Fugitive Wizard / Беглая Чародейка

Пролог

Пролог

Ещё до того, как первые лучи солнца коснулись золотых шпилей дворца, до того, как петухи на фермах взмахнули крыльями, готовясь пропеть утреннюю песнь, — она уже стояла на балконе своих покоев. Её грива, обычно струящаяся подобно северному сиянию, казалась тусклой — но ненадолго.

Где-то далеко внизу, в кухонном крыле дворца, поварёнок-жеребчик зевнул, потирая копытцем глаза.

«Пора ставить чайник», — подумал он инстинктивно.

Копыта привычно потянулись к меха́м, чтобы раздуть огонь внутри печи. Малыш и не задумывался, что настоящий огонь вот-вот вспыхнет высоко над ним.

Селестия закрыла глаза. В её груди разгоралась знакомая теплота — сначала едва заметная, как уголёк в пепле, но с каждой секундой становясь всё сильнее, пока всё её существо не наполнилось жаром тысячи солнц. Крылья расправились сами собой, а перья заструились золотым светом.

В пекарне на главной улице уже кипела работа, несмотря на ранний час. Пекарь наполнял формы для булочек тестом и готовил заведение к открытию.

«Солнце восходит», — заметил он, чувствуя, как утренний воздух наполняется теплом.

Для него это было привычным наблюдением, вроде «дождь идёт» или «ветер дует». В его мыслях не было ни намёка на интерес о происхождении этого тепла.

«Пони скоро начнут просыпаться, и хорошо, если они проснутся, учуяв аромат свежей выпечки», — вот чем были заняты его мысли.

А высоко над городом Селестия совершала своё ежедневное чудо. Её рог засветился ослепительным светом, и где-то далеко на горизонте, послушный её воле, край солнечного диска показался над долинами. Это движение было отработано до совершенства за сотни лет — ни на йоту быстрее, ни на йоту медленнее. В этот миг воздух Кантерлота словно наполнялся золотой пылью, дрожащей в первых лучах солнца. Она вкладывала в этот ритуал не только чувство долга, но и настоящую материнскую любовь ко всем своим подданным, которым свет и тепло даровали ещё один новый, прекрасный день.

Она всегда трепетно относилась к своим обязанностям. За все века с подъёмом солнца случилась всего лишь пара-тройка заминок. Ну, может быть, немного больше, но ведь никто этого не заметил. Её солнце всегда было тёплым, дышащим, ласковым. Оно гладило крыши домов, где ещё спали пони, не подозревающие, что каждое утро — это маленькое чудо. Свет играл в каплях росы на паутинках, превращая обычный луг в поле из бесчисленных бриллиантов. Солнце поднималось над зелёными холмами Эквестрии, заливая светом яблоневые сады, скользя по шпилям Кантерлота и целуя вершины гор далеко на севере, куда даже грифоны редко долетают.

В Королевской обсерватории астроном записывал в журнал: «4:00 — восход солнца». Перо, удерживаемое в воздухе магией, лениво царапало бумагу, фиксируя рутинное событие. Никаких восклицательных знаков. Никаких особых пометок. Просто очередной восход в длинной череде восходов. Внизу на площади дворцовые слуги спешили по своим делам, не задумываясь о том, кто подарил им этот день. Для них это было лишь обычное утро. Самое обыкновенное, ничем не примечательное утро.

И только в глазах Селестии, когда она в последний раз взглянула на солнце, мелькнуло что-то неуловимое. Что-то, что мог заметить лишь тот, кто знал её очень давно. Кто помнил, какими были первые рассветы после того… как всё изменилось. Но таких пони в Кантерлоте давным-давно не осталось. Принцесса потянулась, и где-то далеко в саду дрогнула капля росы на паутинке, поймав первый луч. Никто этого не заметил. Никто и никогда не замечал всех малых тонкостей и деталей, которые влияли на всё окружающее мироздание. Золото лилось по мраморному полу покоев, скользя по её крыльям и отблёскивая на ресницах.

Первые лучи солнца всегда были особенными для Селестии. Они не просто освещали её королевство — они будто омолаживали его, оживляя и наполняя смыслом. Селестия стояла на балконе, непоколебимая, словно статуя из древнего святилища. Её грива, сотканная из самого света, медленно оживала, впитывая утренние лучи. Через два дня пони со всей Эквестрии соберутся под куполом её тронного зала, изящно расписанного фресками её тысячелетнего правления.

«Предпоследний рассвет перед бурей, — мысль скользнула, как тень, но Селестия тут же раздавила её. — Нет. Не сейчас».

Приглушённый звон серебряных подков донёсся из коридора, прерывая размышления. В дверь спальни постучали дважды, после чего она бесшумно приоткрылась.

— Ваше Высочество?

Селестия не обернулась, но уголки её губ дрогнули. Она хорошо знала этот голос — мягкий, как шёлк, и твёрдый, как сталь.

— Входи.

Единорожка цвета лунного серебра по имени Сильвер Стринг переступила порог. Её грива была убрана в строгий узел, а на шее поблёскивал скромный кулон — подарок Принцессы за двадцать лет безупречной службы. Она опустила голову в почтительном поклоне. В её движениях не было раболепия — только тёплая, выверенная годами преданность.

— Кибитц просил сообщить, что церемониймейстеры уже подтвердили свою готовность, праздничные знамёна развешаны в тронном зале. Подготовка к мероприятиям завершена, — Сильвер Стринг подняла глаза, в них читалось немое восхищение. — Извините, что так рано. Архивисты также очень ждут вашего одобрения изменённого списка гостей.

— Скажи, чтобы подождали, — голос Селестии прозвучал мягче, чем обычно. Сильвер Стринг не спешила уходить. Она знала: когда Принцесса велит «ждать», это значит, что за её спокойствием кроется буря.

— Ваше Высочество… — служанка колебалась, нарушая протокол, но сердце брало верх над этикетом. — Всё в порядке?

— Последние дни… непросты, — ответила Селестия. В её глазах мелькнуло что-то, чего Сильвер Стринг не смогла уловить.

Поклон. Шаг назад. Двери в покои закрылись. Принцесса снова осталась одна, но это одиночество продлится недолго.

ᛣ ᛣ ᛣ

Мраморная купель принцессы была высечена из цельной глыбы мрамора, добытого в сердце Кристальных гор. Она была огромна — в неё легко поместилась бы пара десятков пони. Сильвер Стринг ждала рядом. Её копыта были бережно обёрнуты шёлковыми лентами — даже малейшая царапина на мраморе считалась святотатством.

Едва Селестия подошла к воде, служанка тронула маленький серебряный колокольчик. Его тонкий звон разнёсся по залу, словно капля, упавшая в тихое озеро. Тотчас на другом конце зала медленно распахнулись высокие двери из резного сандала, впуская шестерых единорожек-жриц. Они шли попарно. Их белоснежные одежды струились, напоминая живые облака, подхваченные лёгким ветерком. Тончайшая ткань пропускала лучи солнца, окутывая каждую кобылку мягким свечением. В их мерцающей магической ауре парили ларцы и сосуды, приготовленные для ритуала.

Принцесса ступила в воду. Мгновение — и её грива распустилась, превратив купель в зеркало из жидкой радуги. В этот момент первая пара жриц уже склонилась, их рога мягко светились, готовясь к таинству. Селестия кивнула.

Только Сильвер Стринг, будучи личной служанкой принцессы, имела право дотрагиваться до монарха во время омовения. Её копыта, обёрнутые в шёлк, бережно коснулись левого крыла. Ритуал начался.

Растворённая в воде соль наполняла её целебной силой. Лепестки огненных лилий шипели и искрились, кружась на поверхности и оставляя после себя тонкий аромат. Масло, втираемое заботливыми копытами, впитывалось в белоснежную шёрстку, придавая ей блеск.

— Сегодня мы используем лавандовый экстракт, Ваше Высочество, — прошептала Сильвер Стринг, принимая от жрицы небольшой флакон. — Как вы просили.

Селестия кивнула, закрывая глаза. Когда первые капли бальзама коснулись её гривы, травяной аромат мгновенно заполнил помещение, смешиваясь с запахом нагретого мрамора.

— Ваша грива сегодня сияет по-особенному, Ваше Высочество, — заметила служанка, осторожно расчёсывая прядь за прядью.

Селестия улыбнулась, наблюдая за игрой солнечных бликов, танцующих на мраморных стенах.

— Ты говоришь это каждое утро.

— Потому что это правда, — ответила Сильвер Стринг, ловко орудуя гребнем.

— Потому что ты расчёсываешь её с любовью, моя верная Сильвер, — с теплотой в голосе отметила Принцесса.

Ритуал продолжался ровно сорок четыре минуты — ни больше, ни меньше. Каждое движение было отточено до совершенства, а каждая процедура имела своё сакральное значение. Завершая таинство, старшая жрица окропила плечи Селестии особой священной эссенцией, и на поверхности воды заиграли мерцающие блики.

И вот последняя прядь гривы была уложена, а тело умащено благовониями, и Селестия поднялась из купели. Вода струилась по её бокам, сверкая тысячами бриллиантовых капель. Когда влага с шерсти испарилась облаком золотистого пара, жрицы приблизились с драгоценным ларцом. Он был вырезан из окаменевшего дерева, росшего на острове Скирос задолго до рождения Селестии. Серебряные инкрустации на поверхности складывались в карту созвездий, какими они были в ночь её коронации.

Замок ларца представлял собой золотого феникса, чьи крылья, охватывающие солнечный диск, нужно было раздвинуть, чтобы открыть его. Сильвер Стринг сделала это особым движением — сначала левое крыло, потом правое, затем лёгкий нажим на грудь птицы. Раздался тихий щелчок, и ларец распахнулся, выпустив волну аромата древних благовоний, магическим образом запечатанную в нём навечно. Внутри на бархатных подушках покоились королевские регалии — диадема, нагрудник и накопытники. Сильвер Стринг с благоговением подняла диадему магией.

— Всегда удивляюсь тому, как она умудряется на вас держаться, — прошептала служанка, водружая украшение на голову Принцессы.

Селестия молча позволила облачить себя. Пейтраль лёг на грудь, накопытники защёлкнулись на ногах с тихим, мелодичным звоном. Сильвер Стринг застегнула последнюю пряжку и отступила, любуясь своей работой. Селестия, в полном облачении, была подобна ожившей статуе — совершенной, невозмутимой, божественной.

— Завтрак подавать на веранду? — уточнила служанка.

— Нет, пусть будет Солнечная комната. И… Сильвер?

— Да, Ваше Высочество?

— Сегодня я хочу медовые коржики. Те самые.

ᛣ ᛣ ᛣ

Солнечная комната встретила их тёплым светом, проникающим сквозь высокие, кристально чистые окна. Длинный стол из полированного красного дерева был накрыт белоснежной скатертью с вышитыми на ней золотыми солнечными дисками. Сильвер Стринг провела копытом по краю столешницы, оглядывая её и наводя последние штрихи. Всё было готово.

— Свежий ячменный хлеб, — она указала на корзину с ещё тёплыми булочками. — Масло из Альпакского ущелья, взбитое вчера вечером. Фрукты из южных оранжерей, персики, виноград и долька помело.

Селестия заняла своё место во главе стола. Её взгляд скользнул по скромному изобилию расставленных блюд, задержавшись на самом отдалённом от неё. На небольшой фарфоровой тарелке лежали два медовых коржика, золотистые, с лёгкой румяной корочкой, посыпанные молотой корицей.

— И… специальный заказ от шеф-повара, — добавила Сильвер Стринг, стараясь сохранить официальный тон, хотя уголки её губ и дрогнули. — Как вы и просили.

Рог Принцессы загорелся золотистой аурой, и тарелка с лакомством, окутанная её магией, беззвучно пролетела над столом и осторожно приземлилась перед ней. Она взяла один из коржиков, ощущая податливость хрустящей корочки.

— Сильвер, — начала она, отламывая кусочек, — я ведь рассказывала тебе, как впервые попробовала эти коржики?

Единорожка наполнила чашку Селестии ароматным ромашковым чаем из заварочного чайничка.

— Во время вашего первого Солнцестояния, Ваше Высочество. Вы говорили, что повар провинился, подав их вам, но это всё, что я помню.

— Он подал их вместо овсяных лепёшек, и я чуть было не лишила его должности за такую вольность. Тот день был… сложным. Я была в плохом настроении, — Селестия улыбнулась, вспоминая, — пока не попробовала их.

Она отправила кусочек в рот, закрывая глаза и наслаждаясь вкусом — тёплым, сладким, с лёгкой горчинкой корицы. Только спустя долгое время её осенило, что повар таким образом хотел подбодрить её и, сам того не осознав, создал кулинарный шедевр, достойный богини. Именно таким он был тысячу лет назад. Именно таким он и останется, когда…

— Прикажете подать ещё? — спросила Сильвер Стринг, прерывая её мысли.

Селестия открыла глаза.

— Нет. Некоторые вещи хороши именно потому, что их мало.

Не притронувшись к чаю, она доела коржик, оставив второй нетронутым. Хоть Селестия и ела их очень редко — она всегда оставляла один. Это была её личная, древняя традиция.

Селестия выбрала самую крупную виноградину из рядом стоящей хрустальной чаши, когда воздух перед ней тревожно замерцал. Словно живая река, взявшаяся из ниоткуда, струя дыма во мгновение ока пересекла комнату, сплетаясь в свиток с печатью в форме подковы. Он мягко опустился на скатерть рядом с корзинкой для хлеба.

Принцесса медленно отложила ягоду и подобрала свиток магией. Сорвав печать, она развернула его, и знакомый нервный почерк ожил перед ней:

 Моя дорогая наставница,

Мои непрерывные исследования в

области магии пони привели меня к

осознанию, что скоро произойдёт

что-то очень плохое.

Видите ли, мифическая Лунная кобылица

— это на самом деле Найтмер Мун, и

она скоро вернётся в Эквестрию,

принеся с собой вечную ночь.

Мы должны что-то предпринять,

чтобы это ужасное пророчество не исполнилось.

С нетерпением ожидаю Вашего ответа.

Ваша верная ученица, 

 Твайлайт Спаркл.

Крылья Принцессы едва заметно дрогнули, в глазах блеснула неуловимая тень раздражения. Тишину нарушало лишь пение птиц за окном. Селестия легонько стукнула копытом по краю тарелки.

«Уже так близко… Ну почему именно сейчас?» —подумала она.

— Сильвер, чернила, — голос звучал ровно, но служанка, знавшая все оттенки тонов, услышала досаду.

Ответ был краток и выведен на бумаге с отточенной элегантностью. Письмо исчезло в спирали изумрудного дыма. Селестия встала из-за стола, поправляя диадему.

— Ваше Высочество, фрукты… — начала Сильвер Стринг.

— Отдай гвардейцам, — Селестия уже шла к двери, бросив последний взгляд на недоеденный завтрак. — А сейчас мне срочно нужно в тронный зал.

На скатерти, рядом с оставленным коржиком, лежала одинокая виноградина — тёмно-фиолетовая, как предрассветное небо за час до бури.

ᛣ ᛣ ᛣ

Тронный зал был пугающе тихим и пустым без стражников, лакеев и герольдов, если не считать саму Селестию, удобно устроившуюся на подушках трона с первой попавшейся книгой в копытах. Она перелистывала страницы с преувеличенной задумчивостью, мельком пробегая глазами по страницам, не осмысляя их содержания. Она ждала момента, когда двери распахнутся под натиском её любимой, но такой не в меру любопытной ученицы.

И вот он — топот копыт и…

Двери в тронный зал открылись, пропуская запыхавшуюся единорожку.

— Ваше Высочество! — выпалила Твайлайт. Её грива была слегка растрёпана, а глаза горели фанатичным блеском. Она сделала почтительный, но слишком резкий поклон и подошла ближе к трону. — Принцесса Селестия, почему вы не верите мне? Это не просто старые сказки! Найтмер Мун вернётся через два дня!

Селестия медленно подняла взгляд, делая вид, что только сейчас заметила присутствие ученицы.

— Ах, Твайлайт! Ты уже прочитала эту новую книгу о… м-м… садоводстве? — искусно скрывая неловкость, она перевернула том, который всё это время держала вверх ногами, показывая ничем не примечательную обложку.

Твайлайт даже не обратила на это внимания.

— Я… У нас нет времени на садоводство! — она топнула копытом, но тут же смутилась и сбавила тон: — То есть… Ваше Высочество, это серьезно! Вы проигнорировали моё послание! Мои расчёты говорят, что…

— Я ответила на твоё письмо, — парировала Селестия, сдерживая улыбку. Она отложила книгу и поднялась с трона, медленно спускаясь по ступеням. Её грива переливалась в солнечном свете, пробивавшемся сквозь огромные витражные окна.

— Ответили?!

Твайлайт закусила губу. Её глаза метались из стороны в сторону, словно ища подходящие слова.

— Я проверила все источники! Даже Лунные архивы и хроники Старсвирла! — она снова топнула копытом. — А Вы написали, чтобы я завела друзей! Как будто я какой-то жеребёнок, не понимающий, насколько всё серьёзно!

— А разве нет?

Селестия наклонила голову, подойдя к своей ученице.

— Сейчас ты ведёшь себя именно так. Будто эта угроза видна только одной тебе. Будто всю эту тысячу лет я просто сидела в ожидании кого-то умного, кто откроет мне глаза. Ох, Твайлайт, Твайлайт… — она покачала головой. — Ты действительно думаешь, что я не знаю об этих пророчествах и что у меня нет никакого плана?

Твайлайт покраснела, отводя взгляд. Её ушки прижались к голове.

— Я… не это имела в виду…

— Но ты подумала именно так, — Селестия вздохнула. — Послушай, моя звёздочка. Ты права — Найтмер Мун вернётся. Но не через два дня.

Селестия подошла ближе, намеренно нарушая личные границы. Она провела копытом по гриве Твайлайт, поправляя выбившиеся пряди — жест, который Принцесса не позволила бы себе при дворе, но здесь, наедине…

Твайлайт поморщилась, сомневаясь в услышанном.

— Но мои расчёты…

— А ты учла поправку на звёздный дрейф? — Селестия подняла бровь. — А прецессию оси Эквуса? Смещение магических узлов после «Великого Урагана пятьсот сорок второго года?» — Она продолжила, мягко улыбаясь. — Или то, что в этом году празднуется девятьсот девяносто девятое солнцестояние, а не тысячное?

Твайлайт замерла.

— Что? — её рот приоткрылся в удивлении. Эти параметры она действительно не учитывала.

— До возвращения Найтмер Мун остаётся год, — твёрдо, но тепло произнесла Селестия. — У нас ещё есть время.

Твайлайт стояла, словно оглушённая. Её уверенность треснула по швам, плечи опустились.

— Вы… вы правы. Я слишком поторопилась с выводами. — единорожка вздохнула, чувствуя глубокое разочарование в самой себе.

— Мы все ошибаемся, — почти прошептала Селестия с улыбкой. — И архивариусы, и ты, и даже я. Даже Старсвирл Бородатый ошибался столько раз, что и не счесть. Не страшно сделать ошибку, страшно не найти в себе сил, признать её и исправить. Единственная твоя ошибка, моя дорогая Твайлайт, в том, что ты слишком сильно полагаешься на книги и магию.

— Но на что мне ещё полагаться? — единорожка поникла и Селестия тут же ласково потрепала её по гриве.

— Именно поэтому я и хочу, чтобы ты отправилась в Понивилль. Некоторые вещи нельзя остановить одной силой магии. Некоторые битвы выигрываются не заклинаниями, а терпением, доверием и верой в то, что даже в самой глубокой тьме найдётся искра света.

Твайлайт открыла рот, чтобы возразить, но Селестия подняла копыто, прерывая её.

— Многие вещи нельзя объяснить, их можно только прожить, — её голос звучал почти по-матерински. — Если ты действительно хочешь помочь, то тебе придётся поехать в Понивилль. Без споров. Познакомься с другими пони, заведи себе друзей.

Принцесса заговорила тише, но тон не потерял своей твёрдости.

— Это намного важнее, чем тебе кажется. Независимо от того, насколько силён и талантлив пони — некоторые битвы не выиграть в одиночку. Это непосильная задача даже для меня, — она наклонила голову вперёд, посмотрев ученице прямо в глаза и мягко улыбнувшись. — И для тебя тоже. Книги — это дверь в прошлое, моя звёздочка. Дружба прокладывает дорогу в будущее.

— Вы правы, — прошептала Твайлайт. — Я… я поеду.

Селестия улыбнулась и обняла её крылом.

— Возьми с собой Спайка.

— Он ждёт у дверей, — буркнула Твайлайт, оборачиваясь.

За дверью раздался испуганный визг и звук падающего дракончика.

ᛣ ᛣ ᛣ

Утро набирало силу. Солнце, поднятое заботливой магией Селестии, ещё не достигло зенита, и длинные тени от шпилей замка ложились на мостовую, словно стрелки невидимых часов.

Твайлайт Спаркл шла по главной улице, не замечая ни сверкающих витрин, ни приветствий встречных пони. Спайк, едва поспевавший за ней, нервно перебирал коготками.

— Ну… — начал он осторожно, — ошибка ведь не такая уж страшная, да?

Твайлайт ответила не сразу. Её взгляд был прикован к мостовой, а мысли витали где-то вдалеке.

— Что?

— Я имею в виду, — продолжил дракончик, подпрыгивая на ходу, чтобы поравняться с единорожкой, — ты же не могла знать сразу про все эти… оси, преце-что-то там, магические узлы… Кто вообще, кроме Принцессы Селестии, помнит, что было тысячу лет назад?

Твайлайт замедлила шаг. Как обычно, её взгляд задержался на витрине книжного магазина «Пыльные страницы», где рядом с недавно вышедшей книгой про Дэринг Ду красовался новый том: «Катаклизмы Эквестрии для самых маленьких». В её голове что-то щёлкнуло. Она перебирала в памяти учебники, летописи и все архивы, в которых могла содержаться нужная информация.

— В смысле… я не говорю, что ты не права! — поспешно добавил Спайк. — Просто… Селестия же никогда не ошибается.

— Да… — буркнула себе под нос Твайлайт, неожиданно разворачиваясь в сторону замка. В её глазах вспыхнуло что-то холодное и острое.

— Твайлайт?! — Спайк бросился за ней. — Куда ты...

— В архивы. Мне нужно… проверить кое-что. Для собственного спокойствия.

— Но… но нам же нужно собираться в дорогу, — запищал дракончик, семеня рядом, — выезжать завтра утром… а ещё нужно упаковать все книги, свитки, запасные чернила, карты, запасные карты на случай, если первые испортятся, запасные чернила для запасных карт...

— Если я окажусь не права, — Твайлайт бросила через плечо, — то в качестве самонаказания поеду в Понивилль без книг.

Спайка словно молнией ударило. Его чешуя даже побледнела.

— …ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

— Без… книг?

— Ни единой не возьму.

Спайк медленно поднял лапку и потрогал собственный лоб, проверяя, нет ли у него жара.

— …ты права. Ты точно в чём-то права.

Единорожка уже не слушала. Ритм её ходьбы сменился рысцой, а глаза горели холодным огнём.

Они остановились возле дверей «Сладкого Рожка» — кондитерской, откуда тянуло ароматом свежих маффинов.

— Подожди меня здесь, — велела она Спайку, толкая дракончика внутрь и вручив ему кошелёк. — Если не вернусь через полчаса, то встретимся дома.

Глаза дракончика загорелись, когда он разглядел витрину, ломящуюся от сладостей.

— Ты уверена, что мне не стоит...

— Абсолютно, — перебила Твайлайт, разворачиваясь.

ᛣ ᛣ ᛣ

Архивный зал встретил её знакомым полумраком. Стражник-единорог у дверей лишь кивнул, поправляя кирасу:

— Опять за полночь засиживаться будете, мисс Спаркл?

Она промолчала, проходя мимо. Её копыта чётко отбивали ритм по мрамору — правый, левый, правый, левый — пока не остановились у шкафа с потёртыми корешками.

На одной из книг было написано: «Хроники Классической эпохи, 500-600 гг. Том XIV. Стихийные бедствия». Снимая с полки тяжёлый фолиант, она подняла в воздух целое облако пыли. Вскоре весь стол, что стоял посреди книжных шкафов, был завален раскрытыми томами, а её грива покрылась сероватым налётом.

Ни слова. Ни одного упоминания о Великом Урагане.

Твайлайт медленно провела копытом по своим записям, фиксируя на бумаге новые вычисления. Цифры сложились в чёткий результат: 59 минут и 18 секунд. Отклонение от календаря составляло не год, а меньше часа.

Перо, удерживаемое в поле её магии, упало на стол, пачкая пергамент кляксой.

«Почему?»

Она обхватила голову, пытаясь понять.

«Почему она хотела, чтобы я поверила, будто у нас есть целый год? Почему она так отчаянно пыталась отправить меня в Понивилль и твердила про дружбу? Неужели… Найтмер Мун и Принцесса Селестия — друзья?»

И тогда её осенило.

«Она не хочет, чтобы я вмешивалась… Принцесса Селестия не доверяет мне в этом вопросе и опасается, что я сделаю что-то не так…»

Внезапно всё обрело смысл. Твайлайт резко встала, опрокинув стул. В памяти всплыли слова наставницы.

«Она что, действительно верит, что Найтмер Мун не будет сражаться за власть в Эквестрии? Принцесса Селестия просто позволит ей погрузить всё королевство в вечную ночь и будет полагаться на терпение и… доверие? Это и есть её план?!»

Твайлайт подошла к окну и взглянула на солнце, спрятавшееся за облака.

«Я верю, что это была ложь во благо, но тогда и я поступлю так же».

ᛣ ᛣ ᛣ

Твайлайт распахнула двери своей башни, застав Спайка в море обёрток от конфет. Он лежал на спине, лапки раскинуты в стороны. На округлившемся животе мирно покоилась половинка недоеденного эклера. Каким-то образом на потолке оказались несколько капель взбитых сливок, а на полу валялся надкусанный пончик с ежевичной начинкой.

— Я, кажется, сейчас умру… — блаженно прокряхтел дракончик, заметив единорожку, входившую в их покои с серьёзным выражением лица.

Она захлопнула дверь задней ногой, не выпуская из магического поля стопку книг, паривших рядом с ней. Закрыв глаза и глубоко вдохнув, она досчитала до восьми. А когда открыла их, её взгляд был холоден, как сталь.

— Спайк, вставай. У нас есть работа.

Дракончик поморщился, с трудом перекатившись на бок.

— Ох… Может, через пять минут? Или… десять? Или...

— Немедленно! — её голос прозвучал резко, заставив малыша вздрогнуть. — Селестия нас обманула.

Твайлайт махнула рогом, и сахарный хаос мгновенно упорядочился — обёртки сложились в аккуратную стопку, крошки исчезли, а пятно от шоколада на ковре посветлело, сливаясь с ворсом. Только драконий живот оставался проблемой.

— Ты… уф… нашла что-то в архивах?

— Нет, но узнала, что хотела. Там нет ни слова о Великом Урагане. Ни единого упоминания! Селестия намеренно солгала мне. А расчёты…

Рог снова вспыхнул фиолетовым светом. В воздухе возникли светящиеся цифры 59:18.

— Всего лишь час, Спайк. Не год! Календарь сдвинулся всего лишь на час за тысячу лет. И вообще — это не имеет никакого значения, потому что его скорректировали в 992 году! Не могу поверить, что купилась! Она хотела отправить нас в Понивилль, чтобы мы не мешали её плану.

Спайк с трудом поднялся, потирая живот:

— Но… зачем ей врать? Какой у неё может быть план, кроме как победить Найтмер Мун?

— Она не хочет сражаться. Она хочет… договориться.

— С ней? — Спайк чуть не подавился собственной икотой.

Твайлайт закусила губу. В её глазах мелькнуло… понимание? Она подошла к книжному шкафу и выдернула с полки массивный том с золотой головой единорога на обложке, положила его на стол и раскрыла на странице с изображением пяти сияющих артефактов.

— Перед тем как написать Селестии письмо сегодня утром, я нашла кое-что. Элементы Гармонии.

— Элементы Гармонии… Но это же просто книга про всякие легенды!

— Найтмер Мун — тоже легенда? — язвительно заметила Твайлайт. Она начала нервно расхаживать по комнате. — С помощью Элементов Гармонии она была побеждена в первый раз, и я уверена, что это не сказка, Спайк! Без запасного плана не обойтись — мы обязаны отыскать Элементы Гармонии и приготовиться к худшему исходу. Если Найтмер Мун не захочет договариваться, мы изгоним её обратно на Луну!

— Тут написано, что последнее известное местонахождение Элементов Гармонии — древний замок Двух Сестёр, — прочитал дракончик, нахмурившись. — В самом сердце Вечнодикого леса. Ты серьёзно?

Твайлайт остановилась и посмотрела на него. В её глазах горел тот самый огонь, который обычно предвещал бессонные ночи, бардак в библиотеке и разрушенную лабораторию. Спайк вздохнул, глядя на остатки сладостей.

— Значит… никакого Понивилля?

— За один день друзей не найти. А праздник… — Твайлайт махнула копытом, усмехнувшись, — пусть разберутся без нас. Нельзя оставлять Эквестрию без страховки. У нас ещё почти двое суток в запасе, мы успеем найти Элементы, а уж потом направимся в Понивилль.

За окном ветер поднял листву, будто сама природа реагировала на их решение. Вдалеке пролетела стая птиц.

— Поезд отходит через двадцать минут, — произнесла Твайлайт, доставая седельные сумки. — Подготовь всё и возьми желудочное зелье, выглядишь ужасно.

Спайк только слабо кивнул. Впереди их ждало путешествие в самое сердце тьмы, и ни один из них не был к этому готов. Но выбор был сделан.

Глава 1

Подгоняемые боем вокзальных часов, они едва успели впрыгнуть в отходящий вагон, когда уже загудел паровоз и кондуктор начал свистеть, недовольно поглядывая на двух припозднившихся пассажиров. Спайк пристроился у окна, уткнувшись в бесплатную газетёнку с нарочитым видом философа, познавшего всю сущность бытия. Он методично перелистывал страницы, изредка цокая языком или фыркая, будто обнаружил в сводке об урожае яблок скрытые парадоксы экзистенции.

Твайлайт же не находила покоя, её копыта беспрестанно отстукивали нервную дробь. Каждые полчаса она доставала карту, на которой уже появились заломы, и сверялась с маршрутом, а потом снова возвращалась к тонкой, потрёпанной книжонке какого-то неизвестного историка-любителя. Тот с маниакальной дотошностью описывал свои «изыскания» касательно замка Двух Сестёр — сплошь домыслы, полузабытые легенды и суеверия, от которых у Спайка зудел мозжечок. Для дракона это было скучнейшее чтиво, но Твайлайт впивалась в страницы взглядом, будто пыталась высмотреть в них крупицу истины, спрятанной меж строк наивных рассуждений.

