный, отвратительный паразит прильнул к спине будущей невесты Шайнинг Армора и, используя его голос, шептал ей на ухо сладкие, приятные слова. — Кобылка вздрогнула, покачала головой и печально вздохнула.

— Ради любви они должны были восстановиться. Им не было дано времени на исцеление, на то, чтобы разобраться с тем великим обманом, который произошел. Чтобы нация восстановилась, а принцесса Ми Аморе Каденза смогла по-настоящему занять свое место воплощения Любви, она должна была обладать любовью, способной выдержать предательство и недоверие. Любовь, познавшая боль измены, пусть и обманной. Шайнинг Армор был лишь половиной гораздо большего целого. Со временем, когда его сердце будет готово, он полностью примет то, чем ему суждено стать.

Появилась закономерность.

— Твайлайт Спаркл… Принцесса Дружбы. Еще одна звезда Луны.

— И еще форма любви, — заметил Дим, уловив суть.

— Ну и умный же ты пони, Дим Дарк. — Когда она повернулась, чтобы посмотреть на Дима, в глазах Сущности Ночи не было зрачков, но они были наполнены звездами и вращающимися галактиками.

— Какой страшный грех совершила Луна против любви, что ее далекое потомство должно было быть наказано за это?

— Это предстоит выяснить Луне, а тебе — жить с этим, — ответила кобылка, по-прежнему не смыкая звездных глаз и обращаясь к космосу. — Скажи мне, Дим… какую любовь ты представляешь? Почему принцесса Ми Аморе Каденза испытывает к тебе такое влечение? По какой причине она вынуждена помогать тебе? Она была нянькой Твайлайт и суженой Шайнинг Армора. Звезды продолжают сходиться. Ты и принцесса Ми Аморе Каденза были сведены вместе по какой-то причине… но я пока не знаю, по какой.

— Я думал, что люблю, — сказал Дим своей спутнице, когда облака вокруг него потемнели. — Дарлинг Дарк. Но меня обманули. Манипулировали. То, что у нас было, не было любовью. Я не знаю, что это было. От этого у меня остались пустоты.

Прекратив резвиться, Сущность Ночи сосредоточила свое печальное выражение лица на Диме и стала парить рядом с ним, не сводя с него наполненных космосом глаз и не отводя взгляда. Потянувшись, она придвинулась ближе, коснулась его, и какая-то непостижимая сила заставила Дима посмотреть ей в глаза. Эти глаза — окна в ее душу; за ними виднелись бескрайние просторы вечности, и он не мог отвернуться.

И хотя он не озвучил свой вопрос, Дим задумался: может ли любовь иметь отрицательные стороны?

— Твоя подруга пострадала; ей был причинен огромный вред, и она перенесла неизмеримые страдания. В ответ ты совершил злодеяния… поистине ужасные деяния. Ты поступил так, как поступил бы Дарк…

— И что с того, что я так поступил? — потребовал Дим. — Какие бы зверства я ни совершал, я насылаю их на тех, кто идет мне наперекор.

— … и все же ты проявил милосердие и сострадание к гоблину. Гоблину, а не пони или кому еще. Дарки так не поступают. Ни один уважающий себя Дарк никогда не почувствует к гоблину даже капли сострадания.

— Эри питает пристрастие к бушвули…

— Бушвули — не гоблины, Дим. Разумные, рациональные пони не связываются с гоблинами. Разумные, рациональные существа не ассоциируют себя с гоблинами. На самом деле, единственные существа, которые ассоциируются с гоблинами, — это другие гоблины… но и это не совсем верно, учитывая, как они убивают и едят других гоблинов из других племен.

Зарычав, Дим попытался отвести взгляд и обнаружил, что не может; застыв, он был вынужден смотреть в душу Сущности Ночи.

— Можно утверждать, что Блекберд — чудовище…

— Заткнись! — В Диме закипела поистине злая ярость, и что-то ужасное проснулось внутри него. С губ Дима сорвалась слюна, и, хотя нервы требовали, чтобы его мышцы двигались, чтобы магия что-то делала, он оставался парализованным. Когда он снова попытался заговорить, выразить свое негодование, язык так и остался приклеенным ко рту.

— Вот она, ярость. Вот она. Этот гнев. Ты наводил ужас на форт, полный бандитов, и эта ярость… эта ярость, которую я только что видела, разжигала твое пламя. Никто больше не любил этих крестьян настолько, чтобы защитить их… но ты… ты сделал это. Блекберд — чудовище… пусть между нами будет честность, Дим, она не такая, как другие гиппогрифы, и ты это знаешь. Она достаточно сильна, чтобы вместить в себя сущность Пустоты. Паучья Королева, которую ты навестил, проявила значительную — нет, поразительную — вежливость. А еще есть вопрос о Пьюк Паддл. Все это вызывает у большинства отвращение. Отталкивает. Отвратительные примитивы, Дим. Отвратительные крестьяне. Отвратительные монстры. У тебя нет чувства отвращения? Кто ты, Дим? Какую любовь ты представляешь?

Дим силился найти ответ, но ничего не приходило на ум. Он боролся, боролся, всеми фибрами своего существа выражая неповиновение, и пытался отвести взгляд от наполненных космосом глаз Сущности Ночи. Чем дольше он смотрел, тем менее привлекательной казалась вечность. Что-то сжалось в его сердце. Почему он хотел спасти крестьян Фэнси? Почему его это волновало? Почему он злился? Почему он боролся?

Вокруг него облака разбились, как стекло, и посыпались белые осколки. Голубое небо тоже раскололось, и вокруг него рухнула реальность. Через мгновение не осталось ничего, только пустота. Только он и Сущность Ночи. Тьма опустилась на него, как саван, и он изнемогал от борьбы.

Кем он был?

Почему он такой?

И тут Дим рассыпался, и его осколки опустились в небытие…

Блекберд смаковала свой стакан апельсинового сока — редкая и желанная роскошь. Сквозь почерневшее от дыма окно пробивались слабые, грязные лучи рассвета. Стальной ставень был откинут, чтобы можно было увидеть рассвет. Сидя на полу, она выглянула в грязное окно и осмотрела то, что осталось от города.

Небо над головой было почти кроваво-красным, а клубящиеся столбы дыма создавали грязные, тусклые сумеречные лучи, которые не приносили ни радости, ни веселья, ни чувства благоговения. Пожары все еще бушевали, и чуткие уши Блекберд слышали далеко внизу, на уровне улиц, слабые звуки выстрелов.

Бомбей Сейбл подошла к окну, заглянула в него уцелевшим глазом и скорчила гримасу отвращения. На голове у нее был повязан яркий веселый шарф, прикрывающий ее уродство. При каждом ее движении пистолет и шпага шлепались о бедра. Подняв лапу, она вытащила палочку из защитных ножен из стали и кожи, затем пробормотала слова заклинания, размахивая палочкой. На кончике палочки появилось медное, блестящее сияние, а затем, после яркой вспышки света, окно стало безупречным — по крайней мере, на данный момент. С тихим мяуканьем она убрала палочку обратно в ножны, а затем полюбовалась своей работой.

— Доброе утро, — сказала Блекберд своей спутнице.

— Конечно, доброе, — пробормотала в ответ Бомбей.

— Что это у тебя за настроение? Ты в порядке? Скучаешь по Барду?

На мгновение Бомбей погрустнела, но затем ее лицо из печального превратилось в неприязненное:

— Дим спас гоблина. Никогда в жизни не пойму, зачем. Он велел Мотту залатать его. Мунро… Мунро… — Слова подвели Бомбей, и она издала шипение отвращения. — Мунро и маленькая Ардженте нарядили его. Как куклу. Каким-то образом кто-то нашел кукольное платье по просьбе маленькой Ардженте. Это похоже на платье служанки минотавра… или что-то вроде… Я не знаю. Это безумие. Спасать гоблинов и наряжать их как кукол?

— Они надели на него платье? — Блекберд была заинтригована. Гоблин в платье. Ей вспомнилось, как отец водил ее на бродячий карнавал. — Когда Дим проснется, думаю, он удивится, обнаружив гоблина в платье.

— Горе делает с существами странные вещи. — Бомбей сделала паузу, ее покрытое шрамами лицо исказилось, и она зарычала от отвращения. — Я знаю, что оно делает со мной, но я боюсь за Дима. Это тревожно. Я не хочу говорить ничего, что может его расстроить. Дим и в лучшие свои дни не отличается стабильностью. Лунное безумие. Лунатизм. Его часы были заведены слишком туго.

Блекберд сделала глоток апельсинового сока, и в изящном бокале засверкали солнечные лучи.

— Хорошо, что Барда здесь нет, чтобы увидеть это, — пробормотала Бомбей, возвращая взгляд к окну. — Эти дураки сжигают свои собственные средства к существованию. Свои дома. Пате о Пуле был бы в ярости от того, что они идиоты. — Вздохнув, она прислонилась к окну и уткнулась лицом в стекло.

— Не могу сказать, удалось ли нам это сделать, — сказала Бомбей, ее слова были не более чем придыхающимся шепотом. — Барда больше нет. Все это случилось. Она указала лапой в окно. — Мы нашли двух драконов, которых искали, но не тех аликорнов, и теперь нам нужно возвращаться домой. Блекберд, мы облажались?

Ответ Блекберд был слишком честным, чтобы его можно было вынести:

— Я не знаю.

— Мне нужно знать. Мне нужно знать, стоило ли это того, чтобы потерять Барда.

— Я и сама в замешательстве. Я все думаю, какого черта я здесь делаю? Как я ввязалась в эту кашу и почему не ищу свою мать? Сегодня утром я наблюдала за восходом солнца и была в полном замешательстве. Кто я — герой нации или ужасная дочь? У меня есть вопросы… но нет ответов. Все эти сомнения меня мучают.

— Мне жаль, Блекберд. Нам всем было тяжело.

— Бомбей, я боюсь за Дима и немного беспокоюсь. Смерть Барда… и… и пребывание среди этих крестьян, я думаю, что-то с ним сделали. Он изменился. Может, и в лучшую сторону, но в нем появилась такая напряженность…

— Он и так довольно напряженный. Как Эри. Может, даже хуже. Страшный. Я бы не хотела, чтобы они сходили с ума вместе. Я бы предпочла оказаться на соседнем континенте, если бы такое случилось.

Сглотнув, Блекберд допила апельсиновый сок и нахмурилась:

— Я хотела, чтобы Дим заботился о чем-то. Чтобы он был хорошим пони. Или если не хорошим, то хотя бы приличным пони. Но теперь, когда он заботится о вещах, чего я и хотела, он стал еще хуже. Он еще более напряженный. Я имею в виду… бандитский форт. И всё остальное. Забота сделала Дима еще опаснее, и я не уверена, что смогу с этим справиться. У меня такое чувство, будто я сделала что-то плохое для мира.

После минутного молчания Бомбей пожала плечами:

— Я вижу в этом что-то хорошее. Миру нужны такие существа, как Эри и Дим. Иначе ничего бы не получилось. Весь мир превратится в рабов и хозяев. Те, кто сидит на месте и ничего не делает, рано или поздно становятся рабами. У вас кончаются союзники, один за другим. Вы заговариваете себя до смерти, а что делает дипломатия? Ни черта. Никакая дипломатия не заставит Трюффе одуматься и начать сотрудничать с Шансоном. Дим оказал миру услугу.

— Но кто оказал Диму услугу? — Блекберд опустила бокал на пол и сжала когти. Зрение затуманилось, и она попыталась смахнуть набежавшие слезы. Все это сильно повлияло на нее, а как это повлияло на Дима? Каково состояние его души? Она отчаянно хотела, чтобы он стал лучшим пони, но неужели ее попытки сделать его лучше только ухудшат его состояние? Какие ужасные поступки он может совершить из ложного желания поступить правильно?

Она подумала о своем отце, Стинкберри. Он говорил, что слово — хороший слишком двусмысленно. Старлинг, мол, могла снести голову кому-нибудь с расстояния более нескольких сотен метров; она была хорошим стрелком, но то, что она была хорошим стрелком, не давало никаких гарантий того, что она была хорошим существом. Да, — хорошее — слишком двусмысленное понятие.

Как раз в тот момент, когда она собиралась сказать что-то вроде: “Дим умеет разжигать костры, но это не делает его хорошим пони”, в дверь, едва не сорвав ее с петель, ворвался запыхавшийся охранник.

— Дракон! — Она практически выкрикнула эти слова. — Большой! Большой дракон! Всем матросам на палубу! Привести все орудия в боевую готовность! К бойницам! Немедленно!

108. Какие слабые стороны обнаруживаются

Дракон был самым прекрасным из всех, что Блекберд когда-либо видела. Сверкающий серебристо-белый, он был неземной, величественной красоты, и после того, как она пристально посмотрела на него, ее зрение затуманилось от слез. Такая суровая красота резко контрастировала с разрушительным запустением города вокруг. От одного только вида его она почувствовала умиротворение, погрузилась в созерцание, и ее охватило любопытное спокойствие, которого она не знала с тех пор, как была совсем маленькой. Настроение у нее было такое, что она начала плакать; ужас этого несчастного путешествия вытекал из ее глаз и смачивал щеки. Все, что произошло, все, что было сделано, все, чему она была свидетелем, все, что она видела, — все это вырвалось на поверхность и захлестнуло ее.

Судя по всему, она была не одна.

Два пони приближались к огромному серебристому змею; Дим и Шансон казались все меньше и меньше с каждым шагом, который они делали. Как Дим смог подойти к такому великолепному существу, Блекберд не понимала: ее колени почти не двигались. Больше всего на свете ей хотелось лечь и хорошенько поплакать, но сейчас было не время.

Император Шансон Ардженте остановился, но Дим продолжал идти.

— Объяснись, дракон, — потребовал Дим, приближаясь.

Закрыв рот когтями, Блекберд ошарашено смотрела на шокированное выражение драконьей морды. Как она могла понять, что он шокирован? А что еще может быть? Пони — особенно миниатюрный даже по меркам пони — имел неслыханную наглость требовать от дракона объяснений. Теперь же серебристо-белый дракон застыл на месте, а из уголков его рта поднимались маленькие завитки дыма.

— Ну, такого приема я точно не ожидал…

— Я сказал, объяснись, дракон. Не заставляй меня просить тебя снова.

Выпустив когти длиннее меча, дракон посмотрел вниз на то, что можно было назвать лишь кусочком на один укус, выдвигающим требования. Блекберд, все еще прикрывая рот когтями, сглотнула и чуть не подавилась смехом, вырвавшимся из ее горла. Отведя когти от морды, она вытерла влажные глаза костяшками пальцев с многочисленными трещинами и немного посмеялась.

— Меня попросили об услуге. Принцесса Селестия официально попросила меня прибыть сюда, восстановить порядок и обеспечить правление Императора. — Изогнув свою змеиную шею, дракон опустил голову вниз, чтобы получше рассмотреть Дима, который бесстрашно стоял в агрессивной позе. — Меня зовут Хром. Тебя зовут Дим. Ты и император Шансон несете в себе часть моей сущности.

Блекберд услышала, как Дим прохрипел:

— Сущность? — Теперь, казалось, Дим был озадачен. Или любопытен. Впрочем, это было неважно: его наглость была обезоружена, и серебряный дракон ловко установил свой контроль над ситуацией.

— О, это сложное дело. Давным-давно, в местечке под названием Скайрич, меня попросили пожертвовать часть своей сущности. Небольшое мероприятие под названием — Проект Вечность. Сомневаюсь, что вы о нем слышали. Полагаю, это делает нас почти дальними родственниками в несколько странном смысле. — Выдохнув дым, он добавил: — Кентавры пытались создать лучшего аликорна. Ну что ж, крошечный кузен, позволь мне получше рассмотреть тебя.

Ничего больше не говоря, Хром подхватил Дима с земли и поднял его на уровень глаз, чтобы получше рассмотреть. Блекберд, не в силах поверить в увиденное, икнула. Захлебываясь от восторга, она позволила своим глазам впиться в невероятно красивого дракона, который теперь самым любопытным образом разглядывал Дима.

— В тебе есть родословная Луны, — сказал Хром, заслоняя Дима облаком дыма. — Но в тебе есть и кровь Селестии. Забавно, как эти пути пересекаются. Это неизбежно, правда. Века идут, и такие вещи неизбежно случаются. Проклятие Найтмер в полной силе, и есть что-то еще… есть что-то еще в тебе, к чему я не могу прикоснуться. Как любопытно. Как бы то ни было, в то время как многие из вашего рода поддались бы Проклятию Найтмер, ты, похоже, сделал его своей силой. Как любопытно, что ты можешь подчинить его своей воле. Луна живет в страхе перед ним, но ты, ты принял его. Хм, что-то мне подсказывает, что ты не стремишься к добру, мой маленький пони.

— Gut und Böse sind bedeutungslos. Beide können in Brand gesetzt und verbrannt werden.^[1]

Потирая блестящий подбородок свободными когтями, Хром кивнул:

— Понятно.

— Tust du?^[2] — спросил Дим, коротко рявкнув.

Хром задумался, а затем ответил:

— Ja. Tue ich. Wie kommt es, dass solch eine kleine Kreatur keine Angst vor einer so großen Kreatur hat?^[3]

— Ich habe vor, meinen Schwanz in die Sphinx zu stecken.^[4]

— So viel Mut.^[5] — Хром начал хихикать. — Я желаю тебе удачи. Она тебе понадобится, Сфинксотрахальщик.

— Итак, вы пришли навести порядок в городе? — Голос императора Шансона Ардженте дрожал с каждым словом. — Тогда добро пожаловать. Мы благодарны за любую помощь, которую вы можете предложить. Спасибо.

— Если вы все меня извините, мне нужно работать. Итак, как обстоят дела с заклинанием ремонта?

Не имея возможности войти в зал заседаний, Блекберд металась, судорожно и беспокойно. Хром превратился в пони — великолепного серебристого единорога, размер которого позволял ему входить в небоскреб, ездить на лифте и делать все то, что они делали в зале заседаний, куда ее не пускали. Это было неприятно. Она так много сделала для спасения этого места, и вот такая благодарность?

— Это та Паучья Королева, которую нашел Дим.

Резко повернув шею в почти бескостном, гибком движении, Блекберд посмотрела на Бомбей Сейбл, стоявшую в дверном проеме. Прихотливая фелиноид подтачивала когти длинной пилочкой с выражением непринужденной незаинтересованности. Тысяча мыслей готовилась покинуть станцию сознания Блекберд, и она обнаружила, что не может ни сосредоточиться, ни сконцентрироваться на чем-то одном.

— Что еще может послужить основанием для личной встречи с серебряным драконом? — Бомбей продолжала, ее усики дрожали от каждого произнесенного слова. — Без сомнения, сейчас Дим тщательно прочесывает свои воспоминания об этой встрече. А тебя… тебя не пустили, чтобы ты не переживала из-за его дискомфорта и не волновалась за него. Скажи, Блекберд… тебя не смущает, что Дим немного дружит с такими существами, как эта Паучья Королева?

Блекберд, растерявшись, ответила не задумываясь:

— А должно ли?

— Меня саму это не слишком беспокоит. Нет, меня беспокоит то, насколько дружелюбно эти существа могут относиться к Диму. Мне кажется, им что-то от него нужно. Так же, как и тот серебряный дракон хотел от него чего-то. Похоже, все, кто есть, хотят чего-то от Дима… А что касается самого Дима…

— Он предан нам, — сказала Блекберд своей спутнице, опасаясь, что та скажет.

— Я как раз собиралась сказать то же самое.

Блекберд вздохнула с облегчением и почувствовала, что ее позвоночник расслабляется. Когда она успела напрячься? Она не могла вспомнить. Бомбей все еще подпиливала когти, и Блекберд подумала, не стоит ли ей сделать то же самое. Глубокий вдох, вздрагивание и несколько постукиваний когтями по полу продлились несколько секунд, пока в разговоре наступило затишье. Дим был верен, не так ли? Он никогда не соблазнился бы на обещания власти, которые предлагала ему Паучья Королева. Он вернулся за ней. Она заставила себя сделать глубокий вдох и задумалась, к чему приведет этот разговор.

— Я беспокоюсь, не стали ли мы его слабостями. — Слова Бомбея прозвучали так тонко, словно чугунная сковорода упала на кафельный пол. — Может, из-за потери я думаю о другом. Дим опасен, потому что ему нечего терять. Он не принимал ничью сторону и заботился только о себе. Но теперь он встал на нашу сторону и…

— Мы выбрали сторону? — Блекберд задумалась, правильно ли она сказала, и, когда Бомбей кивнула, большой гиппогриф почувствовала, что ее мышцы подрагивают.

— Да, выбрали. — Бомбей сунула пилочку во внутренний карман пальто, поправила пояс, а затем разгладила лацканы придирчивыми движениями лап. — Боюсь, настанет время, когда слабостью Дима воспользуются. Я кое-что поняла из общения с Эри… Если ты дружишь с могущественными существами, они привлекают могущественных врагов. Этот фальшивый аликорн — только начало, Блекберд.

Подняв одну лапу, Бомбей крошечными круговыми движениями потерла шрамы вокруг своего отсутствующего глаза:

— Мне нужно поспать. — Это прозвучало устало и болезненно. — Достаточно ли мы сильны, чтобы стать друзьями Дима? С Эри и так было тяжело. Но Дим… — Ее слова перешли в болезненный стон.

— Может, это и есть дружба? — Хвост Блекберд взметнулся, словно у него был свой собственный разум. — Может, мы недостаточно сильны… но мы все равно сделаем это. За Димом будут ухаживать и охотиться сильные существа. Не знаю, как остальные, но я как-нибудь справлюсь. Я планирую выстоять. Дим вернулся за мной. Ему не нужно было этого делать.

Бомбей хихикнула — неожиданный, но приятный звук:

— Мне кажется, ты ухаживаешь за Димом и охотишься на него, Блекберд. Я видела, как ты на него смотришь. Мне становится легче от этого. В мире должна быть любовь, Блекберд. Бард всегда говорил об этом и делал преувеличенные усилия, чтобы завоевать меня. Мне его не хватает.

Увы, Блекберд не знала, что ответить. У нее был предмет ее сердечных желаний, и все добрые слова, которые она могла предложить, казались ей… пустыми. Бессодержательными. Бессмысленными. Конечно, она знала, что такое потеря, ведь она потеряла отца, но это было не то же самое, и она это знала. Бомбей потеряла своего суженого, свою единственную настоящую любовь, идеальный сказочный роман, который доведется испытать лишь немногим привилегированным существам. Как утешить другого после такой потери? Какие слова можно сказать.

— Все сходится, Блекберд. Все части становятся на свои места. Мы — одна из этих частей. С появлением Хрома кажется, что кто-то только что передвинул ладью — или ферзя, возможно, — за доску. Идет война, Блекберд, и мы не справились. Такое чувство, что мы потерпели неудачу. Мы потеряли Барда. Я сама пешка, но Бард был одной из тех важных фигур в заднем ряду. — Покачав головой, Бомбей, казалось, потеряла дар речи. Не в силах продолжить свои мысли, она разочарованно мяукнула, а затем произнесла последние слова: — Я иду спать. Если случится что-нибудь интересное, разбуди меня.

Это место. Блекберд никогда не видела ничего подобного этому месту. После длительного путешествия по сельской местности Фэнси, после того как она увидела убогие условия жизни, в которых жили самые бедные, это место действительно выделялось. Горячий и холодный воздух поступал через вентиляционные отверстия, обеспечивая в комнате оптимальную температуру. Полы устилали изысканные ковры. Из кранов текла чистая проточная вода. Лифты избавляли от необходимости бегать вверх и вниз по лестнице. Электрические лампы избавляли от темноты.

Конечно, жилые помещения Шансона были довольно скудными, но остальная часть небоскреба служила свидетельством того, что может дать современная эпоха. После худших условий жизни это место выделялось резким, болезненным контрастом. Высокая башня из сверкающей стали, стекла и бетона. Армия персонала, поддерживающая порядок и чистоту.

Однако в данный момент все это имело очень мало значения.

— Дим, ты в порядке?

Измученный, Дим лишь приподнял голову, чтобы глотнуть из дымящейся чашки чая. Он почти не спал, так как появление дракона прервало его сон. В глазах Блекберд Дим выглядел хрупким. Она подошла ближе, остановилась на мгновение, а потом еще ближе. Дойдя до постели Дима, она села на пол, протянула вверх когти и осторожным движением отвела гриву Дима от его разноцветных глаз.

— Такой маленький разум, как мой, не должен был вместить разум древнего дракона.

Блекберд, конечно, ничего не понимала, но держала свое незнание при себе. Дим был наполовину укрыт одеялом, но его передние копыта свисали через край кровати. Они были в плачевном состоянии, копыта Дима, нуждались в заботе и внимании. Обломанные, потертые, измученные приключениями, передние копыта Дима напоминали скорее о бродяге, чем о волшебнике.

Ему нужно было подстричься и немного заняться собой. Не удержавшись, она погладила его по подбородку, где пророс маленький пучок тонких черных волосков. Затем, проведя когтями по его подбородку, она заметила мелкие черные волоски и на верхней губе. Сузив глаза, она некоторое время изучала его, а потом решила, что немного волос на лице ему идет. Волшебники должны быть волосатыми.