За окном проплыли яблоневые сады Эппллузы, и вскоре поезд, сдавленно выпустив клубы пара, остановился в Додж-Джанкшене, или, как его ещё называли, Додж-Сити. Выцветший на солнце городишко был невелик, приземист и известен разве что своими вишнёвыми садами да, в общем-то, и ничем более. Здесь Твайлайт и Спайк попытались нанять дилижанс, но когда извозчики слышали, что они направляются к Вечнодикому лесу — от ворот поворот давали так единодушно, будто сговорились. В такой ситуации Твайлайт не оставалось ничего, кроме как прибегнуть к последнему, нелюбимому ею аргументу — социальному положению, выраженному в звоне металла. Из седельной сумки посыпались биты. Не горсть — целая небольшая горка, уютно устроившаяся в раскрытых лапках Спайка. Золотистый отблеск сделал то, чего не смогли вежливые просьбы.

Четверо респектабельных, с шикарными, закрученными кверху усами жеребцов, все как один в ковбойских шляпах, вдруг проявили недюжинный энтузиазм. Их дилижанс домчал пассажиров до самой границы Вечнодикого леса с таким «ветерком», что у дракончика едва не расшатались шипы. Остановившись на краю поляны, где пахло уже не пылью, а сырой, густой прохладой чащи, Твайлайт, посовещавшись со Спайком, предложила сделку: солидные чаевые сверх оговоренного в обмен на ожидание здесь же до следующего утра.

— Ну, знаете, мэм, — один из жеребцов, самый словоохотливый, снял шляпу и почесал затылок, — лесишко-то не для прогулок. Но за ваши биты… мы, пожалуй, тут и переночуем.

План был надёжен, как балтимейрские часы. Им предстояло всего лишь пройти через одно из самых опасных мест в Эквестрии, отыскать в жутких древних руинах мифические Элементы Гармонии и благополучно вернуться назад, желательно до начала праздника.

Ничего особенного.

ᛣ ᛣ ᛣ

Последние лучи солнца цеплялись за верхушки деревьев, словно боясь упасть вниз и оказаться в этом лесу. Здесь тьма рождалась из самых недр: она сочилась из-под бугристых корней, пульсировала в трещинах коры, испарялась из почвы, насквозь пропитанной древней, незнакомой магией. Сырое дыхание камней и сладковатый дурман прелой листвы сгущали воздух до предела. Каждый шаг по мягкому мху отзывался глухим шорохом, будто сама земля, чёрная и живая, вздыхала под их ногами.

Спайк плёлся позади, его когти то и дело цеплялись за корни, выпирающие из почвы, словно кости древних чудовищ. Он не сводил широких, полных суеверного страха глаз со спины Твайлайт — её силуэт впереди был единственным якорем, единственным островком порядка в этом колеблющемся, дышащем море мрака. Единорожка уверенно шагала вперёд, её рог горел слабым фиолетовым светом, освещая путь.

— Твай… — голос Спайка дрогнул. — Я знаю, это прозвучит глупо, но может, всё-таки вернёмся?

Единорожка замерла и обернулась. Свет рога выхватил из полумрака её собственное лицо — в глазах не было и тени страха, лишь одна сплошная, твёрдая, как гранит, целеустремлённость.

— Мы должны сделать это, Спайк.

— Но… — дракончик беспомощно оглянулся на едва заметную тропу, что уже бесследно растворилась за их спинами в зелёном, обманчивом мареве. — Здесь жутко. Слишком жутко…

Твайлайт мягко вздохнула, сделала шаг к нему, положив копыто на дрожащее плечо. Прикосновение было уверенным и обнадёживающим.

— Знаю, мне тоже страшно, — голос прозвучал тихо, но с той самой внутренней теплотой, что согревает в самую холодную зимнюю стужу лучше любого пледа, камина или горячего какао с зефирками. — Но если мы не найдём Элементы Гармонии, никто не сможет остановить Найтмер Мун.

Спайк сглотнул и кивнул. Он отчаянно хотел быть храбрым. Хотел, чтобы Твайлайт гордилась им.

С каждой минутой деревья становились всё выше и толще. Их стволы покрывались глубокими трещинами, будто кто-то вырезал на них письмена на давно забытом языке. Кроны смыкались над их головами, сплетая ветви в непроницаемый свод, превращая тропу в туннель. А ещё… деревья шевелились.

Нет, не по-настоящему. Это просто ветер, конечно, просто игра света и тени. Но когда малыш краем глаза замечал, как узловатая ветвь, похожая на сведённую судорогой лапу, плавно скользит вниз, как чёрные провалы между стволами на мгновение сливаются во что-то огромное, сгорбленное и многоглазое…

Он подходил к Твайлайт так близко, что почти наступал ей на копыта.

— Ты… ты тоже видишь это? — выдохнул дракончик, тыча дрожащим когтем в сторону старого дуба, чья кора была испещрена наростами, словно заработанными в драке шишками.

Твайлайт направила луч света в сторону дерева.

— Что вижу?

— Там… лицо.

Спайк видел его с пугающей отчётливостью. Глубокие глазницы-впадины, рот — узкая, искривлённая щель в коре, застывшая в насмешливой гримасе.

Твайлайт подошла вплотную и с лёгким стуком ударила копытом по дереву.

— Это просто сучки, Спайк, нет тут никакого лица.

Но в тот миг, когда она отвернулась, Спайк готов был поклясться своей чешуёй — дерево медленно, тяжело моргнуло. Или это ему просто померещилось?

Поначалу дракончик думал, что это ветер. Потом — что это звери. Но звуки, которые он слышал со всех сторон, были какими-то неправильными. Резкий хруст ветки — прямо за его спиной, когда Твайлайт была впереди. Назойливый, склизкий шорох, будто что-то огромное и влажное ползёт по земле, истекая слюной, но когда он оборачивался — там не было ничего, кроме неподвижных стволов и колышущихся папоротников.

— Твай… — голос снова сорвался, став тонким и испуганным. — Здесь кто-то есть.

Она снова остановилась и нахмурилась. Магический свет рога вспыхнул ярче, заливая ослепительным сиянием кусты по обеим сторонам тропы, заставляя тени метаться и съёживаться.

— Никого нет. Ни единой души.

— Но я слышал! Я точно слышал!

Твайлайт вздохнула и опустилась перед ним.

— Это лес, Спайк. Он очень старый и полон звуков — деревья скрипят, вода капает, звери шуршат. Они боятся нас куда больше, чем мы их.

— Но...

— Но мы вместе, — перебила его единорожка, и её губы тронула лёгкая, усталая улыбка. — И пока мы вместе, ничего плохого не случится. Обещаю.

Спайк глубоко, с присвистом вдохнул и кивнул, стараясь вложить в этот жест всю свою оставшуюся храбрость.

Но когда они снова тронулись в путь, холодное, неумолимое чувство сдавило его горло. Оно висело в воздухе, пряталось за деревьями, дышало им в затылок.

Кто-то неотрывно следил за ними.

— Слушай, Твай, — Спайк прижался к её боку, ухватившись за седельную сумку. — Может, сделаешь свет хоть чуточку ярче?

— Я бы с удовольствием, но, несмотря на то что это одно из простейших заклинаний, оно довольно энергозатратное, если поддерживать большую мощность, а нам предстоит идти всю ночь. Я уже пожалела, что мы не догадались взять лампу или хотя бы несколько факелов…

ᛣ ᛣ ᛣ

И шли они всю ночь. С короткими привалами, во время которых никто, само собой, не смыкал глаз. Настало утро, но и тогда высоко поднявшееся солнце так и не смогло пробить плотный полог из переплетённых крон. Лишь редкие, отчаянные лучи проникали сквозь эту живую броню, падая на землю косыми золотыми клинками и освещая тропу. И когда они наконец вышли на поляну перед замком, ослепляющую непривычным простором, небесное светило уже достигло зенита, безучастно озаряя величественные, но безжизненные руины.

Спайк вздохнул с облегчением. Напряжение, копившееся долгие часы пути, разом ушло.

— Ну… хотя бы дошли…

Твайлайт посмотрела на дракончика, и жёсткие линии решимости вокруг её рта смягчились.

— Ты молодец.

Тот смутился.

— Да я просто шёл за тобой.

В ответ единорожка нежно провела копытом по шипам на его голове, смахнув застрявшую травинку.

Они остановились на краю поляны. Единорожка щурилась, вглядываясь в очертания замка — некогда грандиозного, а ныне бывшего лишь бледной тенью самого себя. Стены, потемневшие от времени и непогоды, покрылись сетью трещин и чёрных подтёков, словно камень столетиями истекал ядом скорби. Высоченные башни, когда-то гордо устремлённые в небо, теперь напоминали сломанные клыки, торчащие из челюсти исполинского дракона. Окна — пустые глазницы с редкими остатками витражей — блестели на солнце, как засохшие, остекленевшие слёзы. Даже под ярким светом дня замок дышал ледяным, неумолимым ужасом, от которого кровь стыла в жилах.

— Ого… — Спайк, прикрыв ладонью глаза от солнца, разглядывал каменных гаргулий, вцепившихся в карнизы. — Прямо как логово Барона Мордэквина в том комиксе!

Они медленно поднялись по широкой, просевшей каменной лестнице и прошли сквозь ворота с массивными дубовыми створками. Твайлайт шагнула вперёд первой, и глухой стук её копыт о каменные плиты фойе прокатился эхом под сводами, нарушая вековую тишину.

— Осторожнее тут, — бросила она через плечо, но дракончик уже семенил за ней по пятам, нервно озираясь по сторонам.

Пылинки лениво кружились в солнечных столбах, пробивавшихся сквозь дыры в разрушенной кровле. И прямо перед ними, в самом центре зала, возвышался каменный постамент, похожий на алтарь.

На нём лежали пять шаров — идеально круглых, тёмно-серых, каждый размером с большой кочан капусты.

Твайлайт замерла как вкопанная.

— Не может быть… чтобы это было так… просто, — выдохнула она.

Спайк, напротив, просиял.

— О, да мы просто счастливчики! — воскликнул он, делая шаг вперёд. — Давай быстрее заберём их и…

— Стой! — резко, почти грубо оборвала его Твайлайт. Она приблизилась к постаменту, вглядываясь в гладкую, матовую поверхность сфер.

При ближайшем рассмотрении на них проступали едва заметные геометрические фигуры — точь-в-точь как на иллюстрациях в её книге. Твайлайт осторожно провела копытом по одному из шаров, и её глаза вспыхнули.

— Это они.

— Ты уверена? — Спайк покосился на тёмный коридор, уходящий вглубь замка.

— Судя по описанию, это Элементы Гармонии. — Твайлайт стиснула зубы.

Фиолетовое сияние, похожее на туман, обволокло первый шар. Камень дрогнул, затем медленно, нехотя оторвался от постамента и поплыл по воздуху.

— Ла-адненько, — пробормотала единорожка. — Они… весьма увесисты.

Один за другим артефакты покидали постамент, и с каждым новым парящим предметом Твайлайт чувствовала, как напрягаются жилы. Когда последний, пятый, наконец поднялся в воздух, у нее чуть не подкосились ноги.

— Твай! — Спайк бросился к ней, подставляя плечо.

— Всё в… порядке, — единорожка отдышалась, опираясь на него. — Просто… дай мне минуту. Я всю ночь поддерживала заклинание света.

Они устроились возле основания сломанной колонны, в полосе солнечного света. Спайк достал из сумки флягу с водой и последний сэндвич с огурцом. Он уже несколько раз успел пожалеть, что не захватил с собой недоеденные сладости.

Твайлайт сидела, прислонившись спиной к холодному камню, с закрытыми глазами вслушиваясь в едва уловимые токи магии, по капле возвращавшиеся в её истощённый организм.

— Мы их так не унесём, — наконец констатировала она, открыв глаза и с тоской глядя на груду камней.

Спайк подавил стон.

— То есть… мы зря?..

— Нет, — Твайлайт попыталась ободряюще улыбнуться, но получилось устало. — Просто нужно сделать их чуть компактнее.

Она вновь собрала волю и на сей раз использовала уменьшающее заклинание. Первый шар затрещал и сжался до размера яблока.

— Получилось! — Спайк в восторге захлопал в ладоши. — Эй, а может, ты и нас уменьшишь, чтобы мы до отвала объелись этим сэндвичем?

— Нет, конечно же! — возмущённо фыркнула Твайлайт. — Заклинание работает только с неорганической материей.

Один за другим камни съёживались, однако их вес оставался прежним. У этого заклинания, как и у любого другого, имелись свои недостатки, и Твайлайт мысленно отметила, что его определённо стоит доработать при первой же возможности.

— Что ж… хоть так, — вздохнула она, засовывая четыре сферы в свои седельные сумки. Ремни натянулись, издав скрип.

— Я помогу! — Спайк героически ухватил оставшийся пятый камень, но тут же ахнул, едва не выронив его.

— Ты уверен? — Твайлайт с лёгкой улыбкой наблюдала за его попытками.

— Абсолютно! — дракончик попытался изобразить на мордочке уверенность, но тщетно. Лапки предательски тряслись. — Мы… мы ведь торопимся, да?

Твайлайт кивнула; им действительно стоило поспешить.

Солнце касалось верхушек деревьев, когда они покинули замок. Твайлайт обернулась, бросая последний взгляд на башни, которые теперь казались ещё мрачнее и враждебнее.

— Твайлайт? Пошли уже…

Она глубоко, с усилием вздохнула, в надежде, что больше никогда не увидит замка вновь.

— Да, — отрезала она, резко развернувшись. — Пойдём.

И они зашагали обратно с тяжёлой ношей и ещё более тяжёлым предчувствием.

ᛣ ᛣ ᛣ

Твайлайт продиралась сквозь кусты, каждый шаг давался с трудом. Её грива превратилась в спутанный клубок, где застряли сухие листья и липкая паутина. Мелкие веточки цеплялись за каждую прядь, будто пытаясь удержать её, замедлить этот безнадёжный рывок сквозь чащу. Спайк плёлся следом, его маленькие лапки с трудом двигались по мягкому мху. Фиолетовая чешуя словно потускнела, покрылась слоем пыли и сеткой мелких царапин — свидетельством их непростого пути. В дрожащих коготках он сжимал один из Элементов Гармонии. Камень казался ему живым, постоянно норовя выскользнуть и укатиться прочь, но Спайк держал его крепко.

— Ещё немного… — прохрипела Твайлайт, не оборачиваясь. — Мы скоро выйдем на тропу.

Спайк молча кивнул, хотя прекрасно понимал, что единорожка сама в этом не уверена. Его дыхание было частым и поверхностным, язык прилип к пересохшему нёбу, а в горле стоял ком, мешающий сглотнуть. Но дракончик стиснул зубы и хранил молчание. Он видел, как плечи Твайлайт напряжены под весом четырёх таких же сфер в седельных сумках. Видел, как её копыта с трудом вырываются из цепкой лесной подстилки. Видел, как спина, всегда прямая и гордая, теперь прогнулась под тяжёлой ношей.

«Она несёт целых четыре. Четыре! А я — всего один. И то еле-еле тащу…»

Эта мысль жгла сильнее усталости. Спайк сжал камень крепче, до боли в суставах, и сделал новый шаг, стараясь идти ровнее и не отставать. Восхищение единорожкой переполняло его — она знала почти всё об окружающем их мире. Если она сказала, что это Элементы Гармонии — значит, так оно и есть. И если она продолжала идти вперёд несмотря ни на что, значит, и он сможет. Они обязаны доставить их Принцессе Селестии вовремя.

Прошло несколько часов, а тропы всё не было видно. Воздух насытился сладковатым духом преющей листвы, терпким ароматом сырой коры, пряной, дурманящей нотой ночных цветов, что таились где-то в чащобе.

Твайлайт то и дело останавливалась, замирала на полушаге, затаив дыхание, и её уши напряжённо подрагивали, улавливая каждый звук. Её взгляд метался по зарослям, выискивая малейшее движение, любую аномалию.

— Что-то не так? — наконец не выдержал Спайк после очередной такой паузы. Его голос звучал глухо, будто приглушённый плотным лесным воздухом.

— Нет, — резко ответила единорожка, слишком резко для обычного отрицания. — Просто…

Она снова осеклась, вглядываясь в зелёную чащу:

— Кажется, мы отклоняемся от курса.

Спайк сотни раз слышал байки о том, что Вечнодикий лес — живой. Карты здесь были бесполезны; тропинки и дороги, которые пронизывали его бесконечной сетью, словно постоянно двигались, превращаясь в лабиринт. Твайлайт, само собой, знала о странностях леса и выстраивала их маршрут по солнцу и звёздам. Но даже положение светила здесь казалось неправильным — будто само небо сместилось, а лес мягко, но настойчиво подталкивал их куда-то в сторону, водил за нос, словно старый кот, забавляющийся с двумя заблудившимися мышатами.

«Это просто усталость», — пыталась убедить себя единорожка, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — «Галлюцинации от истощения и стресса. Лес не может двигаться, это невозможно с точки зрения физики».

Но когда в кустах справа шевельнулась тень, она снова дёрнулась, застыв на месте.

Спайк же, напротив, казался странно спокойным. Измождённым — да, но прежнего страха в нём не было. Он больше не вздрагивал от каждого шороха, не оборачивался на каждый треск ветки, не вжимал голову в плечи.

— Ты не боишься? — не выдержала Твайлайт, сама удивляясь своему вопросу.

Дракончик пожал плечами, и этот простой жест почему-то выглядел невероятно взрослым.

— Уже нет. Будь здесь что-то, что действительно хотело нас съесть, оно бы уже давно это сделало.

Его простодушная, почти детская логика заставила Твайлайт усмехнуться. На мгновение напряжение спало, и они продолжили путь, продираясь сквозь всё более густые заросли, которые, казалось, смыкались за их спинами, навсегда отрезая путь назад. Дорога до руин замка, даже несмотря на ночь, теперь казалась намного проще. Но сейчас… Как они вообще умудрились потеряться средь бела дня?

ᛣ ᛣ ᛣ

Спайк споткнулся в пятнадцатый раз за последние десять минут. Его маленькие лапы подгибались при каждом шаге, ступни скользили по влажному мху, оставляя за собой неглубокие борозды.

— Твай… — хрип вырвался из его груди. — Я…

Он попытался устоять, но рухнул на колени. Камень выкатился из его слабеющих лап.

Не сказав ни слова, единорожка подняла магией пятый камень, добавив его к четырём другим в своих сумках. Ремни впились в спину сильнее, но она даже не поморщилась.

— Забирайся, — сказала Твайлайт мягко, опускаясь перед своим “помощником номер один”.

Спайк поднял голову, его брови дрогнули, в глазах читалась борьба между стыдом и физическим истощением.

— Но… но ведь ты уже и так...

— Ну и что. Залезай.

Дракончик хотел возразить — единорожка видела, как его горло сжалось, как губы сложились в упрямую линию. Но когда он попытался встать, его ноги снова подкосились.

Твайлайт наклонилась ниже.

— Сейчас же, Спайк. Я понесу тебя немного, пока не найдем подходящее место для привала.

Дракончик стыдливо вскарабкался ей на спину и осторожно впился когтями в её загривок, чтобы не упасть. Он был лёгким — таким маленьким, таким хрупким по сравнению с остальной её ношей.

— Держись крепче, — произнесла Твайлайт и сделала шаг вперёд.

А затем ещё один.

И ещё.

Когда деревья наконец расступились, она едва не вскрикнула от облегчения. Поляна встретила их ослепительным закатным солнцем, таким ярким и резким после удушливого лесного полумрака, что единорожка на мгновение инстинктивно зажмурилась. Она сделала глубокий, жадный вдох, расправляя онемевшие под тяжестью сумок плечи, и впервые за долгие часы почувствовала, как ледяные тиски напряжения отпускают её.

— Мы вышли… — прошептала она, больше для себя, чем для Спайка.

Луна уже показалась на небосводе, её поверхность чётко просматривалась — кратеры и моря складывались в знакомый силуэт, профиль гордого единорога, что с незапамятных времён взирал на Эквестрию. Твайлайт опустилась на траву, позволяя Спайку слезть со своей спины. Под этим безграничным, открытым небом даже боль от горящих огнём мышц казалась терпимой.

— Давай посмотрим, где мы, — сказала единорожка, запрокидывая голову.

Её взгляд отчаянно напрягался, выискивая старых друзей: три звезды Крыла Пегаса и яркую точку Рога Единорога — звёзды, которые можно было заметить первыми на закатном небе, если знать, где искать. Она мысленно проводила линии, строила проекции, сверяясь с небесными часами.

— Мы здорово отклонились к востоку, куда сильнее, чем я ожидала, — пробормотала Твайлайт, достав карту. — Додж-Сити сейчас значительно западнее. Самым верным решением будет выйти к железнодорожным путям и добраться до промежуточной станции, вот она.

Единорожка тыкнула в карту.

— Если сейчас около шести вечера, у нас ещё есть четыре часа до последнего поезда. Вполне достаточно.

Спайк с тихим стоном плюхнулся рядом, растянувшись на спине, и издал долгий, довольный звук, раскинув лапы в стороны.

— Четыре часа — это много, — произнёс он, глядя в небо. Его голос снова обрёл крупицу силы. — Успеем.

— Да, — твёрдо согласилась Твайлайт и сама легла рядом, чувствуя, как прохладный зелёный ковёр принимает её измученное тело, как каждая травинка чуть пружинит под её весом. Над ними, от горизонта до горизонта, раскинулся величественный небесный полог, по которому плыли редкие, пышные облака.

Тишина.

Настоящая, глубокая, без шёпота листьев, без странных шорохов. Только их дыхание и лёгкий ветерок, касающийся травы.

— Знаешь, — неожиданно сказал Спайк, не отрывая взгляда от небосвода, — когда ты ставишь перед собой цель, тебя ничто не остановит.

Твайлайт медленно повернула к нему голову. Усталость тяжёлым свинцом наполняла каждую мышцу.

— Даже когда мы едва ползём?

— Особенно тогда, — дракончик ухмыльнулся. — Ты же Твайлайт Спаркл. Ты всегда находишь лазейку в самой безнадёжной ситуации. И когда мы притащим эти камни, и Принцесса Селестия увидит… Она поймёт, насколько ты крутая.

Так они пролежали ещё какое-то время, отдыхая и разглядывая высь, шутливо угадывая, кто что видит в том или ином облаке. Спайк всё время видел маффины.

— Всё, я готов, — вдруг произнёс дракончик, приподнимаясь на локтях. — Давай мне мой камень обратно. Так тебе будет хоть немного легче.

Твайлайт, после секундного колебания, достала один из шаров из сумки.

— Ты уверен?

— Ага.

Он взял его, крепко сжал в лапах и встал, выгибая спину.

— Ну что, пошли?

Твайлайт скользнула взглядом по облакам, красиво освещённым вечерним солнцем, по Спайку — маленькому, упрямому, верному до самого конца. И кивнула.

— Пошли.

ᛣ ᛣ ᛣ

К большой радости выбившихся из сил путников, им встретилась одинокая телега, неторопливо катящая по грунтовой дороге вдоль железнодорожных путей. Семья фермеров в составе трёх пони — запряжённого в телегу отца семейства, что носил точно такую же шляпу и точно такие же усы, как, по-видимому, все жеребцы в Додж-Сити; его жены — улыбчивой серой кобылки с покрытой платком головой; их жеребёнка, в противовес матери — весьма неулыбчивого; да пары десятков ящиков с вишней. А теперь еще и двух попутчиков. Им еле хватило места, но Твайлайт и Спайк даже не думали о тесноте после пережитого.

Они сошли на станции спустя пару часов тряски на кочках да ухабах, от всего сердца поблагодарили фермеров за помощь и, как планировала Твайлайт, сели на последний экспресс до Кантерлота. Обратная дорога по лесу заняла слишком много времени — больше, чем можно было ожидать, — и, обдумав все «за» и «против», они решили ехать прямиком в Кантерлот, минуя Понивилль, чтобы как можно быстрее доставить Элементы Гармонии. До празднования Летнего Солнцестояния оставалось ещё около четырнадцати часов, но Твайлайт ещё предстояло объясняться перед наставницей, по какой такой причине она всё ещё не написала ей отчёт из Понивилля. Единорожка надеялась лишь на одно — что принцесса Селестия отнесётся благосклонно к её небольшой вольности. В конце концов, Твайлайт действовала исключительно из благих побуждений.

Устроившись в самом последнем вагоне, на самой дальней лавке, они со Спайком уснули в обнимку. Дребезжание колёс слилось с глухим стуком их сердец, а запах вишни, въевшийся в шерсть единорожки, стал последним ощущением перед тем, как они провалились в глубокий сон без сновидений.

Их разбудил резкий толчок и надрывный визг железа. Поезд внезапно остановился, сорвав с места всё, что не было привинчено, под недовольный, сонный ропот пассажиров. Твайлайт и Спайк грузно съехали со скамьи, ударившись о холодный пол вагона.

За окном царила ночь, яркая луна висела высоко, заливая серебристым холодным светом знакомые очертания. Твайлайт, протирая слипшиеся со сна глаза, с облегчением узнала предместья Кантерлота — аккуратные домики, стога сена, извилистые тропинки. Город был уже совсем близко, его огни должны были вот-вот появиться за холмами.

Сонные и ошеломлённые, они остались на месте, наблюдая, как несколько наиболее возмущённых пассажиров, ворча и на ходу натягивая шляпы, отправились в сторону локомотива разбираться с машинистом.

Через несколько мгновений тех же самых пони можно было наблюдать через окна. Они неслись прочь от вагонов, через поля, в чёрную пасть ночи, неразборчиво вопя от ужаса и оглядываясь на небо.

Сон испарился мгновенно, уступив место леденящему, липкому предчувствию. Остальные пассажиры прилипли к окнам. Стало видно, как из передних вагонов выскакивает на насыпь всё больше пони.

— Да что за ерунда творится? — выдохнула Твайлайт, слегка хрипловато от недавнего сна.

Они выскочили из вагона, и ночной воздух ударил в ноздри, пахнущий пылью, полынью и… чем-то новым. Будто озоном после грозы.

На фоне хаоса бегущих в никуда теней их взгляды инстинктивно устремились вверх, к единственному источнику света. И замерли.

Ветви придорожных деревьев неестественно вытянулись вверх. Они колыхались, будто на невидимом ветре; их чёрные, скрюченные силуэты напоминали пальцы, тянущиеся в мольбе — или в проклятии — к лунному диску.

А на самой Луне…

— Не может быть… — шёпот Твайлайт был похож на последний выдох утопающего.

Они увидели, как Луну покрывает тьма. Не просто темнота, а нечто пульсирующее, чернее самой бездны ночного неба, что стекало с пологих лунных склонов, как густая живая смола, поглощая свет и сам рельеф. Знакомый, нежный силуэт единорога — тот, что тысячу лет был символом уюта, сказок и ночных прогулок — таял на их глазах. Он расплывался, теряя чёткость, как узор на запотевшем стекле. Тени морей и кратеров пришли в хаотичное движение, поплыли и закрутились.

И затем — вспышка. Не яркая, а тёмно-фиолетовая, пожирающая саму себя изнутри, короткая и беззвучная. И…

Пустота.

Гладкий, безликий, мёртвенно-бледный диск. Таким Эквестрия не видела его тысячу лет.

— Но… как? — Спайк плюхнулся на землю, схватившись за голову. — У нас же… у нас же ещё было так много времени!

Твайлайт почувствовала, как по её позвоночнику, от хвоста до холки, пробежала ледяная дрожь догадки.

— Не с восходом солнца… — прошептала она. — С восходом луны. В полночь…

И в этот миг там, над линией горизонта, где должен был стоять Кантерлот, в ночи вспыхнул огненный след. Пурпурно-чёрный вихрь, разрывающий ткань небес, вырвался из точки над городом. Он набирал скорость и мощь с каждой секундой, закручиваясь в спираль апокалипсиса, словно комета, рождённая не изо льда и пыли, а из самого первородного хаоса. За ней тянулся не светящийся хвост, а шлейф из гаснущих искр и клубящейся, жадно поглощающей свет тьмы.

Твайлайт со Спайком смотрели на это раскрыв рты, застыв, не в силах вымолвить ни слова. Потом, синхронно, словно по команде, они рванули навстречу чудовищному небесному катаклизму.

Надежда продолжить путь на поезде мгновенно растворилась: локомотив встретил их холодным дыханием пара и абсолютной пустотой. Машинист, кочегар, все исчезли, растворились в общей панике.

Единорожка с дракончиком понеслись вперёд, не разбирая дороги, через поля, холмы и перелески, оставляя за спиной тёмные очертания ферм и одиноких домиков предместий. Воздух гудел — низко, зловеще, на грани слышимости, — и этот гул входил в самое нутро, в кости, заставляя ныть зубы. Он исходил от марева, клубящегося над столицей, искажая очертания башен, будто город задыхался под невидимым саваном.

Вскоре им встретились первые беглецы.

Старый земнопони, с седой, взъерошенной гривой, похожей на клок пакли, тащил на своей сгорбленной спине двух жеребят. Дети судорожно цеплялись копытцами, издавая тихие всхлипы. Позади ковыляла, спотыкаясь на каждом шагу, молодая кобылка — возможно, их мать. В её широко раскрытых глазах стоял такой ужас, что его можно было потрогать.

— Не ходите туда! — её голос, хриплый от страха, сорвался на визгливый вопль, едва она их заметила. — Там...

Её слова утонули в оглушительном раскате грома, пришедшем со стороны города. Твайлайт стиснула зубы, почувствовав, как ремни тяжёлых сумок впиваются в намозоленную спину, и рванула вперёд, волоча за собой едва поспевающего дракончика.

Чем ближе они подбирались, тем плотнее становился поток беженцев. Целые семьи, впряжённые в наспех загруженные скарбом тележки; перепуганные жеребята, жмущиеся к бокам родителей; старики, чьи копыта отказывались слушаться, и они шли, почти падая, опираясь на плечи родных, в чьих глазах читалась та же паника. Почти никто не кричал, и это коллективное молчание было в тысячу раз страшнее самых отчаянных воплей. Лишь глухой топот многих сотен копыт, похожий на барабанную дробь конца света, прерывистое, свистящее дыхание и изредка — чей-то безутешный плач, быстро заглушаемый очередным раскатом грома.

А потом был преодолён последний холм — и перед ними предстал Кантерлот.

Город, ещё вчера сиявший ослепительным золотом куполов, теперь напоминал гигантский, разворошённый муравейник. Башни Королевского дворца, веками горделиво устремлявшиеся в небо, были сломаны, как игрушечные, и торчали из груды обломков уродливыми, почерневшими пнями.

И над всем этим бушевала космическая буря.

Видимые даже отсюда, с расстояния, ослепительно-яркие, золотые лучи — чистые, яростные, отчаянные всплески магии принцессы Селестии — пытались сдержать наступающую фиолетовую тьму, что накатывала волнами, разъедая саму реальность и оставляя после себя пульсирующие чёрные шрамы прямо в ткани небес.

Спайк схватил Твайлайт за ногу, его голос дрожал, выдавая неподдельный ужас:

— Мы правда… правда сможем что-то сделать? С этим?