Она сидела и смотрела, как он моргает, завороженная тем, что его веки двигаются каждый по своей воле. Одно двигалось быстрее другого, но это менялось. За этим было интересно наблюдать — по-своему захватывающе. В шелковистых прядях его эбеново-черной гривы заплясали голубоватые блики.

— Хром много рассказал мне, Блекберд. Восполнил некоторые пробелы в моих знаниях. — Дим сделал глоток чая, и Блекберд наблюдала, как он глотает. — Идут две совершенно разные войны. Конфликт в Мидриче поглотит весь мир. Но как бы ужасен он ни был, последующий конфликт будет еще хуже. Грогар получит выгоду от этого конфликта. Неважно, какая сторона победит, в конечном итоге победителем окажется Грогар. Если бы этот конфликт можно было как-то остановить, если бы удалось найти мирное решение, это нанесло бы Грогару огромный вред. Ему нужны война, вражда и смерть. Решение, которое принесет мир в Мидрич, может даже стать гибелью Грогара, но я думаю, что это оптимистическая чепуха.

Еще один глоток, и он добавил:

— Грогар будет только дремать и ждать, когда возникнет следующий конфликт.

— То есть, как я понимаю, даже если хорошие парни победят в предстоящей битве, мы все равно проиграем?

Блекберд увидела боль в глазах Дима, а затем услышала его ответ:

— Да.

Ее когти легли на кровать в нескольких сантиметрах от передней ноги Дима. Она думала обо всем, что происходит здесь, в Фэнси, и, хотя она была не самым умным существом, знала, как события здесь могут и будут влиять на то, что происходит в других местах. Тяжесть неудачи опустилась на ее спину и заставила гордую шею согнуться.

— Хром говорит, что старые пантеоны возрождаются. И он прав. Шантико вернулась из смерти. В Виндии Колли Ма была воскрешена культом тугов и бродит по земле, распространяя великое зло. Черная Гончая вернулась, чтобы собирать головы развращенных алмазных псов, и ее видели в Виндии, сражающейся с культами тугов. Как будто весь мир готовится к битве, которая может положить ему конец.

— Поспи немного, Дим.

— Ты присмотришь за мной? — спросил он.

Осознавая момент неприкрытой уязвимости, Блекберд даже не попытался пошутить:

— Конечно, Дим. Я буду здесь, когда ты проснешься. А теперь ложись спать.

— Как только допью чай…

¹↑ нем. Добро и зло бессмысленны. И то, и другое можно поджечь и сжечь.

²↑ нем. Правда?

³↑ нем. Да, правда. Почему такое маленькое существо не боится такого большого существа?

⁴↑ нем. Я планирую засунуть свой член в сфинкса.

⁵↑ нем. Столько мужества.

109. Повреждение мозга

Глаза заслезились, в горле пересохло, а рог болел от перенапряжения, и Дим пожалел, что проснулся. Хотя ему не хотелось этого признавать, Абсолютная Невидимость Девы Войны сильно выбила его из колеи. Жизнь была жестокой, несправедливой и ужасной. Он был достаточно силен, чтобы наложить заклинание, но недостаточно силен, чтобы поддерживать его без серьезных последствий. Это был жестокий поворот судьбы, который глубоко ранил и причинял мучительные страдания.

Заклинание подействовало, оставив его слабым и совершенно беспомощным.

Он изо всех сил пытался освободиться от одеял, его ноги делали слабые, неэффективные толчки. Поднятие головы требовало усилий, и при каждом движении по шее и позвоночнику пробегали электрические разряды. Такова была цена магии; ужасная, трагическая цена, и сейчас он чувствовал себя в нескольких сантиметрах от смерти. И все же, как бы ужасно это ни было, оно того стоило. За силу надо было платить.

В легких затаилась жуткая щекотка — страшный зверь в ожидании. Ему нужно было закурить как можно скорее, иначе он сомневался, что его дыхание продлится сколько-нибудь значительное время. Пока он боролся, с него стянули одеяла, и Блекберд помогла ему встать с постели, обдав прохладным воздухом комнаты. Повернув голову, он уловил выражение ее лица, увидел ее беспокойство, и когда их глаза встретились, наступил любопытный, почти волшебный момент.

Они были диаметральными противоположностями, он и она, но в то же время двумя сторонами одной медали.

— Помоги мне, — прохрипел он, не помня, чтобы говорил эти слова другому живому существу.

— Ты спишь уже почти два дня, — ответила Блекберд. — Нам нужно привести тебя в порядок, Дим. У тебя ужасный голос. Кстати, Мунро научил твоего гоблина делать реверансы.

Для Дима сарказм оказался слишком трудным, и он ждал, пока Блекберд поднимет его с кровати.

Глубокая затяжка втянула в легкие Дима успокаивающий дым и ослабила страшную щекотку, затаившуюся в легких. Гвоздичный дым заглушил все ощущения, одурманил горло и охладил топку, спрятанную между ребрами. В глазном яблоке трубки появился устрашающий отблеск, который усиливался с каждой затяжкой и привлекал внимание его спутников.

Рядом с ним на столике в форме колонны стояла слишком большая рюмка коньяка и небольшой кусок сыра с виноградом, чтобы подкрепиться. Как и было обещано, он получал свою еду, пир, который был его платой. В полуметре от него Блекберд усердно чистила и смазывала свое оружие. Бомбей читала книгу заклинаний с тускло-голубой обложкой и одновременно вертела в пальцах лапы свою палочку, демонстрируя впечатляющую ловкость.

— Солнечное Жало в полном бардаке, — сказала Бомбей, продолжая вертеть палочку. — Нам повезет, если мы доберемся до дома. Никаких высотных путешествий. Если мы столкнемся с кораблями Черный Коготь, у нас будет куча проблем.

Дим с усмешкой поднял свой фужер, но пить не стал.

— Они установили новый прототип двигателя Стирлинга. — Блекберд не поднимала глаз от цилиндра, который она смазывала маслом. — Спиртовая система с замкнутым циклом. У спирта более низкая точка кипения, чем у воды, поэтому для нагрева требуется меньше топлива. Я с нетерпением жду возможности изучить систему в действии.

— Нам не нужно топливо. — Дим взболтал коньяк в своем фужере. — У нас два дракона и я. Если мы не сможем поддерживать систему в горячем состоянии, то мы все — неисправимые болваны. Только представьте, насколько быстрее мы сможем двигаться, если не придется таскать с собой все необходимое топливо.

Палочка Бомбей перестала вертеться, исчезла в рукаве, и она указала когтистым пальцем на Дима:

— А ведь он прав. Я могу с помощью магии часами поддерживать ванну в горячем состоянии, так что, наверное, и алкоголь смогу поддерживать в состоянии выше температуры кипения.

Тем временем Дим осторожными, культурными глотками пил свой коньяк.

Блекберд, сверкнув глазами, резко сменила тему, как она обычно делала:

— Почему же вы оба продолжаете читать свои книги заклинаний? Разве вы уже не знаете заклинания? Кажется, что это пустая трата времени. Магия кажется слишком тяжелой работой, и именно поэтому я люблю оружие.

Дим обменялся взглядом с Бомбей и без слов передал свое веселое раздражение. После этого Бомбей закрыла книгу, сложила руки на поясе, и когда она улыбнулась, ее вибриссы задрожали, но Дим не смог прочитать, что она чувствует.

Почувствовав себя милосердным, Дим решил поделиться с Блекберд секретами магии, чего обычно не делал. По-прежнему удерживая рюмку с коньяком, он сказал:

— Слова заклинания физически преобразуют разум, изменяя вещество мозга и перестраивая нейроны. Это… это своего рода система кодирования, своего рода шифр. Не каждый мозг, не каждый разум может справиться с таким потоком информации. Иногда требуется многократное прочтение, чтобы постепенно выстроить связи, необходимые для направления магии. Записанное заклинание — это всего лишь завершенный процесс автоматизации, запускающий сложную последовательность действий. Повторное чтение укрепляет эти нейронные связи, делая эффект заклинания сильнее или давая новое понимание, а иногда, если повезет, можно найти лучший способ произнести заклинание. Существует загадочная связь между глифами и сигулами, используемыми для написания заклинаний, и глазами, которая до конца не изучена. Вот почему опасным волшебникам выкалывают глаза, когда их заключают в тюрьму.

— Фу. — Блекберд скривила губы, оторвав их от зубов.

— Наложение заклинаний — тоже опасная работа, — продолжал Дим, потягивая свой коньяк. — Когда заклинатель перенапрягается до такой степени, что получает травму, например, кровотечение из носа, разрыв кровеносных сосудов в глазах или тауматургический инсульт, он теряет выстроенные нейронные связи. Все эти сложные нейронные связи разрываются. Как правило. Не всегда. Но высок шанс потерять самые сложные, самые трудные заклинания, записанные в памяти. Когда такое случается, эти заклинания приходится заново учить — записывать в память. Я действительно терял заклинания. Волшебник может так сильно нагрузить себя, что риск превратится в очень реальные последствия. Это еще одна причина, по которой я выступаю за использование самых простых заклинаний, потому что эти заклинания, как правило, остаются в памяти и после того, как твой мозг становится набекрень.

— Если ввязаться в магический бой, то мозги окажутся набекрень, — добавила Бомбей. — Однако Дим в чем-то прав. У него меньше шансов потерять те заклинания, которые он запомнил. Это очень умно. Однажды Эри чуть не сделала себе лоботомию и потеряла почти все заклинания, которые знала, после ментальной битвы с пожирателем разума.

— Отвратительно. — Дим проговорил это слово с шипением. — Все эти щупальца на лице. Я видел на выставке заспиртованного. Я понимаю, что это существа огромной силы и большой опасности.

— Эри заставила его голову взорваться — Бомбей произнесла это с выразительным кивком.

— Впечатляет, — серьезно ответил Дим. — Она могущественна… в этом нет никаких сомнений.

— Ты и сам не так уж плох, Дим.

Ничего не сказав, Дим отпил еще немного своего изысканного коньяка.

Блекберд покачала головой:

— Значит, ты можешь потерять все, что знаешь. Это… у меня нет слов для этого. Теперь каждый раз, когда Дим будет слишком усердствовать, я буду волноваться. И книги, которые меняют твой мозг. Это странно. И неправильно. Сбивает с толку. Пожалуй, я останусь с оружием.

— Использование сложных щитов — самый рискованный шаг. Конечно, ты защищен, — тут Бомбей сделала небольшую паузу, чтобы задумчиво пожевать губу, — … но если что-то ударит по твоему щиту достаточно сильно, чтобы разбить его, велика вероятность повреждения мозга. Потерять несколько заклинаний. Со мной такое случалось. Полагаю, это лучше, чем словить пулю в селезенку или что-то еще. Оружие стало великой переменой в игре. Со стрелами, пращами и тому подобным очень мало шансов, что они пробьют вашу защиту. Но пушки? Пули не только разнесут твои щиты, как мыльный пузырь, но и сотрут заклинания из твоей памяти.

Сморщив тонкие губы от отвращения, Дим пробормотал:

— Оружие стало великим уравнителем. Теперь волшебник должен быть осторожен, иначе столкнется с последствиями гордыни.

— Значит, как я поняла, я могу лишить волшебника его заклинаний. — Блестящие глаза Блекберда сузились. — Мои большие пушки выбьют заклинания из мозга волшебника, а то и вовсе убьют его.

Дим снова обменялся взглядом с Бомбей и увидел, как она кивнула. Это был полезный обмен мнениями: теперь Блекберд понимала одну из главных основ магии. Рот Дима искривился в злобной ухмылке, а его разноцветные глаза сверкнули злобным весельем. Он не испытывал ни чувства предательства по отношению к огромному братству магии, ни чувства стыда за то, что раскрыл это. На самом деле он жалел, что не поделился этой информацией с Блекберд раньше. В самом деле, вместе они были бы смертоноснее, чем по отдельности.

Впервые Дим увидел в ней силу, а не помеху. Усвоила ли Эри этот урок? Возможно, да. Даркам было трудно усвоить этот урок. Доверять и зависеть от другого — верх глупости. И все же он видел доказательства, свидетельства. Вместе они были силой, с которой приходилось считаться. Их командные усилия были поразительны. Возможно, вначале им пришлось немного повозиться, и бой с псевдоаликорном прошел неудачно, в этом не было никаких сомнений.

Дим достиг понимания, которое невозможно выразить словами.

— Одной пулей я могу стереть годы обучения.

Теперь Дим зажмурился. Блекберд слишком хорошо все поняла. Он видел это по ее глазам. Она думала о своем, о непослушных, ужасных мыслях, и это возбуждало его и одновременно приводило в ужас. Блекберд была большим возбудимым существом, и он на собственном опыте убедился, на что она способна. Ее больше нельзя было воспринимать как нежного великана или милого олуха — она была гиппогрифом среди гиппогрифов, хищным совершенством. Даже по меркам гиппогрифов Блекберд была исключительной, эталоном, по которому судили обо всех гиппогрифах.

Коньяк выжег в его горле немного храбрости, и Дим затих.

Влюбленность была опасным, опьяняющим наркотиком. Он не сопротивлялся, когда его затягивало в эти муки, и позволил себе редкое проявление эмоций. Что видели другие, он не знал, но теплое чувство привязанности, которое он испытывал, смягчило жесткие черты его лица. Закашлявшись, он снова раскурил трубку и наполнил легкие успокаивающим, оцепеняющим дымом, который заглушил электрическую агонию, передававшуюся по нервам.

— Так как же заклинания попадают в книги заклинаний? — Блекберд наклонила голову влево, затем вправо, и после некоторого раздумья на ее лице появилось выражение недоумения. — Я имею в виду, это кажется невероятно сложным. Если ты пишешь заклинание, то изменяешь мозг другого существа. И как это работает?

В несовпадающих глазах Дима наступил редкий момент, когда они оба синхронно моргнули. Это было редкое явление, такое же редкое, как зубы у курицы. Его уши откинулись назад, придавая ему красивый, почти женский профиль со стороны. После короткого резкого выдоха его губы плотно сжались, и он заговорил:

— Как это работает, неизвестно. Теоретически любое существо, способное к магии, способно и начертать магию. Однако способность к этому сложна и требует большой умственной стойкости. Концентрации. Вы должны позволить себе погрузиться в медитативный транс, и тогда заклинание как бы напишется само собой. Это последовательность всех условий, необходимых для того, чтобы заклинание произошло, средство для превращения сырой магии в нечто контролируемое и упорядоченное.

— Заклинание начинается как хаос. Мысль, воплощенная в действие. Одной лишь мыслью я могу поджечь что-то. Это просто и не требует особых усилий. Но что, если я захочу сжечь что-то, что не желает гореть? Что-то, что обладает элементарными средствами защиты от огня. Тогда мне придется развеять эти средства защиты, а затем приступить к воспламенению. Это можно сделать с помощью сырой магии — серии мыслей, повторяемых до тех пор, пока не будет достигнут успешный результат. Эти правильные действия можно объединить в последовательность, и это… это заклинание, которое можно начертать. Ваш опыт может быть превращен в глифы… сигулы… зафиксирован на бумаге и передан другому. Это простое заклинание. Есть и сложные.

— Дим работает с большим количеством сырой магии, — сказала Бомбей, что вызвало у Дима шипение. — Работает. И я говорю это как комплимент, Дим. Нет ничего постыдного в работе с сырой, не сформированной магией. Если честно, я завидую твоим способностям.

Это застало Дима врасплох:

— Правда?

— Я бы не сказала этого, если бы не имела в виду.

На мгновение Дим начал думать о своей матери, о своей семье, о Дарках вообще, но потом выкинул эти мысли из головы. Ему не нужно было вспоминать их насмешки, их издевательства, их издевательские манеры. Поскольку ему не хватало той силы, которой щеголяли они, он обратился к экспериментальной магии, сырой магии и поиску новых способов работы с самыми простыми заклинаниями. Бомбей была искренна — он никак не мог в этом усомниться, — и ее добрые слова вызвали в его сердце любопытную дрожь.

— Спасибо. — Дим не мог поверить ни в слова, которые только что слетели с его губ, ни в искренность, с которой он их произнес. Теперь он был в таком же недоумении, как и Блекберд, потерявшись в обмене мнениями, в котором ничего не понимал.

Как раз в тот момент, когда он собирался сказать что-то еще, Мотт просунул голову в дверь и сказал:

— Пожалуйте к столу!

110. Когда мертвые требуют поминовения

На Пьюк Паддл было платье. Не удержавшись, Дим скривил губы в усмешке — это было рефлекторное действие, которое стало для него привычным. Пожалуй, самым заметным изменением в облике Пьюк Паддл было то, что она была безупречно чистой. Шкурка у нее была рыжеватая, отчего она выглядела скорее лисьей, чем кошачьей. Она носила розовый гипс, закрывавший руку от плеча до запястья, согнутую в локте, а на ее маленькой, хрупкой шее висела самодельная перевязь.

Пальцы, вылезшие из гипса, несомненно, принадлежали рептилии.

Чуть позади нее стоял Мунро, ожидая одобрения. Молодой минотавр суетился, не в силах усидеть на месте, и проявлял не только беспокойство за крошечного гоблина, который не доставал ему и до колена. Хотя он никогда не признался бы в этом, даже под пытками, Дим был тронут увиденным. Его камердинер, замечательное существо по любым меркам, проявлял искреннюю доброту к гоблину, о котором его обязали заботиться.

Для Дима это было столь необходимым напоминанием о том, что в мире есть добро.

— Давай, покажи ему. Сделай это. — Мунро сделал жест своей большой, мускулистой рукой.

При этих словах Пьюк Паддл совсем застеснялась: она замялась, заерзала и попыталась разгладить платье свободной рукой. Глубоко вздохнув, она согнула колени, взяла в когтистые пальцы лоскут платья и сделала реверанс. Не зная, как реагировать, Дим стоял, не шевелясь, его губы все еще кривились в привычной усмешке.

По прошествии, как ему показалось, двух минут он сказал Мунро:

— Ты научил гоблина делать реверансы.

Не прошло и секунды, как Мунро ответил:

— Это показалось правильным.

Дим ничего не ответил на это, но щеки его напряглись, а рот почти искривился в улыбке. Склонив голову, он выгнул шею так, что оказался на уровне глаз Пьюк Паддл:

— Тебе придется сделать реверанс, когда ты встретишься с императрицей. Императрицей, если я правильно помню титул. Уверен, она будет впечатлена.

— Дим, ты приглашаешь гоблина на ужин? — Мотт недоверчиво покачал головой.

— Мы приглашены на ужин. Гоблин со мной.

Мотт фыркнул, но больше ничего не сказал.

Блекберд, не в силах больше молчать, отпихнула Дима с дороги, протиснувшись мимо него, и села на пол перед Пьюк Паддл. Потянувшись вниз, она поправила гоблину платье и занялась другими делами в стиле Блекберд, при этом говоря:

— Ты очень красивая в этом платье. У меня нет красивого платья, но, опять же, я хожу на четвереньках. Не думаю, что я смогу сделать реверанс, чтобы спасти свою жизнь. Ты ведь помнишь, что Мунро учил тебя пользоваться вилками и ложками?

Гоблин испуганно кивнула.

— Она легко освоила столовые приборы, — заметила Бейли. Затем, глядя Диму прямо в глаза, она добавила: — Ей не нравится быть голой. Или грязной. Дим, у твоего гоблина есть стандарты.

Аристократическая усмешка Дима усилилась:

— Так и должно быть, ведь она моя служанка. Я не могу допустить, чтобы она была потрепанной и отвратительной, выглядела как бродяга…

— Да, если бы она выглядела как ты, это было бы плохо, — вклинилась Бомбей и тут же стала объектом леденящего душу взгляда Дима. — Когда ты придешь на ужин, тебя представят как Принца Оборванца.

— И моя верная кошачья последовательница, Леди Бродяшка, Орущая в Глухом Переулке.

Хвост Бомбей стал как восклицательный знак, но она ничего не сказала.

Бейли спросила:

— Как выглядит кьютимарка сарказма?

Не обращая внимания на все это, Дим вернул свое внимание к маленькому, беспомощному, жалкому существу, которое выглядело совершенно обескураженным всем происходящим:

— Держись рядом со мной. Сохраняй спокойствие и тишину, и все будет хорошо. Если кто-нибудь из пони скажет что-нибудь унизительное, я вырву ему аорту… — тут он сделал долгую драматическую паузу, а когда напряжение немного спало, добавил — … через задницу.

— Что ж, у принца есть его верная свита, пойдемте есть. Интересно, где Джоли и Гратин?

— Мотт, если ты спрашиваешь… — Бомбей добавила к своим словам пренебрежительный взмах лапой.

Прошло некоторое время, но к Мотту пришло понимание, и он улыбнулся:

— А ведь мы держали беднягу Гратина подальше от Джоли. — Измученный боевой инженер немного посмеивался, наконец заметно расслабившись, и в его глаза вернулось хорошее настроение. — Пойдемте есть.

Дим вошел в комнату, ожидая официальной встречи, но был приятно удивлен, когда понял, что этого не будет. Перл Фишер была одета, но не изысканно. Кроме того, она была их хозяйкой — удивительное положение для Императрицы. Джоли и Гратин уже сидели за столом, и, судя по всему, Джоли была вполне довольна собой.

На одном конце стола сидел Хром в теле единорога и читал книгу.

— Простите, но мой муж к нам не присоединится. — Уши Перл Фишер опустились в извиняющейся позе. — Последние несколько дней отняли у него много сил. Он проводит время с нашими жеребятами, чтобы восстановить силы и снова стать самим собой.

— Ах, но он не тот красавец, чьей компании я искал, — ответил Дим.

Уши раздвинулись, глаза Перл Фишер сузились:

— Джиби Кинг — льстец. Чувствуй себя как дома. Вино есть, как и было обещано.

Изящной аристократической походкой Дим подошел к столу и сел в конце напротив Хрома, который все еще не поднимал глаз от своей книги. Затем стали садиться остальные, и за столом стало довольно тесно. Все спутники Дима — пони, гиппогриф, минотавр, абиссинец, два дракона и один гоблин — собрались вместе. Когда они рассаживались, он смотрел на них, чувствуя какое-то странное родство с ними, даже с теми, кого он почти не знал.

Со временем он узнает их.

— Прежде чем мы начнем, — сказала Джоли, усаживаясь прямо, — … нам следует вспомнить Барда. Давайте опрокинем бокалы и помянем его.

Слова поразили Дима, и что-то глубоко внутри него сдвинулось — физическое ощущение, от которого сворачивались кишки. В этом-то и заключалась проблема: он помнил Барда. Раны были еще свежи, еще не зарубцевались, так что их лечение было неприятным, брезгливым занятием, которое приходилось откладывать. Внезапно больше всего на свете ему захотелось остаться одному.

По трагическому стечению обстоятельств аромат вина не принес ни утешения, ни облегчения.

Дим наблюдал, как наполняется его бокал, и со вздохом опустился на пол, ссутулившись. Ему пришло в голову, что Пьюк Паддл так и не сделала реверанс Императрице, и это только усугубило его тоску. Он скучал по своему другу и размышлял: был ли Бард отомщен должным образом? Оправдала ли себя его смерть? Дим не мог знать, не мог определить, примирился ли с потерей Пате о Пуле.

Гасконей лежал в руинах, но его можно было спасти.

Он чувствовал слабость, усталость, словно мог вернуться в постель, закрыть глаза и погрузиться в дремотную пучину. Только теперь, когда друга не стало, Дим понял, насколько важны были эти ценные мгновения. Это было похоже на драгоценный ресурс, которого было слишком мало, и теперь, когда его не стало, ему захотелось большего.

Потеря причиняла боль.

Дим знал, что в любой момент любой из его спутников может умереть. Их жизни что-то значили для него, и это беспокоило его, потому что он не мог смириться с мыслью о потере. Проще и спокойнее было ничего не иметь. Одинокий наемный волшебник, жизнь в пути, переезды с места на место, никогда не задерживаясь на одном месте надолго. Казалось, что была совершена ошибка, но он не мог отрицать, что стал лучшим пони, совершив ее.

— Бард был лучшим из нас, — сказал Дим, поднимая бокал.

За столом все последовали его примеру, даже те, кто не знал Барда, и от этого Диму стало легче. Даже Хром присоединился к нему — загадочный, таинственный Хром, серебряный дракон, чья сила соперничала с силой любого аликорна. Уважение и порядочность были сейчас крайне необходимы, ведь родина Барда погрузилась в варварство. Вот они и сидели вместе в высокой башне, защищенные от всех угроз, кроме самых страшных.

Увы, другие не разделяли этой удачи.

Когда был поднят последний бокал, Дим выпил. Первый глоток по неизвестной причине оказался горьким. Возможно, это было само вино или воспоминания, возникшие при его употреблении. Но с первым глотком распространилось тепло, как мягкий, обнадеживающий рассвет, а вместе с теплом пришла сладость, пусть и переменчивая. Откинув голову назад, Дим опустошил бокал в несколько глотков.

Что-то было не так с его глазами: его собеседники были размытыми, нечеткими, и как он ни старался, не мог на них сфокусироваться. Кроме того, его глаза были влажными — неприятное состояние, которое он ненавидел и презирал. Он наполнил свой бокал раньше всех остальных пони, а затем уничтожил его самым аристократическим образом.

— Бард был прекрасным трахальщиком. — Слова Джоли ошеломили всех присутствующих, и многие головы повернулись, чтобы посмотреть на нее. — Нет, он был великолепным трахателем, как и подобает тому, кто мог бы стать Аликорном Любви. Он дарил, он был нежен, но в то же время он был и маленьким развратным говнюком, который увлекался всякими извращениями. Мир стал меньше без него. — Затем, держа свой бокал в щетке, миниатюрная кобыла высоко подняла его в знак приветствия. — Мир испытывает нехватку прекрасных трахателей, и мы скорбим о каждом потерянном драгоценном экземпляре.

— Вот вот, — сказала Бейли, тоже поднимая свой бокал.

Налив еще вина, Дим тоже поднял свой.

Следуя примеру Джоли, они выпили вместе. Дим опустошил еще один бокал, и теперь ему стало лучше, достаточно хорошо, чтобы поесть. Перед ним поставили вазочку с сыром, тарелку с хлебом, фруктами и овощами, а также набор вилок с длинными ручками. Затем, не понимая, чем это чревато, Дим взглянул на Пьюк Паддл, чтобы проверить, как она себя чувствует.

Она сжимала в руках крошечную кукольную чашку, которую предусмотрительно поставили для нее.

Он был вынужден закрыть глаза, потому что момент был слишком тяжелым. Его эмоции захлестнули от этого трогательного зрелища. Она поминала незнакомого ей пони, и ее странное, почти лисье лицо было таким торжественным в тот краткий миг, когда он смотрел на нее. Говорят, что гоблины — жестокие, бесчувственные существа, но только что он убедился в обратном.

Конечно, говорили, что и он сам был грубым и бесчувственным существом.

Открыв глаза, он увидел, что на него смотрит Блекберд. Ее глаза были двумя блестящими зелеными драгоценными камнями, затерянными в клубящейся, мерцающей, блестящей пустоте тьмы. Она была самой черной из всех, на кого он когда-либо смотрел. Возможно, дело в вине, но на Блекберд сейчас было очень приятно смотреть, она была прекрасна, пиршество для глаз.

Моргание вызвало обман зрения, и на мгновение он увидел Дарлинг Дарк, наложенную на Блекберд. Еще одно моргание помогло исправить ситуацию, но воспоминание, вызванное однажды, не уходило. Тупые когти меланхолии не делали чистых надрезов, а скорее кромсали и калечили его серое вещество. Его магия ослабла — настолько, что он был вынужден переключать потоки, а телекинез чередовался между двумя цветами его несовпадающих глаз.

Уши дрогнули, и Дим почти услышал, как Дарлинг поет.

— Джиби Кинг составляет компанию призракам. — В голосе Перл Фишер слышалось беспокойство, и она смотрела на Дима пронзительными, знающими глазами. — Ты потерялся в компании живых, Джиби Кинг. Отойди от этих призраков и будь с нами, теплыми.

— Как… — Дим сглотнул, но не смог проглотить комок в горле. — Откуда ты знаешь?

— Я чувствую то, что нельзя увидеть, — загадочно ответила Перл Фишер. — Минуту назад я почувствовала холод. Он словно скребет по костям.

Не заботясь о том, что он говорит, и о том, что другие могут подумать об услышанном, Дим излил Перл Фишер свое сердце:

— Перед смертью она увидела бледного пони, и его окружали тени. С тех пор она преследует меня. Я постоянно вижу ее лицо и иногда слышу, как она поет.

— Ты не сумасшедший, если тебе так кажется. Это реально. Во всяком случае, достаточно реально. — Перл Фишер налила Диму еще вина, ее глаза были полны заботы. — Ешь. Пей. Проводи время с нами, живыми. Не давай мертвым повода повода для беспокойства. Они не могут приходить туда, где жизнь сильна.

Насторожившись, Дим не был уверен, верит ли он в это, но вслух ничего не сказал. Возможно, пока лучше оставить этот вопрос без внимания. Если они не могут приходить туда, где жизнь сильна, то как он мог видеть Дарлинг всего мгновение назад? Возможно, это был он, чужак, один в толпе. Эта мысль тревожила, беспокоила, была неприятна.

Он был здесь, вспоминая ушедших. Поминая Барда, Дарлинг пришела на зов. Если верить Перл Фишер, это была не просто уловка разума. Дима раздражало то, что Перл Фишер, похоже, знала. Как единорожка научилась магии духов зебр? Такое было возможно, и доказательства этого лежали прямо перед ним.

Хром, его серебристая шкура мерцала, завораживающе переливаясь, прочистил горло и сказал:

— Мертвым здесь не рады. Хватит об этом. — Из кончика его рога вырвалась вспышка света, и комната наполнилась жизнеутверждающим теплом.

Дим сразу же почувствовал разницу. Его мысли успокоились, пульс замедлился, и он почти снова почувствовал себя в своей тарелке. Несмотря на дрожь, он поднял бокал, поднес его к губам и опустошил в несколько глотков. Затем, поставив бокал на место, он решил, что ему гораздо больше нравится общество живых.

111. Приглашение к свету

Еда была вкусной, но мало чем удовлетворяла. А вино? То же самое. Короткое появление Дарлинг наложило отпечаток на настроение Дима. Хотя в нем было сожаление, не говоря уже о боли, он был более задумчивым, более погруженным в себя, чем кто-либо другой. Пока он ел, он размышлял, задаваясь вопросом, как все могло бы быть. Оглядываясь назад, он обретал мудрость, а с мудростью — ясность. С ясностью он увидел гораздо большую картину.

Даже если бы он остался дома, в какой-то момент гнусные планы его матери стали бы известны. Дом не смог бы долго оставаться домом, и им пришлось бы бежать: такой исход был неизбежен, неотвратим. Это был бы ужасный исход, знал Дим, потому что тогда он попал бы в лапы Грогара, не имея ни малейшего чувства собственного достоинства, которое обрел за время пребывания на островах Гриттиш. Возможно, он принял бы Грогара только ради комфорта, или от скуки, или просто чтобы продолжить свое мертвое, приглушенное существование.

Его спутники рассмеялись, и Дим отвлекся, но не настолько, чтобы потерять ход мыслей. Тот Дим, прежний, был воплощением слабости: мягкий, бесхребетный, хнычущий, без малейшего чувства характера. Что же касается Дима, которым он был сейчас… Он переводил взгляд с одного спутника на другого, за исключением Блекберд, потому что боялся того, что мог увидеть.

Их бой был его боем. Почему? Совсем недавно он убеждал себя, что знает причины, но теперь сомневался. Однако это сомнение не было самоистязанием. Нет, это было интроспективное, самоисследующее сомнение. Он искренне беспокоился о собственных мотивах, и слова Мартине, как и слова Паучьей Королевы, эхом отдавались в глубинах его сознания.

Какая-то часть его души жаждала поговорить с Шантико.

— Дим.

При звуке его имени все его мысли разлетелись в разные стороны. Голос был властным, даже повелительным, и если раньше он был дружелюбным, добрым, то теперь ничего подобного не было. Держа вилку для фондю наперевес, Дим встретился взглядом с Хромом, драконом, носившим тело единорога. Его голос был холодным, совершенно лишенным тепла и эмоций. Дим понял, что с ним не разговаривают, а, скорее, обращаются к нему.

— Почему ты укрываешься в тени, Дим? — Обе передние ноги Хрома уперлись в стол, и не-единорог наклонился вперед. — Если бы ты только шагнул к свету, Дим… принял его. Ты не был бы так уязвим для этих… вторжений. Твои отклонения подвергают риску и тебя, и твоих спутников. Зачем так поступать с ними?

За столом воцарилась тревожная тишина, даже звон посуды и бокалов казался приглушенным. У Дима не было ответа, по крайней мере в данный момент, и слова Хрома вывели его на чистую воду. Не-единорог отпил из своего бокала вина, скорчил гримасу и поставил бокал на стол. Дим, не желая показывать, насколько он потрясен, откусил от пропитанного сыром хлеба, насаженного на конец вилки для фондю.

— Посмотри на себя… посмотри, как ты поднялся над своей низменной природой. Ты силен, Дим… с этим не поспоришь. Но если бы ты только шагнул к свету… ты мог бы стать поистине великим. Твое имя будут помнить в веках. За хорошие вещи, заметь. А не позор. Отбрось свое вырождение и сделай шаг к свету, Дим.

Сузив глаза, Дим с усмешкой посмотрел на дракона в теле единорога:

— Знаешь, я не призываю тебя уйти в тень вместе со мной. Я недостаточно ханжа. Мне кажется, в этом есть что-то от меня. Шантико, как сила праведности, выбрала меня своим глашатаем… а не какого-то напыщенного, болтливого, самодовольного болвана.

— Эти эмоции… эта страсть… этот огонь. Он горит только ради твоей собственной цели. Своим великим умом ты не продвигаешь никаких великих целей, кроме своих собственных эгоистичных целей. Есть дворяне, Дим, и есть дворяне. Те, кто действительно рожден править. Сейчас ты никому не нужен, даже самому себе. Твоя нерешительность сделала тебя уязвимым, даже слабым, перед натиском Врага. Но ты мог бы сделать больше. Посмотри, что ты сделал здесь. Но это… это ты недостаточно старался.

— Твоя лесть — всего лишь укол оскорбления под видом комплиментов. Неужели это и есть манеры драконов? — Дим увидел, как по лицу Хрома пробежала темная тень, и его охватило злобное ликование, которое он старался не выдать. — Неужели праведникам не нужны манеры за столом? Не уважаешь хозяев? Как получилось, что я, существо, которое ты порочишь и пытаешься опозорить, придерживаюсь лучшего этикета, чем ты? Говори что хочешь о моем вырождении, но у меня безупречные манеры за столом.

— Ты не уважаешь доброту…

— Думаю, ты хочешь сказать, что я не боюсь тебя и не подчиняюсь твоим самодовольным, надменным требованиям. Твоя отстраненность вызывает у меня отвращение. Вы, драконы, могли бы сделать больше для мира. Но нет… Ты пришел на помощь только по просьбе другого. Пока ты и тебе подобные только и делали, что упивались собственной славой, сколько существ погибло здесь? Сколько страдало? Как долго продолжался этот упадок, пока такие способные существа, как ты, ничего не делали? К черту тебя, и к черту твое ленивое высокомерие, змей. — Затем, вспомнив о своих манерах, он жестом указал на двух спасенных им драконов и добавил: — К вам это не относится. По крайней мере, вы двое помогали миру.

Проминенс, казалось, пришла в ужас от такого обмена мнениями и отвела глаза.

Мотт, бросавший опасливые взгляды в сторону Хрома, прочистил горло и сказал:

— Если позволите, я хотел бы обратить внимание на то, что Дим прав. Вы, старшие драконы, ничего не делаете, пока вам это не выгодно, и при этом смотрите на нас свысока и обращаете внимание на наши недостатки.

— Мы не можем вмешиваться во все, потому что вы, недолговечные существа, всегда находитесь в состоянии конфликта. Ваши общества меняются слишком быстро, чтобы мы могли за ними угнаться. Когда-то, когда рабы восставали против своих хозяев, правильным решением было помогать им поддерживать порядок. Теперь все изменилось. Когда рабы восстают, чью сторону мы принимаем? Изменения, которые вы и вам подобные вводите… изменения ради изменений… и всегда так быстро. Некоторым вещам мы позволяем случиться, а потом предоставляем истории судить, кто был прав, а кто нет. Трудно сказать, когда наступает подходящее время для участия в жизни общества. С вашим родом все выглядит как кризис. — Хром, говоривший спокойным тоном, налил себе еще вина, не сводя взгляда с Дима.

Блекберд ерзала на своем месте, как будто сидела на раскаленных углях, и Диму хотелось, чтобы она не так отвлекала его. Ее лицо всячески искажалось, когти сгибались, а позади нее хвост бил по пустому воздуху. Как раз в тот момент, когда Дим собирался сказать Блекберд что-нибудь о том, что она делает, у нее нашлись свои слова.

— Ты только что защищал рабство? Это то, что считается хорошим?

— Когда-то это было приемлемо, — ответил Хром, все еще говоря безэмоциональным тоном.

— Я думала, добро незыблемо. — Блекберд бросила на Хрома хищный взгляд, и это отвлекло его внимание от Дима.

— Это было благородно. Массы обретали цель, смысл и трудились во имя высшего блага. А теперь оглянись вокруг. Посмотри на шпану. У этих существ нет ни цели, ни смысла, и каждый из них трудится ради цели, не превышающей их собственного выживания.

— Это очень похоже на разговоры рабовладельцев…

— Ты совершенно не способна увидеть общую картину своей короткой, ничтожной жизни. Вот почему мы не вмешиваемся. Наши и твои взгляды совершенно несовместимы. — Хотя его голос не изменился, Хром нахмурился.

Но прежде чем он успел сказать что-то еще, Проминенс заговорила, и сделала это с большим красноречием:

— Эмбер пытается создать родину драконов. Она считает, что мы слишком долго сидели сложа лапы и ничего не делали, пока мир вокруг нас страдал. Мы способны на великое добро, но слишком долго мы только и делали, что заботились о своих собственных эгоистичных интересах. Именно поэтому нас с Тодом отправили в мир, чтобы мы научились действовать лучше. Мы — драконы. Мы могучие и сильные драконы. У нас благородная репутация? Нет. Мы придурки. Эгоистичные, жадные, алчные придурки.

— Проминенс, — начал Хром, его спокойствие исчезло, а тон стал назидательным.

Но его прервали, когда она продолжила:

— Великий позор Эмбер в том, что мы ничего не предпринимали, пока этот конфликт не затронул нас. На нас охотятся. Нас убивают. Большие драконы ушли в затворничество, прячась в своих тайных местах, пока не пройдет эта беда, а мы, маленькие, застряли, пытаясь выжить сами. У нас нет друзей. У нас нет союзников. Нас ненавидят из-за того, как поступили вы, старшие драконы. Мы расплачиваемся за ваше бездействие. У нас нет доброй воли, и теперь мы вынуждены просить о помощи. Мы не реализовали свой потенциал.

— Эмбер не права в том, что делает. Мы, драконы, не должны вмешиваться.

Проминенс ощетинилась, а теперь и Тод, который плохо отреагировал на гнев своего компаньона.

— Тогда почему ты здесь и помогаешь им? — потребовала Блекберд.

— Потому что Селестия попросила меня об услуге, — без колебаний ответил Хром.

— Значит, твое представление о добре — это долго дремать, а проснувшись, проверить, стал ли мир за это время лучше или хуже? — Когти Блекберд забарабанили по столу, и, пока она ждала ответа, ее острые зубы заскрежетали за губами.

Хром не ответил. Он сидел и пил вино, его глаза сверкали каким-то непонятным, но явно угрожающим взглядом. Дим чувствовал напряжение в воздухе — и магию тоже. Он был почти уверен, что чешуя Хрома слегка погнулась от этого обмена, и древний дракон был зол.

— Ты велел Диму выйти на свет… творить добро, в то время как твои сородичи дремлют веками, оставляя нас и свою молодежь страдать, пока мир меняется к худшему. — Когти Блекберд перестали барабанить и теперь вырезали в дереве глубокие борозды. — Лицемер! — Она выплюнула это слово с такой яростью, на какую только была способна.

— Меня не будут судить такие ничтожные и недальновидные существа. — С этими словами Хром исчез.

— Мне нужен воздух! — закричала Блекберд, отталкиваясь от стола.

Дим смотрел, как она поднимается; он подумывал присоединиться ли к ней, но нужно было есть фондю, а также пить вино.

По одному или парами компаньоны удалялись от стола. Вскоре после ухода Блекберд ушла и Бомбей. После этого ушли Мотт и Бейли, причем Мотт сказал, что у него есть дела перед их уходом, но ни разу не упомянул, что это за дела. Следующими были Джоли и Гратин. Джоли вежливо сообщила им, что хочет убедиться в том, что Солнечное Жало в полном порядке.

Даже когда гости уходили, жизнерадостное настроение Перл Фишер не ослабевало.

Мунро наслаждался едой, и, судя по всему, Пьюк Паддл тоже. Ее вилка была слишком велика для нее, но это не мешало ей стараться, чтобы все получилось. Проминенс была растеряна — настолько, что ничего не говорила, вообще ничего не говорила и смотрела в свою тарелку, пока ела. Что касается Тода, то он просто сидел, ухмылялся, сиял, просто был счастливым драконом, каким он и был.

— Дела обстоят так, как обстоят, — сказала Перл Фишер, улыбаясь теплой, любезной улыбкой. — Не все из нас ходят в свете, и это нормально. Ткачи, при всей их мнимой доброте, идут по Срединному Пути.

Дим, заинтригованный, позволил своему лицу показать это.

— На Срединном Пути есть доброта. — Глаза Перл Фишер были яркими, притягательными, и было понятно, почему Шансон был влюблен в нее. — Или мне так сказали. Если честно, я никогда не задумывалась об этом. Они делают то, что делают, а я делаю то, что делаю. Ткачи не говорят мне, что делать, а я не говорю Ткачам, что делать. С чего бы это? — Она сильно тряхнула головой, отчего ее уши слегка дернулись.

— Джиби Кинг, ты спас гоблина. Разве это не доброта? Те из нас, кто действительно принимает добро и свет, не могут пощадить такое существо. Никакой терпимости. Мне стыдно говорить об этом, но мы, хорошие, заботимся о своих. О тех, кто выглядит как мы, говорит как мы и ведет себя как мы. Здесь нужно извлечь урок, потому что… Я не говорю, как они, не выгляжу, как они, и не веду себя, как они. Может, я и единорог, но я больше зебра, чем пони. Те, кого Хром может назвать добрыми, захватили наш остров, колонизировали его и сделали мой род рабами. Так много было сказано.

Мунро вздохнул.

— Ты вздыхаешь. Почему? — спросила Перл Фишер.

— О… — Молодой минотавр, поставленный в тупик, протянул руку. Но через мгновение он сдался и заговорил. — У нас, минотавров, есть кастовая система. Она считается хорошей… но… я сомневаюсь в ней. У меня есть сомнения. Я не уверен, что это хорошо. Это порядок, и я полагаю, что это хорошо… но хорош ли порядок? Я имею в виду, что рабство — это форма порядка, а тираны могут поддерживать мир. Но разве мир под тиранией — это хорошо?

— В этом и заключается опасность отъезда из дома, юноша. Мы знакомимся с другими мыслями и подвергаем сомнению то, что знаем. Некоторых это пугает. Я знаю это, как и то, что многие здесь чувствуют угрозу от меня. — Улыбка Перл Фишер на мгновение померкла, а глаза потемнели. Но это длилось недолго, и ее солнечный настрой проявился.

— Возвращаться домой будет тяжело, — пробормотал про себя Манро.

Для Дима возвращение домой было невозможным, но, несмотря на эгоистичные мысли, он почувствовал симпатию к своему камердинеру. Он взглянул на двух молодых драконов, один из которых не согласился со старшим. Каково ей было дома, подумал он. Она уехала, и, как и Мунро, ее горизонты были расширены. Раздвинулись. Возвращение домой может оказаться трудным или легким, сказать было невозможно.

— Покой тирании, — сказал Дим тем, кто его слушал, — сродни покою могилы. Индивидуальность подавлена. Самость умирает. Бойтесь тихих мест, где никто не смеет говорить и не смотрит вам в глаза. Вот чему я научился в своих странствиях. — Редкая улыбка украсила его лицо, хотя он и не осознавал, когда это произошло. Через мгновение он кивнул своим соседям по столу и хотел сказать последнее: — Пожалуйста, извините меня. Спасибо, Перл Фишер, трапеза была прекрасной. Вы были очень любезной хозяйкой.

112. Жара и влажность

Заслуженная власть — это не то же самое, что власть данная или власть взятая. По неизвестной причине эти слова пронеслись в мыслях Дима и заставили его задуматься. Попыхивая трубкой и пуская облака сладкого дыма, насыщенного гвоздикой, он отправился на поиски Блекберд. Что такое сила? И что такое добро? Это были отвлеченные мысли, но хорошие, желанные отвлечения. Хром дал ему много пищи для размышлений, много поводов для раздумий.

До сих пор Дим хотел власти ради власти; это казалось ему совершенно естественным, совершенно разумным. Но теперь он желал власти по другим причинам. Власти, чтобы защитить своих друзей. Власти, чтобы заставить вещи происходить, вещи, которые он считал правильными. Он хотел власти, чтобы защитить тех, у кого не было власти для себя.

Порядочность Блекберд основательно подкосила его в самом худшем смысле.

Слова Мартине преследовали Дима больше, чем он мог бы признать. Ему было интересно, что Мартине думает о Хроме, но у него не хватало мотивации пойти и спросить. Попыхивая трубкой, он размышлял о том, насколько сложной стала его жизнь, и о том, что сейчас он думает обо всем, чему раньше не придавал значения.

Например, о том, что он верил, будто может идти по срединному пути и при этом поступать правильно.

Проблема с моральным компасом, как считал Дим, заключалась в том, что он указывал только одно направление. Если кто-то шел в другую сторону, в любом направлении, он удалялся от единственного направления, которое имело значение, и это было приемлемо. Для Дима обходные пути были вполне приемлемы. Даже предпочтительнее. Нужно было останавливаться и смотреть на достопримечательности, которые могла предложить нравственная сельская местность.

Услышав голос Блекберд, его уши непокрытые шляпой навострились.

Когда дверь открылась, голова Блэкберд повернулась почти бескостным, неестественным образом, и увидела, как Дим вошел. Без шляпы его было видно гораздо больше — все правильные части. Его блестящая черная грива сверкала голубоватыми бликами, а любопытно изогнутые заостренные уши притягивали взгляд. Дим не был красив в традиционном понимании этого слова, он был смущающе женственным. Блекберд страдала из-за своего интереса, который часто оставлял ее в недоумении и более чем легком замешательстве.

У двусмысленного влечения были свои плюсы и минусы.

— Смотри, Дим, — сказала ему Бомбей, когда он вошел в комнату. — Посмотри на улицу. Смотри!

Пока Дим приближался, ступая так, как умел только он, Блекберд с сожалением отвела взгляд, чтобы посмотреть в окно. Снаружи Хром совершал невозможные магические подвиги, и наблюдать за этим было одно удовольствие, даже если она и была в ярости от того, что серебряный дракон говорил такие неприятные вещи.

Теперь, выглядя как настоящий дракон, огромный серебряный змей размахивал когтями, словно дирижер, и с каждым движением, с каждой волной, с каждым жестом здания собирались сами собой. Мосты восстанавливались. Водопроводные трубы переставали течь, а оборванные концы соединялись. За считанные мгновения Хром делал ремонт, на который в противном случае ушли бы месяцы, а то и годы. Даже булыжники мчались по разбитым бульварам и собирались воедино, как пазл.

— Эти пони…

— Да, Дим. Они поклоняются дракону, — сказала Бомбей, прежде чем Дим успел закончить свой вопрос.

— Хмм, — хмыкнул Дим, а потом снова — Хмм.

Теперь он стоял у окна, и Блекберд могла видеть его краем глаза. Когда она дышала, то чувствовала его запах, запах гвоздики, конопли, Дима. Она легко могла обхватить когтями его костлявую шею и почти все тело. В данный момент он был чист, ухожен. Когда он был в своем аристократическом облике, он казался ей наиболее привлекательным, но и в его растрепанном виде тоже кое-что было.

Но самой интригующей чертой были его непохожие глаза, и из всего, что можно было разглядеть, они нравились ей больше всего. Она позволила себе мгновение пьянящей влюбленности, мгновение девичьей скрытной незрелости, которая почти заставила ее хихикнуть. Дим не был любителем хихикать, да и смеялся он нечасто. Он не был склонен к легкомыслию, и порой Блекберд хотелось, чтобы он был немного игривее. У Дима были свои недостатки, но она могла с ними смириться.

— Я понятия не имею, сколько ему лет, — сказал Дим, его слова были несколько затуманены трубкой, которую он держал в углу рта. — Мне странно, что во мне есть часть его сущности. Как бы я ни старался, я не могу осознать этот факт. Мы с ним разные существа.

— Что он имел в виду, когда говорил о Проклятии Найтмер? — спросила Бомбей. — Когда вы двое разговаривали, об этом заходила речь? Ты собираешься стать Найтмер, как принцесса Луна?

— Я не кобыла. — Усмешка Дима была идеально невозмутимой. — Хром сказал мне, что потомки Луны притягивают безумие и злые силы, которые их искушают. Он назвал это наследственной слабостью и сказал, что она в той или иной степени затрагивает всех нас, каждого из тех, в ком есть хоть капля крови Луны. Худшие аспекты этого не замечают большинство из нас, но тех из нас, кто проявляет признаки силы, тех из нас, кто исключителен, эта тень преследует.

Блекберд оказалась более чем заинтригована этим разговором по целому ряду причин. Она хотела заполучить Дима — более того, у нее были на него планы, — и эта нависшая угроза бросала тень на ее планы. Это не обескуражило ее, отнюдь, но заставило насторожиться. Стать осмотрительной. Это заставляло ее задумываться о том, что может быть.

— И ты сделал это своей силой? — спросила Бомбей.

На это Дим пожал плечами, и его худое тело завибрировало от движения:

— Не знаю, как. Хром мало что говорил на эту тему, так что я остаюсь в неведении на этот счет. Возможно, у Луны есть более глубокие познания.