Единорожка взглянула на тяжёлые сумки. Потом — на погибающий город. Затем — в глаза Спайку.

— А разве у нас есть выбор?

И они побежали к городским воротам, которые уже никто не охранял.

ᛣ ᛣ ᛣ

Относительно легко преодолев внешние городские кварталы, они попали во внутренний город. Твайлайт и Спайк пробирались вперёд, как пловцы против течения в реке из бегущих горожан и мраморных осколков, усеявших улицы плотнее, чем град после урагана невероятной силы. Дышать становилось всё труднее: известковая пыль забивалась в легкие, а само пространство гудело от избытка магической силы. Каждый вдох обжигал изнутри, оставляя во рту едкий привкус пепла и озона.

Их маршрут лежал по центральному проспекту — главной артерии, ведущей к центру города, откуда можно было попасть в любой район, но они выбрали кратчайший путь до замка, свернув сразу за железнодорожным вокзалом на улицу, на которой в основном располагались здания всевозможных правительственных ведомств. Жителей здесь было куда меньше, и это существенно облегчило их продвижение. Перейдя по мосту через канал, они пробежали мимо небольшого сквера, где на одной из лавочек устроились старик со своей старушкой, умиротворённо разговаривая друг с другом и не обращая внимания ни на что вокруг.

Наконец они вырвались на главную дворцовую площадь. Некогда величественные фонтаны представляли собой груды живописных обломков, их мраморные чаши треснули, а вместо чистейшей воды в них кипела чернильно-фиолетовая жидкость. Триумфальные колонны лежали, переломанные пополам, словно спички; их золотая отделка почернела и отслоилась, обнажая грубый камень.

Повсюду сновала городская стража и гвардейцы, их доспехи покрылись сажей, пылью и вмятинами. Они вытаскивали из-под завалов раненых, перевязывали окровавленные конечности; несколько пегасов из эскадрильи «Вандерболтов», действуя со слаженной быстротой, уносили тех, кто не мог передвигаться сам в безопасное место. Один из летунов, с разбитыми лётными очками и залитой кровью мордочкой, заметил Твайлайт. Его губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать, но слова поглотил грохот очередного, более близкого взрыва.

Оправившись от налетевшей ударной волны, Спайк дёрнул Твайлайт за хвост:

— Это же просто кошмар! Может… может, мы хоть чем-то поможем?

Единорожка сжала челюсти так, что на скулах выступили бугорки. Каждый стон, каждый приглушённый крик, каждый взгляд, полный боли и мольбы, вонзались в её сердце острыми осколками, но она с силой тряхнула головой:

— Мне жаль, Спайк… Только Селестия может остановить всё это. Если мы останемся помогать здесь, то...

Её перебил страшный громовой рокот, на этот раз исходивший прямо сверху. Они подняли головы и увидели — высоко над дворцом, в разорванном, исходящем магическим пламенем небе, бушевала битва, неподвластная пониманию смертных.

Селестия, облачённая в сияющие золотые доспехи, парила в ореоле ослепительного сияния, её грива пылала живым миниатюрным солнцем. Каждый взмах её рога рождал сложнейшие защитные барьеры, щиты из спрессованного дневного света, но они трескались и рассыпались на сверкающие осколки под ударами тьмы, словно хрусталь. Она всеми силами пыталась защитить город, но было очевидно — долго так продолжаться не может.

А затем Твайлайт увидела Её…

Найтмер Мун была живой бурей, самой ночью, обретшей форму. Её фантомная фигура, сотканная из теней и звёзд, казалась слишком огромной, чтобы быть реальной. Каждое её движение сопровождалось слепящими вспышками фиолетовой энергии, разрывающей ткань мироздания. И вдруг раздался смех — многослойный, безумный и леденящий душу. От него содрогалось пространство, он катился по городу гулкой волной, заставляя вибрировать брусчатку под копытами.

А затем Найтмер Мун сорвалась с места.

Она не походила на живое существо — скорее на комету, целиком состоящую из тьмы. Фиолетово-чёрный вихрь пронзил воздух и врезался в Селестию с такой силой, что магическая ударная волна прошла сквозь стены зданий, не трогая камень, но погасив все источники света в радиусе квартала и выбив из Твайлайт и Спайка дух ледяным шоком.

Твайлайт инстинктивно зажмурилась, почувствовав, как обжигающий, насыщенный магией ветер бьёт по лицу. Когда она заставила себя открыть глаза, то увидела в самом центре площади, в клубах поднимающейся пыли и мелких осколков, распластанную фигуру Селестии. Та лежала на боку, её великолепная грива спуталась, золотые пластины доспехов лопнули, а на незащищённых участках тела виднелись десятки ран.

— Нет! — крик вырвался из глотки единорожки сам собой.

Но прежде чем ужас успел охватить её полностью, золотой свет, исходивший от тела принцессы, дрогнул — и ожил.

Селестия поднялась.

Медленно, с усилием, но поднялась.

Она встряхнулась, и магия, послушная её воле, разом опустила всю взметнувшуюся пыль, очистив воздух вокруг. Казалось, даже раны на её теле стали меньше.

— Всё ещё недостаточно, Селестия?! — раздался голос, похожий на скрежет металла. Найтмер Мун парила над ней, и её форма стремительно менялась. Из фантомности остались лишь грива и хвост — текучие реки ночи, усеянные крошечными, холодными звёздочками. Само же тело обрело пугающую материальность. Это был аликорн, словно вырезанный из полированного обсидиана. Её доспехи были выкованы из лунного света такой плотности, что он казался твёрдым металлом. На нагруднике красовался полумесяц, в котором пульсировала та же фиолетовая энергия. Но страшнее всего было её лицо. Оно было прекрасно — идеальные, резкие черты, высокие скулы, изящный нос. Но глаза… Глаза были бездонными колодцами, в которых плавали далёкие, мёртвые галактики.

Пространство между аликорнами дрожало, словно нагретый воздух над раскалёнными камнями. Селестия стояла, слегка склонив голову, её обычно безупречная, царственная осанка была нарушена не физическим истощением, а чем-то более глубоким. Золотистый свет, исходивший от неё, неровно пульсировал, как будто само её сердце колебалось между решимостью и чем-то, чего она не осмеливалась назвать.

— Сестра… — голос принцессы прозвучал мягче, чем она планировала. В нём крылась странная уязвимость, несвойственная бессмертной правительнице Эквестрии.

Твайлайт застыла, не веря собственным ушам. Это слово повисло в воздухе — такое простое и такое невозможное.

— Сестра? — Найтмер Мун рассмеялась. — Ты лишила меня права называться твоей сестрой каждый раз, когда унижала при всём дворе! Каждый раз, когда отменяла мои указы! Каждый раз, когда смотрела на меня этим взглядом! Ты помнишь, как смеялась, когда я предлагала сделать ночь чуть длиннее? «Ох, разве ты не видишь?» — голос монстра внезапно превратился в гиперболизированную, язвительную пародию, — «пони любят моё солнышко! Они зевают на твоих праздниках и ненавидят ночь!»

Селестия вздрогнула, будто получив пощёчину.

Она и впрямь говорила нечто подобное?..

— Ты… Ты никогда не пыталась понять, — голос Найтмер Мун внезапно сник, потеряв свою исполинскую мощь, и стал тонким, почти детским. — Я хотела сделать ночи волшебными. Чтобы пони смотрели на звёзды с таким же восторгом, с каким они встречают рассвет. А ты называла это «дурацкими фантазиями», будто я посягала на твоё царство. Смеялась. Всегда смеялась, будто мои мечты были шуткой!

В её словах теперь не было прежней всесокрушающей ярости — лишь обнажившаяся, незаживающая рана, старая и глубокая.

Селестия почувствовала, как что-то огромное и тяжёлое, что она веками носила в груди, наконец шевельнулось. Воспоминания, которые принцесса столетиями подавляла, хлынули наружу: Лу́на, вдохновлённо показывающая ей новые созвездия; Лу́на, робко предлагающая сдвинуть время восхода на полчаса, чтобы все могли полюбоваться на особенно красивый метеорный поток; Лу́на, смотрящая на неё снизу вверх с надеждой в глазах, которая гасла, тускнела, превращалась в пустоту с каждым её снисходительным, «мудрым» словом.

— Лу́на, я… — начала Селестия, но слова, тяжёлые, как свинец, застряли в горле. Что она могла сказать? «Я не хотела»? «Я не понимала»? Это была бы лицемерная ложь. Она всё понимала. Просто не считала важным. Её гармония, её порядок, её день — были важнее.

— НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК! — от усиленного магией крика содрогнулся воздух и витражи в уцелевших окнах замка разлетелись вдребезги. Зловещая фигура Найтмер Мун вдруг снова начала клубиться неестественным дымом, превращаясь в чёрную тучу. — Ты ЛИШИЛА меня имени! Ты превратила меня в ПРИЗРАКА! Я БЫЛА НИЧЕМ ДЛЯ ТЕБЯ! Тенью за твоим троном. Шёпотом, который ты отказывалась слышать.

Найтмер Мун вдруг съёжилась, её исполинская форма на мгновение сжалась, обнажив в центре что-то маленькое и беззащитное.

— Прошу тебя, Лу́на, пожалуйста, прости меня. Я сожалею, я так глубоко сожалею… — Селестия опустила голову.

— Даже тени слушали… — Найтмер Мун вдруг снова начала приобретать физическое тело. Создавалось жуткое впечатление, будто внутри этого существа борются две сущности. Затем она вцепилась себе в грудь, будто пытаясь вырвать что-то. Её фигура снова заколебалась, начала грозно разрастаться над Селестией. — Они были единственными, кто меня слушал! А ты… ты… ЗАПЕРЛА меня! ИЗБАВИЛАСЬ ОТ МЕНЯ, КАК ОТ НЕНУЖНОЙ ВЕЩИ!

Это уже был не крик. Это был вопль того, что осталось от Лу́ны — того, что проросло тысячелетним одиночеством, яростью, болью и безумием.

— КАК ТЫ МОГЛА?!

Прежде чем Селестия успела среагировать, Найтмер Мун, словно лавина из тьмы, обрушилась на сестру с чудовищной мощью. Ударная волна, физическая и магическая, отшвырнула Твайлайт и Спайка, как щепки.

Придя в себя, единорожка хотела броситься к принцессе, но почувствовала, как в её ногу вцепились маленькие лапки Спайка, не давая подняться. Дракончик крепко вжался в неё, зажмурив глаза.

В нескольких шагах от них, у развороченного фонтана, жеребёнок прижимался к неподвижному телу кобылы. Его маленькие, трясущиеся копытца судорожно сжимали её голову. Кровь — слишком много крови для такого крошечного создания — залила его мордочку, смешавшись со слезами.

Чуть поодаль старый единорог полз по земле, оставляя за собой длинный, алый след. Его задние ноги больше не слушались — они волочились, как тряпичные, кое-где обнажая белёсые осколки костей.

А у подножия полуразрушенной арки трое стражников с лицами, искажёнными отчаянием, пытались приподнять тяжёлый каменный блок, под которым бился в конвульсиях пегас. Его прекрасные белые крылья были вывернуты под неестественными углами, а изо рта сочилась розовая пена.

И над всем этим кошмаром, над болью, страхом и смертью звучал смех. Безумный. Пронзительный. Ликующий.

«Договориться?» — мысль пронзила сознание, как раскалённый докрасна клинок. — «С этим?!»

Слепой гнев поднялся из самых тёмных глубин Твайлайт, сметая страх, затмевая разум.

— Чудовище! — яростно рыкнула она. — Ты никогда не заслуживала шанса!

Единорожка вскочила на ноги, забыв об усталости. Спайк, рыдая, ещё крепче вцепился в неё.

— Твай, пожалуйста, давай уйдём! — кричал он, но та его уже не слышала. Отцепив дракончика от себя магией и подняв в воздух Элементы Гармонии, она ринулась в сторону битвы, исчезнув в водовороте пыли.

Копыта скользили по обломкам мрамора, как по льду. Наконец, вырвавшись из удушливого облака известковой пыли, она сделала несколько жадных вдохов. Взвесь расступилась перед ней, словно театральный занавес, и перед глазами предстала ужасная сцена.

Селестия лежала ничком, пригвождённая к земле чёрным копьём из сгустившейся тьмы. Неестественный, чёрный шип, пульсирующий зловещими фиолетовыми отсветами, пронзил её плечо, намертво пришив золотые доспехи к треснувшему мрамору. Кровь медленно растекалась по земле, заполняя трещины, словно клей, пытающийся собрать воедино разбитое.

Над ней, в ореоле струящейся гривы из звёздной пыли и теней, с безумным оскалом стояла Найтмер Мун.

— Селестия!

Крик Твайлайт разорвал ледяную тишину. Элементы Гармонии, плывшие в сиянии её ауры, дрогнули, выскользнули из магической хватки и с глухим безнадёжным стуком покатились по плитам, остановившись в нескольких шагах от принцессы.

— Селестия, вставай! — голос сорвался от накативших слёз. — Я принесла их! Используй Элементы, останови её!

Принцесса с трудом повернула голову.

— Твайлайт… — её голос дрогнул, — что ты делаешь здесь, моя милая звёздочка? Прошу, беги скорее!

Найтмер Мун резко обернулась, и мрак вокруг сгустился.

— Ах… — губы монстра растянулись в улыбке, от которой у Твайлайт похолодела кровь. — Это же твоя новая игрушка.

Она направилась к единорожке, и с каждым её шагом брусчатка под изящными копытами чернела, покрываясь инеем.

— Ты такая милая. Такая… преданная. Такая умница, — каждое слово падало, как камень в бездну. — А ты не спрашивала наставницу, что она сделала с другими своими учениками? Такими же преданными и многообещающими, но чья кровь оказалась недостаточно чиста?!

Селестия дёрнулась, пытаясь подняться, и чёрное копьё с отвратительным хрустом впилось в тело глубже, заставив застонать.

Найтмер Мун рассмеялась.

— Сколько ещё жизней ты собиралась сломать, Селестия? — прошипела она, неотрывно глядя на Твайлайт и медленно, неумолимо приближаясь.

— Не слушай её! Беги, я справлюсь! — прорычала сквозь стиснутые зубы Селестия голосом, который Твайлайт не слышала от неё ни разу в жизни. Но единорожка лишь беспомощно застыла на месте, уставившись на жуткое копьё, торчащее из тела наставницы. Найтмер Мун неумолимо приближалась. Тогда рог принцессы вспыхнул ослепительным золотым сиянием, и вокруг Твайлайт с гулким щелчком сформировался магический барьер — идеальная, пульсирующая теплом сфера из солнечного света.

— Всегда… всегда защищаешь других, если только это не я… — шёпот Найтмер Мун смешался со звуком падающих слёз.

Твайлайт не слышала этих слов. Барьер, созданный Селестией, был непроницаем. Она зарыдала, стуча по нему копытами, изо всех сил пытаясь преодолеть его своей магией, но всё было тщетно. Сквозь пелену слёз она видела, как Найтмер Мун медленно разворачивается к Селестии. Как тьма вокруг неё клубится, сжимается, уплотняется, рождая новое копьё — острее, чернее, смертоноснее предыдущего. Принцесса же не отводила взгляда от Твайлайт. Её губы, окрашенные алым, беззвучно шевелились, произнося слова, которые та не могла услышать, но которые жгли её душу сильнее любого огня.

И затем последовал удар.

Твайлайт увидела, как глаза Селестии — эти бездонные лазурные озёра, хранившие мудрость тысячелетий, — теряют блеск. Как в них гаснет внутренний свет, уступая место пустоте. Как веки, отяжелевшие под бременем эпох, медленно и окончательно смыкаются. Магический барьер вокруг Твайлайт дрогнул и рассыпался на мириады золотых осколков, которые, падая, гасли один за другим, как умирающие звёзды.

Из груди Найтмер Мун вырвался смех. Резкий, пронзительный, лишённый всякой радости. Но через мгновение он превратился в рыдания и тело содрогнулось, будто кто-то выворачивал её душу наизнанку. Когда она повернулась к Твайлайт, в глазах не было никаких эмоций. Из них текли чёрные слёзы, оставляя на морде дымящиеся борозды, словно плоть кобылицы не могла выдержать этого проявления слабости.

— Вот и финал сказки, милая звёздочка, — прошептала Найтмер, и голос её звучал так, будто раздавался из глубины космической бездны.

— НЕТ! — вопль Твайлайт прорвался наружу, разрывая душу в клочья, наполненный яростью, отчаянием и чем-то тёмным, что проснулось в глубинах сознания и пульсировало внутри, сжимая сердце ледяной хваткой. Разум помутнел, затянутый чёрной пеленой ненависти.

Это не было заклинанием. Не было магией, которой единорожку учили в школе. Это был слепой, уродливый выплеск боли, вырвавшийся наружу в виде бесформенного сиреневого вихря искажённой энергии. Он ударил в Найтмер Мун с такой силой, что воздух вокруг содрогнулся, взметая клубы пыли, но…

Но та даже не пошатнулась.

— Ах… эта сила… — Найтмер Мун улыбнулась, и в этой улыбке не было ни злорадства, ни насмешки. Только бесконечная усталость. — Но кто сказал тебе, что твой гнев сильнее моей боли? Кто сказал тебе, что ненависть твоя сильнее моей?

Твайлайт рухнула на колени. Из неё ушли все силы и все эмоции, оставив лишь зияющую, оглушающую пустоту. Она была сломлена.

Найтмер Мун бесшумно двинулась вперёд. Проходя мимо Элементов Гармонии, лежавших на земле, она безжалостно раздробила их копытом. То, что должно было спасти мир, рассыпалось на осколки без малейшего усилия.

— Думала, это тебе поможет? — тёмная кобылица покачала головой, чёрные слёзы продолжали течь по её щекам. — Теперь… ничто ничего не изменит.

Её голос дрогнул, но взгляд… взгляд оставался абсолютно пустым. Холодным. Будто вместе с последним вздохом Селестии в ней самой умерла последняя живая частица.

Внезапно сквозь шум в ушах Твайлайт различила знакомый голосок.

— Твайлайт!

Спайк. Он подбежал к ней, маленькие лапки обвились вокруг шеи; дракончик отчаянно пытался привести её в чувство.

— Вставай! Пожалуйста, вставай! Мы должны бежать!

Она убила Селестию.

А Селестия… позволила.

Почему?

Как жить после этого?

Мысли путались, разбиваясь о настойчивость дракончика, о его дрожащий, полный слёз голос, о тепло лапок. Нельзя умирать здесь. Не сейчас. Не когда Спайк смотрел на неё.

Твайлайт поднялась, её ноги подкашивались, но она, не оглядываясь на чёрную фигуру, бросилась прочь, унося с собой разбитое сердце, леденящую пустоту и чёрную, всепоглощающую ненависть.

А позади, сквозь нарастающий рёв ветра и зловещий треск рушащегося Кантерлота, ещё долго доносился призрачный, раздвоенный смех, обрывавшийся рыданием.

ᛉ ᛉ ᛉ

Беспощадная ирония судьбы заключалась в том, что Твайлайт всё-таки оказалась в Понивилле, правда, немного не так, как предполагалось изначально. Теперь здесь не было ни подготовки к празднику, ни радушных улыбок, ни даже намёка на то, что этот городок когда-то мог считаться уютным местом. Её встретили пустые улицы, распахнутые настежь двери домов да гнетущая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в покинутых переулках. Но сбежали не все — некоторые пони, слишком старые, чтобы удирать, или слишком глупые, чтобы понять необходимость этого, крались вдоль стен, как тени, пугливо избегая лунного света, будто он мог обжечь.

Первые дни слились в одно сплошное оцепенение. Беглецы прятались в сыром, пропахшем землёй и плесенью подвале брошенного дома. Твайлайт молчала. Её мысли оставались скованными ледяным панцирем шока, а глаза, всегда живые и пытливые, теперь смотрели в пустоту, не видя ничего, кроме внутренней пропасти. Спайк не решался заговорить, понимая, что никакие слова сейчас не помогут. Он лишь сидел рядом, закутавшись в найденное колючее одеяло, и следил, как тени от огарка единственной свечи дрожат на стенах.

Но лёд не мог держаться вечно. На третий день он треснул. Рыдания вырвались из единорожки с такой силой, что казалось, будто тело разрывается на части. Она била копытами по полу, сжимала голову, кричала, кусая предплечье, пока голос не превратился в хриплый, беззвучный вой. Спайк, не в силах смотреть на эти страдания, попытался утешить Твайлайт, неуверенно бормоча что-то о том, что они ещё найдут способ всё исправить, но это стало последней каплей.

— Как?! —голос прозвучал резко, словно удар под дых. — Как ты собираешься исправить смерть Селестии?! Как мы победим это без Элементов? Ты хоть понимаешь, что теперь ничего нельзя исправить?!

Магия, всегда точная и контролируемая, вырвалась наружу в слепом, яростном порыве. Фиолетовые всполохи сырой энергии ударили в стены подвала. С оглушительным грохотом рухнули полки, посыпались банки с забродившим вареньем, балка над головой затрещала, угрожающе изгибаясь. На мгновение показалось, что весь дом вот-вот сложится и похоронит их под завалом.

Твайлайт замерла. Сознание, прорвавшееся сквозь пелену ярости, с ужасом осознало, что она только что чуть не убила их со Спайком.

Дракончик сидел среди обломков, весь покрытый белой пылью, но на его мордочке не было ни капли страха или упрёка. Его большие глаза смотрели на неё с бездонной, всепонимающей печалью, а потом, медленно поднявшись, он подошёл и обнял её дрожащее тело.

— Всё нормально, — прошептал он. — Всё будет нормально.

Они прорыдали ещё не один час в обнимку, но постепенно боль отступала. Когда слёзы окончательно иссякли, Твайлайт пришлось принять одну простую, но невероятно сложную мысль: если теперь Найтмер Мун нельзя победить с помощью Элементов Гармонии, значит, нужно найти другой способ. Иначе… иначе какой смысл во всём этом?

ᛉ ᛉ ᛉ

Твайлайт действительно любила ночь. Обожала любоваться сиянием звёзд — бесконечной, усыпанной алмазами глубиной небес, в которую можно было всматриваться часами через окуляр телескопа. Но теперь, когда день больше не наступал ни на мгновение, всё таинственное очарование ночи мгновенно испарилось. Небо круглосуточно оставалось густо-фиолетовым, а единственным источником света была луна — огромная, холодная и безучастная. Она освещала землю мертвенным сиянием, превращая знакомые пейзажи в чуждые, пугающие декорации.

Однажды сквозь апатию единорожка вспомнила, что в Понивилле была библиотека. Решив наведаться туда, она обнаружила, что самые ценные тома — по истории, магии, древним артефактам — исчезли. Кто-то унёс их с собой, спасая от тьмы. И несмотря на весь ужас происходящего, Твайлайт не смогла сдержать слабую улыбку.

«Значит, не все сдались», — пронеслось у неё в голове, и эта мысль согрела душу крошечным, но упрямым огоньком.

Она взяла с опустевших полок лишь несколько книг — те, что не читала раньше, или те, что теперь казались особенно важными. Твайлайт погрузилась в чтение с хищной одержимостью, словно в каждой строчке, в каждой легенде мог скрываться ключ к спасению мира.

— А как насчёт этой? — спросил Спайк, протягивая ей тоненькую книжку с яркой обложкой.

«Приключения Принца-лягушонка: правдивая история о заколдованных принцах и волшебных поцелуях».

Твайлайт уставилась на книгу, затем на Спайка и вдруг засмеялась. Это был странный, хриплый, надломленный звук, больше похожий на кашель, но это, несомненно, был смех.

— Думаешь, если мы найдём лягушонка и поцелуем его, он превратится в принца и спасёт нас? — единорожка покачала головой, но улыбка не сходила с её губ.

— Ну, а вдруг? — дракончик ухмыльнулся.

ᛉ ᛉ ᛉ

Библиотека стала их домом на две долгие недели. А затем…

Они появились в городе внезапно — чёрные, безмолвные фигуры в доспехах цвета ночи. Их шлемы венчали жуткие перепончатые гребни, отбрасывающие на землю искажённые тени. Над крышами, разрезая мрак, кружили бэтпони с кожистыми крыльями гигантских летучих мышей, а единороги с горящими жёлтым огнём глазами методично проверяли дома. По улицам, выбивая из булыжников искры, маршировали отряды земнопони в чёрных как сажа латах; их копыта, закованные в железо, отбивали зловещий размеренный ритм.

Твайлайт и Спайк наблюдали за ними сквозь щели в ставнях, затаив дыхание.

— Нам пора, — решительно прошептала единорожка.

И той же ночью они бежали, оставляя Понивилль позади.

ᛉ ᛉ ᛉ

Твайлайт и Спайк шли по опустевшим дорогам, прижимаясь к заросшим бурьяном обочинам и прячась в оврагах при малейшем шорохе. Питались тем, что удавалось найти на брошенных фермах. Спайк научился разводить крошечные, почти невидимые костры в жестяной банке, на котором они поджаривали яйца, найденные в птичьих гнездах. Луна освещала их путь, отбрасывая длинные тени, которые казались беглецам чуждыми, почти живыми, будто шпионящими за каждым их шагом. Единорожка, молчаливая и сосредоточенная, вела их, сверяясь со звёздами.

Эппллуза встретила их гробовой тишиной, нарушаемой лишь редкими шорохами скрывающихся в переулках пони. Город ещё дышал, но дыхание его было прерывистым и болезненным. Некоторые дома стояли с наглухо заколоченными окнами, будто это могло удержать тьму за порогом. Другие зияли пустыми входными проёмами — их обитатели бежали в такой спешке, что не успели даже захлопнуть за собой дверь.

В воздухе витал сладковато-гнилостный запах неубранного урожая — яблоки, оставшиеся на ветвях тысяч деревьев в полях вокруг города, теперь чернели и падали на землю, превращаясь в липкую, перебродившую массу. Сады, и множество других растений, не смогли принять новые условия и медленно увядали.

Убежищем стала старая сидроварня на восточной окраине. Твайлайт сразу же принялась за работу: первым делом плотно занавесила окна всем, что попалось под копыта, а затем продумала пути отхода на случай обнаружения. Вскоре Спайк нашёл в полу скрытый люк, ведущий в просторный подпол, заставленный бочками, где при опасности можно было легко спрятаться.

Солдаты Найтмер Мун добрались сюда на следующий день, если это слово ещё имело смысл в мире без рассветов. Они согнали на площадь остатки испуганных горожан и зачитали новые законы. Захватчики заставляли всех по очереди присягать новой Королеве Вечной Ночи, заставляли сказать, что Солнце — это выдумка, что Селестия была тираном, что новый мир — лучше, а затем отпускали. Твайлайт видела, что после этого пони менялись в лице, словно какое-то колдовство заставляло их поверить во всё, что они сказали.

Но находились и те, в ком искра сопротивления тлела ярче страха. Они кричали, что узурпаторша не будет над ними властвовать, что демон будет низвергнут, а Солнце вернётся и развеет тьму. Их избивали до полусмерти, а затем заковывали в цепи и бросали в клетки, после чего увозили туда, откуда никто не должен был вернуться. Самым жутким было то, что в этом с огромным рвением участвовали те, кто ещё несколько минут назад, трясясь от страха, присягал своей новой госпоже.

Твайлайт и Спайк ушли в тот же час, оставив за спиной город, который быстро превращался во что-то очень нехорошее. Спайк нёс мешок с едой, которую они успели запасти. Твайлайт — полные сумки книг и другие полезные пожитки.

Они не говорили о том, что видели, а просто шли куда глаза глядят.

Потому что даже в этом новом мире, где Солнце становилось мифом, а правда — преступлением, оставалась одна-единственная, последняя форма сопротивления.

Идти вперёд. Не забывать. Не прощать.

Глава 2

Тусклый свет луны едва пробивался сквозь щели прогнивших досок одинокого старого сарая, что ютился на краю Эппллузы у самых железнодорожных путей. Воздух был густ от запаха пыли, плесени и кислого душка испорченных яблок, которые, казалось, валялись на каждом углу, в каждой бочке или ящике этого города.

Твайлайт Спаркл сидела, вжавшись спиной в шершавые холодные доски стены. Её сумки с книгами и жалким скарбом лежали у ног. Перед ней, в консервной банке из-под бобов, тлел жалкий костерок — Спайк старался минимизировать свет от него. Дракончик, сгорбившись, пытался согреть над тлеющими угольками крошечный, неопределённо-коричневый комочек чего-то условно съедобного.

— Ну и запах… — процедил он сквозь стиснутые зубы, сморщившись, но всё же откусив. — На вкус — как земля. Или какая-то грязная тряпка.

Взгляд Твайлайт был устремлён в темноту, сквозь стены сарая. Перед её мысленным взором снова вставала центральная улица Эппллузы. Не крики стражей, не холодный блеск их доспехов в лунном свете. Нет. Она видела морду старого земнопони. Видела, как его собственные соседи — пони, с которыми он, наверное, делил сидр на праздниках, чьих жеребят он знал по именам — с остервенением, с ненавистью в глазах, которую вселила в них тьма, били его. По голове, по бокам, по всему, что попадалось. За что? Лишь за то, что он пробормотал: «Чуточку солнышка бы не помешало…»

Его морда превратилась в кровавое месиво. И ни один пони не остановился. Никто. Солдаты стояли поодаль, и их неподвижные шлемы, казалось, скрывали ухмылки.

— Твай? — голос Спайка, тонкий и полный тревоги, вырвал её из плена кошмара. Дракончик смотрел на неё, отложив в сторону несъедобный кусок. — Ты в порядке?

Единорожка резко кивнула, сглатывая подступивший к горлу ком. Голос прозвучал тихо, словно их подслушивали:

— Они превратились в диких зверей, Спайк. Даже хуже. Те хотя бы убивают других, чтобы выжить. А они… делали это с удовольствием. — Твайлайт сжала зубы так, что они заскрипели. — Что мы будем делать, если… если нас схватят? Если схватят тебя?

Спайк напрягся, маленькие шипы на его спине приподнялись.

— Мы… мы убежим! Как всегда!

— А если не убежим? — Твайлайт посмотрела на него прямо, её фиолетовые глаза слегка блестели в темноте. — Если тебя поймают? Засунут в клетку? Начнут…

Она не договорила, снова сглотнув. Картина избитого, окровавленного тела стояла перед ней, накладываясь на образ маленького дракона.

— Смогу ли я сражаться с ними? Смогу ли я…

Слово «убить» застряло в горле, вызывая волну тошноты. Сама мысль о сознательном причинении вреда другому разумному существу вызывала в ней отвращение, и это было основой, на которой зиждилось всё их общество, завет самой Селестии. Но, глядя на этого маленького дракончика, ставшего ей ближе всех на свете, Твайлайт ощутила в глубине души ледяной, чуждый сгусток, который боролся со всем её естеством.

— Ну тогда… тогда нам нельзя, чтобы нас нашли, — тихо, но твёрдо произнёс Спайк. Его взгляд скользнул к её сумкам с книгами. — У тебя ведь есть карта? Давай поищем место, куда они не доберутся. Где-то же такое место есть, правда?

— И где же? — голос прозвучал пусто, в нём не осталось ни капли надежды. Она махнула копытом в сторону города. — Все дороги перекрыты заставами. Фермы обыскивают. Города стали ловушками. А еды…

Твайлайт бросила взгляд на жалкий «ужин» Спайка:

— Без солнца ничего не растёт. Ни яблоки, ни пшеница, ни овощи. Она обрекла всех на медленную, голодную смерть. Какая же она идиотка! — горечь в голосе сменилась яростным, сдавленным шёпотом, полным ненависти и бессилия.

Спайк поднялся на ноги и подошёл к двери, вглядываясь в бархатную, бездонную темень Вечной ночи. Его ум лихорадочно работал, пытаясь придумать хоть какие-нибудь варианты. Взгляд скользнул по пыльной тропинке, ведущей к укрытию, и зацепился за верхушки двух яблонь, одиноко стоявших неподалёку.

— Вечнодикий лес, — вдруг выдохнул он.

Твайлайт повернула голову. Её глаза распахнулись не столько от самой идеи, сколько от того, что она исходила от Спайка.

— Что? Ты предлагаешь нам добровольно стать ужином для древесных волков? Готова поставить на кон все оставшиеся у нас свечи, что их там сотни! А ещё там обитают кокатриксы и мантикоры… — единорожка машинально вспомнила очень убедительные иллюстрации из учебников по опасной фауне. Этот лес был кошмаром сам по себе — живым, дышащим, враждебным существом, где деревья, казалось, следили за каждым незваным гостем, шептались за спиной, подставляли подножки корнями-щупальцами.

— Но там есть еда, Твай! — настаивал Спайк, подбираясь ближе и присаживаясь рядом с ней на корточки. Его глаза горели отчаянной решимостью. — Грибы! Ягоды! Я читал твои книги о выживании, я умею отличать съедобные! Там их никто не собирает, потому что все боятся соваться в лес! А ещё…

Дракончик сделал глубокий вдох, встал во весь свой невеликий рост, выпятил грудь и попытался напрячь бицепсы, изображая грозного защитника. Но мелкая предательская дрожь в лапках выдавала страх.

— Я — дракон! Если эти волки сунутся, я… я сожгу их! Вся эта лесная гадость получит по заслугам!

Твайлайт смотрела на него. На этот маленький комочек чешуи и безграничной преданности, который трясся от страха, но был готов идти в самое пекло, только бы защитить её. Нежная улыбка тронула её губы. Спайк был прав в одном — на том пути к замку Двух Сестёр они не встретили ни души; там точно нет ни солдат, ни доносчиков. И свет её рога или костра никто не увидит сквозь непроглядную чащу леса. Луна сейчас двигалась по небосклону, пародируя солнце. Часть «дня» она светила, хоть и холодным, мертвенным сиянием, но потом неизбежно «заходила», и наступала кромешная тьма, где без света и шагу не ступить. В лесу они могли спокойно освещать себе путь магией, не боясь быть замеченными.

Лязг доспехов раздался где-то вдали. Грубые неразборчивые голоса приближались. Твайлайт встретилась взглядом со Спайком. В глазах дракончика была мольба и та искра надежды, что гаснет последней.

— Ладно… — прошептала единорожка, поднимаясь. В её голосе впервые за этот вечер прозвучала холодная, отточенная решимость. — Ладно. Отправимся в Вечнодикий лес. Никогда бы не подумала, что там будет безопаснее.

ᛉ ᛉ ᛉ

Переход к границе Вечнодикого леса занял чуть больше пары часов, наполненных гнетущим молчанием и постоянным ожиданием погони. Твайлайт осторожно шла чуть впереди, не зажигая света, чтобы не выдать их присутствие. Каждый шорох в придорожных кустах, каждый треск ветки заставлял беглецов замирать, вжимаясь в землю. Сердца бились, как пойманные птицы в клетках. Временами доносился далёкий, пробирающий до костей вой — то ли ветер выл в каменных расщелинах, то ли действительно перекликались древесные волки.

И вот они стояли перед ним. Граница леса ощущалась физически. За спиной — хоть и слабый, но свет луны на вытоптанной земле. Впереди — стена абсолютного мрака и тишины. Ни стрекотания сверчков, ни шелеста листвы. Только гнетущее, давящее безмолвие и запах — сырой, древний, как сама земля.

Сделав первый шаг под сень гигантских деревьев, Твайлайт почувствовала, как воздух стал гуще и влажнее. Звук их шагов по мягкому, веками копившемуся ковру из листьев, хвои и папоротников казался громоподобным в этой тишине. Деревья стояли очень близко, их стволы, покрытые бородами мха и странными фосфоресцирующими грибами, пульсировавшими в темноте тусклым зелёным светом, напоминали ноги спящих исполинов, готовых пробудиться почуяв непрошенных гостей.

— Что-то я снова задумался: вдруг они всё-таки живые? — прошептал Спайк. Он вжался в бок единорожки, широко распахнутыми глазами следя за причудливо извивающимися корнями, похожими на окаменевших змей.

— Это аномалия леса, — ответила Твайлайт, стараясь, чтобы её голос звучал уверенно, но её собственный взгляд настороженно скользил по пляшущим теням. — Искажение восприятия. Не поддавайся. Держись ближе. Мы уже через это проходили.

Они углубились на несколько сотен метров, с трудом продираясь сквозь заросли кустов в рост пони, когда это произошло.

Справа из-за ствола, покрытого блестящей, как мокрая кожа, корой, метнулось что-то чёрное и стремительное. За ним второе и третье. Не такие огромные, какими могли бы быть, но размером почти со Спайка. Пауки. Их хитиновые панцири тускло блестели в магическом сиянии рога единорожки, которое она теперь не сдерживала, освещая всё вокруг, а множество глаз отражали свет как крошечные злобные фонарики. Пауки двигались резко, скачками, беззвучно, с пугающей синхронностью окружая добычу.

— А-а-а! — испуганно завопил Спайк. Рефлекс сработал быстрее мысли. Он резко вобрал в себя воздух и выдохнул пламя. Но это был не могучий, всепожирающий поток драконьего огня, а жалкая струйка дыма и искр, которая лишь опалила волоски на лапе ближайшего паука. Чудовище отпрыгнуло, издав шипящее стрекотание.

— Спайк, нет! — вскрикнула Твайлайт. — Ты подожжёшь лес!

Пауки сомкнули круг, почуяв слабину. Один сделал стремительный выпад в сторону единорожки. Та инстинктивно выбросила вперед копыто, выпустив импульс магической энергии. Не смертельный, не режущий — просто сильный, отбрасывающий удар. Паук шлёпнулся на спину, судорожно перебирая лапами, оглушённый, но не убитый. Твайлайт почувствовала волну облегчения и тут же — острый, холодный укол совести.

Спайк, увидев, как напали на Твайлайт, забыл про страх. С рычанием, больше похожим на боевой клич испуганного, но решительного хомячка, он схватил огромную сухую ветку, валявшуюся рядом — она была вдвое больше него самого — и, дыхнув на её конец, поджёг. Пламя охватило сухую древесину с треском и шипением. Хаотично размахивая импровизированным факелом как тяжёлым мечом, дракончик ринулся вперёд.

— Кыш! Убирайтесь прочь! — кричал он, стараясь, чтобы это звучало грозно, по-взрослому. Огонь шипел, касаясь влажных хитиновых лап и раздутых брюшек пауков. Чудовища отпрыгивали, шипя от боли и страха перед пламенем.

Твайлайт действовала быстро и точно. Короткие, яркие вспышки фиолетовой магии били по ближайшим паукам, не пробивая панцирь, но отшвыривая их, оглушая, сбивая с толку. Она создавала барьеры, преграждающие путь; магическим толчком отбросила паука, пытавшегося укусить Спайка сзади; била копытом по земле, создавая гулкие волны энергии, заставляющие членистоногих отступать. Но когда один особенно крупный экземпляр, пользуясь моментом, прыгнул прямо на Спайка, отвлечённого другим монстром, её импульс вышел резким, сконцентрированным, жёстким. Тварь отлетела в сторону с треснувшим панцирем и беспомощно забилась в конвульсиях. Твайлайт резко отвернулась, чувствуя, как что-то холодное и твёрдое сжимается внутри.

«Ради него. Всё ради него».

Постепенно атаки ослабели. Пауки, шипя и потирая обожжённые места, отползали в темноту, растворяясь в ней так же быстро, как и появились. Спайк стоял, тяжело дыша; огромная догорающая ветка всё ещё дрожала в его лапках. Пламя почти погасло, оставив лишь тлеющий конец и едкий дым.

— Мы… мы справились? — выдохнул дракончик, его глаза были огромными от адреналина и остаточного страха.

Твайлайт глубоко дышала, её бока ходили ходуном. Она кивнула, подошла к Спайку, прижалась мордочкой к его чешуйчатой голове, чувствуя дрожь.

— Справились, — взгляд скользнул в темноту, откуда пришли пауки. — Но они могут вернуться. Пойдём скорей.

Она повела Спайка дальше, вглубь зелёного мрака, что сгущался с каждым шагом, поглощая следы и звуки. Свет рога выхватил из тьмы старую, заросшую мхом тропинку. И в конце неё — огромную каменную глыбу. На ней были высечены символы, стёртые временем до почти полной неразличимости. Знак того, что здесь когда-то ступала чья-то нога.

В глыбе зиял тёмный провал — пещера, вымытая терпеливыми водами в теле скалы. Не дворец, конечно, и не лаборатория, но укрытие, защищённое от чьих бы то ни было взглядов.

Твайлайт остановилась на пороге. Она обернулась, бросив взгляд в непроглядную чащу, что высилась за спиной, полная невидимых глаз и шепчущихся теней. Потом посмотрела на Спайка, который с немой надеждой и усталостью взирал на тёмный вход, как на возможное спасение. В глазах единорожки, отражавших тусклый свет рога, горел не столько страх перед неведомым, сколько холодная, как лезвие, решимость. Они перешли черту. Вечнодикий лес преподал им первый жестокий урок выживания: доброта может быть смертельной роскошью.

ᛉ ᛉ ᛉ

С тех пор минуло почти десять месяцев.

Приютившая их пещера оказалась куда обширнее, чем изначально могли предположить два беглеца. За узким входом, куда едва могла протиснуться взрослая пони, раскинулось два грота, соединённые перемычками коротких каменных коридоров. Пещера стала их убежищем, а дальний зал — импровизированной библиотекой, святилищем, которое Твайлайт воздвигла во имя упрямой надежды и сопротивления.

Пол здесь был усеян десятками карт, начертанных на всём, что удалось раздобыть: клочках пергамента, оборотах старых объявлений, даже на кусках бересты, которые Спайк научился аккуратно снимать с деревьев. Часть из них изображала Вечнодикий лес с пометками об опасных звериных тропах и местах сбора провизии. Другие — возможные места укрытий и маршруты патрулей Найтмер Мун в окрестностях леса. Всё это было испещрено пометками, перечёркнутыми предположениями и новыми дополнениями.

На импровизированных столах из пней стояли банки, где мерцали и переливались мягким зелёным светом светлячки, пойманные Спайком для Твайлайт, чтобы та могла читать, не тратя драгоценные свечи. Книг у них было немного — всего пятнадцать в начале, но каждая вылазка за пределы леса превращалась в охоту за знаниями. Первое время они рисковали, пробираясь в города, проверяя покинутые дома, разоряя брошенные лавки. Теперь библиотека разрослась до пятидесяти с лишним томов — от потрёпанных учебников по магии до старых сказок, которые Спайк тащил, надеясь, что хоть что-то из этого поможет.

Они обсуждали всевозможные планы, но раз за разом упирались в одну и ту же проблему. Никто в Эквестрии не обладал достаточной силой, чтобы бросить вызов Найтмер Мун. Элементы Гармонии были буквально растоптаны ею, как и надежда увидеть Солнце в небесной синеве. На остатки разбросанной по всей Эквестрии армии беглецы не поставили бы и бита, и ни один магический артефакт, о котором слышала Твайлайт, не обладал достаточной мощью.

Сны редко были спокойными. Часто Твайлайт просыпалась оттого, что обеспокоенный Спайк тряс её за плечо. Кошмары начали приходить слишком часто, иногда на протяжении недели ей снился один и тот же сон. Раз за разом она видела гибель Селестии: как её, словно бабочку, пригвождённую к земле жутким сегментированным теневым копьём, похожим на паучью ногу, убивает Найтмер Мун. Каждый раз она пыталась сделать хоть что-то, чтобы помешать этому, и каждый раз просыпалась в поту со скованной от напряжения челюстью.

Но хуже всего была мысль о судьбе её семьи.

Что случилось с её мамой и папой? Сумел ли её брат, Шайнинг Армор, вывести их из Кантерлота?

— Они точно сумели сбежать, — с упрямой уверенностью настаивал Спайк всякий раз, когда Твайлайт заводила этот разговор. — Твой брат не дурак, чтобы драться с Найтмер Мун. Дураки не становятся капитанами королевской гвардии! Он бы сделал всё возможное и невозможное, чтобы спасти их.

— Шайнинг Армор позаботится о маме с папой, — шептала Твайлайт, словно повторяя защитное заклинание, но в её тоне не хватало уверенности. Как же ей хотелось увидеть их снова…

— А мы? — Спайк смотрел ей в глаза. — Мы же улизнули у Неё из-под самого носа, значит, и остальные смогли.

Единорожка замолкала, потому что он был прав. Возможно, для кого-то бегство — удел трусов, но если нет другого выхода, что тогда? Они все сделали бы одно и то же — защитили близких любой ценой. И всё же одна мысль не давала ей покоя: хватило ли у брата мужества заплатить за их спасение собственной честью? И потому, разрываясь между надеждой и отчаянием, единорожка обращала свою мольбу в пустоту, в холодную, безразличную тьму: «Пусть они будут живы. Пусть они будут далеко. Пусть они не знают ни голода, ни страданий».

А затем снова бралась за книги.

ᛉ ᛉ ᛉ

Как-то раз Твайлайт сидела у потрескивающего очага, механически перелистывая страницы детской книжки, которую Спайк решил забрать с собой из понивилльской библиотеки. «Приключения Принца-лягушонка: правдивая история о заколдованных принцах и волшебных поцелуях» — глупая, наивная сказка, но после стольких месяцев в подземном убежище даже такая литература казалась драгоценной. Единорожка открыла её впервые просто потому, что всё остальное было перечитано до дыр.

Её взгляд замер на странице с иллюстрацией, где принцесса в отчаянии смотрела на лягушку в короне, устроившуюся на её копыте. В этой версии сказки злой колдун не просто превратил принца — он украл память о нём, стерев его прошлое и все воспоминания о былой жизни. И лишь когда принцесса не просто поцеловала лягушку, а воссоздала момент их первого поцелуя, заклятие пало.

«Воссоздала момент…» — мысль засела в сознании единорожки, как рыболовный крючок. Она отложила книгу, чувствуя, как в голове рождается что-то опасное.

Шорохи где-то у входа вырвали её из раздумий, и она вскочила, задев копытом стопку книг. Стоящая на них чернильница опрокинулась, оставляя на полу кляксу, напоминающую спиральный вихрь.

В проёме возник Спайк, неся в лапках две деревянные миски с похлёбкой из грибов. Увидев напряжённую Твайлайт и разлитые чернила, дракончик вздохнул:

— Опять не спала?

Твайлайт не ответила сразу. Её глаза горели странным блеском, когда она наконец подняла взгляд:

— Я тут читала сказку про принца-лягушонка…

Спайк поставил миски на бочку, которую сам же приволок откуда-то пару недель назад, и недоумённо моргнул:

— Ого, неужели ты до неё добралась? Согласись, это шедевр?

— Сама сказка — примитивный фольклорный конструкт, — отрезала Твайлайт, нервно вышагивая по залу. — Но ты помнишь способ разрушения заклятия? Там требовался не просто поцелуй, а реконструкция исходного события!

Единорожка резко повернулась к дракончику, и её грива взметнулась облаком:

— Спайк, это же чистейшая временная магия, хоть и примитивно описанная!

Тот медленно сел на пол, обхватив колени лапками, его шипы прижались к спине. Он слишком хорошо знал Твайлайт и чувствовал, что дело идёт не к добру.

— Твай… это просто детская сказка.

— Я знаю! Это сказка, как и «Лунная Кобылица», как и «Сказания о Стархендже»! — она ткнула копытом в сторону книжных полок. — «Принц-лягушонок» натолкнул меня на одну идею. Помнишь историю о Мудреце и трёх днях?

Спайк нахмурился, в его памяти зашевелились обрывки прочитанного.

— Которая заканчивается тем, что он сошёл с ума, пытаясь распутать клубок собственных парадоксов?

— Нет! — Твайлайт топнула копытом по каменному полу. — Она заканчивается тем, что он отыскал «точку истины» — момент, когда изменение прошлого не создаёт парадокс. Спайк, я должна была отправиться в Понивилль. Это и есть та самая «точка»! Мы можем всё исправить!

— Что… исправить? — дракончик осторожно поглядывал на единорожку, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Всё! Мы можем попытаться вернуться назад во времени.

Спайк вздохнул, потирая переносицу.

— Твай, мы уже обсуждали временную магию. Ты сама говорила, что Старсвирл писал о…

— Да, это невероятно опасно, — перебила она, — определённо опаснее, чем любая битва с Найтмер Мун, да. Но что, если это единственный оставшийся путь?

Дракончик молчал, глядя на единорожку с растущей тревогой.

— Всё это время я думала, — страстно продолжала Твайлайт, — как победить Найтмер Мун прямо сейчас. Но если… если нельзя победить её в настоящем, может, можно предотвратить её возвращение?

Спайк резко встал.

— Ты действительно веришь, что можно… изменить прошлое?

Единорожка заходила по кругу, слова лились потоком, обрушиваясь на дракончика:

— В Королевских архивах должны быть настоящие исследования Старсвирла. Настоящие формулы, расчёты и заклинания. Я видела ссылки… помню, как он ссылался на три тома «Хрононавтики» и…

Спайк, впервые за долгие месяцы повысил голос:

— Твайлайт! Ты слышишь себя? Это же безумие! Даже если такие записи существуют… даже если ты найдёшь способ проникнуть в архивы… — дракончик сделал шаг, его глаза были полны страха. — Что, если ты сделаешь только хуже?

Твайлайт замерла. На мгновение в её глазах, словно вспышка молнии в грозовой туче, мелькнула тень сомнения, осознание всей чудовищной ответственности. Но она тут же медленно покачала головой.

— Хуже, чем сейчас? — она махнула копытом в сторону входа в пещеру, за которым лежал мир Вечной ночи. — Спайк, я… я не могу просто сидеть здесь и ждать чуда. Каждый день я просыпаюсь с мыслью: «Что бы было, если бы я тогда просто послушалась Селестию?»

Голос единорожки надломился и иссяк.

Спайк подошёл ближе и осторожно положил лапку на её плечо:

— Мы не можем знать, что бы тогда было. Это не твоя вина.

— Но это моя ответственность! — Твайлайт выдохнула слова с такой силой, что её передёрнуло. — Когда есть гипотеза, её нужно проверить. Когда есть возможное решение…

Её голос дрогнул:

— Я должна хотя бы попытаться, я осознаю риски! — единорожка почти кричала, а затем сжалась, осознав свою резкость. — Прости. Просто… я не могу не попробовать. А если ничего не предпринимать… — её голос стал тихим и хрупким. — Мы будем сидеть здесь ещё год, ещё десять лет, пока Найтмер Мун не добьёт весь мир?

Спайк хотел возразить, но увидел её глаза — в них была не просто одержимость. Была боль. Боль учёного, видящего решение, но не способного его достичь. Боль ученицы, потерявшей наставницу. Боль дочери, не знающей, живы ли её родители.

Он подошёл и осторожно обнял Твайлайт, чувствуя, как отчаянно колотятся их сердца.

— Хорошо, — прошептал дракончик ей в самое ухо. — Но мы с места не сдвинемся, пока у тебя не будет не просто плана, а лучшего плана в твоей жизни. Хорошо?

Твайлайт кивнула, прижавшись к нему.

— Я читала записи Старсвирла. Он не просто теоретизировал — он проводил эксперименты. И у него что-то получалось. Тогда почему у меня не должно?

— Я верю тебе, Твай, но Старсвирл был величайшим магом за всю историю. А ты… — Спайк замолк, понимая, что вот-вот скажет что-то обидное.

— Я что? — Твайлайт отстранилась, выскользнув из его объятий. — Недостаточно сильна? Недостаточно умна? У меня есть возможность заполучить его знания, и теперь никто не запретит мне! У меня есть годы на исследования. А главное — у меня есть причина не останавливаться.

Дракончик вновь сел, обхватив голову лапками.

— Давай по порядку. Ты хочешь пробраться в Кантерлот, который сейчас кишит приспешниками Найтмер Мун. Найти иголку в стоге сена, перерыв все секретные архивы в поисках заклинаний, которых, возможно, там даже нет…

— Они обязаны быть там! — вырвалось у Твайлайт с непоколебимой уверенностью. — И кроме того, за неделю до того дня я была в обсерватории, в секции музея. Там выставлялись личные вещи Старсвирла — в том числе оригиналы его дневников!

— Ох… — обречённо вздохнул Спайк. — Мы никуда не пойдём, пока ты не разработаешь свой лучший план, а также три запасных. И, кажется, — он горько усмехнулся, — нам понадобится чудо…

Твайлайт слабо улыбнулась.

— Чудо — это просто наука, которую мы пока не сумели изучить.

ᛉ ᛉ ᛉ

Твайлайт вжалась спиной в шершавую, мокрую скалу, чувствуя, как леденящая влага сочится сквозь шерстяной плащ, сливаясь с липким потом на боках. Где-то высоко над их уступом с глухим, непрекращающимся рёвом шумел водопад. Его брызги оседали на них ледяной изморосью, становясь всё плотнее и яростнее по мере их приближения к цели.

Они карабкались уже четыре часа. Четыре бесконечных часа мучительного подъёма по едва заметной среди скальных разломов тропе — или, вернее, по тому, что — как Твайлайт отчаянно надеялась — должно было быть тропой. Всё, что осталось от некогда нахоженного пути для пони из дренажных служб древнего Кантерлота. Каждый шаг давался ценой огромных усилий: копыта скользили по покрытым слизью камням, коленки Спайка были сбиты в кровь от бесконечных спотыканий, а ветер, проникающий сквозь узкие расщелины, выл, словно голодный зверь, яростными порывами норовя скинуть путников вниз, в пенящееся жерло бездны.

— Твай… — Спайк сглотнул, его голос едва пробивался сквозь оглушительный грохот падающей воды и вой ветра. — Если я упаду, то…

— Держись крепче, мы почти наверху!

Она протянула копыто, и дракончик ухватился за него, забираясь на очередной скользкий уступ. Внизу, в призрачном сиянии луны, белели пенные языки водопада, с рёвом разбиваясь о невидимые в темноте скалы. Один неверный шаг — и их тел никогда не найдут.

Наконец, когда мышцы тела пылали огнём, отказываясь подчиняться, а дыхание стало хриплым и прерывистым, перед ними, словно мираж, возникло чёрное, зияющее отверстие в скале — заросшее клочьями мха и цепкими побегами плюща жерло дренажного туннеля.

— Вот и наш «парадный вход», — иронично процедила Твайлайт, с трудом переставляя закоченевшие ноги.

Запах ударил в ноздри, едкий и густой, словно удар кувалдой. Застоявшаяся гниль, плесень, что-то кислое, сладковато-приторное и оттого ещё более тошнотворное. Спайк скорчился, зажимая нос лапками.

— Ох… Ну и вонища…

— Да уж, — Твайлайт стиснула зубы. — Придётся немного испачкаться.

Собрав последние силы, они пролезли внутрь.

Туннель оказался узкой, скользкой каменной трубой, где единорожке приходилось идти слегка пригнувшись. Вода доходила ей до груди — мутно-бурая, густая, словно кисель, она булькала, источая тяжёлый, обволакивающий смрад. Свет рога выхватывал стены, выложенные древним камнем, покрытые толстым слоем слизи и чем-то ещё, о чём думать совершенно не хотелось.

— Не дыши глубоко, — прошипела она, стараясь не раскрывать рта. Спайк уже давился, его глаза слезились; из зловонной жижи торчала лишь голова.

Каждые несколько десятков шагов приходилось останавливаться — туннель то и дело раздваивался или упирался в решётку, ржавую и полуразрушенную временем. Твайлайт вспоминала старые планы города и шла почти наугад.

«Поворот налево… потом наверх…»

— Ой! — Спайк внезапно вскрикнул, и его голос эхом разлетелся по туннелю. — Что-то коснулось моего хвоста!

— Не думай об этом. Просто иди.

Вскоре, к их облегчению, они наткнулись на вертикальную шахту. Ржавая, но всё ещё цепко державшаяся за каменную кладку спиральная лестница уходила вверх, в темноту.

— Здесь, — выдохнула Твайлайт.

Поднявшись, они оказались в небольшой камере с деревянной дверью, на которой виднелась табличка «Сектор 59». Это был жилой район, совсем не то место, куда, согласно расчётам, должен был вывести маршрут по канализации. Очистившись от нечистот насколько позволяли их возможности, они несколько раз повторили план.

— Готов? — единорожка серьёзно посмотрела на Спайка.

Тот молча кивнул с ещё более серьёзным видом, залезая в мешок.

Твайлайт глубоко вздохнула, подняла мешок магией, водрузила его себе на спину, после чего замерла, прислушиваясь к происходящему по ту сторону двери. Вода капала с гривы, стекая по шее под плащ, вызывая неприятные ощущения, но сейчас она старалась не концентрироваться на этом.

Убедившись, что мешок уложен надёжно, она аккуратно толкнула дверь, но та оказалась заперта. Это не стало проблемой, поскольку Твайлайт подготовилась, и выучила заклинание отпирания замков. Краткая вспышка окутала её рог, и механизм замка скрипнул, давая понять, что поддался чарам.

— Осторожнее… — прошептала она сама себе, приоткрывая дверь на несколько сантиметров.

И тут единорожка почувствовала запах — не затхлую вонь канализации, а… печёные яблоки? Нет, сложнее. Тёплый, душистый аромат только что испечённого хлеба с золотистой корочкой, с едва уловимыми, согревающими душу нотками корицы. Аромат плыл откуда-то снаружи, наполняя холодный воздух ночи. Она моргнула, потом ещё раз, отказываясь верить своим чувствам. Этот знакомый, уютный, домашний запах был здесь, в этом городе Вечной ночи, словно призрак из другого, солнечного мира.

— Какого…

Твайлайт готовилась увидеть выжженную землю, обугленные остовы зданий, груды щебня, почерневшие от гари мраморные колонны, валяющиеся посреди разбитой брусчатки. Ожидала, что из каждого переулка будут доноситься предсмертные стоны.

Но всего этого не было. Город был жив.

— Что там? — донеслось приглушённое мычание её ноши.

Твайлайт не ответила.

Улица перед ней была узкой, вымощенной привычной кантерлотской брусчаткой и сияла безупречной чистотой. Ни пыли, ни крови, ни следов битвы. На изящных кованых фонарных столбах горели шары холодного, неестественно яркого магического пламени. Их свет был безжизненным, пронзительно-белым; он не согревал, а выжигал тени, отбрасывая их длинными и чёткими, как лезвия. Эта искусственная белизна превращала Вечную ночь в жутковатую пародию на день.

«Как же так?..»

Твайлайт застыла как вкопанная, не в силах сдвинуться с места.

В стороне, за небольшим уличным лотком, кобылка-земнопони в чистом фартучке раскладывала на прилавке горячие булочки. От них поднимался в прохладный воздух соблазнительный, дразнящий пар, а золотистые бока лоснились под бездушным светом фонарей. Рядом с прилавком единорог, запряжённый в небольшую тележку, что-то деловито записывал в потрёпанную тетрадь, изредка поглядывая на редких прохожих.

Из-за угла вышла пара пони. Кобылка в дорогом, мягком на вид шарфике, плавно покачивая бёдрами, несла в зубах букет пышных… роз. Рядом, горделиво чеканя шаг, шёл жеребец, что-то оживлённо рассказывая. Они улыбались.

Не зомбированные. Не запуганные. Счастливые.

Выше, в просвете между крышами, с весёлым гомоном пронеслись двое пегасов, толкая друг друга боками. На скамейке у мостовой пожилой жеребец с седой ухоженной гривой читал книгу, неторопливо покусывая сэндвич. Чуть поодаль маленький жеребёнок гонял по мостовой цветной мячик, а две кобылки смеялись, играя в классики.

И никто не плакал.

Никто не кричал.

Никто не выглядел так, будто его душа вывернута наизнанку.

«Как они смеют?!»

Твайлайт почувствовала, как из глубины её существа прорывается горячий и ядовитый гнев.

Разве они не понимают? Разве они не видят?

На троне сидит убийца!

Единорожка вдруг представила, как Найтмер Мун стоит где-то там, у высокого окна в башне дворца, и смотрит на город. Смотрит и улыбается той же улыбкой, что и в последний момент перед убийством Селестии.

— Твай? — из мешка на её спине снова донёсся шёпот её маленького спутника. Она почувствовала, как его коготки легонько царапают загривок через ткань. — Твай, ну что там? Почему мы стоим?

«Они ведь должны страдать».

Единорожка испугалась собственной мысли, но почему-то приняла её и позволила растаять кусочком масла на раскалённых извилинах своего разума.

«Они должны ненавидеть Её так же, как ненавижу я».

Но вместо этого… они улыбались.

Она не ответила Спайку. Не могла. В груди бушевал ураган такой ярости, что она боялась — стоит открыть рот, как наружу вырвется не крик, а пламя, которое испепелит этот город изменников дотла.

Как объяснить ему это? Как сказать, что мир не рухнул в огне и хаосе, а просто… перевернулся с ног на голову? Что Кантерлот не стал адом — он стал чем-то несоизмеримо более страшным. Он стал домом для тех, кто смирился. Для тех, кто предал.

Дыхание стало частым и прерывистым. Они забыли. Все они просто приняли свою судьбу, как принимают смену времени года. И это было невыносимее, чем если бы город лежал в руинах. Потому что руины можно отстроить заново. Но как восстановить правду, вытравленную из сердец?

Как они смели? Как они могли просто… продолжать спокойно жить? Разве они не понимали, что каждое их действие, каждая улыбка, каждый смешок — это плевок на могилу Селестии? Разве они не видели, что их «новая жизнь» была построена на крови и предательстве?

Твайлайт продолжала стоять в оцепенении, впитывая каждую деталь этого нового, чужого Кантерлота, и каждая из них вонзалась в её сознание острой занозой, которую было уже невозможно извлечь.