— Может быть, это потому, что принцесса Луна стремится быть хорошей и борется за это, а ты… ты просто борешься за то, чтобы быть собой. Если бы ты ходил в свете, как советует Хром, то эта злобная тьма могла бы прийти и задушить тебя, Дим.

— Возможно. — Дим снова пожал плечами, и Блекберд почувствовала покалывание в женских местах.

— Интересно, как это влияет на Эри. — Подняв лапу, Бомбей потрепала пушистый подбородок, и ее усы затрепетали. — У нее бывают необычные приступы меланхолии. Трудно сказать, что их вызывает — ее прошлое, ее характер или эта злобная тень. Не знаю, все кажется таким двусмысленным. — Отражая ее задумчивое настроение, хвост свернулся в вопросительный знак и так и остался, пока она потирала подбородок.

Они втроем наблюдали, как дракон творит чудеса внизу. Блекберд была рассеянна, Дим — задумчив, а Бомбей, казалось, с удовольствием потирала подбородок. Когда казалось, что разговор может перейти в тишину, Блекберд желала, чтобы ее спутники продолжали говорить. Ей хотелось слышать голос Дима — что-то в нем успокаивало, вселяло уверенность.

И к тому же он был приятен.

Погрузившись в свои мысли, Блекберд вытянула один когтистый палец, просунула его под прядь Дима и щелчком откинула ее вверх, подальше от его лица. Она снова упала, но это было прекрасно. Это было хорошо, даже ожидаемо, поскольку давало ей повод снова прикоснуться к нему. Он поморщился — звук, заставивший напрячься все мышцы ее тела, особенно те, что находились в потайных местах, — но он не отстранился от нее. Все становилось лучше, легче, возможно.

Без предупреждения Дим вынул трубку из уголка рта, и Блекберд ахнула от неожиданности, когда трубка оказалась между ее раздвинутых губ. Только когда трубка слегка щелкнула о ее зубы, она пришла в себя. Стыдливо попыхивая трубкой, она позволила головокружительному чувству блаженства овладеть собой. Затем, с такой же неожиданной внезапностью, трубка была вынута, и Дим возобновил курение.

— Я оставлю вас наедине, — почти шепотом сказала Бомбей. — Не делайте ничего необдуманного. — Выдохнув, Бомбей отступила от Блекберд и, сделав несколько шагов, повернулась к двери.

Наконец-то они остались наедине, без обязательств и давления. Только они вдвоем, а может, и втроем, трудно сказать. Дим сидел на том, что можно было с натяжкой назвать диваном: с тонкими подушками, обеспечивающими лишь минимальный комфорт, и внушительным деревянным каркасом, с голыми, без подушек подлокотниками. На таком сидели по необходимости, и то недолго.

Что касается Блекберд, то она сидела на полу, прямо перед диваном, что предоставило ей редкую возможность видеть Дима глаза в глаза. Она видела его и в лучшие, и в худшие времена; она видела его со всех возможных сторон во время их путешествий. Но она предпочитала видеть его глаза в глаза. На нем не было ни очков, ни шляпы, ничего, что скрывало бы его лицо, его идеальное, прекрасное лицо.

В нем чувствовалась опасная романтика, и она это знала. Молодая гиппогрифка, не слишком сведущая в мире, существо, только что пришедшее с фермы. Сельская община, которую она называла домом, никогда не предлагала ей ничего, кроме сурового, черно-белого взгляда на мир, а серый цвет оставался лишь для бурных дней или пепла в камине. Хорошее было хорошим, плохое — плохим, и единственным доказательством разнообразия была история любви ее родителей. Увидеть мир и все, что он может предложить, было, мягко говоря, ошеломляюще.

Затем наступил тот день в Черепахе-Туге.

Дим ворвался в ее жизнь и стал причиной гибели смысла.

Блекберд была полностью поглощена своим увлечением, хотя оно и было опасным. Она отклонилась от того, что считала важным, — от поисков матери. Вихрь событий, окружавших Дима, захлестнул ее, поглотил, и выбраться из этой воронки было невозможно. Она вложила слишком много своего чувства себя в его выздоровление, в его благополучие.

Но она не осталась без награды: теперь она понимала своего отца.

— Нам нужно поговорить о третьем пони в наших отношениях, Дим.

Она видела, что ее слова застали его врасплох. На краткий миг он оказался обнаженным, уязвимым, и она увидела его панику. Это было редкое зрелище — видеть его таким обнаженным. Протянув лапу вверх, она положила левые когтистые пальцы на его правую переднюю ногу и приласкала его. Это была неизведанная страна, новые горизонты, и Блекберд ориентировалась только на свое чутье. Туманная звезда, не дающая направления, но единственная звезда, которая у нее была.

— Какой она была, Дим?

— Как и я, она едва ли была с Темным Идеалом, — ответил он не более чем шепотом. — Но, полагаю, это не имело значения. Насколько я понял, мы не должны были быть Дарками, а лишь сосудами для наследия Треннога. Что бы это ни было. Полагаю, семейная гордость заставила нас наложить свой собственный образ на шедевр Треннога.

Горечь в голосе Дима заставила Блекберд вздрогнуть, но не отвернуться.

— Она не была хорошей ученицей. Дарлинг не хватало сосредоточенности, ей не хватало стремления, амбиций, воображения, и она довольствовалась тем, что была кроткой. Наказания приходили к ней часто. Оглядываясь назад, можно сказать, что она должна была страдать, ведь им нужна была покорность, но быть слишком кроткой, слишком слабой противоречило Темным Идеалам и влекло за собой мучения. Полагаю, существует тонкая, тонкая грань. Мы должны были быть покорны прихотям друг друга, но также…

Его слова резко оборвались, лицо исказилось, а дыхание участилось.

То, что он сказал дальше, удивило Блекберд:

— Мне нравится, как у нас с тобой все складывается. Вот, например, сейчас. Мы могли бы побыть вдвоем. Только мы. Мы вдвоем. Но ты заговорила о Дарлинг. Твое чувство альтруизма заставляет тебя помогать мне, даже ценой собственного счастья и комфорта. Я не понимаю, что тобой движет, но… я ценю то, что ты делаешь. То, что ты делаешь, заставляет меня хотеть быть лучшим пони, хотя, возможно, не в том смысле, который признает Хром.

Горячий румянец расцвел в пустотах Блекберд, а затем разлился по всему телу, заставив кожу затрепетать. Под крыльями стало невыносимо жарко, и она почувствовала, как в ее пушистых задних лапах поднимается влажность. Дим ценил ее. Его слова подняли ей настроение, и темные тени, отбрасываемые всеми теми ужасными вещами, что произошли, теперь казались чуть менее интенсивными. Чуть менее всепоглощающими.

Ее собственная реакция пугала, но в то же время возбуждала и будоражила ее. По мере того как ее задняя часть продолжала увлажняться, во рту у нее пересохло. Переполненная эмоциями, она прильнула к нему, ощутив на своей мордочке горячее дыхание Дима, и тут же почувствовала холодную, ледяную дрожь ужаса. Все было сложно. Все запуталось, смешалось и запуталось. Стало безумным.

Протянув лапу, она намотала локон гривы Дима на вытянутый когтистый палец. Шелковистость, мягкость — словно тончайший пряденый шелк. В его гриве были густые пряди, которые становились гладкими только после мытья, но грубели от пота и труда. Его глаза двигались — она видела, как они прыгали вокруг, несомненно, переходя от одной черты к другой на ее лице.

Свободными когтистыми пальцами она вырвала трубку у Дима изо рта.

Ее рот и губы были слишком сухими, чтобы целовать Дима, но она все равно это сделала. Наклонив голову на одну сторону, она прижалась мордочкой к его морде и, слегка раздвинув губы, пригласила его внутрь. Они оба колебались, но она ценила эти неловкие моменты, она наслаждалась ими, как тем, что они есть. Когда поцелуй, наконец, состоялся, все было так, как она надеялась.

113. Gute Nacht

нем. Спокойной ночи

Спутанные простыни и одеяла образовывали нежелательные комки в самых неподходящих местах. Блекберд лежала на спине, глядя в потолок и слушая, как рядом с ней дышит Дим. Звуки, которые он издавал, волновали ее, а тело напряглось от беспокойства. После долгого дня, проведенного практически без дела, было приятно ничего не делать. Полупроснувшись, полузасыпая, она думала о поцелуях — а их было много.

Ничего не произошло, и ничего не должно было произойти. Только поцелуи. Много поцелуев. Но тут вернулась меланхолия Дима, а вместе с ней Блекберд заподозрила возвращение призрака Дарлинг. Но Дим не прогнал ее — в последующие мгновения и часы они сблизились настолько, что Блекберд даже не верила, что это возможно. Не было сказано ни слова, но они отдыхали вместе, наслаждаясь обществом друг друга в дружеском, приятном молчании.

А не в неловкой, тягучей, ненужной тишине.

Дим дремал, но сон был для Блекберд неуловимой добычей. Запах вина щекотал ей нос, но выпивка в крови не способствовала дремоте. Что ей было нужно — чего она хотела — так это хорошенько растереть одно место. Блекберд нужно было побаловаться с киской и выплеснуть свое разочарование, но сейчас это казалось несбыточной мечтой. Она подумала о том, что надо бы заняться сексом, и порадовалась тому, как восхитительно грязно звучит это слово.

У девушки были потребности.

Какими бы сильными ни были ее потребности, она еще не была готова, как и Дим. На данный момент этого было достаточно. Это было хорошо. Он был рядом с ней, и этого было достаточно. Она хотела перевернуться на бок, но это означало бы перевернуться и попытаться найти то идеальное положение, при котором она не лежала бы на крыле каким-то ужасно неудобным образом. К тому же это означало бы потревожить Дима, который в данный момент лежал на одном из ее крыльев. Ну, частично. Его голова покоилась на теплом, пушистом, удобном месте, и она была уверена, что это доставляет ему комфорт, а ей — дискомфорт, но это было нормально. Все было в порядке.

Громовой треск выстрела окончательно разрушил мир и тишину ночи.

Блекберд вскочила с кровати и повалила Дима на пол. Один выстрел. Из других комнат, комнат ее спутников, послышались крики. Пока Дим приходил в себя и поднимал себя с пола, Блекберд вооружалась, как обычно делают, услышав посреди ночи стрельбу. Она услышала, как Дим зарычал, и холодный свет, исходивший из его рога, не принес ни утешения, ни успокоения.

Дверь распахнулась, и Блекберд навела револьвер на темный силуэт в дверном проеме. Это был Мотт, и вооружен он был своим безумно-нелепым четырехствольным ружьем. Прикусив губу, Блекберд опустила пистолет и постаралась успокоить нервы. Бейли стояла позади Мотта, ее грива была накручена на бигуди.

В коридоре послышались грубые, лающие крики солдат…

Собрав магию наизготовку, Дим обвел взглядом переполненный коридор, чтобы понять, что происходит. На Мунро были только бриджи, а револьвер он держал в дрожащей руке. Прямо за ним стояла Пьюк Паддл, и Дим не мог не заметить, что на ней была ночная рубашка. При других обстоятельствах он мог бы насладиться этим зрелищем, но сейчас было не время. Мотт и Бейли были вооружены до зубов и готовы к действию. Даже Проминенс и Тод вышли из своей комнаты и пытались уберечь свои хвосты от того чтобы на них наступили.

— Бомбей.

Что-то в том, как Мотт произнес ее имя, леденило кровь Дима. Дверь Бомбей была закрыта, и она никак не отреагировала на звук выстрела. Дима охватило необычное, нежелательное чувство тошноты, и он застыл на месте, уставившись на дверь, и по его телу струился холодный пот.

— Почему Бомбей не выходит из своей комнаты? — спросила Блекберд почти по-жеребячьи. Отпихнув Бейли в сторону, Блекберд направилась к двери, но заколебалась, прежде чем войти. — Бомбей, ты в порядке?

Дим увидел, как у Мотта сжались челюсти.

Джоли и Гратин — их комната находилась в другом зале, в другом крыле — обогнули угол, за ними следовала многочисленная охрана. Маленькая кобыла и большой грифон были потными и грязными, и было совершенно очевидно, чем они занимались, чтобы скоротать ночные часы.

— Открой дверь, Бёрд, — сказал Мотт срывающимся голосом.

Блекберд кивнула и сделала то, что ей было велено.

Одна лапа все еще подергивалась. Лапа Бомбей свисала вниз с края кровати, и пальцы ее лапы все еще были согнуты. Рядом с кроватью, на полу, лежал пистолет, из ствола которого поднимался завиток дыма, похожий на вопросительный знак. У изголовья кровати царил беспорядок, и чем меньше времени Дим уделял его разглядыванию, тем лучше.

Блекберд резко вдохнула, а затем захлебнулась рвотой.

В редкий момент нежности Дим оттащил ее и развернул, чтобы избавить от ужасного зрелища. Это привело к последствиям: горячая, обильная рвота Блекберд забрызгала все его передние копыта. Вонь желчи и прокисшего вина поднялась и ударила в ноздри Дима, и прежде чем он успел отреагировать, Блекберд снова блеванула.

— Ты, тупая пизда, как ты могла…

— Мотт, не делай этого! — Бейли шагнула ближе, но отступила, увидев выражение лица своего партнера.

— Мы бы посидели с тобой! — Голос Мотта был неровным, срывающимся от ярости. Скрежеща зубами, он поднял стул, а затем разбил его о стену. — Ты могла бы рассказать нам! Ты не должна была оставаться одна! Ты все время говорила нам, что все в порядке! Зачем ты нам врала? — Скрежеща зубами, он принялся пинать разлетевшиеся в щепки останки стула.

Булькнув и едва не подавившись, Блекберд изверглась с потрясающей силой, так что содержимое ее желудка подпрыгнуло и разлетелось, обдав все в зоне поражения — включая Дима, который в момент совершенной стоической выдержки просто стоял на месте. Мунро зажал рот рукой и, качая головой, удалился из комнаты.

— Ради всего святого, Дим! Не стой столбом, уведи Блекберд отсюда! — Из уголка рта Мотта потекла струйка крови, и губа уже распухла. — Чертов кровавый Тартар! Бомбей, как ты могла так поступить с нами? Ищите записку! Лучше бы там была чертова записка! Дим! Вытащи Блекберд отсюда!

Мотт, хоть и был в ярости, оказался прав. Дим потянул Блекберд, но она не отреагировала. Тогда, в момент спокойствия, противоречащего кризису, Дим понял, что, выпроводив Блекберд, он только все испортит. Ему нужен был более прямой способ уйти — добраться прямо до ванной, чтобы они оба могли привести себя в порядок и не оставлять следов на коврах.

Потянув эфир вокруг себя и Блекберд, как занавес, Дим удалился.

Блекберд представляла собой жалкое зрелище. Она лежала на кровати, свернувшись калачиком. На данный момент она перестала всхлипывать, но Дим знал, что в любой момент это может начаться снова. Привести ее в порядок оказалось непростой задачей: она была большим и тяжелым существом, и все это время рыдала. Сердце Дима не было готово к такому натиску, а его сырые, недавно восстановившиеся эмоции были слишком уязвимы.

Как бы ни было больно, он не пытался спрятаться от своих чувств и позволил им поглотить себя. Сидя в кресле рядом с кроватью, он смотрел в пепельную глубину своей трубки и думал о последних часах жизни Бомбей. Какими бесконечно долгими были для нее ночи, как они тянулись, должно быть, невыносимо, а рассвет был лишь далекой мукой, потому что дневные часы не приносили утешения.

Он подумал о своем собственном душевном состоянии после смерти Дарлинг и о том, как выражалось его горе. Его разум, желая помучить его, вызвал в памяти смутные воспоминания о резне. Его собственное падение по спирали было весьма впечатляющим. Он чувствовал себя виноватым за то, что думал о себе, за то, что размышлял о своих проблемах, пока Блекберд страдала рядом с ним.

Дверь открылась без единого стука. Дим поднял голову, прищурился и едва не зашипел от боли, когда свет из коридора ослепил его глаза. В дверном проеме показался силуэт жеребенка, который Дим не мог разобрать, учитывая его нынешнее состояние слепоты. Он поднял одно копыто, как бы защищая глаза от света, и отвернул голову.

— Я решила проведать вас двоих. — Голос Джоли дрогнул до такой степени, что казалось, будто он может сломаться. — Все уже убрано. В комнате. Ковры. Бомбей. Какой беспорядок!

Блекберд хныкала.

— Пришлось усыпить Мотта. Лауданум или что-то еще. Не знаю. Он совсем потерял голову и начал крушить вещи. За ним сейчас присматривает Бейли. Мотт не смог найти записку. Никакой причины. Ни послания. Ни последнего прощания. Никогда не думала, что доживу до того дня, когда Мотт сломается. Он — крепость. Бейли держится, но я боюсь, что это притворство. Если Мотт может сломаться, то и Бейли тоже. Они же один и тот же пони.

Быстро моргая, Дим попытался прояснить глаза.

— Раз уж тут так тихо, я пришла проведать вас обоих. И, возможно, поговорить. Дерьмо, я не знаю. Гратин тяжело это переносит и хочет побыть один. Я не хочу быть одна. Я не могу быть одна. Я не знала, куда себя деть. Поэтому я обошла всех наших, надеясь найти место, где можно остановиться.

Ничего не сказав, Дим жестом указал на кровать.

— Ты не против? — От обычной уверенности Джоли не осталось и следа.

— Мы не против.

В словах Блекберд не было ни капли приглашения, но это не имело значения. Джоли нерешительно подошла к кровати, откинув уши назад и опустив хвост. Вскочив на ноги, она неуверенно встала на угол, но это продолжалось недолго. Блекберд, протянув лапу, схватила крошечную кобылу и рывком притянула ее к себе. Джоли была кукольного размера по сравнению с Блекберд, чуть больше мягкой игрушки, и маленькая рыжая кобыла исчезла из поля зрения Дима, который все еще был ошеломлен.

— Я до сих пор не могу поверить, что Гратин отослал меня. — Теперь слова Джоли были приглушенными, сдавленными. — Как он мог отослать меня? Я нуждалась в нем. Как я могла быть ему не нужна?

Дим не знал. У него не было ответа. Как справиться с горем — это то, чего он еще не понимал. Его мысли снова обратились к Дарлинг, и он почувствовал, как открываются горячие, свежие раны. Сначала Дарлинг, потом Бард, а теперь Бомбей. Дарлинг была пони, к которой у него были чувства. Не любовь, как он думал раньше, но что-то. У них было что-то общее, пусть и нездоровое, но от этого не менее реальное, чем от всех этих манипуляций.

Что касается Барда, Пате о Пуле был его другом. Начало дружбы оставалось дружбой. Некоторые дружеские отношения длились долго, а другие — нет. Дим понял, что его дружба с Бардом была особенной из-за того, чему она его научила — то есть дружбе. И не той странной, влюбленной дружбе, которую он разделял с Блекберд, а дружбе другого типа.

Он и Бомбей сблизились из-за того, что потеряли. Они делились своим горем и стали близки. Подвел ли он ее? Мог ли он сделать больше? Неужели его эгоизм стоил ему друга? Возможно, если бы он был более внимателен… Нет. Он прервал себя и напомнил, что никто из них не ожидал такого развития событий.

Самобичевание продолжалось, не прекращаясь; возможно, если бы он был лучшим другом, Бомбей не покончила бы с собой. Закрыв глаза, Дим попытался придумать, как выпутаться из этой передряги, но его мозг все время находил новые способы всадить нож в рану. Если бы только они с Блекберд заставили ее остаться, а не проводили время наедине друг с другом. Бомбей и Блекберд так много времени проводили вместе, они стали близки. А Дим, как и подобает эгоисту, хотел, чтобы Блекберд побыла с ним.

Горе, как злокачественный рак, разрасталось. Дим, осознавая свои недостатки, сознавая свои промахи, позволил ему захлестнуть себя. Ему нужна была эта боль, это наказание. Его друзья заслуживали лучшего, и они его получат. Возможно, он был не самым лучшим пони, и, хотя доброта не была его путем, дружба давала свой свет.

Это был свет, который он мог хотя бы терпеть.

114. Война началась

Город был каким-то странным образом знаком, но Дим не узнавал его. Высокие башни с декоративными башенками, сделанными из золота, серебра и меди; куполообразные конические крыши, словно короны, возвышающиеся над красивыми, сверкающими шпилями; гранитные булыжники, гладкие от многовекового использования. Это место было удивительным, великолепным…

Это был Кантерлот.

На улицах не было видно ни души, ни малейшего признака существования жизни. Витрины магазинов были пусты, бесплодны, торговая пустыня. Улицы не были заполнены транспортом. Дим напряг слух, услышав звук безмолвной пустоты, потому что такая тишина была оглушительной. Солнце и луна были единым целым на небе — красивое призрачное затмение, которое ослепляло глаза.

Дим шел один среди узких каньонов Кантерлота, пытаясь найти дорогу.

Луна над головой звала его, тянула к себе, и он чувствовал ее по-новому, без всякого осмысления. Кантерлот был городом, построенным на Кантерхорне, высокой горной вершине, и казалось, что луна находится прямо над головой. Он подумал, что, возможно, в этом и заключается смысл Кантерлота — быть ближе к небесным светилам над головой.

Оставшись в одиночестве, Дим остановился и в благоговейном ужасе уставился на небо, словно на разорванную завесу. Стали видны другие планеты: Терра Секундус, Терра Тертиус, Терра Квартус, все остальные. Он знал, что небо — это в основном иллюзия, но его представление о нем было ограниченным. Из всех планет Терра Секундус была самой завораживающей и самой страшной. Она была расколота почти надвое, и огромная часть ее отсутствовала — примерно такая же, как и луна.

Эта истина была спрятана не просто так, и Дим, любитель всего непонятного, знал, почему. История семьи — это то, в чем он хорошо разбирался. На протяжении веков было много лун. Луны приходили и уходили. Они были расходным материалом. Заменяемыми. Лишь немногие пони понимали истинную силу аликорнов — настоящих, реальных аликорнов, а не второсортных самозванцев.

По дорожке рысил жеребенок — единорог, и его, казалось, совершенно не беспокоила ужасающая правда, витавшая над головой. Дим изучал жеребенка, пытаясь понять, что в нем не так. Но жеребенок казался совершенно обычным жеребенком в совершенно заброшенном городе.

— Где все существа? — спросил Дим.

Жеребенок в ответ уставился на него пустым взглядом:

— Все… существа?

Дим вздохнул, осознав, что теперь говорит как иностранец:

— Пони. Где все пони?

— Празднуют появление новых принцесс, — ответил жеребенок.

— Принцесс? — Дим поднял голову. — Во множественном числе?

— Ты чужак. — Жеребенок сделал шаг назад и заметно задрожал.

— Я просто отсутствовал некоторое время. — Дим использовал свой самый очаровательный, самый харизматичный, аристократический голос. — Теперь я вернулся. Расскажи мне, что случилось? Этот жеребенок почти наверняка не был жеребенком, но пока что он ему подыгрывал.

— Найтмер Мун вернулась, — сказал жеребенок Диму. — Твайлайт и ее друзьям пришлось сражаться с ней. Но Найтмер Мун была сильна, и много чего было разрушено. Например, Понивилль. Элементы Гармонии превратили Твайлайт и ее друзей в принцесс, и теперь, когда Селестии больше нет, Твайлайт и ее друзья будут править. У нас шесть принцесс.

Это было слишком странно. Дим, как всегда сдержанный, изучал жеребенка и надеялся, что что-то в этой ситуации откроется, что-то, что могло бы объяснить, что происходит на самом деле. Сам факт, что жеребенок появился именно тогда, когда появился, и то, что Дим не помнил, как сюда попал, как сюда добрался, — все это вместе указывало на то, что что-то не так.

Хотя все вокруг было довольно впечатляющим, что-то в этом было не так. Это было похоже на… фильм, проецируемый на экран. Ему не хватало глубины и реалистичности. В окружающем мире не было ни движения, ни жизни, кроме одного жеребенка, появившегося из ниоткуда. В этом мире не было жизни, и он определенно не был реальным. Если это было царство снов — а оно вполне могло быть таковым, — значит, кто-то очень плохо его контролировал. Чтобы оживить сны, требовалась невероятная воля и сила, а это место было мертвым.

— Ты слишком умный, — сказал жеребенок, сверкая глазами.

— Кто ты? — спросил Дим. — И что здесь происходит?

В ответ жеребенок преобразился. Он посинел, его ноги стали длинными, как и шея и тело. Из его боков выросли крылья, а рог стал необычайно длинным. Когда жеребенок превратился в Луну, ее проказливый смех эхом разнесся по пустым улицам Кантерлота. Неуверенность Дима возросла в разы, и он не стал ослаблять бдительность.

— Кажется, твоей силы не хватает, — заметил он, надеясь вызвать ответную реакцию, которая могла бы раскрыть больше. — Это, — он жестом указал на все вокруг, — дилетантство. Мои способности в этом царстве только начали развиваться, но я могу добиться большего, чем эта низкопробная попытка.

Глаза Луны вспыхнули жутким внутренним светом.

— Желаешь увидеть демонстрацию моей силы? — спросила она зловещим голосом.