Почти на каждом здании висели незнакомые знамёна. Чёрные, как смоль, как сама ночь, с вышитой серебряной луной, которая смотрела на единорожку десятками холодных глаз. Полная луна, но с серпом месяца внутри — словно тьма пожирала саму себя в бесконечном цикле. Они колыхались на ветру, эти знамёна, и каждое их движение было оскорблением памяти той, что дарила им день.

Твайлайт медленно, будто сама не своя, открыв дверь настежь, вышла на улицу. Сделав несколько неуверенных шагов и сориентировавшись, она свернула за угол и уткнулась взглядом в небольшую площадь. Там, где когда-то возвышалась величественная, излучающая тепло и доброту статуя её наставницы, теперь стояла другая. Найтмер Мун в горделивой, гарцующей позе, крылья расправлены, рог устремлён вертикально в небо. Мрамор, некогда тёплый и живой под солнечными лучами, теперь отливал холодным, мёртвым блеском. Единорожка почувствовала, как в горле поднимается ком. Они просто… стёрли её. Как будто Селестии никогда и не существовало.

Твайлайт почувствовала, как её ноздри раздуваются от ярости, а копыта с такой силой ударяются о брусчатку, что суставы затрещали. Они… все эти пони вокруг просто жили. Как будто ничего не произошло. Как будто не было той ужасной ночи, когда небо раскололось, а по улицам текла алая кровь. Как будто не было никогда на белом свете принцессы Селестии.

— Эй, ты!

Резкий, как удар хлыста, голос заставил её вздрогнуть всем телом.

Твайлайт медленно повернулась. К ним приближался единорог в тёмно-синем плаще, с серебряной застёжкой в виде холодного, отточенного полумесяца. Его грива была уложена с педантичной аккуратностью, а взгляд… Взгляд был таким оценивающим, таким подозрительным, что у неё похолодело внутри.

Неужели он узнал её? Слишком уж она известна — бывшая протеже самой принцессы, та, что стояла рядом с ней на каждой официальной церемонии, чьё улыбающееся лицо не сходило со страниц газет.

— Сюда нельзя бродягам! — голос жеребца звенел высокомерием и нескрываемой брезгливостью, но, кажется, она осталась неузнанной.

Твайлайт почувствовала, как Спайк замирает у неё на спине, стараясь не дышать.

— Я паломник, — единорожка попыталась сделать свой голос похожим на мужской, следуя пункту 18 из плана действий и опуская голову так, чтобы тень капюшона полностью скрыла черты её лица.

Единорог сделал шаг ближе. Слишком близко.

— Паломник? Откуда? Уф… что за вонь!

— Из… далёких земель.

«Какого сена?!» — мысленно взвыла Твайлайт, терзая себя. — «Почему не сказала, что из Троттингема?! Идиотка!»

Жеребец прищурился, в его глазах мелькнуло холодное любопытство.

— А ну-ка, покажи лицо.

В этот момент Твайлайт поняла — дело плохо. Если он увидит её глаза, если узнает…

— Стража! — единорог внезапно отпрянул, и его голос, сорвавшись на визгливый фальцет, разлетелся по улице. — Сюда!

Твайлайт рванула вперёд, даже не думая, куда бежит. Ноги сами понесли её прочь, в спасительный лабиринт узких переулков, пока в голове стучала одна-единственная мысль: «Предатели. Все они — гнусные предатели».

Будь у нее достаточно сил, она бы сожгла этот город дотла в ту же секунду.

Пробежав несколько перекрёстков, петляя по узеньким улочкам и опрокинув по пути чью-то тележку, Твайлайт металась, пытаясь забиться в самую гущу жилых кварталов, чтобы сбросить «хвост». Она не видела и не слышала, кто бежит за ней, но явственно ощущала погоню. Чувствовала, что каждый раз, скрываясь за очередным поворотом, на долю секунды опережает преследователей, ускользая от их глаз. Где-то сзади послышались крики, подтверждая опасения. Завернув в очередную подворотню, которая оказалась тупиком, она наугад ворвалась в первый попавшийся дом. Повезло. Дверь оказалась незапертой, и, заскочив внутрь, единорожка захлопнула её лёгким магическим толчком, но получилось громче, чем хотелось бы. Эхо разнеслось по помещению.

Твайлайт прислонилась боком к двери, чувствуя, как сердце бешено колотится о рёбра. Спайк замер у неё на спине, его мелкая дрожь передавалась сквозь грубую ткань мешка. Снаружи пока не было слышно топота копыт или криков — лишь лёгкий, приглушённый гул города, живущего своей странной, чуждой жизнью под сенью Вечной ночи.

Комната, в которую они ворвались, дышала уютом, который после года в сырой пещере казался райским. В воздухе витал вездесущий запах ванили и свежего яблочного пирога. На резных полках, ловя отсветы огня, стояли фигурные горшки с пышными комнатными растениями. В центре стены потрескивал, изливая тепло, камин — неяркое, но упрямое пламя лизало поленья, отбрасывая на обои с золотым тиснением пляшущие блики.

Прямо перед очагом, на ковре с густым длинным ворсом, сидел жеребёнок. Малыш лет пяти с неопрятной соломенной гривкой и большими, доверчивыми глазами цвета спелой сливы. В его копытцах были деревянные игрушки — пара наспех выструганных воинов с кривовато нарисованными полумесяцами на боках; один щеголял уродливым рогом из обломка гвоздя. Над камином, в тяжёлой раме из чернёного дуба, висел портрет Найтмер Мун — холодной, величественной, с полуулыбкой, застывшей на тонких губах, и с пронзительными глазами, которые, казалось, следили за каждым в комнате даже сквозь слои застывшей масляной краски.

Жеребёнок поднял голову, отвлекаясь от игры. Не испуганно — с безмятежным любопытством он разглядывал гостью.

— Ты кто? — спросил он, сжимая своих солдатиков. Голосок был звонким, без тени страха.

Твайлайт откинула капюшон, но ответить не успела.

Сверху, на втором этаже, гулко затопали копыта.

— Сладкий? — донёсся мягкий голос. — Ты что там такое делаешь?

Шаги приблизились к началу скрипучей лестницы и сменились пронзительным визгом.

— Кто ты такая?! Как ты сюда попала?!

На лестничном пролёте застыла единорожка. Невысокая, с гривой цвета пшеницы, подстриженной в аккуратное каре, и глазами, огромными от страха.

Розовая магическая аура — тусклая, нервная — вспыхнула вокруг жеребёнка. В следующее мгновение малыш уже висел в воздухе, уносимый на материнскую спину, где и притих, прижавшись мокрым носом к её шее.

— Вон! — прошипела кобыла, пятясь наверх. Голос её дрожал, но в глазах горела волчья решимость. — Сейчас же убирайся из моего дома! Бак, сюда скорее!

Твайлайт вскинула копыто в жесте, который когда-то означал мир.

— Подождите! Мы не причиним вам зла! Мы просто…

Наверху что-то тяжёлое грохнуло об пол. Потом — гулкие, яростные шаги, от которых задрожали ступени.

Из полумрака второго этажа вынырнул единорог. Мощный, словно запряжной жеребец, с по-солдатски коротко остриженной гривой и широкой грудью, обтянутой хлопковой рубахой. Он спустился с лестницы, осторожно обойдя свою жену, и сделал два решительных шага по направлению к Твайлайт. Его рог уже пылал тревожным малиновым сиянием боевой магии, а глаза — узкие, пронзительные щели — за долю секунды оценили незнакомку, зафиксировали угрозу и приняли решение.

Тишина повисла тяжёлым пологом. Даже пламя в камине, казалось, притихло и съёжилось, не решаясь потрескивать.

— Выметайся, — прозвучал хриплый баритон.

Магия рванулась к камину, подхватив тяжелую чугунную кочергу. Стальной коготь завис в воздухе, остриём нацеленным прямо в грудь Твайлайт.

— Пока я не пробил тебе голову.

Твайлайт сделала короткий шаг навстречу незнакомцу.

— Пожалуйста… — она старалась говорить максимально мягко. — Мы не враги. Нам просто нужно спрятаться.

— От кого же? И кто это «мы»? — жеребец бросил быстрый, колючий взгляд на её спину.

Спайк осторожно высунул голову из мешка.

— Э-э… доброй ночи? — он слабо махнул лапкой, пожимая плечами и пытаясь дружелюбно улыбнуться.

Жеребец замер. Лицо его стало похоже на каменную маску.

— Дракон… Спайк? — хозяин дома произнёс имя тихо, словно боясь спугнуть. Затем тяжёлым взглядом посмотрел прямо в глаза бывшей ученице принцессы. — Твайлайт Спаркл…

Его жена резко рванула вверх по лестнице, унося сына. Их шаги затихли где-то на третьем этаже — проанализировала Твайлайт.

Жеребец остался. Магия его не дрогнула. Кочерга всё так же висела в воздухе, смертоносная и неумолимая.

— Уходите, — холодно повторил он. — Пока я не позвал тех, от кого вы бежите.

Твайлайт сжала челюсти так, что ощутила, как корни зубов погружаются в кость.

— Почему? — голос сорвался на шёпот, от которого, казалось, даже огню в камине стало холодно. — Почему вы все приняли Её? Как вы можете дышать этим воздухом, есть этот хлеб, спать под этой крышей, зная, что Она сотворила?! — последние слова перешли из шёпота в яростный возглас и Твайлайт указала копытом в сторону портрета над камином.

Жеребец усмехнулся.

— Ты действительно ничего не понимаешь, глупая девчонка?

— Отвечай мне, предатель! — рёв вырвался из глотки Твайлайт сам собой. Грива встала дыбом, рог запылал фиолетовым ореолом.

— Потому что мы хотим жить! — хозяин внезапно рявкнул в ответ, и кочерга дрогнула в хватке его магии. — Потому что дети должны смеяться, а не прятаться по канавам! Потому что зимой в этих стенах должно быть тепло, а не выть вьюга! Потому что мы устали выбирать между честью и голодной смертью!

Твайлайт отшатнулась, будто получила пощёчину. Каждое сказанное слово впивалось глубоко в сознание.

— Предатели, — прошипела она чужим, плоским, лишённым всяких эмоций голосом. — Все вы. До единого.

Жеребец не стал спорить. Он лишь молча указал копытом на дверь — жест был окончательным, как приговор.

Твайлайт попятилась к выходу, дверь раскрылась под её напором. Оказавшись на улице, она повернула голову в сторону выхода из подворотни, как вдруг из-за угла вышли трое стражников. Они замерли, заслоняя проём между домами своими чёрными, грозными силуэтами. Шлемы с опущенными забралами делали их похожими на грифонов. Шестеро глаз — холодных и жёлтых — мгновенно нашли Твайлайт, прилипли к одинокой фигуре в грязном, промокшем плаще.

Так они и стояли, замершие в немом противостоянии, которое длилось несколько вечностей, уместившихся в пару секунд. Потом центральный стражник — самый крупный, с алебардой, парящей в магическом поле, рванул вперёд.

— Держи их! — прозвучала команда, приглушённая шлемом.

Твайлайт взревела. Звук шел из самой глубины лёгких.

— Держись крепче, Спайк!

И швырнула себя вглубь дома.

Твайлайт отпрянула назад, когда дверь гостиной с грохотом распахнулась и в проеме встали три массивные фигуры. Первым шагнул единорог с алебардой — длинное лезвие сверкнуло, описав в воздухе дугу. Она едва успела отскочить, почувствовав, как воздух перед её мордой рассекает сталь, оставляя за собой резкий, палёный запах озона — след магического заряда, вплетённого в металл. Её чёлка вздыбилась от статического электричества, а в ушах зазвенело.

Это было совсем не то же самое, что отгонять пауков в лесу. Даже не то же самое, как в тот раз, когда ей пришлось приложить древесного волка валуном — тот, конечно, взвизгнул от боли, рассыпаясь на ветки и щепки, но потом всё равно собрался воедино, убегая в чащу поджав хвост. Нет, этот бой был совершенно другим.

Двое стражников-земнопони синхронно ринулись вперёд. Их тяжёлые, окованные железом копыта гулко бухали по деревянному полу, сотрясая хрупкие фарфоровые безделушки на полках. Первый, развернувшись на месте, с размаху ударил задней ногой в бок Твайлайт. Воздух вырвался из её лёгких со стоном, она отшатнулась, но мгновенно пришла в себя. Второй, подскочив вплотную, занёс копыто для сокрушительного удара, но промахнулся.

— Держи её! — рявкнул единорог-стражник, и его алебарда снова закружилась в воздухе, готовясь к новому выпаду.

Твайлайт прыгнула в сторону, но магический импульс настиг её ударом в грудь, отшвырнув через всю комнату. Она врезалась в обеденный стол, дерево с треском проломилось под её весом, тарелки, кружки и столовые приборы с оглушительным грохотом полетели на пол. Мешок со Спайком отлетел к стене, ударился о плинтус и замер.

— Твай! — дракончик выбрался из мешка с широко раскрытыми от ужаса глазами.

— Не вмешивайся! План С! — прошипела единорожка, сплёвывая кровь. Губа была рассечена обо что-то во время падения, во рту стоял вкус железа.

Спайк замер на мгновение, его глаза наполнились слезами, но он, стиснув зубы, кивнул. Один взгляд на стражников, ещё один — на Твайлайт, и он рванул к выходу, юркнув между ног земнопони и исчезнув в чёрном зеве двери.

— Хватай дракона! — закричал единорог, но было поздно. Глядя, как фиолетовый хвост скрывается во тьме улицы, он с рычанием обернулся к хозяину дома: — Баквит, да не стой ты как дурак!

Твайлайт вскочила на ноги, её рог вспыхнул фиолетовым светом. Она не думала — только действовала, повинуясь адреналину, наполнявшему вены. Кочерга, которую до сих пор удерживал Баквит, была грубо вырвана из его магической хватки её собственной, более мощной аурой. Чугунный прут со свистом пронёсся по воздуху и с глухим металлическим лязгом ударил первого земнопони по шлему. Тот зашатался, мотая головой, но не упал.

— Пфррр! — раздалось из-под забрала.

Единорожка не успела среагировать, и удар настиг её сзади. Баквит, лишившись кочерги, запустил в неё чем-то увесистым, угодив по крупу.

— Это Твайлайт Спаркл! — гаркнул он стражникам.

— Сдавайся, Спаркл, — прошипел единорог-стражник, неумолимо приближаясь. — Тебе не уйти.

Алебарда взметнулась вверх — Твайлайт отпрянула, подхватила валяющуюся на полу кочергу магией и с трудом блокируя ей тяжёлые удары, отступила к лестнице. Выход перегородили трое стражников. Другой путь к побегу через окно отрезал хозяин дома, который вооружился оторванной ножкой стола и присоединился к своим товарищам, окружая Твайлайт. Иного выхода не было, только наверх по лестнице. Только сейчас в её голове отчётливо сформировалась мысль — они не будут сдерживаться, и если её рубанут этим чудовищным оружием по ногам, она уже не сможет сопротивляться. Попасть в плен и предстать перед Найтмер Мун было худшим исходом.

Один из земнопони первым бросился в атаку. Его удар был мощным, но предсказуемым — Твайлайт увернулась и со всей силы врезала ему кочергой по ноге. Жеребец взвыл, неуклюже отскакивая назад. Единорожка уже разворачивалась к следующему противнику, но тут алебарда вонзилась в стену рядом с её головой, едва не отхватив ухо. Стражник рванул древко на себя, вырывая оружие из стены, и тут же нанёс горизонтальный удар. Твайлайт едва успела пригнуться — лезвие просвистело над её головой, срезав прядь гривы. Это было безумно опасно, дальше так продолжать было нельзя.

Она ответила мощным магическим импульсом. Фиолетовая энергия ударила стражника в грудь, отбросив к камину. Он с силой впечатался в него бронированной спиной, руша каменную кладку и разбрасывая тлеющие угли и снопы искр вокруг. Алебарда выскользнула из магического поля, но рог жеребца тут же засветился снова — и Твайлайт почувствовала, как невидимые путы сковывают её ноги.

— Баквит! — он, откашлявшись, рявкнул, обращаясь к хозяину дома, который всё ещё стоял в нерешительности, выставив перед собой свою дубинку. — Хватит пялиться! Помоги!

Тот сжал зубы, но сделал шаг вперёд. Его движения были неуверенными — он не хотел этого боя.

Твайлайт не дала ему шанса. Её магия метнулась, как хлыст, кочерга описала короткую дугу и тупым концом врезала Баквиту в челюсть, отправляя того в нокаут.

— Бак! Проклятье! — земнопони бросился к жеребцу, но Твайлайт уже преисполнилась решимостью. Сдерживаться больше было нельзя, всё зашло слишком далеко, и с каждой секундой боя опасность росла по экспоненте.

Следующий удар тупым концом кочерги пришёлся земнопони в шею — не по латам, а в абсурдно открытое место между шлемом и нагрудником. Стражник захрипел, поднёс копыто к горлу, но единорожка не останавливалась. Второй удар — в колено, третий — туда же. Противник рухнул на пол, давясь кашлем. Твайлайт направила контрзаклинание на магические путы и почувствовала, как те ослабевают, освобождая ноги.

И в этот миг, когда Баквит лежал без сознания, а земнопони-стражник хрипел, скрючившись на полу, второй земнопони помогал единорогу с алебардой подняться. Его доспехи были в пыли и саже, но жёлтые глаза, горящие из-под забрала, пылали холодной яростью.

— Ты заплатишь за это.

Твайлайт угрожающе встряхнула кочергой в воздухе.

— Попробуй заставить меня.

Алебарда в ответ взвилась в воздух. Единорожка отступила на лестницу, изо всех сил стараясь не пропустить удар. Металл звенел, и искры ослепляюще сыпались во все стороны, норовя попасть в глаза. Ритм боя изменился — исчезла угрожающая театральность, её сменила леденящая эффективность.

Они поднялись на второй этаж. Деревянные ступени стонали и трещали под железными накопытниками преследователей. Твайлайт проскочила верхний пролёт в пару прыжков, резко развернулась и магией опрокинула массивный комод. Мебель с грохотом рухнула на лестницу, но единорог-алебардист ловко разнёс преграду вдребезги ударом своего оружия. Осколки дерева и тряпки разлетелись по коридору, но это лишь на секунду замедлило стражников.

Второй этаж оказался просторнее, чем Твайлайт ожидала. Высокий потолок был украшен резными деревянными панелями, в дальнем конце виднелись изящные остеклённые двери балкона. Три двери вели в спальни, среди которых выделялась детская — яркая, с разбросанными кубиками и плюшевыми зверятами. Но сейчас было не до сантиментов.

— Загнали паскуду в угол! — прохрипел земнопони, волоча травмированную ногу. Он передвигался не без труда, но ярость в его глазах лишь разгорелась сильнее.

Твайлайт отступила к стене, анализируя ситуацию. Алебарда была главной угрозой. Она парила в воздухе, управляемая магией, а её владелец уже начал творить очередной импульсный удар. Большинство единорогов не могли одновременно удерживать левитацию и применять боевые заклинания — для этого требовался настоящий талант. Но что-то в его движениях выдавало нежелание убивать. Он хотел взять её живой.

— А ты не из робких. Повторю последний раз. Сдавайся, Спаркл, — сквозь зубы процедил стражник. — Тебе некуда бежать.

Понимая, что чем дальше, тем становится всё хуже, Твайлайт попыталась прорваться обратно к лестнице, вырвав из-под ног алебардиста небольшой коврик, на который тот имел неосторожность встать. Манёвр сработал — противник пошатнулся, на мгновение его алебарда вздрогнула и он потерял над ней контроль — но только на мгновение. Проход к лестнице всё ещё преграждал земнопони, но единорожка уже знала его слабое место. Кочерга, всё ещё висящая в её магическом поле, метнулась вниз — и на этот раз не тупым концом.

Остриё с силой вонзилось прямо в злосчастное разбитое колено. Кость хрустнула, и стражник взвыл от боли, рухнув на пол. Алая кровь брызнула на паркет, и Твайлайт вдруг оцепенела.

Она пролила кровь.

И в этот миг кинетическая волна ударила её в бок, впечатав в стену, и мир на секунду поплыл перед глазами. Голова гудела, в ушах звенело. Она едва успела уклониться в сторону, когда древко алебарды гулко ударило по стене в том месте, где только что была её голова.

— Бессмысленное сопротивление, — сквозь зубы прорычал стражник. — Ты только усугубляешь своё положение.

Облокотившись спиной о стену и сидя на полу, единорожка ощутила, что пол нагревается. Из щелей между паркетными досками выползали, извиваясь, тонкие струйки дыма. Внизу уже гудело и трещало пламя, пожирая ковры и мебель, перекидываясь на деревянные стены. Сквозь нарастающий гул пробивались крики — новые голоса, новые стражники, прибывающие к дому.

«Пожар!»

— Видит Селестия, я не хотела этого, — прошептала Твайлайт со слезами на глазах, глядя на раненого стражника. — Мы бы просто ушли… Никого не тронув.

— Ты напала на стражей закона, — жеребец сделал шаг вперёд, алебарда снова замерла в боевой позиции, нацеленная остриём. — Я позабочусь, чтобы ты попала за решётку до конца своих дней.

— Конца каких дней?! — Твайлайт закричала, внезапно чувствуя, как всё — боль, усталость, гнев — сливается в один бешеный порыв. — Вы предали всё, что Селестия выстраивала тысячу лет! И ради чего? Ради этой тьмы?!

Стражник на секунду замолчал. Потом ответил тихо, но твёрдо:

— Нельзя предать того, кто мёртв.

И нанёс колющий удар. Сама не понимая зачем, но вместо того чтобы откинуть противника магическим импульсом, единорожка ускорила удар своей магией, одновременно с этим нагибаясь вперёд. Алебарда прошла по касательной, оставляя длинный порез на её спине, вспарывая плащ, и пробила стену с такой силой, что доски треснули, а лезвие застряло намертво.

Стражник ахнул, попытался вырвать оружие. Твайлайт, стиснув зубы от боли, поднялась на ноги и, хватая с пола первый попавшийся кусок ткани, обмотала его вокруг шлема жеребца. Огонь уже пожирал лестничную площадку, и дым клубился под потолком. Мысль пришла в её голову внезапно — единственный путь к спасению. Ей нужно было выиграть всего лишь пять секунд, и единорожка молилась, чтобы тряпка задержала противника хотя бы на пару.

Жеребец , рыча, сорвал помеху с головы, возвращая себе зрение и огляделся по сторонам. Твайлайт уже стояла на балконе, формируя заклинание.

Раз…

Огонь пожирал дверные косяки.

Два…

Она вскочила на перила, глядя на крышу соседнего дома.

Три…

Стражник, отыскав цель взглядом, бросился к ней. Рог Твайлайт объял фиолетовый магический вихрь.

Четыре…

— Стой! — крик прозвучал прямо над ухом, железные доспехи врезались в спину.

Пять!

Перила балкона проломились, и они рухнули вниз.

И в последний момент, когда земля уже летела им навстречу, Твайлайт исчезла из хватки стражника. Мир свернулся в фиолетовую спираль, и Твайлайт впечаталась в черепицу соседней крыши, едва не скатившись вниз.

Где-то внизу раздался глухой удар. Тяжёлый.

Она не стала смотреть. Было и так понятно, что там.

Боясь, что её заметят, Твайлайт проползла до небольшого окна, ведущего на чердак, и ввалилась в него, как мешок картошки.

Распластавшись на чердачных досках, она лежала, содрогаясь от каждого вдоха. Каждое движение отзывалось острой, рвущей болью — рёбра, спина, ноги; всё тело будто перемололи в жерновах. Телепортация выжгла магические резервы, оставив после себя пустоту и липкий ужас перед тем, что Твайлайт только что сделала.

Её взгляд прикипел к огненному аду, пожирающему дом напротив. Пламя уже перекинулось на третий этаж, языки огня лизали крышу, вырываясь наружу сквозь разбитые окна. Дым клубился чёрным смерчем, смешиваясь с Вечной ночью Найтмер Мун. Где-то внизу кричали стражники, раздавались приказы, пегасы поднимались в воздух с вёдрами — но было ясно: спасти здание уже невозможно.

И вдруг — движение. В верхнем окне, прямо под самой крышей, мелькнула тень.

Твайлайт приподнялась, не веря глазам.

Кобыла. Она отчаянно билась в оконной раме, пытаясь вылезти, но огонь уже подбирался к ней. А за её спиной виднелась маленькая фигурка.

— Нет… — прошептала единорожка, но слова застряли в горле.

Кобыла кричала, пытаясь привлечь внимание пегасов, но сквозь гул пламени её слов не было слышно. Она толкала жеребёнка к окну, поднимала его, пытаясь вытолкнуть наружу — но там была только пустота, три этажа вниз до беспощадной каменной мостовой.

И тогда дом вздрогнул. С жутким протяжным скрипом центральная балка прогнулась. Крыша обрушилась внутрь. Окно, в котором только что была мать с жеребёнком, исчезло в огненной бездне. Не было криков, только треск пожираемого пламенем дерева и грохот рушащихся стен.

Внутри Твайлайт бушевали ужас, отчаяние и что-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Шесть пони. Шесть жизней. Она не хотела этого. Не планировала… Но разве это что-то меняло?

«Они первые начали. Они предатели. Прислужники убийцы».

Но рациональные доводы развеивались по ветру, как пепел этого сгоревшего дома. Перед глазами снова мелькнуло лицо той кобылы — не злобной приспешницы Найтмер Мун, а просто матери, пытающейся спасти своего ребёнка. Твайлайт сжала голову копытами, будто пытаясь выдавить эти образы. Никакие оправдания не могли заглушить её беззвучный крик. Никакая логика не стирала из памяти лицо жеребёнка, что радостно играл в солдатики, пока она не ворвалась в дом и не прервала его жизнь.

«Я стала монстром, которого ненавижу?»

Губы Твайлайт дрожали. Она стиснула зубы, но это не помогло — слёзы текли сами, горячие и солёные, оставляя на пыльном полу чердака тёмные пятна.

«А что я должна была сделать? Сдаться? Позволить им скрутить себя и отвести к Найтмер Мун, чтобы та сделала со мной то же, что и с Селестией?»

Где-то в глубине души стремительно разрасталось чёрное чувство. Оно шептало, что эти смерти — не её вина. Что весь этот город, вся Эквестрия теперь живут под знаком предательства. Что каждый, кто принял новый порядок, заслуживает…

Твайлайт резко вдохнула, осознав направление своих мыслей. Она содрогнулась — не от боли, а от ужаса перед самой собой.

«Нет. Нет, нет, нет! Я не такая. Я не… убийца».

Внизу кричали что-то о поисках, о том, что она ещё где-то в городе. Но Твайлайт уже не прислушивалась. В ушах стоял грохот рушащегося дома, который теперь будет преследовать её в кошмарах.

По земле прокатилась сильная вибрация — должно быть, дом полностью обвалился. Твайлайт машинально отползла глубже в тень. Нужно было убираться. Немедленно. Найти Спайка. Продолжить выполнять план. Но как можно идти вперёд, зная, что отныне за каждым её шагом тянется незримый, удушливый шлейф пепла и крови?

Вместо этого единорожка застыла, прижавшись к шершавой стене, и зарыдала.

— Простите… — прошептала она в пустоту. Ветер унёс эти слова вместе с дымом, и никто не услышал их. Где-то далеко раздался колокольный звон.

Целый час Твайлайт пролежала на чердаке, не в силах пошевелиться, парализованная грузом содеянного. Слёзы, смешиваясь с пылью, высыхали на мордочке липкими, грязными дорожками. Она уже не рыдала — рыдания требовали сил, а их у неё не оставалось даже на это. Она просто дрожала, уставившись в темноту, пока перед глазами снова и снова всплывало то окно.

Она резко тряхнула головой, заставляя онемевшие мышцы повиноваться. И только тогда, сдвинувшись с места, почувствовала липкую теплоту под собой.

Кровь.

Длинный порез от алебарды — от загривка до крупа. Неглубокий, но коварный. Края раны шевельнулись, когда она попыталась подняться, и разлепились с противным ощущением, будто кто-то провёл по спине холодными когтями. Больно не было, но кровь продолжала сочиться, медленно пропитывая шерсть.

Плащ. Грязный, пропахший канализацией, но другого варианта не было. Она сжала челюсти, отрывая полосу ткани зубами. Перевязь вышла кривой, тугой, но стало легче. Остатки плаща она обмотала вокруг копыт наподобие носков, чтобы заглушить звук шагов.

Огонь по соседству по-прежнему бушевал.

ᛉ ᛉ ᛉ

Даже с расстояния в несколько кварталов был виден огненный столб, чёрно-багровое зарево пожирало ночь. Дым стелился над крышами, просачиваясь в переулки едкой пеленой. Твайлайт двигалась крадучись, прижимаясь к стенам, сливаясь с тенями. Тело помнило, что делать — год тайных вылазок научил её не попадаться. Тень — её лучший союзник. Тишина — её щит.

Единорожка обходила освещённые фонарями перекрёстки, пробиралась через захламлённые задворки, где даже стражники не стали бы проверять каждый угол. Разделение со Спайком теперь казалось единственным правильным решением — если бы он увидел то, что случилось…

«Он справится».

Голос разума звучал глухо, но она цеплялась за эту мысль. Вдруг впереди, за поворотом, раздался стремительный цокот копыт. Твайлайт инстинктивно нырнула в деревянный ящик, стоявший у стены, который, на её счастье, оказался пуст. Пятеро стражников, тяжело дыша, пронеслись мимо её укрытия.

— …всех свободных на пожар! — один из них, с сорванными голосовыми связками, орал так, будто пытался быть услышанным на другом конце города. — Охрана дворца и так усилена, а там полквартала в огне!

— А Спаркл? — отозвался второй голос, помоложе, он срывался на бегу.

— Моя ржавая подкова знает! Отыщется! Сейчас главное — чтоб огонь не перекинулся дальше!

Их шаги затихли в отдалении, но слова продолжали звенеть в голове Твайлайт.

Они знают, что она в городе. Охрана дворца усилена… Значит, архивы теперь недоступны.

Но обсерватория…

Единорожка прикусила губу и выглянула из ящика, озираясь по сторонам.

Обсерватория стояла за стеной дворцового комплекса. Без сильной охраны. Не такая важная.

Твайлайт выскользнула из тени, метнулась через пустынную, залитую тревожным светом площадь, и снова нырнула в спасительную темень очередного проулка, прижавшись к холодному камню стены.

Рана начала ныть, но, похоже, кровотечение остановилось.

А впереди, над крышами, уже показался огромный стеклянный купол, тускло блестящий в свете вечной луны.

Осталось совсем немного.

И тогда…

Тогда она узнает, стоило ли всё это той цены, которую она уже заплатила.

ᛉ ᛉ ᛉ

Город вокруг был пуст — лишь огоньки в окнах, глухие удары колоколов, разносившиеся над Кантерлотом словно похоронный звон, да чёрные знамёна с луной, хлопающие на ветру. Ни жителей на улицах, ни стражников у высоких мраморных ступеней обсерватории, где раньше всегда дежурила пара гвардейцев. Это настораживало сильнее, чем если бы здесь её поджидал целый легион.

Слишком просто.

Но времени на раздумья не было.

Твайлайт перебежала улицу, проскальзывая между скамеек, копыта едва касались брусчатки. Двери обсерватории — массивные, дубовые — встретили её глухим молчанием. Она прижала к ним ухо. Тишина.

Двери оказались заперты, и замок был куда сложнее, чем на выходе из канализации — открыть его мог только сильный единорог, да и то если знал как.

Твайлайт вставила рог в круглое отверстие, ощущая металл — не просто железо, а зачарованное, с хитросплетением защитных чар. Обычное заклинание отпирания ни за что не сработало бы. Но она знала способ.

Магия потекла тонкими фиолетовыми нитями, просачиваясь в механизм, как вода, отыскивающая малейшие трещины в камне. Внутри что-то щёлкнуло — слабо, почти неслышно. И она увидела механизм — не глазами, а магическим чутьём: сложную систему шестерёнок, пружин, заклинательных узлов, сплетённых в единый барьер.

«Разгадать. Разобрать. Открыть».

Её энергия скользила по внутренностям замка, находила точки сопротивления — и давила на них. Словно тонкая нить, скользящая вглубь механизма, щупальцем мысли, проникающим в железные сердца шестерёнок.

Первый штифт оказался трусливым. Твайлайт лишь слегка дотронулась до него магией, и он, вздрогнув, выскочил из паза, будто уколотый булавкой.

Второй — толще, грубее. Он требовал не силы, а точности. Её магия обвила его, повернула ровно на три четверти оборота, до едва слышного щелчка.

Третий — самый капризный. Он сопротивлялся, цеплялся за свои пазы, но единорожка уговорила его, мягко, как уговаривают упрямого жеребёнка.

Твайлайт напряглась. Её магия сжалась в острую иглу и вонзилась прямо в сердце защиты. Замок взвизгнул, словно живой, и сдался.

Двери вздрогнули и распахнулись перед ней, пропуская в темноту обсерватории. Твайлайт переступила порог. Двери за спиной захлопнулись, и замок щёлкнул — уже подчиняясь её чарам.

Она замерла на мгновение, вжавшись в тень у стены, вслушиваясь. Ни шагов, ни голосов. Никого.

Твайлайт быстро пересекла холл, шаги по мраморному полу глухо отдавались в помещении. Она знала маршрут наизусть. Сколько раз она приходила сюда, чтобы изучать траектории комет, спорить с астрономами о природе переменных звёзд и поясе Ориона? Сколько научных работ она написала, сидя в библиотечном крыле, склонившись над чертежами и расчётами?

Дверь в центральный зал была приоткрыта.

Она толкнула её — и застыла. Пространство обрушилось на неё, подавляющее своим масштабом. Гигантский купол парил в вышине, словно застывшее второе небо. Стекло — идеально прозрачное, без единого пузырька, трещины или шва — поглощало внешнюю тьму и отражало внутреннюю, создавая головокружительную иллюзию парения в безвоздушной пустоте. Пятьдесят метров хрустальной чистоты, сквозь которые открывался весь небосвод, от края до края, будто крыши над головой и не существовало вовсе.

А в центре, вонзаясь в самую высь, стоял он. Божественная конструкция из полированного бронзового сплава, инкрустированная серебряными рунами, тянулась к небу, к самому куполу. Шестерни, система линз, подвижные платформы — всё это выглядело слишком сложным, слишком непостижимым для обычного пони. Только гений уровня Старсвирла мог создать нечто подобное. Труба телескопа, толще ствола векового дуба, уходила вверх, нацелившись в самую сердцевину ночи.

Твайлайт не удержалась и подошла ближе, запрокинув голову и восхищаясь колоссальным устройством, которое теперь было с ней наедине впервые в жизни. Во времена, когда на небе светило Солнце, её никогда не допускали до наблюдений через этот телескоп. Слишком ценный. Слишком священный. Единорожка довольствовалась куда более скромным инструментом в своей башне, но как часто она мечтала… Она представила, как управляет им — медленный поворот механизмов, скольжение линз, первый взгляд в бездну космоса…

Какая ирония.

Вечная ночь Найтмер Мун создала идеальные, невозможные ранее условия для астрономии. Никаких солнечных лучей — только бескрайний чёрный бархат неба, усыпанный бриллиантовыми точками созвездий. У всего есть своя ценность. Даже у тьмы. Складывалось ощущение, что обсерватория стояла без дела уже давно, словно после прихода Вечной ночи на астрономию стало всем плевать. Будто сама Узурпаторша, будучи воплощённой тайной ночи, считала излишним изучать то, что и так было её сутью.

Как бы ни хотелось уделить телескопу внимание, задержка была непозволительна. Резко развернувшись, Твайлайт направилась в правое крыло — туда, где располагался музейный отдел.

Купол здесь был не такой большой, но впечатлял не меньше — полусфера из сотен стеклянных панелей, скреплённых ажурной паутиной тончайших бронзовых перемычек. Каждая грань была выточена с математической точностью, без единого искажения, чтобы ни одна звезда не потеряла чёткости. Сейчас, в Вечной ночи, купол казался ещё величественнее, превращая зал в подобие гигантской звёздной сферы, внутри которой стояла одинокая единорожка.

Вдоль стен располагались витрины — сотни экспонатов, некогда собранных величайшими учёными и исследователями Эквестрии. Обломки метеоритов, светящиеся в темноте. Древние карты ушедших цивилизаций с отметками погасших созвездий. Приборы, чьё назначение уже никто не помнил.

Но Твайлайт прошла мимо них. Её взгляд притягивало лишь одно.

Центр зала.

Там, прямо под самым зенитом купола, на невысоком постаменте из чёрного дерева, расположилась витрина. Массивная, с толстыми стеклянными стенками и сложной золотой инкрустацией, вьющейся по краям, словно лоза.

А внутри…

Простая на первый взгляд шляпа со скромным волнистым орнаментом. Совсем немного потёртая, с высокой конусной тульей, украшенной вышитыми серебряными полумесяцами, золотыми звёздами и бубенцами, пришитыми по краям широких полей. Рядом, аккуратно свёрнутый в правильный квадрат, лежал плащ, совпадающий по дизайну с головным убором.

А ещё там были книги.

Три тома в старинном переплёте, с потрёпанными страницами, совсем не примечательные с виду, но хранящие в себе знания, за которые Твайлайт была готова отдать всё. Сколько раз она приходила сюда как простая посетительница, чтобы украдкой, с почти религиозным трепетом прилипнуть носом к холодному стеклу? Сколько раз мечтала прикоснуться, подержать в копытах, почувствовать связь с тем, кого считала величайшим умом Эквестрии, а то и всего Эквуса?

Твайлайт знала, что это такое. Ей не нужно было читать сопроводительную табличку.

«Они всё ещё здесь!»

Мысль ударила в виски горячей волной облегчения. Эта выставка была временной. Раз в несколько месяцев экспонаты меняли и уносили обратно в Королевские архивы, в те самые священные залы, куда даже у неё, ученицы принцессы, доступ был ограничен. И сейчас они были здесь. В шаге от неё. Копыта единорожки дрогнули от смеси благоговения и дикой, нетерпеливой решимости.

Витрина сверкала в лунном свете, как ледяной саркофаг. Твайлайт медленно обошла её по кругу, прищурившись — даже невооружённым глазом было видно, как воздух над стеклом слегка дрожит, словно над раскалённым камнем.

«Первый слой — кинетический барьер. Стандартная защита от восторженных жеребят, пьяных аристократов и… слишком ярых фанатов».

Твайлайт поднесла копыто к витрине, не касаясь поверхности, и почувствовала лёгкое покалывание — магия пыталась оттолкнуть её, ничуть не ослабевшая за прошедшее время, невидимая и упругая.

— Ладно, — прошептала единорожка, присаживаясь, чтобы ее глаза оказались на уровне запирающей панели у основания витрины. — Давай посмотрим, что у нас тут…

Замок был мастерски встроен в деревянное основание — не механический, а магический, с десятком рунических узлов, сплетённых в замысловатую паутину. Едва её рог коснулся древнего дерева, как руны зашевелились, перестраиваясь в ответ на вторжение.

Ее магия скользнула по защите первого слоя, как вода по стеклу. Это была простая головоломка — нужно было повторить узор, зеркально отразив его. Твайлайт вспомнила учебник по магическим сигилам и печатям, который изучала на первом курсе в академии. «Симметрия — ключ к порядку». Фиолетовые нити её энергии сплелись в ответный рисунок, и барьер вздохнул, растворяясь. Стекло витрины теперь можно было разбить чем-нибудь увесистым… если бы за ним не скрывалось ещё пять уровней защиты.

Внутри витрины, среди артефактов, вдруг вспыхнули крошечные огоньки — точные копии небесных созвездий. Твайлайт ахнула — они двигались, повторяя реальное положение звёзд на небе, но с ошибками. «Проверка на внимательность». Она быстро сравнила узор с тем, что видела в телескоп. Алькор смещён на несколько градусов, Лира перевёрнута… Её магия потянулась к стеклу, исправляя «созвездия» одно за другим. Последняя — Полярная звезда — встала на место с тихим, едва уловимым низкочастотным писком, и защитное поле рассеялось, оставив после себя запах озона.

— Слишком просто, — пробормотала Твайлайт, но тут же замолчала.

На стекле проступили слова, будто выведенные чернилами:

«Что ищет тот, кто пришёл за знанием, но не за мудростью?»

Твайлайт замерла. Это была магическая сигнализация — слова вообще могли не иметь смысла — заклинание сканировало её мысли. Ложь или попытка обмана привела бы к срабатыванию ловушки. Она хорошо знала подобную систему защиты — она применялась повсеместно в Кантерлотском замке и, в частности, в закрытых секциях Королевских архивов. Если подобное заклинание пытался обойти вор или тот, чьи помыслы были нечисты — заклинание отправляло сигнал службе безопасности. По крайней мере так считала Твайлайт.

«Я ищу способ исправить то, что нельзя исправить», — подумала она. Эти слова материализовались, повисли в воздухе, превратившись в сияющую дымку, и были поглощены механизмом замка.

Витрина вздохнула. Замок щёлкнул.

И тут Твайлайт почувствовала, как её магию начинают пожирать — каждая крупица энергии, потраченная на разгадку, теперь вытягивалась с удесятерённой силой. Чем дольше она медлила, тем слабее становилась.

«Заклинание-вампир… Если тебя пожирают, заставь хищника подавиться».

Её рог вспыхнул ослепительным факелом — чистый, нефильтрованный поток энергии хлынул в замок, заставляя его захлёбываться. Дерево потемнело, затрещало… и вдруг треснуло.

Из трещины вырвался сноп синего пламени. Оно зашипело, принимая форму змеи, и метнулось к её рогу, обвивая его. Твайлайт не успела отпрянуть — пламя лизнуло кончик рога, и боль пронзила череп, как раскалённая игла.

«Очищающее пламя… Оно сжигает магический потенциал! Я сделала что-то не так!»

Она рухнула на холодный камень пола, прижимаясь к нему лбом, безуспешно пытаясь потушить адский жар, пылавший в голове. Действовать нужно было без промедления, иначе её мозг запечётся, как яблоко. В панике единорожка выжала из себя всё, что осталось, в отчаянном защитном заклинании и вдруг почувствовала, что жар отступает волнами с каждым тактом болезненной пульсации крови в висках. Заклинание высосало её досуха, до последней искорки магии. Она перекатилась на бок, пытаясь совладать с собой и своим телом. В глазах плясали чёрные пятна, но витрина теперь стояла открытой — последний барьер пал.

— Ну конечно, — хрипло рассмеялась Твайлайт, с трудом приподнимаясь на дрожащих ногах. — Кто станет охранять муляжи «очищающим пламенем»?

Шляпа лежала перед ней. Она протянула копыто… и остановилась.

«А что, если это очередная ловушка? Если Найтмер Мун всё предвидела? Вдруг настоящие артефакты давно сокрыты в глубочайших подвалах архива, а здесь лишь приманка?»

Взвесив все «за» и «против», её копыто коснулось ткани…

Шляпа вздрогнула. Вышитые звёзды вспыхнули, а бубенцы зазвенели. Пронзительный, неестественно громкий звон разнёсся по залу, усиливаясь эхом. Твайлайт прижала уши к голове, но всё равно услышала голос — не извне, а изнутри, будто её собственные мысли вдруг обрели чужой тембр:

«Ты уверена, что готова заплатить за знание, которое ищешь?»

Твайлайт не стала отвечать самой себе. Она уже заплатила.

Реликвия согревала копыта, словно весь день пролежала на солнце. Твайлайт сжала её крепче, не в силах отпустить — не из-за страха потерять, а потому что не могла поверить: она держала наследие Старсвирла!

Она завернула книги в плащ и аккуратно уложила всё в шляпу. Но бубенцы… они не умолкали, звеня всё громче.

Прижав головной убор к груди, она ощутила странное тепло, проникающее сквозь шерсть. Оно жило, пульсировало в такт её собственному сердцу, расползаясь по телу, словно целебный бальзам. Широкая, восторженная улыбка пересекла лицо единорожки.

Бубенцы продолжали звенеть, будто их раскачивали невидимые струны.

Громко.

Предательски.

Тонкий, пронзительный звон, будто сама вселенная шептала ей в уши. Он проникал в череп, вибрировал в зубах, отдавался эхом в пустых залах обсерватории. Твайлайт прижала уши к голове, но звук лишь усилился — теперь он звучал изнутри, как набат в её сознании.

— Пожалуйста, замолчите… — прошептала она, сжимая шляпу.

Но бубенцы не слушались.

Внезапно раздался удар. Глухой, тяжёлый, словно кто-то бил тараном в двери обсерватории.

Ещё удар. Дерево затрещало, но не поддалось.

Третий удар.

И наступила тишина.

Твайлайт замерла.

Затем — взрыв. Дубовые двери раскололись с грохотом, слышным сквозь стены.

— Обыскать всё! — чей-то голос разнёсся по коридорам.

Твайлайт замерла. Её магия была на нуле. Спина ныла от раны. Ноги дрожали.

А бубенцы всё звонили…

— Тартарово сено… — стиснула она зубы, лихорадочно оглядываясь.

Взгляд зацепился только за тёмный угол у одной из дальних витрин, где тень была гуще, чем где-либо ещё.

Каждое движение отзывалось болью, но страх гнал её вперёд. Она с трудом пересекла зал и рухнула в нишу между витриной и стеной.

Бубенцы не умолкали.

«Они услышат… Они обязательно меня услышат!»

Она посмотрела на них — латунные круглые сферы, покрытые тончайшими рунами, которые было сложно рассмотреть во мраке. Не раздумывая Твайлайт обхватила металл зубами. Нить порвалась без особого усилия.

Первый колокольчик упал на пол.

Ещё хруст. Второй.

Третий…

Это было настоящее святотатство.

Каждое движение отзывалось болью — не в челюсти, а в сердце. Будто она рвала не нитки, а собственные убеждения. Разобравшись со шляпой, она принялась за плащ.

Последний колокольчик упал на пол.

Твайлайт прижалась к стене, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

«Они войдут сюда через несколько секунд, обыщут всё и найдут меня. Сидеть здесь — значит подписать себе приговор».

Глаза, широко распахнутые от страха, метались по залу, выискивая хоть какую-то возможность. Люк на потолке был слишком высоко. Она не смогла бы добраться туда, даже будь полна сил. Запасной выход в архивное крыло был слишком близко ко входу, там уже слышались шаги, а по полу бегали блики магического света. Вдруг она заметила небольшое окошко для вентиляции над одной из витрин слева от себя.

Забыв об усталости и боли, Твайлайт встала и подбежала к витрине. Повезло — на бархатной подушечке внутри покоился изящный латунный телескоп размером не больше палки для пиньяты, и над ним не было защитного стекла. Схватив телескоп зубами, она вскарабкалась на витрину и разбила им окно.

— Эй! Там кто-то есть! — прозвучал резкий крик из коридора, и в проёме замелькали тени.

Твайлайт вцепилась зубами в шляпу, ухватилась за оконную раму и подтянулась, переваливаясь через неё, чувствуя, как осколки стекла впиваются в бёдра.

— Стоять! Не двигаться!

Она не стала оглядываться, на секунду застыв и глядя вниз — почти два этажа до земли. Когда-то там был газон, теперь же — рыхлая земля.

«Хотя бы не мостовая…»

Выдохнув, она оттолкнулась, отправляя себя в свободное падение, ощущая, как задние ноги выскальзывают из чьей-то магической хватки, оставив там обмотки с копыт. Приземление оказалось удачнее, чем можно было ожидать, разве что спину пронзила боль от перебинтованной раны.

— Наружу! Пегасы, за ней! — донёсся крик сквозь разбитое окно.

Вспомнив план, Твайлайт вскочила и заковыляла вдоль стены. Впереди показалась широкая лестница, и, спустившись по ней, она уткнулась взглядом в своё спасение. Круглый, чугунный, с облезлой краской и ржавыми петлями — канализационный люк был в десяти метрах от неё.

— Возле лестницы!

Твайлайт подбежала, подцепила тяжёлую крышку копытом и нырнула вниз, прямо в зловонную тьму.

ᛉ ᛉ ᛉ

Казалось, сам воздух сгущался вокруг, обволакивая её липкой пеленой. Вода хлюпала под копытами, то поднимаясь до колен, то опускаясь до щиколоток, каждый раз заставляя Твайлайт вздрагивать от мерзкого ощущения. Она шла вслепую, не в силах использовать магический свет, ориентируясь лишь на едва уловимые изменения в потоке — где-то впереди вода текла быстрее, а значит, там был слив, выход, спасение.

Шляпа Старсвирла, зажатая в зубах, оставляла во рту странный, ни на что не похожий привкус. Теперь, когда адреналин погони угас, каждое движение отзывалось в теле волной боли.

Канализационный туннель извивался, как большая змея. Твайлайт шла, спотыкаясь о скользкие камни, копыта то и дело проваливались в невидимые под водой выбоины.

«Если я упаду сейчас — не встану», — мелькнула мысль, когда её переднее копыто внезапно ушло вниз, в какую-то яму. Она едва удержала равновесие, но боль от резкого движения пронзила спину, заставив сглотнуть стон.

«Только не здесь… Не было бы ужаснее и смешнее смерти на всём белом свете, чем умереть в дерьме со шляпой Старсвирла в зубах».

Она представила, как её находят через неделю — раздувшееся тело, плывущее в этих коричневых водах с бесценными артефактами, прижатыми к груди. А на первых полосах газет красуется заголовок: «Протеже Селестии утонула в нечистотах». Даже Найтмер Мун не придумала бы более унизительной казни.

«Не упади. Не упади. Не упади».

Твайлайт повторяла это как мантру, стиснув челюсти до боли. Спина горела — рана от алебарды, перевязанная клочком плаща, пульсировала с каждым шагом. Вода поднялась до живота. Холодная, липкая, она обволакивала шерсть, проникая под перевязь. Спустя непродолжительное время выяснилось, что она сильно отбила ногу при приземлении; теперь конечность опухала, превращая каждый шаг в пытку.

И вдруг — свет. Слабый, почти эфемерный, и поначалу показалось, что это всего лишь галлюцинация. В абсолютной черноте впереди проступило серое пятно, затем — слабый, дрожащий лунный блик на поверхности мутной воды. К нему присоединился нарастающий низкочастотный гул — шум водопада, обещающий очищение и выход. Твайлайт зарычала сквозь стиснутые зубы и невероятным усилием воли продолжила идти вперёд.

«Ещё немного… ещё…»

Она выбралась, ухватившись за ржавые скобы в стене, и вывалилась на холодную скалу. Ночной воздух, чистый и морозный, показался ей слаще любого нектара. Она лежала на спине, задрав морду к небу, чувствуя, как лёгкий ветерок шевелит мокрую чёлку. И тут...

— Твайлайт?

Голос. Тонкий, неуверенный, но знакомый.

Она медленно повернула голову.

Спайк.

Дракончик выглядывал из-за большого валуна, его глаза были огромными, полными слёз. Чешуя блестела в лунном свете, а лапки дрожали.

— Это… это ты? — он сделал робкий шаг вперёд, потом ещё один.

Твайлайт попыталась встать, но тело, вымотанное до предела, не слушалось.

— Я…

И тогда Спайк рванулся к ней.

— Твайлайт!

Он врезался в неё с разбегу, обхватил шею лапками, прижимаясь к мокрой, вонючей шерсти, не обращая внимания на грязь и кровь.

— Я боялся, что тебя поймали! Я думал… я… — он всхлипывал, сжимая так сильно, что единорожке стало трудно дышать.

Твайлайт хотела ответить. Хотела сказать, что всё в порядке, что у них теперь есть шляпа, есть плащ, есть книги…

Но мир вдруг пошатнулся, накренился и поплыл.

Тёмные пятна перед глазами слились в одну сплошную пелену.

«О нет… только не сейчас…»

Она почувствовала, как Спайк что-то кричит, трясёт её, но звуки стали далёкими, как будто её опустили под воду.

Последнее, что Твайлайт увидела перед тем, как тьма поглотила её окончательно, — звёзды на шляпе Старсвирла, вспыхивающие в такт её утихающему сердцебиению.

Глава 3

Спайк бежал так быстро, как только позволяли его маленькие ножки. Они почти бесшумно шлёпали по брусчатке, а хвост так и норовил зацепиться за выступы стен, когда он резко сворачивал в переулки. В ушах стоял гул собственного дыхания, а сердце начинало биться сильнее каждый раз, когда за очередным поворотом из темноты выплывали силуэты пони.

«План С. Просто придерживайся плана», — твердил он сам себе, но мысли путались.

Дракончик не видел, что случилось с Твайлайт после того, как выскользнул из дома. Только слышал грохот, крики, звон металла…

«План С» был прост: если что-то пойдёт не так — они разделяются. Твайлайт возьмёт на себя архив и обсерваторию, а его задачей будет проверить дом родителей и выяснить их судьбу.

Но ничего не шло как надо с того самого дня, как солнце погасло. Особенно планы.

Сбоку мелькнула очередная узкая улочка. Спайк свернул на неё и пробежал мимо знакомой кондитерской «Сладкий рожок». Теперь витрина была далеко не такой полной, как в лучшие дни, но запах ванили всё так же витал в воздухе, заставляя остановиться и хотя бы поглазеть на изысканные угощения. Дракончик отдал бы всё, чтобы вновь до отвала набить живот эклерами с банановым кремом. Но сейчас у него была только одна цель — во что бы то ни стало выполнить «план С».

«Ах да, точно, план!» — мысль вернула его к реальности, и он побежал дальше.

Резко свернув за очередной угол, Спайк едва избежал столкновения с парой пони.

— Эй, смотри, куда прёшь! — крикнул жеребец, но тут же замолк, всматриваясь в его спину.

Дракончик не стал оборачиваться и извиняться. Он прекрасно понимал, что его могут легко узнать. Здесь, в квартале у библиотечного холма, его помнила каждая крыса.

Он нырнул под низкую ограду, чуть не ободрав спину о ржавые прутья, и выкатился во внутренний двор. Перед ним внезапно оказался небольшой, до боли знакомый домик с красной крышей. Входная дверь фиолетового цвета имела окошко в виде полумесяца — но не того жуткого, что смотрел со знамён нового Кантерлота. Эта дверь сразу заставила всплыть в памяти приятные воспоминания, и Спайк решил немного отклониться от своего маршрута.

Здесь пахло сырыми досками и свежей краской, а значит, хозяйка должна была быть дома — по крайней мере, дракончик очень надеялся на это, когда решил постучаться. Он стукнул пять раз, как это всегда делала Твайлайт. Из-за двери донёсся глухой голос, но слова было сложно разобрать.

— Мунденсер? Это я… — Спайк встал на цыпочки, пытаясь говорить в дверное окошко по возможности тише, чтобы случайные уши не услышали. — Извини, что мы не пришли на твой день рождения. Ты, наверное, обиделась… Но открой, пожалуйста.

Ответа не последовало. Прошло полминуты в полной тишине. Он уже решил, что его не услышали или не захотели слышать, как вдруг раздался шорох. Тихие, осторожные шаги, приглушённые ковром. Замок резко щёлкнул, за ним другой… и третий. Дверь распахнулась, и перед ним возникла Мунденсер.

Она выглядела неожиданно. Ни намёка на тот образ заучки, что помнил Спайк. Её грива заметно отросла, была ухоженной и струилась рыжим каскадом, доходя почти до колен. Она была одета в строгий серый сюртук; на груди виднелась небольшая бронзовая табличка госслужащего, а в глазах, за огромными круглыми очками, читалась не злость, а шок.

— Спайк?.. — прошептала она, словно боясь, что имя сдует ветром.

Тот не успел и рта раскрыть, как копыта вцепились ему в плечи, резко втягивая гостя внутрь. Дверь захлопнулась, замки защёлкнулись.

— Это же ты, Спайк! Ты живой! — Мунденсер прижала его к себе так крепко, что у дракончика глаза полезли на лоб. От неё всё так же пахло чернилами и пыльными полками библиотеки, что заставило улыбнуться.

— Я тоже очень рад тебя видеть… Ох, задушишь ведь! — Спайк попытался вдохнуть, но она не отпускала.

Наконец Мунденсер отстранилась и окинула его взглядом с ног до головы:

— Где Твайлайт?! — в голосе прорезался настороженный тон. — Она ведь тоже… в порядке?

Спайк немного замялся. Какое-то время он просто стоял и смотрел на хозяйку дома с глупой улыбкой, которая с каждой секундой становилась всё ярче.

— Слушай, а ты не… злая?

— Что? С чего бы мне…

— Там снаружи все как с цепи сорвались! — прервал её дракончик. — Прости, если обидел, но ты уверена, что тебе не промыли мозги или что-нибудь вроде того?

Улыбка всё ещё не сходила с губ.

— Нет, мне никто не промывал мозги, и хватит извиняться, — Мунденсер улыбнулась в ответ и потрепала его шипы на голове. — Ты и правда живой… Только выглядишь… — её взгляд скользнул по потёртой, грязной чешуе.

— Как дракон, который год питался тараканами в Вечнодиком лесу? — улыбка Спайка превратилась в наигранно хищный оскал, сверкнув острыми зубами. — Ага, спасибо, я в курсе.

Мунденсер фыркнула — этот звук был таким знакомым, что у дракончика вырвался смешок.

— Заходи же! — единорожка резко отступила вглубь коридора. — Не стой на проходе.

В доме пахло чайными листьями, воском и, конечно же, книгами — точь-в-точь как в старые времена, когда он с Твайлайт засиживался тут до глубокой ночи, пока две подруги строили фанатские теории вокруг очередного романа.

— Садись, — Мунденсер кивнула на мягкое кресло у очага.

Она исчезла на кухне, а Спайк утонул в подушках. Камин. Настоящий камин. Он потянулся к теплу, забыв на секунду, почему вообще здесь оказался.

— Вот.

Перед ним в воздухе возник, купаясь в нежном сиянии магии, поднос: чашка горячего чая, испускающая превосходный цветочно-фруктовый аромат, и тарелка с бутербродами с маслом, обильно посыпанными сахаром.

— Голодный? Наверняка голодный. Угощайся. Ты как раз вовремя — пока рабочие на перерыве, я тоже решила перекусить. У меня тут небольшой ремонт, как видишь.

Само собой, Спайк молниеносно вцепился в бутерброд и целиком затолкал его в рот.

— М-м-м… — он зажмурился, чуть ли не плача от вкуса нормальной еды. — Это… это…

— …на вкус не как тараканы, — с улыбкой закончила за него Мунденсер. — Это пока всё, что есть. Не успела на рынок.

— Ты футиф? Это пвевосфодно! — с набитым ртом промычал дракончик.

Единорожка протянула ему чашку, но он, не отвлекаясь, жадно набросился на второй бутерброд, чавкая и размазывая масло по мордочке, закрыв глаза от удовольствия. Подождав, пока он прожуёт, Мунденсер вновь заговорила:

— Так… Твайлайт. С ней всё хорошо?

Дракончик кивнул, не открывая глаз.

— И где она?

— Не скажу.

Мунденсер нахмурилась.

— Спайк…

— Не могу сказать, — дракончик резко поднял голову, и в его глазах мелькнула тень того самого взросления, что принес ему этот год. — Даже тебе. «План С», понимаешь?

Мунденсер вздохнула, но кивнула. Подошла к старинному шкафу, достала ларец и открыла его. Внутри лежал рубин размером с яблоко.

— А вот и десерт. Знаю, как ты их обожаешь.

Спайк замер. Его зрачки расширились, как у кошки, увидевшей солнечный зайчик. Он осторожно взял камень, обнюхал его, лизнул и с хрустом впился зубами.

— А-а-ах… — он откинулся на спинку кресла, жмурясь от удовольствия. — Это… это как в первый раз! Ты где его достала?!

— В архивах была коробка с конфискованными драгоценностями «врагов короны», — Мунденсер прищурилась. — Не спрашивай, что я сделала, чтобы его недосчитались. Я надеялась, что вы вернётесь, и не могла не припасти угощение для тебя.

Спайк хихикнул, грызя рубин, как леденец.

— Ты всё та же! Только теперь ты — библиотекарь-воровка.

— Старший архивариус-воровка, — поправила единорожка, садясь в соседнее кресло, и улыбнулась.

— Так, стоп, минуточку! — Спайк вытащил рубин изо рта. — Ты что, пытаешься подкупить меня?

Мунденсер театрально вздёрнула брови.

— Как ты мог такое подумать! Я просто хочу побаловать маленького щуплого тараканоеда, — кобыла сложила копыта на чайном столике. — И я правда хочу знать, что с Твайлайт всё в порядке. Можешь не говорить ничего, что даже в теории может разрушить её план, но расскажи хотя бы, как вы выжили? Где были всё это время?

Спайк замер, но лишь на секунду.

— С Твайлайт всё нормалёк, — он откусил ещё кусочек рубина, избегая взгляда хозяйки дома.

— …Нормалёк?

— Ага. Мы… путешествуем.

— Путешествуете, — она медленно подняла бровь. — Целый год. По Вечнодикому лесу.

— Эй, откуда ты…

— Спайк, — Мунденсер сняла очки и принялась тщательно их протирать краем сюртука. Без них её лицо казалось моложе и уязвимее. — Ты не появился бы здесь, если бы не случилось чего-то очень важного. И если Твайлайт жива, но не с тобой… — она снова надела очки, прячась за ними. — Она что-то задумала. Не так ли?

Дракончик вздохнул:

«Чёрт, она всё ещё знает нас слишком хорошо».

— Я не могу говорить об этом, — он потянулся за чаем. — «План С», помнишь? Но раз ты всё поняла, то да, мы какое-то время были в лесу. Не знаю, что будет дальше, но у Твайлайт есть план. Ну, я имею в виду большой план. Она держится, но смерть Селестии сильно ударила по ней.

— А ты?

— Я? — Спайк фыркнул тонюсенькой струйкой дыма. — Я — дракон. Мы крепкие. Что бы ни случилось, я буду рядом с Твай.