Дим начал подозревать, что это не Луна, что привело к другим вопросам, многим вопросам. Он видел сон, но, возможно, это был не сон. Возможно, это царство снов, но не царство снов Луны. Однако, скорее всего, это все же было сновидческое царство, а значит, в нем были свои правила. А если правила были, то он мог их изменить, подстроить под свою волю. Здесь он будет гораздо сильнее, чем в мире бодрствования, — если, конечно, его предчувствия окажутся верными.

Доминирующая синяя кобыла топнула левым задним копытом, и ее серебряный башмак звонко ударил по булыжникам. Дим упал влево — зловеще упал — и, ударившись о булыжники, провалился сквозь них. На краткий миг его словно подвесили в какой-то густой, вязкой жидкости, но он провалился сквозь преграду. Затем он падал, нет, поднимался, пока не оказался в стоячем положении.

Он все еще был в Кантерлоте, но не в Кантерлоте. Все углы были неправильными, никаких прямых углов. Каким-то образом его повернули, перевернули, поставили с ног на голову, и теперь он стоял на нижней стороне того места, где находился раньше. Тени были неправильными, искаженными, живыми и движущимися. Все было окутано темной дымкой, золото не блестело, серебро не отражало, а медь казалась тусклой. Это была темная, извращенная версия Кантерлота, с покосившимися, кривыми башнями и нарушенной геометрией.

Он словно провалился сквозь поверхность реальности или упал в зеркало. Внизу теперь был верх, вверху — низ, и где бы он ни находился раньше, все было под ними. Это… это было место с кошмарной энергией, и он чувствовал, как она проникает в самую его душу.

Возможно, он ошибался и ее стоило бояться.

В этом месте он чувствовал себя сильным, живым. Он подозревал, что должен был быть потрясен, или испуган, или испытать какую-то реакцию, которая ослабила бы его, но этого не происходило. Луна, которая, несомненно, не была Луной, изучала его, наблюдая и ожидая его реакции. Он предпочел сохранять нейтралитет, лишь тонко аристократически усмехаясь. Без ухмылки он просто не был бы самим собой.

— Вы с Твайлайт оба, возможно, самые умные смертные этой эпохи — хотя и по разным причинам. Я не думала, что смогу обмануть тебя, но я думала, что смогу поиграть с тобой какое-то время. Достаточно долго, чтобы найти слабое место. Любопытно, но мне кажется, что здесь ты сильнее. По крайней мере, из этой встречи еще можно что-то извлечь.

Пока что Дим воздерживался от ответных действий, надеясь, что и он сможет чему-то научиться.

— Ты доставил своей матери неприятности, Дим. Ты сломал проектор. Она просто вне себя, по крайней мере, была, пока проектор не сломался, и тогда она осталась одна. — Неизвестная сущность захихикала над своей шуткой, но Дима это ничуть не развеселило. — Ты действительно все испортил с Утту, Дим. Утту нужно было заставить ответить за свои преступления.

Почти беззаботно Дим создал сигарету с гвоздикой и коноплей, зажег ее и закурил. Совершенно-точно-не-Луна наблюдала за ним, приподняв одну бровь, и, увидев, что она на мгновение отвлеклась, он воспользовался случаем, чтобы выпустить дым ей в лицо. Утту, рассудил Дим, должно быть, и есть та паучья мерзость, что была в шахте.

Двойник Луны кашлянула, и Дим обратил на это внимание.

— Кто ты? — спросил он.

— А, — прокашлявшись, ответила Луна. — Кем ты хочешь, чтобы я была?

По шерсти голубого аликорна пробежала рябь, как по воде в пруду после того, как туда бросили камешек. Искажения распространялись по ней, неся с собой рябь, и полуночный синий оттенок стал фиолетовым. Подобно восходу солнца, темный пурпурно-синий цвет становился все ярче, и вот уже виднелся теплый розовый цвет. Мышцы напряглись, перья зашуршали друг о друга, и неземная грива Луны перестала струиться. Она тоже изменила цвет, приобретя оттенки фиолетового, розового и бледно-золотистого. Глаза Луны тревожно закатились кверху, но лишь на мгновение, а когда опустились обратно, стали сияющими пурпурно-малиновыми.

Теперь двойник носил тело Кейденс.

— Если ты не умеешь петь Боевой Гимн Эквестрии, я не впечатлен.

Глаза Кейденс вспыхнули злобным внутренним светом.

— Твоя мать была права. Ты и впрямь очень раздражаешь. В то время как Твайлайт — вся такая дружелюбная, ты с поразительной легкостью наживаешь себе врагов.

— Я склонен вызывать беспокойство у простодушных, — ответил он с безупречной аристократической невозмутимостью.

Существо, принявшее облик Кейденс, теперь взъерошило свои пресловутые и буквальные перья. Дим почувствовал и увидел гнев — зачатки гнева, но все еще гнев. Он почти наверняка находился в каком-то царстве снов или на изнанке царства снов, которое могло быть измерением кошмаров. У Грогара теперь было свое собственное царство снов, и Дим подозревал, что именно там он и находится.

Но он не знал, с кем — или с чем — имеет дело.

Неизвестное существо претерпело еще одно превращение. И снова его шкура покрылась рябью, двигаясь, волнообразно, как широкие океанские волны. Оно немного уменьшилось, потеряв в росте и массе, и темнота поглотила яркий розовый цвет, как хищный злокачественный рак, ищущий здоровую, живую плоть. На этот раз глаза сморщились, разлагаясь, и по щекам неизвестного существа потекло вязкое желе.

Оно становилось им…

Нет, не им.

Дарлинг.

Тошнотворное недомогание поглотило плоть Дима, его внутренности, и холодный пот залил его яйца, которые не прошло и мгновения, как были сжаты ледяной хваткой. Его внутренности извивались, как взволнованные змеи, и он почувствовал тошноту. Чувство вины обрело собственную жизнь, и он начал слышать голос Дарлинг у себя в голове. Слов было не разобрать — сотни, а может быть, и тысячи слов произносились одновременно. Это было сущим безумием, и Дим чувствовал, как его разум устремляется туда, куда сердце не хотело бы.

Его концентрация страдала, воля ослабевала, и на него накатывали волны слабости.

— Не понимаю, почему это тебя беспокоит, — сказал Диму двойник, продвигаясь вперед. — На самом деле я совершенно озадачена. Я не понимаю. Что в этой форме тебя беспокоит? Ты хочешь поделиться? Хочешь ли ты говорить об этом, бесконечно сопеть о своей слабости, как ты это делаешь с Блекберд?

Когда неизвестная двойник приблизилась, Дим отступил, его замутило и затошнило.

— Сам факт того, что ты не понимаешь, свидетельствует о твоей слабости. — Голос Дима дрожал, то повышаясь, то понижаясь в тоне, и в нем слышалась какая-то тревожная визгливость. — Это подтверждается и твоим идиотизмом, когда ты пытаешься спровоцировать меня на ответную реакцию. Ты не знаешь, что я держу в себе… что я сдерживаю.

— Покажи мне! — потребовала двойник.

В тот момент, когда это имело наибольшее значение, Дим замешкался. Он подумал о более приятных моментах между ним и Дарлинг, моментах, которые можно было считать невинными, если вообще можно было считать что-то между ними невинным. Были и счастливые моменты — правда, оскверненные пороком и моральной грязью. Смех Дарлинг эхом отдавался в его ушах — неприятный, пронзительный, издевательский смех.

Дим почувствовал, что сжимается, превращаясь в жеребенка. Он терял себя понемногу и испытывал ужас при мысли о том, что произойдет, если он продолжит уменьшаться. Неужели его распускают понемногу? Распутывали, как свитер? Что именно из него вытягивали?

Хотел ли он спастись?

Он не был уверен, что сможет сражаться прямо сейчас, но он мог бы сбежать, пока слабость не одолела его. Собрав все свои силы, он топнул правым задним копытом — и эффект был мгновенным. Он упал вправо, словно вращаясь на каком-то неизвестном, невидимом, непостижимом космическом стержне. Его копыта уперлись в какую-то несуществующую точку. В одно мгновение он ударился о булыжники и начал проходить сквозь них, когда они перешли в странное, непонятное жидкое состояние.

Затем он поднимался влево, возвращаясь в вертикальное положение. Это царство было немного ярче, немного лучше, немного добрее к его чувствам, хотя и не намного. Голова кружилась, Дим пытался прийти в себя, потому что знал, что сейчас начнется драка. Что-то пыталось протащить его обратно, затащить на задворки царства снов.

Правила здесь были очень строгими; все было факсимиле чего-то другого, и, заимствуя эту форму, оно заимствовало и правила, связанные с ней. Застыв от страха, он наблюдал, как его двойник фазами перемещается по булыжникам. Как он мог сражаться с этим существом в шкуре Дарлинг?

Его побег прошел не так, как планировалось.

Потея и дрожа, Дим размышлял, не придется ли ему убить Дарлинг во второй раз. Сможет ли он проявить необходимую жестокость? Он не знал. Он не был уверен. Сейчас ничто не имело смысла — лишь серый туман затуманивал его внутреннее зрение. В отчаянии он схватился за луну над головой: она была плоской, всего лишь проекция на каком-то непонятном потолке, но стоило ему прикоснуться к ней, как она стремительно обретала реальность. Она отклеилась, как наклейка, немного повиляла в двухмерном пространстве, а затем начала выпячиваться в трехмерное, раздуваясь почти как воздушный шар.

Когда Дим бросил луну, двойник Дарлинг сбежала. Луна обрушилась вниз, сокрушая здания, которые рассыпались в сверкающий песок, текущий как жидкость. Когда луна врезалась в Кантерлот, раздался страшный грохот, и она стала кататься среди башен, как шар для боулинга в Тартаре, изогнувшийся в поисках кеглей. Луна была шириной всего в дюжину метров или около того, такого же размера, как и при проецировании на потолок. Однако она имела вес и массу и служила прекрасным отвлекающим маневром.

— Может быть, следующим я сброшу солнце, — сказал Дим, пытаясь прийти в себя.

Все вокруг превращалось в песок — тот самый песок, который можно было найти в глазах спящих. Если наблюдать за этим местом, то оно становилось реальным, своего рода количественной реальностью, в лучшем случае — эфемерной, не более чем песочные замки в воображении. Вокруг него рушился город Кантерлот, а луна катилась по нему.

— Забавно, Дарлинг… Когда-то я обещал тебе луну!

Вдалеке послышались крики, но двойника он не увидел. Дим воспользовался этой возможностью, чтобы прийти в себя, отдышаться, восстановить нарушенное чувство сосредоточенности. Песок снов закружился вокруг него, сначала совсем немного, но потом превратился в вихрь, а затем и в песчаную бурю. Дим стоял в глазе бури, невредимый, и поднимался с земли, увлекаемый силой снов.

Разрушенные здания превращались в ужасающие, кошмарные формы, отвратительные аморфные массы, созданные по воле Дима, и теперь Диму снились шогготы — существа, некогда поглощенные Пустотой. Ибо в том-то и дело, что Дим был колодцем кошмаров, пучиной бесконечной, непостижимой глубины. Пустота видела вещи, делала вещи, поглощала вещи, о которых лучше забыть, а Дим был Пустотой.

Дим был крышкой над колодцем, а некоторые вещи лучше не трогать.

С глумливым рычанием он выпустил своих гончих. Похожие на амеб сгустки кошмаров из глаз двигались с удивительной скоростью. Они светились колдовским зеленым светом, и протоплазменные конструкции не подавали никаких признаков того, что когда-то были песком, превратившись в неживое существо по воле Дима.

НЕУЖЕЛИ ТЫ СОЧЛА РАЗУМНЫМ НАСМЕХАТЬСЯ НАДО МНОЙ В ЦАРСТВЕ, ГДЕ Я ПРИНЦ?

Вокруг Дима пески того, что раньше было Кантерлотом, превратились в кошмарную, гротескную пародию на Тартар. Образовались бурлящие кальдеры, огненные озера, моря магмы, из их глубин поднимались ужасающие существа. Дим оставался в подвешенном состоянии, удерживаемый вихрящимся пылевым дьяволом, состоящим из частиц снов.

ВЫ — ВСЕГО ЛИШЬ ТЛЕННЫЕ МОТЫЛЬКИ. ВСЕГО ЛИШЬ ОБРЫВКИ НЕУДОБСТВ. МОЙ ЗАКЛЯТЫЙ ДОЛГ — ВЫСЛЕЖИВАТЬ И ИСТРЕБЛЯТЬ НЕЧИСТЬ, ПРОБРАВШУЮСЯ В ЦАРСТВО СНОВ. ЭТО МЕСТО — ЛИШЬ ЗАГРЯЗНЕННАЯ, ОСКВЕРНЕННАЯ НАСМЕШКА, И КАК ТОЛЬКО Я ПОЛНОСТЬЮ ВОЗВЫШУСЬ, Я ПРИВЕДУ СЮДА СВОИ АРМИИ И СОТРУ С ЛИЦА ЗЕМЛИ ЭТУ КОЩУНСТВЕННУЮ КЛЯКСУ НА РЕАЛЬНОСТИ. ТЫ НАЖИЛА СЕБЕ ВРАГА, ПОДОБНОГО КОТОРОМУ ЕДВА ЛИ СМОЖЕШЬ ПОСТИЧЬ!

Дим не видел, но слышал, как двойник сказала:

— Зараза, мне понадобится небольшая помощь!

И снова царство снов, это ложное царство сдвинулось, и кошмарный Тартар, который вызвал Дим, начал разрушаться. Потухли костры, потемнели светящиеся моря магмы, и мало-помалу погас свет. Твердые предметы снова превратились в песок, и блестящие, зернистые частицы стали исчезать, растворяясь в какой-то невидимой, непознаваемой, непонятной пустоте.

Все растворилось в небытии, которое легко можно было принять за темноту. Свет померк, как и все остальное. Даже зачарованные Димом зверушки поддались внезапному сдвигу, протоплазменные сгустки иссушились, испарились и разлетелись в пыль. Дим почувствовал приближение чего-то первобытного, и снова кровь его похолодела.

Ведь он был Пустотой в зачаточном состоянии, еще не достигшей своей силы.

Из первозданной тьмы поднялась бесформенная, аморфная масса, и Дим, подвешенный в колыбели из ничего, ощутил такой ужас, какого никогда не знал. Смех эхом прокатился по пустоте — смех Дарлинг, и он был таким же издевательским, как и при жизни. Он лишил его воли, решимости, и Дим снова оказался раздавлен слабостью.

Два глаза, похожие на светящиеся адские ямы, обрамляли лицо, не имеющее четких очертаний. Лицо, которое корчилось, извивалось, по поверхности которого ползало нечто, чего Дим не мог разобрать. Но уши его слышали, и он услышал какой-то звук, слабый, тревожный шорох неясных тел, скользящих друг по другу за стенами, за пределами видимости, тот самый звук, который заставлял жеребят замирать и беззвучно кричать в ледяном ужасе в своих кроватках.

— Я чувствую… болезнь внутри тебя. — Словно тысяча скрипучих, писклявых голосов заговорили одновременно. — А, потребление… один из моих многочисленных источников силы. С помощью потребления я превращаю сильных в слабых и кормлю свое многочисленное потомство. Мы получаем пропитание и поддержку через кашель, хрипы и страдания. Твоя мать передала нам этот великий паразитический дар.

Дим почувствовал жуткую щекотку в легких и стиснул зубы, чтобы подавить кашель, грозивший вырваться наружу. Здесь существовали правила, и он подчинялся этим правилам. Он чувствовал, как легкие сморщиваются, наполняются мокротой, а вдохи — те, что удавалось сделать, — становятся сухими. От слабости мышцы дрожали, а от недостатка кислорода перед глазами плясали бело-голубые звезды.

— Я — Зараза, — сказала бесформенная фигура. — Как ты, несомненно, уже понял, я — воплощение болезни. Не только плоти, но и разума. По ночам я проникаю в царство Луны и охочусь на ее подданных. Я выкачиваю из них силу и превращаю ее в свою собственную. Я, как черви, забираюсь в их разум, в их тела, и скоро, очень скоро, я заражу сами души живых.

Дим изо всех сил пытался вдохнуть, но кашлял и отплевывался. Ему казалось, что он тонет. Он прислушивался к бульканью в собственных легких и думал о том, что случится, если он умрет здесь, в этом царстве. Вся его показная бравада покинула его, и, несмотря на всю свою силу, сейчас он был слаб, как котенок.

— Тебе суждено проиграть, — сказал Зараза. — Я буду пировать на бедняках, которых ты и тебе подобные игнорируют. Твое жестокое обращение с теми, кто ниже тебя, дало мне силу, которую ты даже не можешь постичь. На каждого вашего сородича, умирающего в сточной канаве, приходится бесконечное число моих сородичей, которые обретают форму, смысл и цель. Все ваше общество построено на спинах тех, кто ниже вас, выжимает из них жизнь, давит их, и я пришел, чтобы высасывать их соки. Ваш образ жизни — моя сила.

— Мы будем бороться с тобой, — вызывающе произнес Дим.

— Вы не сделаете ничего подобного, — ответил Зараза. — Вы и ваша грязь. Все ваше общество — это фабрика грязи. Загрязнение. Все ваши блестящие тостеры, блендеры и приборы для удобства, чьи побочные продукты — загрязнение, — сладкое, сладкое молоко, которое мы сосем. Вы загрязняете сам воздух, которым дышите. Как говорится, вы гадите в собственных гнездах. Воду, от которой вы зависите, вы отравляете и загрязняете. И при этом вы называете мой род грязным. Мы, крысы, питались вашими загрязнениями. Мы жили в вашей грязи. Мы влачили жалкое существование в ваших канализациях. Мы жили в твоей испорченной тени и страдали от твоих многочисленных ядов.

Зараза сделал паузу, а затем продолжил:

— Мы были созданы, чтобы использовать худшие стороны тебя и тебе подобных. А теперь об этом потреблении, которое я чувствую…

— Ты рассказал мне о средствах своего уничтожения…

— Я ничего такого не делал. — Зараза наклонился ближе, его лицо превратилось в массу колышущихся теней. — Остановите ли вы бесконечное, непрекращающееся производство на ваших фабриках? Оставите ли вы свои города? А как насчет угля, того самого, что служит топливом для вашей бесконечной индустриализации? Выключите ли вы свои машины? Даже сейчас темпы индустриализации ускоряются в преддверии войны, подобной которой этот мир не видел уже много веков. Пока вы готовитесь к битве, я набираюсь сил. Повернете ли вы ход истории, чтобы остановить меня? Думаю, нет. Более того, я уверен, что ты и тебе подобные пойдете вперед к забвению, и именно там я встречу вас. Вы добровольно пойдете в мою пасть, и все ради любви к своим блестящим, бессмысленным сокровищам и приборам, которые делают жизнь сносной.

Дим начал подозревать, что его мать обрекла мир на гибель, и возненавидел ее еще больше.

Из темноты поднялась рука и обхватила Дима, раздавив его. Рука была сделана из крыс. Дим чувствовал, как они впиваются когтями в его кожу, перебираются через него и цепляются друг за друга. Коллектив крыс, крысиный улей, крысиный синаптический узел. Вот так конец света. Он пытался что-то сказать, пытался вести себя вызывающе, но не мог дышать. Рука сдавливала его тело, а легочное месиво забивало дыхательные пути.

А потом крысы оказались внутри него. Он почувствовал, как они пробираются внутрь, заползают в рот, когтями ковыряют анус, кусают и рвут мягкую, обнаженную плоть живота. Оглушительный писк заглушал его собственные крики — крики, вырвавшиеся наружу, когда кишащие твари вгрызались в его внутренности. Из всех болей самой страшной была боль в легких — она разрывала его душу.

— Я воспользуюсь твоей силой и сделаю ее своей, — бесстрастно произнес Зараза. — Когда ты ослабеешь, я стану сильнее. Мы станем сильнее. Мое потомство научится использовать силы Пустоты. Каждый кровавый комок мокроты, который ты выкашляешь, будет напоминанием о том, что мы у тебя забираем. Честно говоря, я удивлен, насколько это просто. Я… Мы ожидали битвы. Но эта встреча не принесла ничего, кроме разочарования. По крайней мере, Фликер — достойный противник. Ты… ты как мечты, из которых состоит твоя сущность. Маленькие клочья извращения и отвращения, ничего не значащие.

Дим снова попытался закричать, но рот его был полон крыс, множеством крыс.

Появился свет.

Блестящие, прекрасные, серебристые лучи лунного света пронзили тьму. Стали видны когти, массивные когти, впивающиеся в бархатную завесу черной пустоты и разрывающие ее на части. Серебряные когти, сияющие ярким, дающим надежду светом. Дим почувствовал, как крысы отступают, когтями вырываясь из него, чтобы присоединиться к своим собратьям в теле Заразы.

Огромная когтистая рука потянулась в пустоту мертвых снов, раздвигая основы этой реальности, и внутрь просунулось величественное серебряное рыло. Хром разрушил барьеры, и оттуда хлынул еще более яркий серебряный свет, а следом за ним — принцесса Луна и ее кричащий, эхолокационный проводник.

Зараза отпустил Дима, бросив его для борьбы с неожиданными незваными гостями, нарушившими этот уединенный момент, и Дим, лишившись воли, сосредоточенности и концентрации, погрузился в небытие. Крылатые драконьи пони-пегасы вливались в разлом тысячами, а Хром, сверкающий титан, всё рвал и рвал, увеличивая брешь.

Принцесса Луна была не одна, она была лишь передовым отрядом, и на нее и ее войска легла основная тяжесть входа. Навстречу, чтобы противостоять им, хлынул копошащийся Зараза, даже когда другие пробились сквозь зияющий разлом. Дим погрузился во тьму, не знавшую дна, в яму, не имевшую границ. Твайлайт Спаркл сияла, как горящая, непокорная звезда. Она была окутана пурпурным пламенем. Ее появление помогло оттеснить тьму, и из-за ее внезапного появления из Заразы послышалось множество шипений и писков.

Хром, открыв огромную прореху, прыгнул на Заразу, и они сцепились, зависнув в небытии. Луна и ее рой тоже настигли Заразу, а Твайлайт пустила в ход свою магию. Сверкнули рога, могучие взрывы эхом разнеслись по небытию, и появилась принцесса Селестия, прибывшая так, как могла прибыть только она. Величественная аликорн, пылающая в огне битвы, ехала на колеснице, запряженной дюжиной фениксов. Она держала наперевес огромный молот и собирала свои силы ужасающим боевым кличем.

Еще одна проскользнула почти незамеченной. Стройная розовая фигурка пронеслась сквозь рваный разлом, почти незаметная в огненном следе принцессы Селестии. Пока остальные сражались с Заразой, розовая фигурка в одиночестве сложила крылья и нырнула в черную бездну вниз, туда, где умирал свет — туда, где пал Дим.

Чернота превратилась во что-то другое, еще более мерзкое. Нет, это была не чернота, не тьма… это было отсутствие существования. Дим не знал, как долго он падал, но битва наверху уже давно затихла. Он кувыркался вниз головой, и, хотя не мог их видеть, Дим подозревал, что его внутренности развевались вслед за ним, как праздничные ленты.

Даже взрывы здесь не давали света. Дим даже не слышал их, но чувствовал, как творится магия. В дело вступали такие страшные волшебства, самые опасные, самые жуткие, такие, что могли расколоть планету надвое — или вырвать свежую луну из запасной планеты. Не в силах собрать волю и собраться с силами, чтобы спастись, Дим продолжал падать навстречу судьбе, которая его ожидала.

И тут на мгновение он увидел слабый свет далеко над собой, или, по крайней мере, ему так показалось. Вполне возможно, что это был обман зрения, ложный свет, какой бывает в абсолютной и полной темноте. Опускаясь в сокрушительные глубины бездонного небытия, он любовался темнотой, ибо не испытывал перед ней никакого страха.

ТЫ ДОРОГО МНЕ ОБОШЕЛСЯ.

Дим прекрасно знал, кому принадлежит этот голос, но по какой-то причине не боялся.

СТОЛЬКО ВРЕМЕНИ БЫЛО ПОТРАЧЕНО НА ТО, ЧТОБЫ ПРЕСЛЕДОВАТЬ ТЕБЯ, ПЫТАТЬСЯ ЗАМАНИТЬ К СЕБЕ. СТОЛЬКО ВРЕМЕНИ И СИЛ ПОТРАЧЕНО ВПУСТУЮ. ЧАСТЬ МЕНЯ ХОЧЕТ ПОКОНЧИТЬ С ТОБОЙ, НО Я НЕ МОГУ ПОЗВОЛИТЬ, ЧТОБЫ ЭТИ ОСКОРБЛЕНИЯ В МОЙ АДРЕС ПРОДОЛЖАЛИСЬ. ТЕБЕ ПРИДЕТСЯ ОТВЕТИТЬ ЗА ТО, ЧЕГО ТЫ МНЕ СТОИЛ. ТЫ БУДЕШЬ СЛУЖИТЬ МНЕ. ТЫ СТАНЕШЬ СЛУГОЙ, КОТОРЫМ БЫЛ СОЗДАН.