Мунденсер хотела что-то возразить, но дракончик вдруг перебил её:

— А что тут вообще происходит? Почему город… такой? Мы были уверены, что тут полный бардак, а вместо этого бутерброды. Чай. И ты — старший архивариус!

Мунденсер откинулась в кресле, поправляя очки.

— Потому что Найтмер Мун — не безумна, хотя поначалу казалось именно так. Она могла бы вырезать всех и править пепелищем. Вместо этого она...

— Заставила всех поклоняться себе? — язвительно вставил Спайк.

— Адаптировалась, — резко парировала собеседница. — Как и все мы. Да, первые месяцы были… жестокими. Но потом Найтмер Мун дала всем понять — Вечная ночь не значит, что все должны умереть. Учёные, присягнувшие ей, построили машины. Они освещают теплицы, улицы. Да, еды всё ещё мало, но её больше, чем полгода назад.

Спайк нахмурился, откусив очередной кусок от рубина.

— А деревни и другие города, там что?

— Сюда постоянно прибывают переселенцы. Очень многие бежали из Кантерлота, но затем вернулись. С востока тоже едут. В Филлидельфии и Мейнхэттене дела шли не очень; сейчас там наводит порядки экспедиционная группа, вводят новые способы выращивать урожаи. Говорят, Балтимейр разорён драконами…

Спайк перестал жевать, размышляя.

— Может, поэтому от меня все шарахались… Кстати, а что случилось со стражниками? Их новый стиль совсем не добавляет им дружелюбия, скорее уж наоборот…

— Это точно. Их доспехи зачарованы, чтобы они были более сильными и, скажем так, исполнительными. А ещё они видят в темноте. Если их не провоцировать, то перемен в характере и не заметишь.

Мунденсер перевела взгляд на очаг, огонь в котором постепенно угасал, оставляя после себя раскалённые угли. Она вздохнула и продолжила:

— Я знаю, это не оправдывает Найтмер Мун, но она пытается что-то сделать со всем этим.

Спайк напрягся.

— Сделать? Так она уже понаделала дел! Она убила Селестию, или ты забыла? Это она принесла Вечную ночь, а теперь борется за выживание обычных пони? Ну да, конечно! Как жаль, что у нас не было такой заботливой правительницы с самого начала.

В комнате повисла тишина. Мунденсер допила свой чай и вдруг, глядя на дно чашки, спросила:

— Как думаешь, почему она не вернёт солнце, если уже победила?

— Да потому что она злая! Ей всё нравится! Готов поспорить, что она питается нашими ночными кошмарами и растягивает себе удовольствие.

Единорожка покачала головой.

— Она просто не может этого сделать. Это часть её… природы. Пока Королева Найтмер Мун правит — будет ночь.

— Откуда ты это знаешь? И если так, то может, ей стоит уступить трон кому-нибудь другому? Например, Совету, как в древности.

— Она сама объявила об этом. Убийство Селестии не прошло бесследно для неё, и хоть в это сложно поверить, но у меня сложилось ощущение, что королева в трауре, — Мунденсер замолчала, будто боясь, что сказала лишнего.

Спайк хрустел рубином, прихлёбывая чай. В комнате было так тепло, что хотелось сидеть вечно и вот так болтать, даже несмотря на то, что темы для разговоров были мрачные. Какое-то время они оба молчали, после чего единорожка внезапно продолжила:

— Мы оказались меж двух огней. С одной стороны — Вечная ночь, а с другой — в Эквестрию начались вторжения. С севера на границы постоянно совершают набеги орды яков, и, как я уже упомянула, драконы осмелели. Отсутствие солнца словно стало для них преимуществом. Найтмер Мун сейчас где-то на юге отбивает очередное нападение, и только она может справиться с подобными угрозами.

«Так её нет в городе!» — осознал Спайк.

— А… ты как? — он ткнул когтем в рубин. — Ты же теперь, получается, при дворе?

Мунденсер вздохнула, поправив бронзовую табличку на сюртуке.

— В том числе. Коллеги шутят, что должность я получила из-за имени. В любом случае кто-то должен сохранять знания, вести летописи и сортировать картотеки. Я чувствую, что делаю что-то полезное. Время ведь не застыло на месте, и жизнь продолжается.

Она задумалась, крутя пустую чашку в копытах.

— Найтмер Мун — не исчадие Тартара. Хотя очень импульсивна. Всё ещё хаотична, ох, ещё как… Хоть и гораздо меньше, чем раньше. Но она… — Мунденсер понизила голос до шёпота, — она защищает нас, пытается удержать страну от ещё большего хаоса. Я даже представить не могу, что произошло между ней и Селестией, но то, к чему я пришла, пока копалась в архивах…

Единорожка посмотрела на Спайка поверх очков:

— Это может прозвучать ужасно, но не могу сказать, что у неё не было повода. Теперь Королева даже жалеет о произошедшем. Как мне кажется… — протянула она, на миг задумавшись. — Но вернуть всё вспять не может никто.

Дракончик фыркнул.

«Твайлайт должна узнать обо всём этом, даже если ей оно не понравится».

С улицы донёсся колокольный звон, где-то совсем рядом, заставляя его вздрогнуть.

— Мунденсер… — Спайк вскочил с кресла, сжимая остаток рубина. — Мне правда нужно идти. Спасибо тебе большое за всё.

Она не стала уговаривать гостя остаться. Вместо этого, выдвинув ящичек чайного столика, единорожка вытащила маленький, туго набитый мешочек. Дракончик, заглянув внутрь, увидел блеск десятка мелких рубинов и изумрудов. Он чуть не завизжал от радости.

— Возьми, — произнесла Мунденсер. Затем её взгляд упал на пустой поднос. — И погоди минутку. Твайлайт наверняка голодна не меньше твоего. Не хочешь ли взять для неё чего-нибудь перекусить?

Спайк, уже предвкушая, как обрадуется Твайлайт, тут же кивнул:

— Почему бы и нет? Конечно, давай!

Мунденсер коротко улыбнулась, снова скрылась на кухне и вернулась с небольшим мешком с несколькими чёрствыми пшеничными булочками. Затем, сняв с шеи тонкую серебряную цепочку с изящной подвеской-полумесяцем, протянула и её.

— Передай Твайлайт это. Скажи, что я всегда о ней думаю. И очень скучаю.

Выскользнув из уютного домика во тьму улиц, Спайк огляделся: на высокой башне через улицу силуэт пони раскачивал язык колокола, и с каждой секундой к нему присоединялись новые голоса — с запада, с востока, сливаясь в единый набат. Прохожие, ещё недавно неспешно бредущие по своим делам, теперь почти бежали, прячась по домам и захлопывая двери. Стражники ускорили шаг, исчезая в переулках.

«Не к добру это, — пронеслась мысль, и знакомый холодок пробежал по спине. — Ох, не к добру, чует мой хвост».

Дракончик нырнул в узкую арку между домами, куда не доставал свет фонарей. Информация о ночном зрении стражников теперь была весьма кстати. Спайк старался двигаться, прижимаясь к земле, замирая на месте при малейшем шорохе и прячась за всем, что было больше него. Один раз ему пришлось залезть в сливную трубу, когда мимо проходил патруль. Другой раз застыл под мостом, втянув голову в плечи, пока над головой гремели копыта.

В нескольких кварталах от него в небо поднимался столб дыма. «Твайлайт…» — сердце сжалось, но дракончик заставил себя идти дальше.

Район старого Кантерлота теперь казался вымершим. Некоторые дома здесь стояли нетронутыми, но пустыми — будто все их жители испарились в одну ночь. В окнах других горел свет и мелькали силуэты, задёргивающие шторы. Наконец, Спайк добрался до знакомого дома с голубыми ставнями — тому самому, где Твайлайт провела детство. Он знал каждую трещинку на фасаде и каждый камень в саду, где раньше миссис Спаркл разбивала ухоженные клумбы. Теперь же всё поросло редкими сорняками, а цветы давно засохли.

Решив не рисковать понапрасну, Спайк обошёл здание, крадясь словно вор. Окна были затянуты паутиной, а чёрный ход — кухонная дверь — была заперта на замок. Дракончик замер, прислушиваясь. Ни звука. Он прильнул к грязному стеклу, осмотрел пустую кухню, затем достал ключ из «секретного тайника» под крыльцом, отпер дверь и скользнул внутрь дома.

Внутри пахло пылью и затхлостью. Пол был покрыт толстым слоем серого налёта, а на кухонном столе, за которым они с Твайлайт когда-то уплетали стряпню её мамы, стояла тарелка с высохшим супом. Ни следов борьбы, ни крови.

Спайк проверил все комнаты: гостиную с запылёнными портретами, комнату Шайнинга, где в шкафу висела капитанская форма, будто её просто забыли надеть. В спальне Спарклов он нашёл лишь одно свидетельство спешки — распахнутый сейф. Внутри не было ни денег, ни документов. В старой комнате Твайлайт кровать была застелена, будто ждала хозяйку. Её любимый клетчатый плед был аккуратно сложен у изголовья. Всё было на месте — книги, награды за учёбу, даже любимая плюшевая игрушка Твайлайт.

«Они ушли в ту же ночь… — подумал дракончик. — Надеюсь, они в безопасности, как и ты, Твайлайт…»

Он вышел через чёрный ход, даже не закрыв за собой дверь. Пусть ветер гуляет по этим комнатам. Пусть пыль съедает воспоминания. Сюда уже вряд ли кто-либо вернётся.

Колокола всё ещё звонили. Спайк врос в стену, заметив за углом патруль — трое стражников обсуждали что-то, тыкая копытами в левитирующий свиток.

Дракончик попятился, но случайно задел мусорный бак. Крышка соскользнула и с грохотом упала на землю.

«Вот блин!»

Три пары светящихся жёлтых глаз разом уставились в его сторону.

Спайк не стал ждать. Он рванул вперёд, перепрыгнул через забор, падая в сухие кусты. Он нутром чуял: в эту самую секунду весь Кантерлот охотится за Твайлайт, и ему оставалось только молиться, чтобы она сумела спастись. За спиной раздавались крики и топот подкованных копыт, но он уже нырнул в канализационный люк, прижимая к груди мешок с хлебом, и темнота поглотила его.

ᛉ ᛉ ᛉ

Холодные брызги водопада хлестали по камням, но здесь, в узкой нише скалы, было почти сухо. Спайк прижался спиной к сырой стене, чувствуя, как дрожь пробегает под чешуёй. С каждой прожитой неделей без солнца зябкая ночь становилась всё холоднее, но сейчас он дрожал не столько от холода, сколько от осознания своего бессилия. Перед ним, на тонкой подстилке из чахлого папоротника, застланной плащом Старсвирла, лежала Твайлайт. Единорожка лежала неподвижно уже несколько часов, а может, и того больше. Лишь едва заметное движение груди выдавало, что она ещё жива.

Спайк с трудом затащил её в укрытие, боясь, что вокруг Кантерлотской горы будут кружить пегасы-наблюдатели. Он сидел рядом с Твайлайт, скрестив лапы на груди, и мысленно проклинал себя.

«Идиот. Полный идиот. Как ты мог оставить её одну?»

План, конечно, был её, но он-то должен был настоять на благоразумии. В следующий раз — если, конечно, будет следующий раз — он привяжет хвост единорожки к своему и никуда её одну не отпустит.

Вид перебинтованной спины единорожки всё это время не давал ему покоя. Наконец Спайк решился, осторожно снял грязную повязку и замер. Даже при тусклом лунном свете, пробивающемся в скальную расщелину, рана выглядела ужасающе — длинный, ровный разрез от лопаток до самых бёдер. Спайк почувствовал, как его желудок сжимается от увиденного.

«Да что же с тобой случилось, Твай…»

Рана слабо кровоточила. Дракончик сглотнул, заставив себя действовать. Осторожно, стараясь не потревожить Твайлайт, он промыл рану. Вода, скопившаяся в небольшую лужицу, была чистой — он проверил, лизнув её перед тем, как зачерпнуть ладонями. Пить можно. Сперва он напился сам, а потом, сложив ладошки ковшиком, попытался влить немного в рот единорожки. Она не очнулась — лишь слабо сглотнула, шевеля во сне разбитой губой. Ледяная вода отмораживала лапы в одно мгновение, но Спайк через силу отстирал бинты, как смог. По крайней мере, теперь от них не воняло за версту. Было очень сложно, учитывая лежачее положение Твайлайт, но всё же дракончик справился и перебинтовал спину, потрогав её лоб:

«Жара нет, да и дыхание ровное. Наверное, сильное истощение».

Грустный взгляд Спайка скользил по Твайлайт. В голове крутились обрывки разговора с Мунденсер, слова о Найтмер Мун, о том, что город жив.

«А мы-то тут по пещерам прячемся, как крысы».

Но единорожка бы ни за что не согласилась жить в спокойствии, под крылом убийцы её наставницы. Даже если бы вокруг были друзья, библиотека, бесценные книги… Селестия была для Твайлайт чем-то большим, чем наставница. Почти что матерью. Такое не прощают.

«Ты слишком самонадеянна. Делаешь что хочешь. Рискуешь собой. Дура. Совершенная, безнадёжная идиотка», — мысленно бубнил Спайк, гладя гриву, спутанную и влажную.

«Думаешь, одна со всем справишься. Великая и могучая Твайлайт Спаркл. Ну уж нет. Я за тебя в ответе так же, как ты — за меня».

Хлеб, который он нёс, погиб в канализационных водах. Пропитался насквозь, превратившись из еды в отвратительный мокрый ком. Спайк, не раздумывая, швырнул его со скалы в чёрную бездну. Мешок дракончик решил оставить — в него он аккуратно сложил всё, что Твайлайт вынесла из обсерватории, ради чего чуть не отдала жизнь.

Где-то рядом раздался крик ночной птицы. Спайк насторожился, но звук не повторился.

«Надо выбираться отсюда. Но как теперь спуститься вниз?»

Он снова прислушался к дыханию Твайлайт, ровному и тихому. Хоть она и была жива, но состояние точно не позволит им спокойно слезть с этой скалы. Путь наверх был тем ещё испытанием, а Спайк помнил, как однажды кто-то сказал ему, что спуск всегда тяжелее подъёма.

Он поднялся с земли, устало потянувшись.

«И ради чего всё это было? Ради трёх потрёпанных тетрадок да карнавального наряда?»

Оставив книги в мешке, дракончик вытащил шляпу, скептически оглядел её и вложил в копыта Твайлайт.

«Ты просто обязана быть счастлива, когда придёшь в себя. Но пока отдыхай, тебя ждёт очень серьёзный разговор».

Спайк зевнул и устроился рядом, свернувшись калачиком, прижимаясь к единорожке.

ᛉ ᛉ ᛉ

Прошли почти сутки, а Твайлайт всё не приходила в себя. Её дыхание оставалось ровным, но слишком медленным. Спайк сидел рядом, грызя когти.

«Проснись. Пожалуйста, просто проснись», — мысленно взывал он, но единорожка лежала словно мёртвая, лишь изредка всхлипывая во сне. Её рана, хоть и промытая, всё ещё сочилась кровью. А температура… Спайк прижал ладонь ко лбу — кожа горела, как раскалённый уголь. Он вскочил, сжав кулаки.

«Это не просто истощение, — понял он, глядя на Твайлайт. — Это что-то сильно хуже. Нельзя больше ждать».

Он осторожно поправил плащ, укрывая её целиком, оставляя открытой лишь мордочку.

— Я вернусь, — пообещал он самому себе. — С лекарствами. Или… или с помощью.

Последнее было ложью, и он знал это. Помощи ждать было неоткуда.

Канализация встретила его всё той же чудовищной вонью. Теперь Спайк двигался куда проворнее, не обращая внимания ни на какие раздражители, вспоминая каждый поворот, каждую выступающую трубу, о которую он ударился в прошлый раз. Освещать дорогу приходилось, изредка выдыхая всполохи пламени. Город сверху гудел, как растревоженный улей — после их побега стражники проверяли каждый квадратный сантиметр.

Спайк выбрался через люк, оказавшись за старым рынком, где пахло дешёвым мылом и чем-то несъедобным. Не было видно ни горожан, ни торговцев. Здесь, среди десятков пустых прилавков, можно было затеряться в случае опасности. Он прижался к пустому ящику, наблюдая, как мимо, гремя амуницией, проходит патруль. Их жёлтые глаза светились в темноте, как у сов.

— …двое суток без сна, — ворчал один из них, земнопони в потрёпанных латах. — А всё из-за каких-то ублюдков.

— Одна из них — та самая ученица Селестии, — добавил пегас.

— Да кому она теперь нужна? — фыркнул третий.

— Ты чем слушал? — выпалил земнопони. — Нам нужна! Если приведём её, то считай, что…

Голоса затихли вдали.

Спайк выждал ещё минуту, затем рванул к ближайшей лавке с зелёным крестом на вывеске.

Дверь была заперта, но он легко забрался в открытое окно. Внутри пахло травами и спиртом. Полки ломились от склянок и пузырьков всех форм и размеров, пакетов с порошками, сушёных корешков… Столько всего, как понять, что нужно?

Спайк схватил бутыль с надписью «Антисептик», затем набил первый попавшийся мешок бинтами, какой-то мазью и…

— О!

Его взгляд зацепился за самую верхнюю полку, в углу, где стояла небольшая коробочка из тёмного дерева с серебряной буквой «М». Дракончик знал эту маркировку — это была походная аптечка королевской гвардии, весьма ценная вещь.

Не раздумывая, Спайк начал карабкаться по полкам. Пузырьки и банки с грохотом полетели вниз, разбиваясь о каменный пол и заливая его разноцветными, едко пахнущими лужицами. Схватив аптечку, он сорвал пломбу и проверил содержимое — внутри лежало три прозрачных эликсира.

— Бинго, — выдохнул он с облегчением.

В этот самый момент с улицы донеслись резкие, взбудораженные голоса и тяжёлые, быстрые шаги, приближающиеся к двери.

— Эй! Там кто-то есть!

«Да почему они все так хорошо слышат?!»

Спайк выпрыгнул из окна, сжимая драгоценный мешок с лекарствами, но едва его лапы коснулись мостовой, рядом с грохотом приземлился пегас-стражник, подняв облако пыли, а мощные крылья взметнули в воздух сор и щепки.

— Что, пользуешься комендантским часом, ворюга? — прорычал он, но тут же замолк, разглядев чешуйчатую кожу. Его глаза расширились. — Здесь дракон!

Как по волшебству, из-за угла выскочили двое единорогов в тяжёлых доспехах.

— Это питомец убийцы! Прикончить его! — выкрикнул кто-то из них.

Спайк почувствовал, как по спине, от кончика хвоста до затылка, пробежала ледяная волна страха. «Вот проклятье! Только не это!»

Он рванул прочь, к рыночным прилавкам, закинув мешок на плечо. Но вдруг что-то просвистело у него над головой. Алебарда вонзилась в деревянный столб совсем близко.

Взмах другого клинка — и мешок распороло пополам. Пузырьки с лекарствами, бинты, склянки — всё это с шумом посыпалось на мостовую, разбиваясь вдребезги.

— Нет! — взвыл Спайк, пытаясь схватить хоть что-то, но в тот же миг его вздёрнуло в воздух магической хваткой. Он отчаянно забился, но сила заклинания была слишком велика.

Пегас приблизился почти вплотную.

— Так-так, что тут у нас, — прошипел он, заглядывая в глаза Спайку. — Ручная змея ворует лекарства для своей хозяйки. Что, ранена, да?

Спайк оскалился.

— Либо приведёшь нас к ней, и оба будете жить, — стражник оскалился в ответ, — либо мы зарубим тебя прямо тут, а твоя подружка умрёт, так и не дождавшись тебя.

Спайк перестал дёргаться. На секунду в его глазах мелькнул страх — но лишь на секунду.

— Неа.

Он вдохнул так глубоко, что рёбра заныли от напряжения — и выдохнул пламя.

Огненная струя ударила пегасу прямо в незащищённое лицо. Шлем слегка помог, но огонь охватил шерсть, перекинувшись на крылья. Единороги вскрикнули — один отшатнулся, другой попытался прикрыться алебардой, но пламя лизнуло и его, опалив ноги.

— Ого, — прошептал Спайк, сам не веря в то, что сделал.

Этого хватило. Магическая хватка ослабла, и он упал на землю. Мельком увидев уцелевшую аптечку, потянулся к ней — но алебарда высекла сноп искр, рухнув на брусчатку, едва не отхватив ему лапу.

— Ай!

Сердце бешено колотилось, выпрыгивая из груди. Делать было нечего — Спайк юркнул под ближайший прилавок, перекатился через гнилые овощи и скрылся в зияющем люке канализации.

Сверху доносились крики:

— За ними! Они в канализации! — и душераздирающие вопли обожжённого пегаса.

ᛉ ᛉ ᛉ

Спайк бежал по туннелю. В ушах звенело от адреналина.

— Во дела… Что же теперь делать-то? Я всё испортил!

Теперь они знают, что Твайлайт ранена. Знают, что они в канализации. И не остановятся, пока не найдут их обоих.

ᛉ ᛉ ᛉ

Дракончик вывалился из тёмного жерла туннеля, едва удерживая равновесие на скользких камнях. Его лапы дрожали от усталости, а в глазах стояла мутная пелена — от вони ли, от слёз ли, он уже не различал. Водопад с шипением низвергался сверху в нескольких десятках метров, разбиваясь о скалы в клубах ледяной пыли, но этот шум казался теперь приглушённым, словно доносящимся сквозь толщу ваты.

Твайлайт лежала на том же месте. Плащ Старсвирла сбился в бесформенный комок у её ног, обнажив бинты на спине, пропитанные чем-то желтоватым.

Спайк тихонько подошёл к единорожке. Его ладонь дрожала, когда он дотронулся до раскалённого лба.

— Твай…

Он отдернул лапу и тут же снова прижал её, будто мог таким образом впитать жар в себя.

— Я… я не смог, — прошептал он дрожащим голосом сквозь слёзы. — Я нашёл лекарства, но они не дали мне унести их…

Слёзы капали на гриву, смешиваясь с потом и грязью. Дракончик сжал зубы, чтобы не зарычать, не закричать, не обвинить её в том, что она вообще решилась на эту безумную авантюру.

— Прости…

Твайлайт внезапно вздрогнула. Её веки затрепетали, а губы, потрескавшиеся и бледные, наконец разомкнулись.

— Спай…к? — голос был хриплым, но неожиданно — без намёка на физическую слабость.

Дракончик схватил её копыто, сжимая так сильно, будто боялся, что она вновь провалится во тьму, если отпустит.

— Ты вернулся, — Твайлайт попыталась улыбнуться и медленно моргнула. Её фиолетовые глаза были мутными, словно затянутыми дымкой.

— Конечно, Твай… — он вытер слёзы кулачками, — я пытался найти помощь, но у меня не получилось…

— Я видела… странные сны… — прошептала она. — Но не помню что… Что-то важное.

Единорожка попыталась принять сидячее положение, но тут же застонала, схватившись за ногу. Спайк взглянул вниз — её левая задняя голень опухла и стала почти в два раза толще.

— Твоя нога… — он ахнул.

— Да… — Твайлайт снова попыталась улыбнуться, но получилось лишь подобие гримасы. — Кажется… я сломала её… когда прыгала…

Спайк закрыл лицо ладонями. В висках стучало.

— Они идут за нами, — прошептал он. — Я слышал, о чём говорили стражники. Они знают, что мы где-то здесь.

Твайлайт протёрла глаза.

— Тогда нам нужно скорее двигаться.

— Как?! — он вскрикнул, тут же пожалев об этом, но остановиться уже не мог. — С такой ногой ты не сможешь даже стоять! Если это очень серьёзно?! А если…

Он не договорил.

Твайлайт снова попыталась улыбнуться. На этот раз у неё почти получилось.

— Знаешь, что мне снилось? — она говорила тихо, едва шевеля губами. — Что ты… всегда прав. Даже когда ошибаешься…

Спайк фыркнул.

— Вот, ты уже начала бредить.

— А ведь на самом деле я чувствую себя не так плохо, как могла бы. Со мной кое-что случилось в обсерватории…

— Да уж, сложно не заметить! — взорвался дракончик. — Посмотри на себя, на тебе живого места нет!

Твайлайт виновато опустила взгляд к скомканному плащу у своих ног.

«Бедный Спайк. Он так за меня переживает…»

— Знаю, но мне удалось достать кое-что. Правда, в обсерватории я попала в ловушку. Пришлось выкручиваться. Спина и нога — это сущие пустяки по сравнению с тем заклинанием, от которого я чуть не отбросила копыта. Я мастерски защитилась от него, только вот теперь моя магия… она на нуле. Совсем. Мы не сможем на неё рассчитывать. Никак. Однако, чуть-чуть, с погрешностями, но план в целом удался.

Дракончик смотрел на неё, застыв в лунном свете. Голос единорожки звучал бодро, почти нормально. «Да она умом тронулась!» — пронеслось у него в голове, но она, по крайней мере, была живой и в сознании, и уже этот факт заставил умерить гнев.

— Послушай, Твай, у тебя сильный жар, нога сломана, спина изрезана и одной Селестии известно, что ещё. Как мы теперь спустимся вниз? Мы не сможем воспользоваться планом «Д», весь город ищет нас, и уж точно можно забыть про воздушный шар. Да и если бы получилось, что дальше? Мы не сможем далеко уйти, нас догонят пегасы.

Тяжесть положения заставила разум Твайлайт судорожно перебирать варианты. Они и впрямь оказались в скверной ситуации.

— У нас теперь только один путь, попробуем спуститься вниз по скале. Где-то севернее должна быть ещё одна тропа, можно рискнуть…

Она не успела договорить, как сквозь шум воды они услышали голоса — резкие, отрывистые команды и лязг доспехов. Сердце Спайка упало куда-то вниз, к пяткам.

— Вон там! Проверить всё снаружи, — кто-то отдавал приказ, кашляя от нестерпимой вони.

Спайк высунулся из расщелины, всматриваясь в канализационную трубу. Сердце судорожно рвалось наружу. Его лапки сами собой сжались в кулаки, но врагов пока ещё не было видно.

Он обернулся к Твайлайт — несмотря на сломанную ногу, несмотря на жар, несмотря на то, что совсем недавно она едва могла шевелиться — теперь единорожка поднялась, опираясь о стену. Её глаза, ещё минуту назад мутные, прояснились. Странное спокойствие разлилось по её лицу, будто она знала, что всё будет в порядке. Шляпа Старсвирла сидела на её голове чуть криво и странным образом казалась частью её самой.

— Не смотри на меня так, — Твайлайт улыбнулась, будто они просто обсуждали погоду, а не готовились к последнему бою. — Раз уж мы по уши в навозе, вылезать будем с улыбкой и со стилем.

Дракончик цокнул языком. «Сумасшедшая. Абсолютно сумасшедшая». Но почему-то это безумие придало ему уверенности.

— Скорее, Спайк, хватай книги и плащ!

— Понял!

Он повязал мешок вокруг плеча, чтобы освободить лапы, и помог единорожке выбраться из расщелины. Твайлайт шагнула — и тут же застонала, едва не рухнув. Сломанная нога подогнулась, но она успела опереться на Спайка. Вместе, ковыляя, они выбрались из укрытия на небольшую, освещённую лунным светом площадку перед туннелем, и в этот момент их заметили.

Единорог в чёрных латах выскочил из трубы первым, его алебарда сверкнула в лунном свете. Следом, громко стуча подковами по мокрому камню, вывалились двое земнопони. В чёрной глубине туннеля виднелись десятки светящихся точек — жёлтые глаза, пристально и неумолимо уставившиеся на беглецов.

«Ну вот, нас нашли. Теперь я не имею права сдерживаться», — Спайк зашипел, из его рта вырвалась струйка дыма.

Твайлайт не шевельнулась, но её рог ослепительно вспыхнул.

Она даже не успела подумать о том, что делает. Просто захотела, чтобы стражники убрались обратно во тьму, из которой вылезли. Что-то внутри неё дрогнуло, и фиолетовый вихрь света вырвался наружу, размывая плотину любых ограничений.

Воздух вокруг Твайлайт колыхнуло ударной волной. Спайка отбросило к краю уступа, он впился когтями в камень, едва удержавшись.

Магия взревела, сотрясая пространство. Спайк видел, как невидимая сила врезалась в первого стражника — латы смялись, как фольга, шлем разлетелся на осколки, а изо рта и ушей брызнула кровь. Но удар не остановился. Он прокатился по всей длине туннеля, сминая металл доспехов, вырывая камни кладки, подхватывая воду, грязь, крики и тела остальных стражников — и вдавил всё это обратно в чёрную бездну канализации с чудовищной силой и грохотом рушащейся горы.

Твайлайт стояла, широко раскрыв глаза. Она подняла копыто и уставилась на него: оно дрожало, как в лихорадке.

— Как я… это сделала?

Спайк не видел её лица. Его взгляд был прикован к туннелю — точнее, к тому, что от него осталось. Края прохода были вдавлены внутрь, будто гигантский таран со всей силы впечатался в скалу. Дракончик вскочил на ноги.

— Твайлайт! — его голос сорвался на визгливый, панический крик. — Бежим! Сейчас же!

Но единорожка не двигалась. Спайк рванулся к ней, схватил за гриву и грубо дёрнул, выводя из ступора.

— Пошли! Они скоро вернутся, давай!

Твайлайт вздрогнула, приходя в себя, и тут же заковыляла, опираясь на плечо дракончика.

Спайк оглянулся лишь раз — на разрушенную трубу канализации и на кровавые брызги на камнях.

ᛉ ᛉ ᛉ

Они оставили водопад далеко позади. Камни под ногами были уже не такими скользкими, но от этого не становилось легче. Каждый шаг давался Твайлайт с огромным трудом. Теперь Спайк шёл впереди, а она хромала следом, вжимаясь левым боком в скалу. Её дыхание было сбивчивым, будто она только что пробежала марафон через весь Кантерлот.

— Ещё немного, — Спайк пытался перекричать резкие порывы ветра, впиваясь когтями в выступы камня. — Там впереди уступ пошире, сможем передохнуть!

Твайлайт не отвечала. Она прилагала все усилия, чтобы держать баланс, глядя в пропасть, уходящую на несколько сотен метров вниз, и время от времени её губы шевелились, будто она вела беззвучный спор с самой собой.

Добравшись до уступа, они устроились на отдых, словно на балконе бывшей кантерлотской башни Твайлайт.

— Как ты это вообще сделала? — не выдержал Спайк. — Ты же сказала, что пуста, как выжатый лимон!

— Не знаю, — прошептала наконец единорожка. Голос её звучал слабо и неуверенно. — Так не бывает. Это просто невозможно. Заклинания-вампиры такого уровня опустошают жертву на несколько месяцев, если ей вообще удаётся выжить… Но ты же видел? — в её голос вкралась странная, леденящая душу нотка торжества, почти восторга. — Я даже не представляла, что могу так.

Спайк фыркнул.

— А то, что ты, возможно, только что размазала по стенам несколько пони, — это нормально?