— Сколько же еще тебе это будет стоить? — Дим едва узнавал свой собственный хриплый голос. — Я не буду служить…

ЗАТЕМ, ОДИН ЗА ДРУГИМ, Я УНИЧТОЖУ ТВОИХ ДРУЗЕЙ. Я РАЗРУШУ ВСЕ, ЧТО ТЫ ЛЮБИШЬ. Я БУДУ ШЕПТАТЬ ИМ В УШИ СЛОВА БЕЗНАДЕЖНОСТИ И ОТЧАЯНИЯ, ОТРАВЛЯЯ ИХ СЕРДЦА, УМЫ И ДУШИ. ОНИ УМРУТ… ВСЕ ОНИ УМРУТ. ОДНОГО ЗА ДРУГИМ Я УЛОЖУ ИХ НА ДНО И УНИЧТОЖУ. ОНИ УМРУТ ЖАЛКОЙ СМЕРТЬЮ, С ПОМОЩЬЮ ЛЮБЫХ СРЕДСТВ, КОТОРЫЕ ЕСТЬ В МОЕМ РАСПОРЯЖЕНИИ.

— Дим! Не слушай!

В темноте послышался шум перьев, а затем появился слабый, мерцающий розовый свет. Но свет не выдержал, его заглушило отсутствие бытия. Что-то приближалось, приблизилось, Дим почувствовал, как что-то оживает внутри него, обжигает самую сердцевину его существа, возвращая тепло, надежду и возрождая часть его воли.

— Сражайся! Дим, ты должен сопротивляться, иначе мы оба пропали! Я не смогу одолеть эту тьму!

Странно, но ощущение падения, казалось, замедлилось. Словно тусклый оранжевый уголек, воля Дима мерцала, но этого было достаточно, чтобы оживить его внутреннее пламя. Он попытался зажечь свет, чтобы помочь своей спутнице, но ничего не получилось. Там, где она принесла лишь мгновение света, он ничего не мог сделать. Мрачное отчаяние вновь закралось в его разум, а вместе с ним и крошечный хрупкий огонек его воли грозил погаснуть.

ГЛУПОЕ ВОПЛОЩЕНИЕ СЛАБОСТИ, ЗАЧЕМ ТЫ ПОСЛЕДОВАЛА ЗА НИМ В НЕБЫТИЕ? ИЗ МОИХ ЛАП НЕ ВЫРВАТЬСЯ. ЭТО КОШМАР, ОТ КОТОРОГО ТЫ НЕ ПРОСНЕШЬСЯ. СВОЕЙ ГЛУПОСТЬЮ ТЫ ОБРЕКЛА МИР НА ГИБЕЛЬ.

— Любовь — это не глупость! — прорычал женский голос. — Моя любовь поддерживает меня даже в этом месте, каким бы оно ни было! Я преодолела свои страхи из-за любви к другому! Я отважусь на эту тьму!

ОН НЕ ЗАСЛУЖИВАЕТ ЛЮБВИ. Я ЗАГЛЯНУЛ В ТВОЕ СЕРДЦЕ. Я ЗНАЮ ТВОЮ ТАЙНУ. ТЫ БОИШЬСЯ, ЧТО ВЗРАЩИВАЕШЬ МОНСТРА, КОТОРЫЙ МОЖЕТ УНИЧТОЖИТЬ МИР, КОТОРЫЙ ТЫ ТАК ЛЮБИШЬ. ТЫ РАЗГОВАРИВАЕШЬ ТИХИМ ШЕПОТОМ С ДРУГИМИ ПРЕДСТАВИТЕЛЯМИ СВОЕГО РОДА, ПРИДУМЫВАЯ СПОСОБЫ ПОКОНЧИТЬ С НИМ, ЕСЛИ ОН ПРЕДАСТ ТЕБЯ.

— Я не могу отрицать этого! То, что ты говоришь, — правда. Но моя надежда поддерживает меня, как и сейчас. Дим вполне может уничтожить мир… Спасти его — авантюра, но я готова на нее пойти. Без любви он уничтожит мир. Любовь — единственное, что удерживает его от твоей власти, Грогар!

Для Дима открылась страшная правда, но он не держал на Кейденс зла. В нем не было ни малейшего чувства обиды. Он подозревал, что должен чувствовать обиду, что должен злиться, но… Кейденс была его другом. То, что она делала, казалось вполне разумным. Ничего личного, просто забота о выживании мира, в чем ее нельзя было упрекнуть.

Влияние Грогара задушило их обоих, погасило существование. Это все еще было царство снов — только очень плохая его часть, — и у него были свои правила. Он подумал о том, что его дым заставил двойника закашляться. Крысы Заразы опустошили легкие Дима, нанеся здоровью аликорна неизвестно какой вред. Правила, пусть иногда и гибкие, должны были соблюдаться.

Чтобы существование вернулось, сущность Грогара нужно было как-то удержать. Она должна была куда-то деваться, и если ее удастся выкачать достаточно быстро, то, возможно, Кейденс сможет спасти их обоих, потому что Дим знал, что в данный момент он не в состоянии спасти себя. Все, что у него осталось, — это непокорность, злоба и презрение. Не те добродетели, на которые рассчитывала Кейденс, но они должны были сработать. Она пришла за ним, рискуя собой и, если верить Грогару, самим миром.

Что может случиться с миром, если Принцесса Любви окажется в ловушке кошмара, из которого она не может пробудиться? Ее тело могло бы выжить, но ее влияние было бы ослаблено. Она спустилась в бездну вместе с ним — она последовала за ним в такую тьму, которая, как он знал, свела бы с ума большинство пони. Что поддерживало ее?

Не только Зараза мог извлечь из этого урок. Часть Дима была оторвана — и оторвана — снова. Но это была глупая ошибка: вторжение Заразы оставило что-то после себя. Невольно что-то было дано взамен, и сейчас Дим черпал эту энергию, думая о Кейденс.

Сущность Грогара нужно было как-то удержать, и Дим знал только один способ.

Дим закрыл глаза — не то чтобы это имело значение. Но когда глаза открылись, их открыл уже не Дим. Пустота жаждала. Она всегда была голодна, всегда нуждалась в питании. Она питалась отходами, детритом. Существо, чьей целью было пожирать отвратительные отклонения, которые реальность отвергала. Глаза его открыл голодный, израненный младенец.

Грогар перестал быть источником уничтожающего существование ужаса и превратился в пищу.

Потребление Дима — его болезнь — стало его природой; потреблять.

Так он и сделал.

Открыв рот, он вдохнул, борясь, пытаясь заполнить легкие. Нет, не легкие. Это был не воздух, которым он дышал или в котором нуждался. Он обратился к магии, но ему пришлось быть осторожным, так как он не хотел поглотить Кейденс. Нет, Кейденс останется невредимой, ведь она не причинила ему никакого вреда.

Тройное состязание воль сместилось, когда Дим сосредоточился на удушающей мертвенности, которая была сущностью Грогара. В ней чувствовался привкус неправильности, и Дим, не зная о последствиях и не заботясь о них, глубоко испил. И тут же последовала реакция: из бездонных глубин поднялся вой, многоголосый, словно сама реальность закричала от боли.

— Дим! Что ты делаешь! Не делай этого! — В голосе Кейденс звучала абсолютная паника, и ее едва можно было расслышать над воплями агонии Грогара. — Дим! Остановись! Так наступит конец света!

Кейденс была права, и именно таков был план Дима. Этому царству — миру как таковому — должен был прийти конец. Младенец Пустоты не был Пожирателем Миров, но спящий младенец Пустоты мог мечтать о том, чтобы съесть целые галактики, точно так же, как жеребенок может поглотить целую банку печенья. В этом и заключалось его предназначение — пожирать и поглощать. Дим был перепрофилирован, перед ним открылся новый путь, и теперь, преисполненный странного чувства надежды, он начал свое путешествие.

Словно подтверждая свои подозрения, Дим увидел мерцающий розовый свет. Его было немного, но это был свет, и он отбрасывал слабый ореол на лицо Кейденс. Она оскалила зубы, возможно, скрежетала ими, а в ее глазах светилась внутренняя ярость. Кончик ее рога светился с силой крошечного розового солнца, и мало-помалу этот свет пробирался по ее телу, изгоняя ничто, прилипшее к ее плоти.

— Нет… как… как это возможно… Дим… ты контролируешь это! Остальные ошибались! Ты не бездумный пожиратель! Продолжай! Продолжай! Я доверяю тебе! Всем сердцем, разумом и душой я доверяю тебе!

Эти слова подняли дух Дима и разожгли огонь в каком-то забытом холодном месте внутри него. Она не стала бы говорить такие вещи, если бы не имела их в виду, — не сейчас, не в этом месте, не тогда, когда Грогар мог черпать силу в предательстве. Страдальческие вопли Грогара — настоящий хор проклятых — теперь радовали Дима. Это был сладкий звук страдания.

ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?

— Я выбрал свой путь, — ответил Дим, продолжая глубоко пить и с каждой секундой набираясь сил. — Возможно, я родился, чтобы стать заменой, запасным вариантом, который был необходим в силу обстоятельств. Моя мать и другие пытались переделать меня, перепрофилировать в нечто иное. Селестия и другие использовали меня в своих целях, но я не виню их за это, ведь это гораздо милосерднее, чем уничтожить меня полностью. Я не стану рабом. Я не буду подчиняться чужим прихотям.

Свет Кейденс становился все ярче, и тьма Дима не поглощала его.

— Преследуй меня на свой страх и риск, Грогар. Посылай своих гончих, трус, но сам не приходи за мной. Я сожру тебя к херам собачьим. Сколько лет тебе понадобилось, чтобы медленно накопить ту силу, которую я поглощаю сейчас? Тебе не сбежать от меня. Если бы ты мог, тебя бы уже не было. Так что все, кто сейчас здесь, все, кого ты послал, твоя сила — моя сила. Вы — мерзость из мерзостей. Выполняя свое предназначение, я обретаю силу.

ТЫ ЗАПЛАТИШЬ ЗА ЭТО СО ВРЕМЕНЕМ…

— Освободи Кейденс, — потребовал Дим.

НИКОГДА!

— Освободи Кейденс, и я отпущу тебя, сохранив часть твоей силы.

— Дим, нет! Не смей!

— Откажись от власти над ее душой, и я позволю тебе сбежать, Грогар. Освободи ее от кошмара, и я даю тебе слово, я отпущу тебя.

ТЫ ПОКАЗАЛ СЕБЯ ПРИВЕРЖЕНЦЕМ СВОЕГО СЛОВА. ЗАЧЕМ ТАК ПОСТУПАТЬ? ТЫ СТАВИШЬ МЕНЯ В НЕВЫГОДНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ. ТЫ МОГ БЫ ВЫЙТИ ИЗ ЭТОГО ПОЛОЖЕНИЯ С СИЛОЙ, ЧТОБЫ ОБЕСПЕЧИТЬ СЕБЕ СВОБОДУ. ТЕБЕ НЕ ПРИДЕТСЯ УМИРОТВОРЯТЬ АЛИКОРНОВ ИЛИ УНИЖАТЬСЯ ПЕРЕД ИХ КОПЫТАМИ ЗА СВОЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ. В ОБЩЕМ, Я НАХОЖУ ТВОЮ ПОТРЕБНОСТЬ ТОРГОВАТЬСЯ ОЗАДАЧИВАЮЩЕЙ.

— Дим! Я серьезно! Не делай этого! У тебя есть средства, чтобы значительно ослабить его! Моя жизнь стоит этой цены! Дим, я никогда, никогда не прощу тебя, если ты согласишься на это!

— Я и так сделал много непростительного, — пробормотал он про себя. — Что же еще? Что такое песчинка в пустыне?

— Дим, нет! Он у нас! Ты можешь осушить его прямо сейчас, а потом принять бой! Луна узнает твои мысли, если ты позволишь ей посмотреть! Она поймет, что ты сделал и почему! У тебя будут силы, чтобы сразиться с Грогаром! Моя жизнь — небольшая цена.

КАК ТЫ МОЖЕШЬ ТЕРПЕТЬ ТАКУЮ СЛАБОСТЬ?

— Как можно жить с такой тупой глупостью? — В ответ Дим почувствовал, как все больше сущности Грогара вливается в него, заполняя пустоты, принося с собой знание и понимание. Он знал, что теперь у него хватит сил освободиться, но не у Кейденс. Она навсегда останется погруженной в кошмары и сон. Он не мог этого допустить. Она пришла за ним, рискуя собой, и он должен был отплатить ей тем же.

А если нет, то какой смысл в дружбе?

Где-то бушевала битва с Заразой. Дим смутно осознавал это, он чувствовал это. Она все еще была в этом царстве, но в отдалении, над пропастью, в которую он погрузился. Кейденс боролась, ее свет распространялся все шире, но он знал, что она не может освободиться. Она бросилась в лужу смолы, а он был приманкой. Несомненно, она добровольно, сознательно полезла в смолу, и Дим, понимая, что она прислушивается к своему чувству самосохранения, осознал, что любит ее за то, что она сделала.

— С каждой секундой моя сила растет, а твоя убывает, — сказал Дим Грогару. — Что же делать? Оставайся здесь столько, сколько захочешь, Грогар.

ОНА СВОБОДНА!

С этими словами Кейденс исчезла, и Дим больше не мог чувствовать ее надежду и доброту. Ее свет — его свет — исчез. Несомненно, она проснется в ужасе, ее сердце будет колотиться, но она проснется, и это было все, что имело значение. Почувствовав, что Грогару не нужно слов, Дим отпустил его и прекратил страшное высасывание.

Нечто хлынуло в пропасть небытия, и Дима подняло, он вознесся на восходящих потоках. Его мысли обратились к Дарлинг, и это были мучительные, покаянные мысли. Он не смог ее спасти. О, в каком-то смысле он мог ее спасти. Он мог бы пощадить ее, но ее разум и душа были потеряны, а существо — это нечто большее, чем тело. Дарлинг Дарк была обречена на тьму, и он ничего не мог с этим поделать. Она по глупости забрела в темные места в поисках власти, или чего там еще хотела эта глупая кобылка.

Кейденс спустилась в глубины, она отважилась на битву с тьмой. Не то чтобы она что-то выиграла — напротив, Кейденс потеряла все. Но Кейденс спустилась во тьму ради него. Это озадачило его не меньше, чем вдохновило. Она так многим рисковала… и ради чего? Любовь явно не была заблуждением и глупостью, в чем Дим уже начал убеждаться, а дружба не была актом невыносимого идиотизма.

Она, несомненно, рассердилась на него. Существовала явная вероятность того, что Кейденс его не простит. Если придется, он сможет с этим смириться. Это было бремя, которое он был готов нести. Она рисковала всем, она рисковала потенциально большой потерей, и ради чего? Ради него? Он подумал о своих друзьях, о Бомбей, и наконец его мысли обратились к Блекберд.

Как любила говорить Блекберд, он вернулся за ней. Это было то, чего он не должен был делать. Он мог бы уйти и избавить себя от многих проблем. Но он этого не сделал. Он принял решение вернуться и спасти Блекберд по причинам, которые, как ему казалось, он не понимал и не мог понять. А Кейденс… Кейденс последовала за ним во тьму.

Поднявшись из бездны, в которую он упал, Дим задумался о том, чтобы последовать за Кейденс к свету.

115. В любви и на войне одно остается неизменным

— Это продолжается. — Блекберд вытерла тонкую струйку крови, пропитавшую уголок рта Дима, и зашипела, когда ей удалось лишь размазать ее, отчего стало еще хуже. — Как будто ему небезопасно спать. Ему постоянно снятся эти сны. Я не знаю, что делать. Дим засыпает, а потом вдруг оказывается в опасности или уходит в странные места.

— Если тебя это утешит, — Хром сделал паузу, видимо, тщательно подбирая следующие слова, — … я считаю, что с этого момента он будет в большей безопасности. Все пошло не так, как планировал Великий Враг. В Диме проснулась великая сила. Великий Враг — это много чего, но он не глуп. Они не совершат одну и ту же ошибку дважды. Дим — бесспорный хозяин этого поля боя.

— Что случилось? — Блекберд отбросила окровавленную ткань в сторону и повернулась лицом к Хрому, который был в обличье единорога.

— Битва…

— Не трахай мне мозги!

Блекберд двигалась невероятно быстро для существа такого размера, и казалось, будто она исчезла из одного места, чтобы снова появиться в другом. Каким-то образом она стала еще темнее, еще чернее, словно ее невероятно черная шкурка нашла новые царства тьмы, чтобы исследовать их. Казалось, сам свет померк вокруг ее тела, и она окуталась темной дымкой, размывшей ее силуэт. В считанные секунды она оказалась у Хрома, и ее левые когтистые пальцы сомкнулись вокруг его горла. Не успело дрогнуть веко, как она подняла его с пола и стала сжимать с такой силой, что глазные яблоки грозили выскочить прямо из глазниц.

— Еще раз скажешь “битва”, хуесос, и мне плевать, кто ты такой! Я откручу тебе голову! — Она неистово трясла его, раскачивая крошечное тело единорога, словно ненужную куклу, а ее когти все крепче сжимались вокруг его горла. Любопытная тьма окутала ее тело, а свет мерцал и искажался вокруг нее. — Перестань нести херню и скажи мне то, что я хочу знать!

Хрома швырнуло на пол, где после сильного удара он на мгновение застыл. Через секунду или около того он начал скрести копытами горло, пытаясь втянуть воздух через сдавленную трахею. Блекберд нависла над ним, угрожая, и черные тени заметно плясали по угольным просторам ее шкуры. Она снова подняла когти, и странные усики концентрированной тьмы закружились вокруг ее черных когтей.

— И ты, и Дим меняетесь. — Голос Хрома доносился отовсюду и ниоткуда. Он все еще судорожно хватался за горло, пытаясь отдышаться, — жертва слабости выбранного им тела. — Дай мне время прийти в себя, и я расскажу тебе больше о том, что происходит, даю тебе слово.

— Не скажешь мне того, что я хочу знать, — обратилась Блекберд к лежащему подле нее единорогу, — … и я использую это твое тело как когтеточку!

Влажное, хриплое дыхание Дима встревожило Блекберд, но, если не считать кашля и крови, он казался более спокойным во сне, чем обычно. Все, что только что рассказал Хром, не давало ей покоя, настораживало и тревожило. Но дракон также заверил ее, что впредь сон Дима будет в основном спокойным. Протянув лапу, она вытерла кровь с губ Дима, чтобы не испачкать наволочку.

— Дим изменился, — сказала Хром тихим, напряженным голосом, — и ты вместе с ним.

Блекберд устремила свой напряженный, хищный взгляд на Хрома, который все еще тер горло одним копытом, не сводя с нее настороженных глаз. Она не могла винить его за такую осторожность. Но что он мог знать? Она была влюблена, а любовь делает тебя безрассудным. Бесшабашным. К тому же Хром был высокомерен. Заносчив. Немного придурковат. Впрочем, Дим тоже был таким. Но разница была в том, что Дим ей нравился. Хром? Не очень.

— Насколько нам удалось выяснить, Белладонна должна была прощупать защиту Дима. — Хром сделал паузу и, слегка повернув голову, посмотрел на Дима. На нем было лицо единорога, но выражение его лица было совершенно чужим. Какие бы выражения он ни делал под маской единорога, они не очень хорошо передавались на лице млекопитающего, и общий эффект был тревожным.

— Конечно, Дим уловил…

— Именно это Дим и делает, — сказала Блекберд, не обращая внимания на то, что она его перебивает.

— Дим не только понял, что происходит, но и придумал, как использовать правила их кошмарного царства. Когда он отнял у них абсолютный контроль и взял управление на себя, это дало нам возможность вторгнуться в их царство снов и перевести бой на них. Это была огромная неудача с их стороны, потому что теперь принцесса Луна может в любой момент отправиться в набег. Зараза был сильно ослаблен во время нападения, но мы знаем, что он поправится. А что касается Грогара…

Уши Блекберд напряглись.

— Грогар потерял большую часть своей силы. Силы, на накопление которой ушли годы. Великий Враг сделал попытку получить силу, потерпел неудачу, и это дорого им обошлось. Дим стал сильнее… впрочем, как и Зараза, если верить принцессе Луне. Это не моя компетенция. Полагаю, время покажет, и мы увидим, когда Зараза полностью восстановится. Пока же он скрывается.

Кровать заскрипела и задрожала, когда Дим закашлялся, а на губах Дима заблестела свежая кровь. Блекберд тут же принялась за уборку, пожевав губу и обдумывая все, что сказал Хром. Похоже, битва была выиграна, но дорогой ценой. Дим слегка зашевелился, когда она вытерла ему губы, его веки дрогнули, но он не проснулся. Он пробормотал что-то неразборчивое, а затем снова погрузился в глубокую дрему.

Она не могла припомнить случая, чтобы он когда-нибудь спал так крепко.

Сейчас он выглядел почти умиротворенным, и это… это настораживало.

— Дим заслужил мое уважение.

Блекберд не могла поверить своим ушам.

— Он сделал что-то, чего я не могу понять. Часть меня хочет злиться на него, но другая часть меня уважает его поступок. Но я не могу понять, почему он это сделал. — Хром глубоко, с хрипом вдохнул, и его налитые кровью глаза расфокусировались. — Это совершенно непонятно.

На языке Блекберд вертелось несколько ответов, но ни один из них не казался адекватным.

— Он договорился с Грогаром об освобождении принцессы Кейденс. Это возмутительно… Грогара можно было истощить… ослабить… отбросить назад. Принцесса Кейденс по глупости пошла туда, куда не следовало. Она ослушалась прямого приказа принцессы Селестии. Эта кобылка глупая… упрямая. В ней есть вся болезненная глупость юности… и я тоже хочу на нее сердиться.

Хром вздохнул.

— Но принцесса Кейденс вслед за Димом погрузилась в кошмар, из которого уже не выбраться. Грогар закрепил там крошечную часть себя, часть своей души. Анимагия. Грогар создал Узы Мучений и был готов удерживать душу Дима до тех пор, пока его воля не будет подавлена и его сущность не будет собрана. — Брови Хрома нахмурились, и на секунду ему почти удалось стать единорогом, когда он изобразил озабоченность и замешательство.

— То же самое заклинание удерживало бы и Кейденс, и в конце концов Грогар истощил бы и ее. Но Дим сделал неожиданное, — глаза Хрома метнулись в сторону Дима, — … и что-то внутри него проснулось. Что-то ужасное. Что-то, чего очень боится принцесса Селестия. Оно проснулось, и вдруг Дим оказался не в кошмарной бездне с Грогаром… нет… Грогар оказался в кошмарной бездне с Димом. Принцесса Луна сказала, что чувствует ужас старого козла, его страх, и это леденит ей душу.

Не в силах сдержаться, Блекберд хихикнула. Это вырвалось наружу прежде, чем она успела что-либо предпринять, и она увидела, как Хром окинул ее суровым взглядом. Она попыталась подавить хихиканье, но это только усугубило ситуацию. Серебряный единорог покачал головой и, когда хихиканье вырвалось наружу, прищелкнул языком.

— Это не смешно. — Теперь Хром заговорил хриплым голосом. — Дим мог бы предотвратить страдания стольких существ. Неисчислимое количество невинных могло бы быть спасено, если бы Дим удержал душу Грогара. Но Дим заключил сделку с этим чудовищем и отпустил его, чтобы Кейденс могла спастись. Я не могу понять, почему.

Блекберд вспомнила, как Дим вернулся за ней. Он мог бросить ее на произвол судьбы, но не сделал этого. Она понимала и знала, почему он заключил сделку с Грогаром. Диму было наплевать на общее благо — нет, если подумать, он был довольно эгоистичен. Она подумала, нельзя ли как-то объяснить это Хрому, но какая-то часть ее души не была уверена, что дракон когда-нибудь поймет. Хром был существом гармоничным и добрым, а Дим — нет. И она тоже. Будучи гиппогрифом, она по природе своей была хаотичной, ее различные части боролись между собой. Она была наполовину хищником, наполовину добычей.

Что же касается Дима… он был тем, кем был, и имел форму пони.

— Принцесса Кейденс была бы приемлемой потерей, — сказал Хром, потирая горло. — Все меняется со временем… Через несколько веков она могла бы освободиться сама или быть освобожденной. Возможно, родится какая-нибудь маленькая пони, и ее судьбой станет освободить ее или даже заменить ее. Гармония и существование — это река. Течение нельзя остановить, но иногда река выбирает новое русло. Потеря принцессы Кейденс была бы лишь незначительной, временной неудачей. Река течет независимо от этого.

Услышав такие слова от Хрома, Блекберд одновременно разозлилась и расстроилась, хотя и не могла сказать почему. Как ни старалась, она не могла понять его позицию, так же как и он ее. То, что он считал приемлемым, она находила чудовищным. Но, опять же, она была смертной и, возможно, недальновидной. Она прикусила язык, чтобы сдержать поспешные, горячие, гневные слова, и вспомнила свой прежний выпад, когда схватила серебряного единорога за горло.

— Что заставляет вас, недолговечные смертные, принимать такие скоропалительные и сиюминутные решения? Неужели вы не понимаете долгосрочной выгоды? Неужели ваше мышление ограничивается лишь секундами, минутами и часами, которые вы проживаете? Пожалуйста, не души меня снова. Я просто хочу понять.

— Эти секунды, минуты и часы — все, что у нас есть, — сказала Блекберд, разжимая когти. — Его вопросы приводили ее в ярость по непонятным причинам, но она чувствовала, что он не пытается выбить из нее ответ. Он просто искренне не понимал, и часть ее ярости сменилась жалостью. — Вот почему Дим гораздо более симпатичное существо, чем ты. Для нас даже секунда страданий иногда кажется годами. Я знаю, как это было для меня. Дим вернулся за мной и спас меня. Ему не нужно было этого делать. Я не была нужна Диму. Но те минуты пыток показались мне целыми годами жизни… ты… ты просто не представляешь. Дим… он пытался избавить эту принцессу Кейденс от такой участи… но ты… ты позволил бы ей страдать. В моих глазах это не делает тебя хорошим, это делает тебя черствым и холодным, ты, хладнокровная гребаная рептилия.

— Полагаю, я это заслужил.

— Ты чертовски прав. Все в тебе оскорбительно. Твое презрение к нам…

— Я не отношусь к вам с презрением!

— Заткнись, или я оторву тебе голову. — Блекберд снова почувствовал, как напряглись ее когти. — В каждом твоем слове сквозит презрение к нам и нашим жалким, коротким жизням… но ты позволяешь нам, ничтожным созданиям, поклоняться тебе и твоему великолепию. Вчера вечером я потеряла подругу, потому что эти секунды, минуты и часы стали для нее слишком долгими. А ты… ты… ты не понимаешь, насколько драгоценны эти секунды, минуты и часы. Это все, что у нас есть. У нас их конечное число. Одна из моих лучших подруг выбросила все оставшиеся у нее секунды, минуты и часы, потому что не могла смириться с тем, что проведет их в одиночестве. А может, это было по каким-то другим причинам, я не знаю. Часть меня хочет верить, что она сделала это из-за любви. Скажи мне, Хром, ты любишь?

Дракон в облачении единорога не ответил. Блекберд изучала его глаза, надеясь прочесть в них что-то о его характере, заглянуть в его душу, но, заглянув в эти глубины, она не увидела ничего знакомого, только чужой, неизвестный интеллект. Единственное, что она могла разобрать, — это то, что он размышляет, и продолжает делать странные, жуткие выражения, драконьи выражения, которые плохо передаются на лице млекопитающего.

— Я позволяю другим поклоняться мне ради их блага, а не ради моего собственного. Это делает их счастливыми. Это дает им цель и смысл их жизни.

Блекберд ожидала услышать от Хрома совсем другое, и уж точно не то, что хотела. Все в этих словах приводило ее в ярость, а кровь закипала, и она крепко сжимала челюсти. Может, он просто пытался сменить тему, потому что ему было неловко, или же считал, что она недостойна ответа?

По когтям Блекберда заплясали струйки черной тени.

— Эта пони — принцесса Кейденс, — начала Блекберд. — Насколько я понимаю, она — принцесса любви. Логично предположить, что ее интерес к Диму связан именно с любовью. Если бы Дим не любил, я не думаю, что принцесса Кейденс стала бы делать то, что она делает. Ты сказал, что она ослушалась приказа… Что ж, я скажу тебе, почему она это сделала. Любовь, идиот. Мы совершаем глупые и невероятные поступки ради любви. Я чуть не оторвала тебе голову именно по этой причине. Несомненно, эта пони, принцесса Кейденс, любит Дима. А что касается самого Дима, то Дим учится любить. Он пытается, и это чертовски лучше, чем то, что делаешь ты. Когда другие поклоняются тебе, они любят тебя, но ты ничего не делаешь в ответ. Принцесса Кейденс показала, что любит Дима, следуя за ним, куда бы он ни пошел, а Дим, несмотря на все свои недостатки, а их у него немало, проявил немного любви в ответ. Вот почему он сделал то, что сделал, ты, невежда с мозгами ящерицы.

— Без обид, — Хром сделал пренебрежительный взмах копытом, — … но это, похоже, вредит твоему собственному выживанию. Ты сама сказала, что совершаешь глупости. Как выжить после такой глупости и безрассудства? Как вы… все вы… до сих пор не стерли себя с лица земли? Я видел, как поднимаются и падают ваши нации. Целые империи возводились кирпичик за кирпичиком, чтобы затем рассыпаться в прах. Я уже несколько раз наблюдал, как этот мир заканчивается… и при всем моем уме и мудрости я не могу объяснить, как вы упорно выживаете.

Блекберд, расстроенная, не была уверена, что у нее хватит ума обосновать свою точку зрения.

— Вы все такие чудесные создания. Ваши песни. Ваша музыка. Культура и искусство, которые вы создаете. Все эти легкомысленные вещи, которые вы делаете ради красоты… Я восхищаюсь этим. Целые жизни, проведенные в погоне за красотой. Вы и ваши археологи, вы даже изучаете эстетику и красоту тех, кто пришел и ушел до вас. Я восхищаюсь вами, но не могу вас понять.

По необъяснимой причине Блекберд почувствовала, что слова дракона ее успокаивают. Тени, пляшущие вдоль ее когтистых пальцев, растворились в небытии, и она почувствовала, что ее вулканический гнев утих настолько, что к ней вернулась часть разума. Она поняла, что Хром старается, и это могло объяснить, почему он здесь и терпит ее оскорбления. Блекберд задумалась, может ли она быть лучшим представителем своего вида.

— Я наблюдал за вашими сородичами и даже пас их, когда вы были всего лишь примитивными зверями, едва имевшими свой собственный язык. Вы были восхитительны, действительно были. В то время как другие из моего рода довольствовались тем, что ели вас, мне нравилось наблюдать за вами. Я решил научить вас всему, за что подвергся бесконечным насмешкам со стороны своих сородичей. Когда я погружался в долгую дремоту, то искренне беспокоился, будешь ли ты и тебе подобные рядом, когда я проснусь. Мне было трудно представить себе мир без вас. Вы все были такими восхитительными существами.

— Очнувшись от долгой дремоты, я обнаружил, что в мире царит зло. Настоящее зло. Ужасное зло. И вместо того чтобы объединиться для борьбы с этим злом, вы все были заняты борьбой друг с другом. Грифоны ели пони. Прото-единороги были заняты тем, что исследовали глубину своей магии и выплескивали в мир невообразимые ужасы. Мир стал одним из кошмаров, настолько, что даже стал опасен для меня и мне подобных.

— После очередного долгого сна я с радостью обнаружил, что вы и ваш род еще не уничтожили себя, но уже на пути к этому. Хотя мои сородичи говорили мне, что я сошел с ума, я попробовал использовать подход “удержания в когтях”. Я сделал из вас и вам подобных тех, кого вы бы назвали рабами. Это было для вашего же блага. Я заставил вас перестать драться и сделал все возможное, чтобы вбить в ваши крошечные, мохнатые, пушистые головы хоть немного цивилизации. Я принес гармонию и порядок. Все стало лучше.

— Через несколько снов появились кентавры. Существа, совсем не родные для этого мира. Но они пришли сюда и сделали то, что не смог сделать я. Они возвысили тебя и твой род. Кентавры разбрелись в поисках ответов. Они начинали не как кентавры, а как нечто совсем другое. Вид, который ссорился, препирался и довел себя почти до полного исчезновения.

— Но они изменили себя. Изменили свою природу. Они привили себе кусочки других видов, надеясь, что это изменит их сущность. Эти кентавры, еще не кентавры, бродили по Вселенной в поисках другой эволюционировавшей жизни и пытались понять ее. Они пытались ковать жизнь и оттачивать ее, как это делают со сталью. Были выбраны эквинные существа, выбраны… потому что эквины были общительными стадными животными. А кентавры, кем бы они ни были до того, как стали кентаврами, таковыми не являлись. Они были кровожадными грубиянами.

— Кем бы они ни были, они находили это настолько отталкивающим, настолько ужасающим, что стерли свои воспоминания об этом, потому что не могли смириться со своим прошлым. И здесь, на этой планете, в этом месте, кентавры заново открыли себя. Усовершенствовали себя. И вы… все вы… вы возвысились. Ваш потенциал был признан. Возможно, потому, что они боялись собственного прошлого, кентавры попытались провести вас через то, что наверняка станет худшими частями вашего будущего.

— Ты спрашиваешь, люблю ли я. Люблю. Я очень сильно люблю. Я испытываю огромную любовь ко всем вам в целом, хотя, признаюсь, у меня бывают проблемы с отдельными индивидуумами. Но да, я люблю. Я наблюдаю за вами, потому что люблю вас. Я здесь, в этом месте, пытаюсь все исправить, потому что люблю вас. Я не знаю, что у меня получается, но я пытаюсь. Селестия очень дорога мне, и ее мысли, ее мнение, ее чувства — они важны для меня. Я завидую ей, знаешь ли. У нее есть такая чудесная связь с жизнью, которую я хотел бы иметь. Так что я не только люблю, но и ревную.

Все слова Хрома — а их было немало — обрушились на Блекберд как удар исподтишка. У нее не было ни дыхания, ни слов, ни ответа, она даже не могла ничего ответить. Ей и в голову не приходило, что дракон может испытывать ревность. Сейчас она чувствовала себя крошечной, маленькой, незначительной и неуверенной в себе. Как мало она знала. Вся ее злость, весь ее пыл покинули ее, и она оказалась в странном положении.

Она хотела помочь Хрому, но не знала, как это сделать.

116. Разбираемся в деталях

— Скажи мне, Дим… что ты помнишь?

Блекберд отвернулась от Хрома, чтобы посмотреть на Дима. Вопрос заставил Дима поднять глаза от чашки с горячим чаем, и она заметила слабую дрожь в его теле — свидетельство того, что он сдерживает кашель. Гостиную трудно было назвать гостиной, она была такой строгой, такой лишенной вещей и предметов, но в ней было комфортно. Даже уютно, по-своему.

— Очень мало, — ответил Дим, слегка покачав головой. — Как и во всех снах, воспоминания в лучшем случае туманны. Я знаю, что что-то произошло, но не могу вспомнить, что именно.

Она снова повернула голову, на этот раз к серебряному единорогу, сидевшему в крепком деревянном кресле. Хром поморщился, а может, и нахмурился, но это не было выражением лица единорога. Это было скорее похоже на выражение лица того, кто создает пародию на единорога или производит очень плохое впечатление от того, как, по его мнению, должен выглядеть расстроенный единорог. Блекберд обдумала все сказанное драконом, но была слишком эмоционально истощена, чтобы что-то почувствовать. Повернув голову, она услышала, как Дим отхлебнул чаю, а за этим последовал тихий, хриплый вздох.

— Хочешь вспомнить?

Каждый мускул в теле Блекберд напрягся, когда она снова повернула голову.

Он не ответил сразу, но сидел, потягивая чай. Острые глаза Блекберд сфокусировались на ободке чашки, ища следы крови, но это был неудачный угол, чтобы заметить такие вещи. При гемофилии Дима кровотечение может остановиться не сразу, если вообще остановится. Она хотела только одного: схватить того, кто это сделал, и разорвать его на куски. У Блекберд была репутация, но ей не хватало средств, чтобы добраться до него. До этой твари. Чем бы ни был Зараза.

— Это опасный вопрос, — сказал в ответ Дим, и его слова были похожи на два куска пергамента, которые терлись друг о друга. Звук был какой-то хрустящий, трещащий, одновременно сухой и влажный.

Что-то в этом звуке заставило Блекберд вспомнить об осенних листьях на ветру.

— Ты неожиданно опасный пони.

Со стороны Дима послышался сухой раскатистый смех, и Блекберд была шокирована этим звуком. Честно говоря, это был редкий звук, который нечасто можно услышать от Дима. Это был не сардонический смех с нотками сарказма, не надменный аристократический смех, который она находила странно привлекательным. Дим просто смеялся и, возможно, наслаждался собой.

Впервые за последнее время Блекберд почувствовала, что немного расслабилась.

— Я не шучу, — продолжал Хром, сидя в своем деревянном кресле. — Ты сражался с двумя божествами… существами исключительной силы. Ты оказался слабее одного из них, но сильнее другого. Кстати, принцесса Луна просила передать тебе, что она признает твое превосходство.

— И что это значит?

Хром пожал плечами.

Отставив чай, Дим поднял хрустящий ломтик свежего хлеба и откусил. Блекберд находила его манеру есть привлекательной по совершенно непонятным для нее причинам. Возможно, дело было в изысканном движении его тонких губ. И то, как раздуваются его ноздри перед тем, как он откусит кусочек. Дим не проявлял особого энтузиазма ни к чему, но магии, наряду с едой, могло бы повезти и стать свидетелем его аристократического пыла.

— Я хотел бы вспомнить, — сказал Дим с маленьким кусочком хлеба во рту.

— Это разрыв вуали. — На лице Хрома появилось выражение озабоченности, и в нем не было ничего чуждого. — Помнить сны в полной ясности — это первый шаг к тому, чтобы стать такими же, как мы. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Блекберд, растерянная и потерянная, услышала, как Дим ответил:

— Да. Но теперь я должен спросить, зачем помогать мне стать таким, как вы? Мы с тобой не сходимся во взглядах.

— У нас общий враг… — Хром замолчал, но дракон в маске единорога опомнился. — Ты сделал что-то, что я уважаю, даже если не согласен с этим. Или не понимаю.

— Это не очень хорошая причина. — Дим отпил чаю, откусил еще кусочек хлеба и, жуя, изучал Хрома.

— Ты заслуживаешь того, чтобы помнить…

— Опять же, это не очень хорошая причина.

— Так ты хочешь помнить или нет? — нетерпеливо спросил Хром.

— Я бы хотел. — Дим сглотнул. — Но я пытаюсь понять, почему.

— Я нахожусь в том же положении. Спрашиваю, почему. Ты эгоистичный, корыстный придурок. Ты оставил за собой след из хаоса и разрухи. Сначала острова Гриттиш, а теперь Фэнси…

— Не забудь про Черепаху-Тугу, — сказала Блекберд, как всегда, услужливо.

— Конечно. — Серебряные брови Хрома нахмурились странным, жутким образом. — Сгорел до самого песка. Но это… это небольшая потеря. — Наступила долгая пауза, пока дракон собирался с мыслями, а затем он спросил: — Ты спас принцессу Кейденс.

— Принцесса Кейденс спасла меня первой.

Брови Хрома нахмурились еще сильнее.

— Неужели так трудно понять, что я плачу свои долги? — Слова Дима теперь казались почти издевательскими, его привычная антагонистическая манера вернулась. — Принцесса Кейденс много раз спасала меня. Снова и снова. Неоднократно. — Его глаза на мгновение метнулись в сторону Блекберд, но быстро вернулись к Хрому. — Принцесса Кейденс была со мной на каждом этапе моего выздоровления. Я… вернул себе себя. У меня есть она, — подняв копыто, он указал на Блекберд, — и остальные. Даже если я потерял нескольких на этом пути. Я понимаю, что мне не позволено их оставить.

— Это подводит меня к другому вопросу, который я хотел бы довести до твоего сведения. — Потянувшись вверх, Хром стал рассеянно потирать горло. — Хорошо, что ты верен принцессе Кейденс. Она молодая… глупая. Все еще пытается показать себя.

— Если понадобится, ради нее я воспламеню небо, вскипячу моря и превращу целые горы в расплавленные океаны огня. — Глаза Дима сузились, и несколько секунд он с трудом переводил дыхание. — Я плачу свои долги. — Эти слова прозвучали хрипло, гулко и довольно тягуче. — Даже тебе, Хром. Даже тебе.

— Речь идет о долгах? О том, что ты считаешь своим долгом? — Даже будучи единорогом, Хромиум выглядел недоверчивым.

— Неужели в это так трудно поверить? — Дим взволнованно вздохнул, а затем отпил немного чая. — Это все система — кто и что должен. Грогар и остальные что-то отняли у меня. Моя мать, она что-то забрала у меня. Блекберд? Я в долгу перед ней. Принцесса Кейденс? У меня есть неоплаченные долги. Шантико, которой я служу, я многим ей обязан.

— Значит, все сводится к бухгалтерии. Ведение книг. Ты просто… ты просто…

— Наемник? — подсказала Блекберд, изо всех сил стараясь быть полезной.

Хром вскинул копыта в воздух и раздраженно хмыкнул.

— Скажи, Дим, — Блекберд поборола желание улыбнуться, пока говорила, — … я принесла тебе чашку чая и немного хлеба. Что это мне даст?

— Мою дальнейшую преданность и, возможно, несколько драматических, театральных моментов, в которых довольно много достойных существ погибнут ужасным, артистичным образом. Возможно, что-то связанное с огнем. — Затем, без лишних слов, Дим отломил еще один маленький кусочек хлеба с корочкой и принялся жевать.

— Итак, позвольте мне прояснить… судьба многих… судьба мира потенциально зависит от того, будешь ли ты держать Дима в долгу перед тобой? — Хром опустил копыта, и его глаза, растерянные, испуганные глаза, попытались заглянуть в самую душу Блекберд.

Подняв правую переднюю лапу, Блекберд сказала:

— Я торжественно клянусь использовать свою кошачью киску во имя добра. Не волнуйся, я не допущу, чтобы эта сила ударила мне в голову.

Хром закрыл глаза, сделал глубокий вдох, потом другой, третий. После третьего он открыл глаза, посмотрел на Дима, затем на Блекберд, потирая горло одним копытом. Какие бы выражения ни принимало его лицо, их было не разобрать, в основном из-за того, как быстро они менялись, стремительно переходя от одного к другому.

— Это игра? — спросил он. — Неужели все это — лишь тщательно продуманная уловка? Шутка? — Выражение лица Хрома стало почти недоуменным, хотя, возможно, и немного странным в каком-то смутном, не поддающемся определению смысле.

— Дим прямо-таки убил какого-то пони в обмен на ужин. — Блекберд наклонилась вперед. — Парень был засранцем, так что я с этим смирилась. Думаю, мы все с этим смирились. Мы — наша маленькая группа. Хороших мы оставляем в живых, а непослушных? Они умирают так, что хорошие получают напоминание о том, что нужно продолжать быть хорошими.

Вздох, который издал Хром, прозвучал довольно удрученно.

— Есть еще что-то, что, по твоему мнению, я должен знать? — Блекберд почувствовала, что Дим с трудом выговаривает слова. Как он сдерживал желание закашляться? Усилием воли? Его несокрушимый самоконтроль? В тишине она начала беспокоиться.

— Да. Но сначала выпей еще немного чая. У тебя ужасный голос. — После паузы серебряный единорог добавил: — Тебе нужно многое вспомнить.

Лечебный чай был горьким, но успокаивающим, когда он струился по пересохшему горлу Дима. Он думал о Бомбей, и ничего не мог с этим поделать, она не выходила у него из головы. По ней уже скучали. Были и другие мысли, другие вещи, которые проносились у него в голове, например сон, который он видел. Он скоро вспомнит его, но в полной мере сомневался в том, что вспомнит.

Блекберд была беспокойной, и большая черная гиппогриф не могла усидеть на месте. Что-то в ней изменилось: теперь от нее исходило отчетливый магический гул, который его магическое чувство не могло игнорировать. Это было интригующе, и еще более интригующе то, что оно отражало его собственный характерный почерк. Хром наверняка тоже это почувствовал, и Диму стало интересно, что скажет Хром.

— Принцессе Луне было что сказать, когда мы беседовали в астральном мире после битвы. — Хром пошевелился в своем простеньком деревянном кресле, и что-то в его поведении указывало на дискомфорт — физический или душевный, определить было невозможно. — Это касается Дарлинг…

Дим чуть не поперхнулся чаем. Ужасный коклюшный кашель заставлял вздрагивать его хрупкое тело, и с каждым приступом кашля он видел, как в его глазах проносятся звезды. Потребовалась вся его сила воли, чтобы заставить кашель прекратить нападение на его тело, и он сел в кресло, тяжело дыша и делая медленные, осознанные вдохи.

— Принцесса Луна не знает, что это такое, — сказал Хром, когда Дим немного пришел в себя. — Принцесса Кейденс — не единственная, кто может направлять себя через твой рог. Когда ты видишь или слышишь Дарлинг, магия исходит от тебя. Принцесса Луна считает, что это какая-то магия кошмарных снов, сплетенная с некромантией. Она также знает, что это оставляет тебя в глубоком беспокойстве и тревоге. Даже виноватым.

Даже не задумываясь об этом, Дим отвел взгляд.

— Эти эмоции… это… чувство вины… оно делает тебя уязвимым и более восприимчивым к вредоносным магиям. Например, для манипулирования твоими снами. Принцесса Луна даже не может сказать, действительно ли тебя мучает Дарлинг или твои воспоминания о Дарлинг. Это может быть и то, и другое. Она подозревала, что можно каким-то образом использовать некромантию для оживления воспоминаний, как форму сновидения-духа. Анимагия тоже может сыграть свою роль. Она едва понимает, что это может быть, и, к сожалению, принцесса Луна не знает, как с этим бороться. Эта магия неизвестная. Новая. И вызывает всеобщее беспокойство. Если она может быть использована на тебе… она может быть использована и на других.

— Ты сказал, что во сне Дим будет в большей безопасности, — проворчала Блекберд.

— Говорил. — Хром кивнул. — И я это имел в виду. Но как принцесса Кейденс может проецировать свою волю через Дима, так и другие могут. Его бодрствование может быть мучительным. Галлюцинации и иллюзии могут быть навязаны ему, направлены через его разум и через его рог, который напрямую связан с его разумом. Это слабость, присущая единорогу.

Потягивая чай, Дим смаковал горькую жидкость, обдумывая сказанное.

— Никто из вас не может быть в безопасности рядом с Димом. Это… зло, которое висит над ним как облако, манипулируя его настроением и влияя на него, принцесса Луна подозревает, что оно будет оказывать тонкое воздействие и на всех вас. Особенно на тех из вас, у кого неспокойный ум.

Услышав это, Дим закрыл глаза и постарался не думать об очевидном.

— Она не знает, насколько оно сильно и на что способно. Но если Дим может видеть и слышать Дарлинг, значит, и твоими чувствами можно манипулировать. Ими можно играть. Будь внимательна к тому, что ты видишь и слышишь, Блекберд. Уши и глаза — это ворота в разум. Оставляй их без присмотра на свой страх и риск.

— Неужели ничего нельзя сделать? — обеспокоенный голос Блекберд донесся до слуха Дима, хотя он не мог видеть ее реакции.

— Лучше всего Диму поможет Эри, — ответил Хром. — У нее много знаний о влиянии, она мастер иллюзий, а также обладает экстрасенсорными способностями. Если кто-то и сможет научить Дима управлять своим разумом, то это будет она. Она блокировала принцессу Кейденс, так что разумно предположить, что она сможет блокировать и другие влияния. И, возможно, научит Дима создавать крепость ментальной воли.

— Бомбей, — голос Блекберд надломился, и Дим открыл глаза, чтобы увидеть ее, — … она… она… я имею в виду… — Когда ее слова оборвались, она устремила на Хрома умоляющий взгляд.

— Мы не можем знать. — На морде серебряного единорога появилось узнаваемое выражение печали, а уши опустились в знакомой манере. — Лучше не мучить себя этим. Нет никакого способа узнать это постфактум. Если вы будете зацикливаться на этом, это только усугубит вашу слабость.

Дим почувствовал, как его мутит. Он знал, что будет зацикливаться на этом. А как иначе? Эмоциональная агония уже поселилась в нем и чувствовала себя как дома. Не было способа успокоить свой разум, не было способа узнать наверняка, не было способа получить блаженную уверенность. Бомбей была мертва. Ушла. Недосягаема. Будет ли она также преследовать его в часы бодрствования? Услышит ли он ее голос? Кровь стыла в жилах, когда он думал об ужасающих возможностях.

Что, если она обвинит его в убийстве?

117. Но теперь все кончено, для тебя и меня. В конце…

Все, что произошло, было совсем не так, как ожидала Блекберд. Должна была произойти яркая вспышка магии. Драматическое плетение заклинаний. Возможно, песнопения. Комната должна была полыхать ослепительной, обескураживающей магией. Но ничего этого не произошло. Хром просто произнес заклинание, пробормотал несколько слов, которые она не смогла разобрать, Дим закрыл глаза, а потом — ничего. Совсем ничего. Целая куча ничего, которая не была почти ничем, кроме, может быть, повозки разочарования, которое на самом деле нельзя было измерить ничем.

— Ну вот, все готово. — Глаза Хрома были задумчивыми и немного узкими. — Знаешь, я могу изменить тебя любым способом. Например, я могу превращать пони в аликорнов. Но именно поэтому драконы вроде меня не должны вмешиваться. Потому что мы можем все изменить. Нарушить баланс. Затевая доброе дело, мы можем разрушить все своими благими намерениями.

Глаза Дима распахнулись, голова покачивалась на тонкой шее:

— Тогда зачем вообще это делать? Зачем помогать мне? Ты ввязался в это. Зачем? Что ты надеешься получить, помогая принцессе Селестии и принцессе Луне?

Блекберд поинтересовалась, все ли в порядке с Димом, потому что он выглядел более чем просто слегка ошарашенным.

— Давным-давно я стал ценителем горьких минералов и еще более горьких истин. Много лет назад одна маленькая смелая Солнечная принцесса привлекла меня к своему делу. Она заставила меня поверить в добро, которое можно сделать. Мы много спорили, она и я… это продолжалось почти… ох, я не знаю. Может быть, год? В конце концов она убедила меня, что гораздо большим злом было бы вообще ничего не делать. Честно говоря, я не понимаю, как ей удалось убедить меня в этом. Но ей это удалось.

Хром вздохнул, и вздох, который был как-то слишком велик для простого единорога.

— Я существую в странном месте, как дракон. Я изменился. Радикально изменился. Недавно я обнаружил, что враждую со своими сородичами. Они не просто прячутся, вы знаете. Старшие из моего рода отбывают. Уходят. Покидают этот мир, чтобы найти другой. Некоторые из нас даже не родились в этом мире, а попали сюда, спасаясь от какой-то катастрофы или великого катаклизма. Пока остальные бегут, я решил остаться. Похоже, я глупец и лишился рассудка.

Блекберд сидела, пожевав губу, почти до крови.

— Когда принцесса Кейденс отправилась за тобой, я вспомнил, почему выбрал следовать за маленькой, глупой, смелой Солнечной принцессой. Когда Кейденс погрузилась во тьму, это пробудило во мне множество приятных воспоминаний, одним из которых было настойчивое убеждение принцессы Селестии в том, что даже неправильные действия лучше, чем полное бездействие. Что бездействие — худшее из преступлений против Вселенной. Я не знаю, что сказать. Вероятно, я мог бы сидеть здесь и болтать тысячу лет, но так и не смог бы сказать, что именно я сейчас чувствую. Дим, я бы хотел, чтобы ты был моим другом, если такое возможно. Мы можем не совпадать во взглядах, но мы оба хотим одного и того же, я думаю. Может, ты и не идешь по пути гармонии и света, но ты лоялен, и принцесса Кейденс может быть уверена, что ты поступишь правильно. Этого достаточно. Ты поступишь с ней правильно, и этого достаточно.

— Я не предам своих друзей, — сказал Дим дракону в обличии единорога. — Хром, для меня большая честь считать тебя своим другом. Хотелось бы верить, что теперь мы лучше понимаем друг друга. Моя судьба зовет меня в другие места. Не всех нас призывают идти в гармонии и свете, но это не значит, что мы выступаем за зло. Я — чемпион Шантико… и, возможно, мне стоит уделять этому больше времени. Чтобы очистить зло, я должен отправиться туда, где живет зло. Тьма не властна надо мной, и я не боюсь ее. Я стал ею. Принял ее. Тьма — это не зло. Это просто место за пределами, вдали от света. Я многое вижу теперь, когда я… пробудился.

Хром кивнул:

— В темноту… как и принцесса Кейденс, когда отправилась за тобой. Возможно, во всем этом есть урок. Какая-то горькая правда. Принцесса Луна тоже живет во тьме. Я никогда до конца не понимал принцессу Луну, как не понимаю и доверие принцессы Селестии к своей сестре после всего, что произошло. Возможно, я виноват, и мне следует извлечь из этого урок.

— Возможно, — ответил Дим.

— Ты проявляешь ко мне большую доброту своим мягким ответом. Ни желчи, ни кислотного сарказма. — Брови Хрома нахмурились.

— Разве мы не друзья? — спросил Дим.

Хром начал что-то говорить, но Блекберд заметила, как он замешкался. Она слышала, как он вздохнул, и наблюдала, как он ерзает на своем месте. Дим был довольно язвителен со своими друзьями, даже откровенно враждебен, особенно с ней. Что происходит и почему Хром ерзает? Может, Дим пытался что-то сказать? Иногда ему это удавалось. Иногда это выводило его из себя, но сейчас, по крайней мере в глазах Блекберд, Дим старался быть милым. Может, заклинание Хрома пробудило в Диме что-то еще? Может, это просто дружелюбие? Может, Дим был убит горем? Она, конечно, была убита горем, но изо всех сил старалась это скрыть. Озадаченная, Блекберд принялась нервно перебирать пальцами.

Дракон и единорог пытались понять друг друга. Хром был существом мощной доброты, а Дим… Дим — нет. Более того, возможно, Дим даже не единорог. Блекберд вздрогнула, подумав об этом, но она не собиралась судить Дима по тому, какой он снаружи или внутри. Он не мог ничего поделать с тем, что он чудовище, не больше, чем она. Она была гиппогрифом — гиппогрифом, которого часто принимали за сфинкса, но все же гиппогрифом. Существо из сказок и легенд. Но она не хотела, чтобы ее воспринимали как гиппогрифа, а о том, кем она была и что делала, думали лишь вскользь, если вообще думали. Она хотела, чтобы мир увидел Блекберд, которая, так уж получилось, была гиппогрифом.

— Так и есть, друзья. Дим, отдыхай и восстанавливайся. Потрать немного времени, чтобы все улеглось. Медитируй. — На лице Хрома появилось странное выражение, словно грозовые тучи, надвигающиеся на ничего не подозревающий пикник. — Как друг, я не могу позволить тебе отправиться во тьму неподготовленным. Прежде чем ты уйдешь, я научу тебя основам драконьей магии. Я пробужу твою драконью сущность. Поскольку ты мой друг, я верю, что ты сделаешь это с пользой. Ты будешь использовать эти знания, чтобы служить принцессе Кейденс и остальным своим друзьям.

— Для меня будет честью принять твое обучение.

От щекотки в легких хотелось кашлять, и боль была почти невыносимой. Дим знал, почему: с пробуждением его осознания туманная дымка рассеялась, и он прекрасно помнил сон. С Заразой придется разбираться, но в другой раз. У Дима были дела поважнее — например, друзья.

Пробуждение с таким ощущением цели было странным. Это было почти то же самое, что узнать свою судьбу и получить метку, но гораздо более насущное. Порыв, желание, неудержимая потребность. Он заснул и проснулся другим Димом. Возможно, лучшим Димом. Рак одиночества был уничтожен, а эмоциональный занавес разделения сорван. Теперь, когда глаза были открыты и он мог видеть, нужно было кое-что сделать.

Но сначала было то, что он считал первым настоящим испытанием своего нового — я. Нужно было выполнить задание. Оно не будет приятным, но это было необходимо, и он должен был предоставить своим друзьям наилучшую из возможных версий себя. Теперь многое стало очевидным, чего не было раньше. Все стало ясно. Хром открыл совершенно новый мир, мир с безграничными возможностями.

Теперь единственной проблемой было время. Уходящие секунды стали врагом. Времени было очень мало, и теперь он остро осознавал это. Его разум, пожалуй, стал слишком хорошо понимать происходящее, и Дим подумал, а не стал ли он теперь бессмертным в смертном теле. Он не был уверен в этом, и у него не было возможности узнать.

Обогнув угол, он остановился перед дверью и глубоко вздохнул…

Тело Бомбей было приведено в порядок, но с зияющей дырой в голове мало что можно было сделать. Она лежала на стальном столе, руки по бокам, а тело было зажато деревянными блоками. Хвост не дергался, не подавал признаков жизни. В нем не осталось ни намека на его постоянное, непрекращающееся движение, и Дим не мог не вспомнить, что ее хвост всегда двигался так, словно обладал собственным разумом.

Вся запекшаяся кровь была счищена, как и кусочки мозгового вещества. От ее лица осталось совсем немного, и как бы ужасно это ни было, Дим заставил себя посмотреть. Если раньше мертвые тела его никогда особо не волновали, то сейчас то, что он видел перед собой, беспокоило его. Отвернуться было бы трусостью худшего сорта, а еще хуже — неуважением к Бомбей.

В комнате пахло дезинфицирующими средствами и снадобьями для бальзамирования. От этого запаха болели легкие, но Дим не стал отворачиваться. Каждый вдох был тяжелым, мучительным, ему с трудом удавалось просто дышать, но сейчас все это не имело значения. Дим вообще не знал, что сейчас имеет значение. Когда Блекберд прижалась к нему, он чуть не выпрыгнул из кожи. Она обхватила его крыльями, притянула к себе, и он не стал сопротивляться, хотя какая-то маленькая часть его души хотела оттолкнуть ее.

От Блекберд пахло чаем, оружейным маслом, кожей и душистым цветочным мылом. Когда она двигалась, Дим слышал скрип кожи, мягкий лязг металла и шелест перьев. Она была вооружена, даже сейчас, и в этом было что-то успокаивающее, что-то обнадеживающее. Он потерся щекой о прохладную гладкую кожу ее бандольера, а его ухо коснулось пистолета в кобуре.

— Прости меня, Бомбей, — сказал Дим, его голос был слабым, не более чем напряженный, кровавый шепот. — Ты не слышишь этих слов, но мне бы хотелось, чтобы ты их услышала. Я много чего желаю. Я хотел бы быть лучшим другом. Возможно, если бы я не был таким самовлюбленным и эгоистичным, я бы заметил твою боль. Я мог бы быть рядом. Мы с Блекберд могли бы оставить тебя с нами.

Дим вздрогнул и почувствовал, что Блекберд сделал то же самое.

— Может быть, горе прошло бы. Если бы ты держалась, темнота ночи могла бы пройти и солнце могло бы взойти для тебя. Но ты сделала то, что сделала, и я не осуждаю тебя за это. Для тебя война закончилась. Борьба окончена. Для нас она только начинается. Мы будем продолжать вместо тебя… и ты, и Бард. Мы сохраним вас в нашей памяти. В наших мыслях.

Крыло Блекберд сжалось вокруг него, и Дим изо всех сил старался сдержать кашель, боясь, что если он вырвется, то он уже не сможет перестать кашлять. Влажный хрип слышался при каждом неглубоком вдохе, а призраки кашля, который должен был быть, стонали и охали в его легких. Кровь застыла в жилах, и Дим заставил свое тело подчиниться, наклонив голову вперед и коснувшись лапы Бомбей своим чувствительным, дрожащим носом. Не было ни движения, ни тепла, ни реакции. Она не погладила ласково его по щеке в последний раз, как он надеялся, не похлопала ободряюще, вообще ничего не было.

— Прощай, Бомбей.

Дим пожалел, что у него нет больше слов. Он ненавидел прощаться и избегал ситуаций, когда это было необходимо. До сих пор ему было наплевать на всех и вся, и он даже не удосужился сделать над собой усилие, поскольку собственный комфорт ценил больше, чем все остальное. Прощание было неудобством, раздражением. Точнее, так и было. Теперь же он испытывал странное чувство неудовлетворенности, неисполненности. Теперь, не в силах сдержать себя, он думал о других существах, встреченных им во время путешествия, и жалел, что не попрощался с ними.

Что он сделал с собой?

Блекберд глубоко вздохнула, отчего ее кожаная бандольера скрипнула. Неужели она собиралась обратить внимание на то, что не слышала от него этих слов раньше? Каждый мускул его тела напрягся в ожидании, и напряжение стало невыносимым. К его ужасу, молчание продолжалось. Ему захотелось, чтобы Блекберд что-нибудь сказала. Хоть что-нибудь. Если бы только она начала болтать без умолку, как она обычно делала, он бы не терзался собственными мыслями.

Теперь же он чувствовал себя в ловушке, и ему ничего не оставалось, как неловко выйти из комнаты, произнеся последние слова — прощай. Это было ужасно, невыносимо, и впервые в жизни Дим почувствовал, что ему отчаянно хочется чужой уверенности. Дрожа, он еще раз, в последний раз, погладил Бомбей, надеясь на какое-то чудесное оживление, на восстановление тела, духа и души.

Но она оставалась холодной и неподвижной.

Дима захлестнул поток отвращения к себе, и он смог придумать только одно, что сказать в этой жалкой, отталкивающей ситуации. Слова, которые он ждал, были горькими на языке и жгли горло, как желчь. Ненависть к себе пылала в нем, как печь, и легкие болели при каждом слабом вдохе.

— Прощай, Бомбей. Тебя любили.

118. Какие великолепные звезды

— Блекберд… я должен попросить тебя кое о чем.

Пока Дим говорил, он увидел, как изменилось лицо Блекберд: на нем появилось слабое выражение беспокойства, а может, и тревоги. В левой лапе она держала кусок тоста, намазанный маслом, сардинами и чесночной пастой. В этот момент, в этой позе, с таким выражением лица она была совершенна. Дим наклонился к ней, очарованный чем-то, чего он не мог понять, не смел пытаться постичь, и позволил трещине в своем ожесточившемся сердце расшириться еще чуть-чуть, проклиная боль.

— Это сложно…

— Такова природа предложений, Дим.

Эти слова. Они заставили его задуматься. Это действительно было своего рода предложение, хотя, возможно, не то, которого она хотела или ожидала. И вот она предвкушала. Быстрый глубокий вдох не помог ему подготовиться, и он попробовал еще раз, и еще, хотя не чувствовал себя готовым к этому. Когда до него дошло, что он прилагает тщетные усилия, глубокий, содрогающийся вдох сотряс его тело и едва не заставил закашляться.

— Совершенная память пробудила во мне что-то, Блекберд. Я так ясно представляю себе прошлое и все, что произошло, и в мельчайших подробностях помню, как ты пришла за мной после того, как я отступил. Вот в чем дело. Я помню все. — Он сделал паузу, на какое-то время замешкавшись, но затем, поразмыслив, нашел язык. — Столь ясное видение прошлого позволило мне узнать кое-что о будущем… в этом я совершенно уверен.

С медленной осторожностью Блекберд откусила кусочек тоста и стала ждать.

— Я всегда боялся, что тьма — это свидетельство моего проклятия. Но ничто не может быть дальше от истины. Тьма — мое спасение. Моя награда. Тьма… не зло. Блекберд, есть кое-что, что я должен сделать, и есть кое-что, о чем я должен попросить тебя.

Блекберд молча жевала свой тост, лицо ее было мрачным от страха.

— Я должен стать тьмой. Больше не нужно блуждать в смятении, боясь света и глупо полагая, что он нужен мне для спасения. Пришло время принять тьму и признать, что она не является злом. Но…

— Даа? — сказала Блекберд, набив рот едой.

— Если я приму тьму, — продолжал он, хрипло выговаривая каждое слово, — … то прошу тебя стать моими звездами. Ночь — это всего лишь слепота без какого-либо значимого сияния. Что-то должно определять тьму, чтобы ее не приняли за отсутствие…

— Дим, я и не подозревала, что ты романтик.

Диму потребовалось мгновение, чтобы понять, что эти слова исходят не от Блекберд. Ее губы не шевелились, и голос был не ее. Диму потребовалось несколько мучительных, неловких мгновений, чтобы разобраться в ситуации. Глубокий вдох не вызвал ничего, кроме щекотки в легких, и он почувствовал, как то, что, несомненно, было кашлем, накатывает на него в предвкушении побега.

— Джоли… Я убивал и за меньшие проступки, — наконец произнес он.

— Да, я знаю, — ответила маленькая рыжая кобыла, рысью пробираясь к столу, чтобы сесть. — Так что потребовалась смерть, чтобы немного смягчить твое сердце. Я этого не ожидала. — Она забралась на стул, кряхтя от усилий, а когда села, ее голова едва выглядывала из-за края стола. Ее мордочка сморщилась, когда она посмотрела на то, что ела Блекберд, но улыбнулась, когда та обратила внимание на Дима.

Теплая симпатия смешивалась с ледяным раздражением, и Дим не был уверен, что сильнее. Он сохранял спокойствие, выдержку и аристократизм, по крайней мере внешне. Однако внутри он боролся с желанием откашляться, и постоянное, непрекращающееся щекотание в легких лишало его воли.

Верная себе и своей природе, Блекберд испустила громогласную отрыжку, от которой грива Джоли затрепетала в туманном, пахнущем сардиной потоке, исторгаемом рыгающим гиппогрифом. Дим испытал одновременно и отвращение, и восхищение, а когда отрыжка продолжилась, он получил небольшое удовлетворение от неловкой реакции Джоли Руж.

— Тьфу! Плотоядные! — Джоли размахивала своими маленькими ножками, но безрезультатно.

Когда Блекберд вытерла рот передней лапой, Дим отвернулся и посмотрел в окно. Город был укутан серыми от копоти облаками, словно младенец в колыбельке или труп под саваном. В зависимости от степени оптимизма или пессимизма, город либо возрождался, либо пребывал в состоянии любопытной нежизни — увлекательная судьба некоторых городов, которые продолжают существовать. Зрелище этого наполняло его меланхолией, но в то же время и раздражающим, колючим осколком надежды, который очень напоминал что-то острое, застрявшее в нежных складках стрелок.

Города существовали, даже если не должны были, и с ними надо было что-то делать.

Они были бедой, раковой опухолью на земле, а дороги — метастазами, которые распространялись по телу, чтобы можно было основать новые города, новые ростки. И все же, несмотря на всю свою ущербность, они были необходимы: прогресс подразумевал наличие городов, чтобы цивилизация могла процветать. Без городов, без цивилизации весь мир был бы отвратительными примитивами — воистину гнилое обстоятельство.

Как ни старалась Джоли Руж, она не могла ни избавиться от зловония, ни отмахнуться от него.

За окном, заляпанным жиром и пеплом, чудеса происходили непрерывной чередой. Здания поднимались из развалин и мусора. Кривые узкие улочки расширялись, становились прямыми и ровными, потому что разрушение и восстановление позволяли добиться столь необходимых улучшений. Эти узкие, зажатые артерии были расширены, что позволило новой крови влиться в город. В восстановленном Хромом городе появилось ощущение гармоничного порядка, чего так не хватало ему в его предыдущем воплощении.

— Что же делать с Бомбей? — спросил Дим, когда его блуждающие мысли вернулись к нынешней ситуации.

Лицо Блекберд оставалось игривым, но глаза были грустными. Джоли, напротив, гораздо лучше скрывала свои эмоции, и, когда она поворачивала голову, Дим с трудом мог прочитать ее лицо. У нее это хорошо получалось, у Джоли. Впрочем, он и так знал, что она встревожена, так что эта попытка сохранить самообладание была бессмысленной. Дождь перешел в ливень, оставляя разводы на заляпанном сажей стекле. Казалось, дождь не может улучшить ситуацию, сделать ее лучше, он может только еще больше испортить ее.

— Ее отвезут в лагерь культистов, — почти шепотом сказала Джоли. — Она принадлежит Барду. Возможно, в смерти они обретут покой, которого не знали в жизни. — Маленькая рыжая кобыла вздохнула, а затем сложила передние ноги на груди. — Когда заканчивается один великий роман, начинается другой. У вас двоих все хорошо? Мне нужно знать, что у вас все в порядке. Гратин ведет себя как угрюмая кошка, и ничего… ничего не кажется правильным. Ничего хорошего. Я не хочу возвращаться домой и сообщать обо всем, что мы потеряли. Я воспринимаю все это гораздо тяжелее, чем кажется на первый взгляд. Мой корабль разбит в пух и прах. Все мои друзья и близкие скорбят. Фэнси пал. Возвращение домой будет ужасным.

Вдохнув с содроганием, она продолжила:

— Никакого завершения. Бомбей только что совершила жесткий уход со сцены налево. Я все думаю, не сделала ли она это, потому что знала, что вернуться домой будет сложно. Столкнуться с музыкой. Она была ответственна за то, чтобы Бард остался жив. Его защитник… он был мощным активом. Возвращаться домой неудачницей тяжело… но возвращаться неудачницей и оплакивать то, что ты потеряла… то, что должна была защищать… и отвечать за это, я не могу представить, каково это. — Зажмурив глаза, рыжая кобыла размером с жеребенка покачала головой из стороны в сторону, и при каждом повороте ее прядь качалась то в одну, то в другую сторону. — А может, и могу. Как капитан, я должна заботиться о своей команде. Я возвращаюсь домой с пустыми койками. Я должна ответить за них… Я должна ответить за них.

Протянув лапу, Блекберд подняла Джоли со стула и притянула ее к себе, как маленький, извивающийся мешок с картошкой. Дим смотрел на них обоих, не мигая, и делал это до тех пор, пока его глаза не заслезились от потребности во влаге. Когда он наконец моргнул, это был медленный, неохотный акт. Влага залила глаза гораздо сильнее, чем требовалось, и, повернув голову, он снова повернулся лицом к окну.

Вот… вот почему ему было необходимо, чтобы Блекберд стала его звездой.

Он не обижался на Джоли за то, что она его прервала. Даже наоборот. Бомбей отступила, чтобы дать им с Блекберд побыть наедине, и ничем хорошим это не закончилось. Он чувствовал в себе какие-то перемены, но в данный момент не понимал, как проникнуть в их глубины. Вместе с совершенной памятью пришло и нечто иное — пробуждение, которое он не мог понять, соприкосновение с миром, который был еще слишком нов для понимания.

Произошли другие изменения, другие понимания, такие как течение времени. Теперь он остро осознавал, как мало его осталось. Как ценен каждый миг. Время текло, как потоки крови, вырывающиеся из разорванной плоти, и каждый из них был приурочен не к биению сердца, а к тиканью часов. Как бы ему ни хотелось быть эгоистом и держать Блекберд при себе, это противоречило бы самой причине его чувств к ней. Она была великодушным существом, общительным, магнитом, притягивающим к себе нуждающиеся души.

Такие, как его собственная.

Чтобы она стала его маяком, его звездой, он должен был поделиться ею.

Потерявшись в своих безмолвных размышлениях, он отвлекся, увидев розовый оттенок в своем видении; он был так увлечен, так погружен в этот момент, что не заметил великолепного розового вторжения. Он чувствовал себя хорошо и правильно, разделяя этот момент добра, роста, после того как Кейденс стала свидетельницей самого худшего, что он мог предложить. Он вспомнил слова Хрома и задался вопросом, от чего он отказался ради Кейденс, что было потеряно. Думать обо всем с точки зрения потерь было как-то неправильно, не по себе. Что же было приобретено?

Этого он не знал.

Любовь была почти потеряна для мира, как будто ее пытались искоренить. Сначала потеряли Барда, а потом и Кейденс. Игра “Что если?” была опасной игрой, игрой, где проецировалось незнание и представлялось самое худшее. Это была спекуляция, но опасная. Кейденс почти погибла, если это можно принять, не в обычной битве, как можно было бы ожидать, а на поле боя, непонятном для большинства.

Война началась, и у нее было несколько фронтов.

— Когда мы улетаем? — спросил Дим.

Держась за передние лапы Блекберд, Джоли немного поерзала в ответ на вопрос, но потом ответила:

— Как можно скорее. Все, что здесь произошло, несомненно, запустило цепь событий, и нам нужно успеть отреагировать на них до того, как они выйдут из-под контроля. Черная Рука, несомненно, захочет воспользоваться царящим здесь хаосом. Армия работорговцев, несомненно, сейчас на подлете. Стервятники прилетят собирать кости. Когда мы будем лететь домой, нам, вероятно, придется избегать целых флотилий кораблей Черный Коготь.

Это заставило Блекберд вздохнуть.

— Мы тоже не в состоянии сражаться. Я не уверена, что мы вообще доберемся до дома. Все просто как-то слеплено. Корабль не в форме. — Глаза Джоли закрылись, и она прижалась к Блекберд. — Почему Гратин должен быть такой угрюмой птицей? Он мне сейчас очень нужен. Но он не в настроении, не в духе и занимается тем, чем занимается в такие моменты.

Несмотря на все это, ситуация не казалась безнадежной — просто сложной до невозможности.

Дим, пребывавший в редком настроении, позволил своему лицу расслабиться в нечто, что было почти улыбкой. Он достал трубку, свой курительный набор и принялся за работу, совершая ряд действий без всяких раздумий. Снаружи гремел гром — с запада на город надвигалась гроза конца осени — начала зимы. Возможно, буря поможет очистить город.

Буря помогла бы очистить город от грязи, но тени, которые таились под городом, требовали совершенно иного очищения. Дим понимал, почему Гратин мог оттолкнуть Джоли, и, поразмыслив над этим фактом, пришел к выводу, что будет лучше, если они уйдут как можно скорее. Сейчас они были уязвимы, на них нахлынули эмоции, и они были слабы. Он не думал о своих спутниках плохо из-за их слабости, но этот факт не давал ему покоя.

Он был воспитан для борьбы со сверхъестественным и невидимым, а они — нет.

Это был повод для него взять на себя ответственность и сделать больше. Но что? В некотором замешательстве Дим сидел, набивая трубку, не зная, что сказать или почувствовать. Произошедшие перемены не давали ему покоя. Его изменили. Переделали. Реконструировали. Там, где раньше были сомнения, страх и неуверенность, теперь были решимость и ясность. Ну, во всяком случае, зачатки ясности. Но многое еще предстояло собрать воедино.

— Когда мы уедем, — обратился Дим к Джоли, чтобы хоть как-то успокоить ее, — Гратин будет более внимательным. Не осуждай его за такое поведение. Он не в себе. Никто из нас сейчас не является самим собой, кроме, пожалуй, Блекберд и меня. — Его глаза встретились с глазами Блекберд, и он увидел, как в них промелькнуло понимание.

Она знала.

Как и он сам, Блекберд изменилась, причем очень сильно. Она была его противовесом, гирей, которая уравновешивала его весы. По мере того как росла его сила, росла и ее. Она была способна призвать его к ответу — сила, которую она с трудом отвоевала для себя после того, как ей пришлось столкнуться с непостижимыми силами, которые были не более чем метафорами, наделенными реальностью. Блекберд действительно была его звездой, и когда его ночь становилась все темнее, ее звезды сияли все ярче.

Опасаясь, что придется откашляться, Дим раскурил трубку и понадеялся на сладостное облегчение.