Твайлайт даже не вздрогнула. Она просто молча уставилась в бездну у своих ног, будто не услышала вопроса.

Луна светила ярко, освещая чистым светом узкую каменистую тропу. Ветер выл внизу, поднимая клубы пыли. Спайк прижимался спиной к скале, стараясь держать себя в узде. Слишком многое произошло за последние часы, что с трудом укладывалось в голове. Вдруг он обратил внимание, что у Твайлайт сильно дрожат конечности.

— Твай, ты как себя чувствуешь? — спросил он с тревогой в голосе.

— Лучше не бывает, — монотонно ответила единорожка через несколько секунд.

Дракончик аккуратно поднялся и прикоснулся к её лбу. Он был ещё горячее, чем в прошлый раз.

— Святая Селестия, Твайлайт! У тебя жуткий жар! Нам нужно поторопиться! Нужно добраться хотя бы до какого-нибудь укрытия! Пожалуйста, вставай, пойдём!

Он помог единорожке подняться на ноги. Они преодолели ещё несколько десятков метров, прежде чем скала ушла отвесно вниз, а прямо на пути не возник обрыв. Он был не слишком широким, и Спайк легко бы перепрыгнул его, но Твайлайт…

— Не помню, чтобы это было здесь в прошлый раз. Держись ближе к стене, сейчас я переберусь и помогу тебе, — произнес дракончик, перепрыгивая с уступа на уступ.

Твайлайт, прихрамывая, подобралась к краю. Она не могла разбежаться, чтобы прыгнуть. Взглянув на Спайка, она оттолкнулась что было сил, но её единственная рабочая задняя нога соскользнула. Единорожка не долетела совсем немного, уцепившись за противоположный край обрыва.

Спайк безмолвно рванулся вперёд, хватая её за предплечья. Её вес чуть не перевесил его, и он впился когтями ног в камень, чувствуя, как скользит всё ближе к краю.

— Держись! — закричал он, но Твайлайт беспомощно повисла в воздухе, её сломанная задняя нога болталась в пустоте, не находя опоры.

— Я… не могу! — голос наполнился отчаянием.

— Нет, нет! — Спайк сжал её копыта так сильно, что когти впились в плоть, пустив кровь. — Я тебя не отпущу! Ни за что!

Слёзы потекли по лицу дракончика. Он чувствовал, как Твайлайт медленно выскальзывает из его хватки.

— Лучше я упаду с тобой, чем…

Единорожка внезапно дёрнулась, пытаясь подтянуться, но попытка оказалась неудачной. Инерция тела утянула их обоих за край, и они полетели вниз.

Мир в глазах переворачивался кувырком. Ветер выл в ушах, скалы превратились в размытые полосы, а где-то далеко внизу чернела бездна. Спайк не кричал. У него даже не было мыслей — только ледяное, всепоглощающее: «Вот и всё».

Он обхватил Твайлайт, прижался к ней и закрыл глаза. Она тоже обняла его, грива хлестала дракончика по лицу.

— Держись крепче! — голос единорожки прорвался сквозь вой ветра. — Прижмись сильнее!

Сначала Спайк почувствовал, как все звуки мира затихают, растворяясь в небытие. Наступила тишина, такая внезапная и абсолютная, будто кто-то вырвал его из реальности.

Даже сквозь зажмуренные веки он увидел свет, что родился внутри, вырвавшись из самой глубины Твайлайт. Фиолетовые волны энергии обвили их, как щупальца, и Спайк вдруг ощутил, как его тело распадается.

Оно растягивалось, как капля мёда, превращаясь в миллиард крошечных частиц. Он видел каждую из них — они светились и вибрировали, переплетались с такими же частицами Твайлайт. Он чувствовал её магию — не как что-то чужеродное, а как часть себя. Он видел нить — тонкую, дрожащую, протянутую от них куда-то вниз к земле, далеко вперёд. В её пульсирующем свете всё вдруг стало прозрачным.

Скалы — призрачные, словно нарисованные дымом, небо — пустое, без луны и звёзд. И они — невесомые, будто их никогда не было. Весь мир скрутился в спираль. А потом — рывок. Пространство взорвалось в обратную сторону. Частицы сжались, слились, и…

…они рухнули на землю, вывалившись из ниоткуда. Спайк ахнул, перекатившись кубарем по мху. Он лежал, широко раскрыв глаза и ощупывая своё лицо, не в силах понять — жив ли он?

Внезапно тишину разорвал смех Твайлайт.

Это был не смех облегчения — а что-то дикое, неконтролируемое, почти безумное. Единорожка каталась по земле, взрыхляя её копытами, хватая ртом воздух, который всё ещё сыпал вокруг неё фиолетовыми искрами. Она хохотала, пока слёзы не потекли по её мордочке.

— Мы… мы… — Твайлайт давилась словами, пытаясь подняться на дрожащих ногах. — Ты видел?! Видел?!

Внезапно её глаза закатились, и она рухнула без сознания.

Спайк подполз к ней, трясясь. Его тело всё ещё переживало чуждое ощущение первой телепортации.

— Твайлайт?.. — он тронул единорожку за плечо.

Но та не отвечала.

ᛉ ᛉ ᛉ

Кажется, я падаю.

Не вниз — просто падаю, сквозь пустоту, где нет направлений. Вокруг — тьма, густая и мягкая, как чёрный бархат. Она плотно обволакивает меня, но не сдавливает. Вокруг — ни звука, только высокий, звенящий гул, словно кто-то водит копытом по краю хрустального бокала, наполненного до краёв моими сожалениями.

Впереди — мерцание. То ли звёзды, то ли глаза. Они плывут ко мне. Нет — это я несусь к ним, беспомощная, как осенний лист в водовороте. И вдруг — запах. Гарь. Пожар.

«Только не сейчас», — пытаюсь отогнать образы.

Но они уже здесь: разбитый камин, пара детских игрушек, хруст битого стекла под копытами. Я пытаюсь закрыть уже закрытые глаза, но веки — лишь тонкая плёнка между мной и этими образами.

«Я не хотела…»

Тьма вздыхает в ответ. Она тяжела, как мокрый плащ, и так же, как он, прилипает к телу. Она покрывает меня всю, становясь моим продолжением.

— Теперь ты будешь нести это в себе, — говорит чей-то голос.

Образы настигают меня — расплывчатые и эфемерные, но явные и настойчивые.

Дом в огне. Шум пожара. Запах дыма, въевшийся в шерсть.

Они нереальны. Это просто тени. Если не думать о них — их нет.

Но тяжесть не уходит.

Я не чувствую своего тела, только эту жуткую тяжесть — будто кто-то положил на грудь холодную могильную плиту.

Я пытаюсь закрыть уши, чтобы не слышать шум огня, но у меня нет ушей. Нет ничего, кроме пустоты и этих образов.

Вдруг снова раздаётся незнакомый голос без источника, но теперь я чувствую, что знаю его:

— Ты перешла черту, — теперь он звучит прямо у виска. — Но разве не ради этого ты всё затеяла?

Вопрос повисает в пустоте. Я хочу крикнуть, что всё пошло не так… Но образы вспыхивают снова, и на этот раз они горят у меня в груди, как клеймо.

— Нет… — бормочу я в темноту. — Это не я…

Из тьмы возникает город, который никогда не существовал — Кантерлот под солнцем, где Найтмер Мун смеётся вместе с сестрой.

Последнее изображение дрожит, как мираж, и рассыпается.«Это было возможно», — шепчет окружающая меня тьма. «Но ты выбрала иной путь».

Вокруг меня — Вечная ночь. Она висит надо мной, нерушимая, как проклятие. Моё проклятие. Потому что я не смогла остановить её. Потому что я подвела Селестию. Потому что…

— Ты требуешь от себя слишком многого, — говорит голос.

Я оборачиваюсь — но никого нет.

Огоньки видений вспыхивают ярче, и тогда я вижу их — силуэты в дверном проёме. Мать с жеребёнком. Стражник, которого я проткнула кочергой. Они не приближаются, не обвиняют. Просто стоят. Но этого достаточно.

Я пробую шагнуть вперёд, но ноги не слушаются — будто я прикована к этому месту.

«Неужели я умерла?»

Мысль скользит где-то на краю сознания, но не пугает.

Тьма смыкается, и последнее, что я слышу, — лёгкий, насмешливый звон бубенцов.

Я падаю.

Где-то в черноте, которая простёрлась вокруг, как бесконечный океан, где нет ни поверхности, ни дна. Лишь я и эта тяжесть — груз, придавивший грудь, заставляющий каждый вдох даваться с трудом.

— Я не виновата, — кричу я, но слова растворяются в темноте, не оставляя эха. — Я не убийца!

Тьма смеётся шелестом страниц.

«Все так говорят… пока не примут правду».

Где-то рядом со мной, в этой пустоте, плавают обрывки воспоминаний.

Дым. Крики. Огонь, пожирающий дом.

Я отворачиваюсь. Это не я. Это не моя вина.

Но пустота не принимает оправданий. Она давит, как груз на плечах — тяжёлый и неумолимый. «Ты могла остановиться. Ты могла выбрать другой путь».

Я чувствую на себе чей-то взгляд. Старый, мудрый, пронизывающий до костей. Он знает меня. Знает всё.

— Ты идёшь не той дорогой, — шепчет голос, который я никогда не слышала, но узнаю сразу.

Я хочу спросить: «Кто ты?» — но мои губы не слушаются.— Ты уже знаешь ответ.

Тьма сжимается. Из неё вырастают стены — мокрые, покрытые слизью. Канализационные туннели. Я снова там. Слышу крики стражников, хруст костей под обрушившимися камнями.

«Ты могла просто убежать», — настаивает тьма.

Но я знаю правду: нет. Не могла.

Перед глазами снова всплывает дом. Дверь распахивается, и оттуда выходит маленький жеребёнок. Он смотрит на меня и улыбается.

«Почему ты не спасла нас?»

Я отступаю. Ноги подкашиваются. В груди — жар, будто я проглотила пылающий уголь. Виски пульсируют так, словно голова вот-вот взорвётся.

И вдруг… холод. На голову опускается что-то тяжёлое. Шляпа.

«Ты не он», — произносит она голосом, словно сами звёзды говорят со мной.

Бубенцы звенят у меня в черепе. Сзади раздаётся голос:

— Ты боишься стать тем, кого ненавидишь. Но страх — плохой компас.

Я оборачиваюсь и вижу тень — высокую, размытую, будто смотрящую сквозь толщу времени. В её глазах мерцает то ли осуждение, то ли грусть. Старсвирл? Нет, лишь его отголосок, застрявший в звёздной пыли между нитями шляпы.

— Ты носишь мою шляпу, — говорит тень, и в голосе нет ни гнева, ни одобрения. Только холодное любопытство учёного, наблюдающего за экспериментом.

«Ты знаешь, что теперь на тебе?» — спрашивает тьма.

Я хочу спросить, хочу узнать, почему он здесь. Почему я здесь. Тень протягивает копыто. В нём — книга с вырванными страницами.

— Прочти. Если осмелишься.

Я тянусь…И просыпаюсь.

Но это ложное пробуждение — я всё ещё во сне. На мне шляпа. А вокруг — бесконечный океан чёрных чернил, где плавают обрывки чужих воспоминаний.

Я чувствую, как что-то скользит по моей спине — не боль, а прикосновение. Шляпа осматривает рану. Или швы, которыми она сшивает мою судьбу с судьбой того, кто носил её до меня.

Где-то вдали мерцают огоньки — крошечные, как звёзды, но они не светят, а лишь напоминают о себе. Это глаза? Или просто искры в моей горячечной голове?

«Ты сделала это», — шепчет тьма. Голосов много, они переплетаются, как корни древнего дуба. — «Это ты убила нас».

Я пытаюсь закрыть уши, но у меня нет копыт. Нет ничего, кроме мысли: «Я не хотела».

— Но сделала, — отвечает кто-то другой. Хриплый голос, знакомый до мурашек. Шляпа поднимается в воздух, срываясь с моей головы. Она парит в пустоте, и вдруг из-под её полей вытягивается тень. Длинная, изломанная фигура, похожая на единорога, но слишком угловатая, словно её нарисовал жеребёнок.

— Старсвирл! — мой голос звучит раздроблено, словно его пропустили через сито.

— Ты носишь мою шляпу, — эхо, застрявшее в войлочных складках высокого конуса, вновь достигает моих ушей. — А значит, обречена на тот же путь, на те же ошибки. На то же забвение.

Тень не приближается. Просто стоит там, на краю моего восприятия, и смотрит. Её взгляд обжигает.

— Ты думаешь, можно остаться чистой, сражаясь с тьмой? — продолжает тень. — Нет. Ты будешь пачкаться. Снова и снова. Вопрос лишь в том, перестанешь ли ты замечать грязь.

—Я не ты! Я хочу всё исправить! — кричу я в ответ. — Я не брошу Эквестрию в беде!

Тень не отвечает. На её абсолютно чёрном лице возникает улыбка, которую я не вижу, но ощущаю. Мне слишком жарко. Где-то далеко Спайк зовёт меня, но его голос тонет в этом океане тишины.

«Ты права», — вдруг соглашается шляпа, будто прочитав мои мысли. «Ты не он. Ты сделаешь хуже».

Силуэт единорога поворачивается ко мне спиной. Он смотрит в стену из тумана, где мелькают отражения — моё лицо, его лицо, снова моё. Тысячи моих лиц. Все одинаковые и все разные, как песчинки на пляже.

— Или лучше? — оборачивается он.Шляпа медленно опускается на мою голову. Её поля разворачиваются, как крылья летучей мыши, и вдруг —

Я падаю по-настоящему.

ᛉ ᛉ ᛉ

— Твайлайт?..

Спайк осторожно коснулся плеча единорожки, но она не шевельнулась, лишь слабо дышала. Лапы дракончика дрожали не только от адреналина, но и от странного ощущения, будто его тело до сих пор распадалось на частицы. Это было похоже на внутренний зуд, который невозможно почесать.

— Как, во имя гривы Селестии, это вообще сработало? — заворожённо выдохнул он.

Взгляд метнулся на шляпу Старсвирла, всё ещё сидевшую на голове Твайлайт. При падении она не слетела — будто приросла к голове единорожки. В лунном свете вышитые на конусе звёзды мерцали холодным, ядовитым золотом, словно подмигивая.

«Это из-за неё?»

Спайк не знал, хорошо это или плохо. Но если шляпа дала Твайлайт такую силу… что ещё она могла сделать?

Он огляделся, впиваясь взглядом в темноту, пытаясь отыскать Кантерлотскую гору, но не высмотрел ни башен, ни огней. Как будто кто-то взял и стёр целый город с полотна реальности.

Ветер, несущий с равнины запах прелой травы, принёс и знакомые очертания холмов, одинокой кривой яблони у ручья. Дракончик знал это место. Северная окраина Эппллузы, в двух, может, трёх часах быстрой ходьбы от их пещеры.

«Так далеко…»

Чешуя на спине встала дыбом. Раньше Твайлайт едва могла телепортироваться на несколько десятков метров, и после этого валилась с ног, хватаясь за голову от мигрени. А тут — такой прыжок, да ещё с пассажиром?

На фоне полной луны промелькнуло несколько силуэтов. Пегасы. Неважно, кем они были. Рисковать было смертельно глупо.

Тащить Твайлайт в охапку дракончик не мог — несмотря на худобу, единорожка была тяжелее него, да и больше. Но оставаться здесь было нельзя.

— Ладно, Спайк, думай! Герои всегда выкручиваются.

Рванув к ближайшему лысому кусту, он выдрал несколько толстых ветвей и начал сплетать их в подобие волокуши. Лапы дрожали, но он заставил себя работать быстрее. Готовый каркас он накрыл плащом Старсвирла и осторожно перекатил на него Твайлайт, стараясь не задеть рану.

— Держись, — прошептал он, хватая свою конструкцию.

Твайлайт оказалась не такой уж тяжёлой, но волокуша цеплялась за каждый камень, каждую кочку на земле. А перед глазами, назойливой, горящей картинкой, всплывала Кантерлотская гора. Там, в чёрном провале разрушенной канализации, остались те стражники. Один точно был ранен — Спайк видел, как его доспехи разбило ударом, а из-под шлема хлынула кровь.

А остальные?

Он представил хруст костей под камнями обвалившегося туннеля.

«Они могли выжить. Или нет».

Мысль скользнула холодом по спине. Он никогда не видел, чтобы Твайлайт использовала такую силу… А ещё тот пожар. Чёрный дым, поднимающийся над городом…

Волокуша зацепилась за очередной корень. Спайк дёрнул что было сил, услышав, как ветки хрустнули под весом Твайлайт.

— Фух… — он остановился, опершись лапами о колени и пытаясь отдышаться. Пот обильно выступил по всему телу. Он подождал, пока сердце не перестало колотиться как бешеное, затем снова потянул волокушу.

ᛉ ᛉ ᛉ

Лес уже был виден. Деревья стояли чёрной стеной, их ветви скрипели на ветру, словно шепчась друг с другом.

Лапы горели огнём, спина ныла от напряжения, но Спайк полз вперёд, повторяя как мантру:

— Ты выжила. Я выжил. Мы выберемся.

Вскоре тень первых деревьев наконец накрыла их, словно тяжёлое одеяло. Дракончик рухнул на землю, выпустив волокушу из онемевших пальцев, едва успев смягчить падение Твайлайт.

— Всё… — он задыхался. — Мы в безопасности…

ᛉ ᛉ ᛉ

Пещера встретила их холодным, сырым мраком, но даже этот мрак казался теперь чем-то родным и почти уютным после безумного хаоса Кантерлота. Спайк, едва переставляя ноги от изнеможения, ввалился внутрь. Его первым действием было схватить ковш и зачерпнуть воды из бочки у входа. Он пил с жадностью, от которой в горле запершило, а потом не раздумывая схватил горсть сушёных ягод и орехов из запасов и затолкал в рот, даже не различая вкуса. Он был голоден как дракон, но сейчас у него не было права думать о себе.

Дыхание Твайлайт стало тяжёлым и заметно участилось. Спайк осторожно переложил её на их самодельную кровать — груду тряпья и старой, выцветшей одежды, когда-то подобранной у разграбленной торговой телеги. Всё тело единорожки била мелкая дрожь, а бинты пропитались чем-то желтоватым и липким, издающим мерзкий запах.

Спайк замер, сжав кулаки.

— Проклятье! — прошипел он сквозь стиснутые зубы и внезапно, с неожиданной яростью пнул ящик с припасами. Тот с грохотом перевернулся, рассыпая по земле последние крохи их скудной провизии.

Вдруг вспомнился образ того пегаса-стражника — его перекошенное от боли лицо, охваченное пламенем, горящие крылья, безумный вопль… Дракончик надеялся, что тот выжил. Но в тот же миг возникла новая мысль — плевать! Если бы не тот гад, лекарства были бы здесь. Если бы не он, Твайлайт не была бы сейчас на грани.

— Если с тобой что-то случится… — Спайк не договорил, потому что не знал, что скажет дальше. «Я найду его и убью?» Он никогда не был жестоким. Но сейчас в груди клокотало что-то чужое, тёмное. Он посмотрел на Твайлайт, и сердце сжалось.

«Что делать?»

Дракончик огляделся, будто ответ мог быть высечен на стенах пещеры. У входа лежал обломок кристалла, который Твайлайт когда-то принесла «для красоты». Несколько ящиков, бочка с водой, кострище, засыпанное золой. Спайк развёл огонь, подкинув в него несколько поленьев, обежал все закоулки пещеры — лишь для того, чтобы убедиться: никаких лекарств нет. За год скитаний они так и не нашли ничего стоящего — несколько склянок с зельями от поноса да бинты. Бинты, конечно, были лучше, чем совсем ничего, но сейчас требовалось нечто большее.

— Держись, — пробормотал дракончик, не зная, слышит ли Твайлайт. — Держись, ладно? Я что-нибудь придумаю.

Его взгляд остановился на книжке, лежащей на пне у костра. «Принц-лягушонок». И вдруг он вспомнил: у них же был медицинский справочник! Твайлайт в шутку называла его «аптекой для нищих». Спайк рванул в дальний зал, где на шатком самодельном стеллаже из гнилых досок покоилась их небольшая библиотека. Он лихорадочно перебирал потрёпанные корешки, пока пальцы не наткнулись на нужный — толстый том с выцветшими буквами: «Основы полевой медицины».

— Глава шестая… — пробормотал дракончик, листая страницы. — «Лечение ран и инфекций подкопытными средствами». «Признаки заражения: жар, отёк, гнойные выделения…»

Текст расплывался перед глазами. «При отсутствии антисептиков допустимо использовать…» Далее следовал список из разных продуктов и веществ. Кое-что из этого можно было добыть прямо в лесу.

— «Первым делом — очистить рану…» — продолжал читать Спайк, переворачивая страницы дрожащими лапками, поглядывая на бледное лицо Твайлайт.

Да, определённо, в первую очередь стоило промыть рану как следует.

Дракончик схватил консервную банку, служившую им чайником, наполнил её водой и сунул в костёр. Вода зашипела, ленивые пузырьки поднялись со дна, и вскоре поверхность забурлила. Спайк снял банку, дал ей остыть до терпимой температуры, затем насыпал щепотку соли, тщательно размешал и лизнул — проверяя, угадал ли с концентрацией.

Подобравшись к Твайлайт, он, затаив дыхание, принялся разматывать грязные, заскорузлые бинты. Рана под ними была воспалённой, с отёчными, багровыми краями. Спайк сжал зубы.

— Держись, Твай…

Он смочил в солевом растворе чистый лоскут ткани и начал промывать рану, стараясь не давить. Вода в банке мутнела, окрашиваясь в розоватый цвет, смывая частички гноя и запёкшейся крови. Твайлайт дёрнулась, но не очнулась — лишь слабо застонала.

Неподалёку от пещеры раскинулось болото. Там, среди кочек, рос сфагнум — бледно-зелёный мох, упругий, как губка. Книга утверждала, что он вытягивает гной и способствует заживлению. Спайк нарвал его целую охапку, а на обратном пути заметил ивы, склонившиеся к воде. Дракончик содрал её кору полосками, а потом, уже в пещере, разжёвывал, пока та не превратилась в горькую кашицу.

Он обложил рану мхом, сверху нанёс ивовую пасту, а затем присыпал всё золой из костра — книга говорила, что щёлочь убивает гниль, а кора ивы — природное противовоспалительное. Последним слоем пошли свежие бинты, вымоченные в остатках солевого раствора.

Спайк вытер пот со лба. Лапки дрожали. Теперь оставалось только ждать.

Твайлайт по-прежнему не открывала глаза, но её дыхание, казалось, стало чуть ровнее.

— Пожалуйста… — прошептал дракончик, сжимая её копыто. — Ты обещала, что не оставишь меня…

ᛉ ᛉ ᛉ

Я дышу. Я ещё помню, как дышать. Вдох — и в лёгких разливается смерть, каждый выдох вырывает из меня жизнь. Я левитирую над собственной тенью, но не управляю полётом — меня швыряет, как щепку в океане, где волны — это сгустки тьмы, а шторм — мой собственный ужас, обретший плоть.

Я плыву в бездыханной пустоте, где само время расползлось, как гниющая паутина. Моё сознание — осенний лист в урагане, мечущийся между вдохом, приносящим едкий запах горящей плоти из того прокля́того дома, и выдохом, выплёвывающим хрипы стражников, раздавленных каменными объятиями рухнувшего свода. Их костлявые копыта протягиваются сквозь мрак, цепляясь за мою гриву, обвиняя шёпотами, что прорастают под кожей как чертополох, пуская корни в самое нутро.

Я — праматерь этого кошмара, ибо моё дыхание творит смерть на вдохе и пародию жизни на выдохе, затягивая в вечный танец между двумя безднами: ледяной вечностью небытия и обжигающим мгновением, где тени обретают голоса, шепчущие «убийца», а я, захлёбываясь отрицаниями, кричу, что они сами избрали свою судьбу, что если бы не их слепое поклонение Узурпаторше…

Я парю над Кантерлотом, но город внизу — не тот, что я знала. Улицы пылают, но пламя — чёрное, как чернила, а в его сердце танцуют силуэты с копытами, покрытыми пеплом. Они не видят меня. Я — призрак, неприкаянный дух, застрявший между мирами. Я — сон, который они не помнят. Каждый мой вдох — это смерть, вдыхаемая в лёгкие, каждый выдох — жизнь, превращаемая в прах, и я чувствую, как становлюсь одновременно и тьмой, и её прорехой, повелительницей этого безумного карнавала, где абстракции обнажают клыки, а страхи принимают обличье знакомых лиц.

Я понимаю, что сплю, но это знание — лишь тонкая масляная плёнка на поверхности бурлящего котла безумия, которая рвётся и затягивает меня глубже с каждым новым вдохом, превращая реальность в калейдоскоп искажённых воспоминаний и кошмаров.

Я трясу головой, зажмуриваюсь до боли, но когда веки вновь разлепляются, я оказываюсь в тронном зале Селестии, но трон пуст, а вместо солнечных витражей — чёрные дыры, вытягивающие свет. Из тени за троном выплывает Селестия, её грива струится, сияет как бриллиантовая река, а глаза… глаза пусты, как провалы в вечность.

«Ты сделала это», — говорит она тёплым голосом из прошлого, и её улыбка — точная копия той, что согревала меня в детстве.

— Я не хотела!

«Но сделала». Её грива мерцает, как северное сияние, но звёзды гаснут в ней одна за другой. Я понимаю — это не её голос. За маской Селестии прячется другая, и я чувствую, как Найтмер Мун просачивается в мой сон, как яд в кровь.

«Ты могла спасти нас обеих», — говорит двойник голосом наставницы, и его слова, беззвучные, как шелест перелистываемых страниц, вонзаются в самое сердце.

— Нет! Ты убила её! Ты и твоя ненависть!

Селестия улыбается, и зал рушится, увлекая меня в пропасть.

Вдох — и мир угасает, выдох — и он вспыхивает вновь, но уже искажённый, словно отражение в разбитом зеркале. Нет веса, нет опоры — только бесконечное падение сквозь слои тьмы, каждый из которых — новый круг ада.

Я оказываюсь у родительского дома. Мои качели на заднем дворе раскачиваются без постороннего усилия, сами по себе.

Я закрываю глаза — и открываю их перед дверью своей детской. Стены здесь не деревянные — они плоть, дышащая, липкая, пытающаяся переварить меня. На полу коридора — следы копыт, ведущие к колыбели. Я знаю, что не должна идти туда, но ноги несут меня сами.

В колыбели — я. Маленькая. Мёртвая.

— Ты могла остановиться, — звучит за спиной.

Я оборачиваюсь — и вижу Старсвирла. Его шляпа на моей голове тяжелеет, как камень.

— Ты носишь мою шляпу, — говорит он. — А значит, повторишь мой путь.

Я стискиваю зубы, пытаюсь сорвать шляпу, но у меня нет копыт.

За оконным стеклом моей спальни маячит силуэт старой кобылы. Её черты расплываются, превращаясь в маску Найтмер Мун, чей взгляд, невидимый и всевидящий, пронзает моё сердце снова и снова, как терновые шипы, впиваясь в самую душу, и я слышу шёпот: «Мёртвое жаждет родиться, рождённое обречено умереть», пока стены комнаты моего детства не начинают истекать чёрной смолой, обнажая кладку из осколков разбитых Элементов Гармонии.

Я пытаюсь сопротивляться её взгляду. Над ней висит пустая луна, изрыгающая потоки живой тьмы, а Найтмер Мун в облике Селестии с искажённой ядовитой улыбкой нашептывает: «Неважно, что выберешь… Тень настигнет тебя», и её слова превращаются в змей, обвивая мои ноги, утягивая в зияющий люк канализации, где из чёрной воды всплывают тела стражников — их жёлтые совиные глаза смотрят на меня без гнева, лишь с немым вопросом.

«Я не убивала вас», — шепчет разум, но кишки смрадного подземелья смыкаются, давя обломками, и из трещин выползают новые силуэты — безликие, но знакомые. Слившись в единую массу обвинений, они тянутся, пытаются схватить меня, но их конечности переломаны, копыта проходят сквозь пол, будто само пространство отвергает их, но не может изгнать. «Ты убийца», — шипят они хором, и я отшатываюсь, но за спиной — стена, горячая, как печь. Один из них, жеребёнок с обгоревшей гривой, тычется мордочкой в мою грудь: «Почему ты не спасла нас?»

Я кричу, что не виновата, что дом загорелся сам, что стражники сами полезли в туннель, но слова превращаются в дым, а дым — в щупальца, которые тащат меня вниз, в королевскую библиотеку Кантерлота, где стеллажи изгибаются, как рёбра гигантского зверя, а книги шепчут моё имя.

За окном — лицо. Старая кобыла с гривой, седой, как пепел. Она смотрит на меня сквозь стекло, и её глаза — две бездонные пропасти.

«Ты убила их», — говорит она голосом Спайка.

— Нет! — кричу я, но звук застревает в горле.

«Ты сожгла их», — продолжает она уже голосом Баквита.

Стекло трескается. Из щелей сочатся тени — чёрные, липкие, как смола. Они хотят схватить меня за ноги и утянуть вниз.

Я бегу через бесконечные врата библиотеки, где свитки шипят мне вслед беззвучными словами, рождающими ужас: «Ты убийца, поджигательница, виновница Вечной ночи!» И вот уже тени сгоревшей семьи Баквита протягивают обугленные копыта, хватают меня за хвост. Их обвинения жгут сильнее любого пламени.

Я просыпаюсь. Нет, это ложное пробуждение — ведь я по-прежнему в плену морока, но теперь передо мной моя башня в Кантерлоте, изуродованная кошмаром: её стены вытянулись в колодец без дна, уходящий в пучину немыслимой глубины, где даже эхо теряет голос.

За оконным стеклом, испещрённым паутиной трещин, будто морозными узорами, застыла Селестия — нет, это лишь жалкая пародия, ибо её глазницы — пустые вороньи гнёзда, а улыбка растягивается в непристойный оскал, обнажая клыки Найтмер Мун. «Ты предала её, себя и даже меня», — звучит её голос тройным эхом, и я пытаюсь бежать, но копыта приросли к полу, утопая в невидимой крови.

Моя башня внезапно вспыхивает адским пламенем — фолианты восстают синими языками тартарского огня, а страницы, обугливаясь, сворачиваются в гримасы погибших. Шляпа на моей голове тяжелеет, превращаясь в корону из шипов, что впивается полями в череп. Сквозь невыносимую боль я различаю в зеркальном отражении его: призрачный силуэт старого мага, сотканный из звёздной пыли и горького разочарования. Его взгляд — ледяное жало, вонзаемое прямо в совесть:

— Ты избрала путь заблуждений. Скольких ещё принесёшь ты в жертву своему фанатизму?

Я чувствую, как его осуждение сплетается с моей виной в удушающий саван отчаяния.

Несуществующие бубенцы шляпы звенят голосом древнего мага:

— Смотри, как точно ты повторяешь мои шаги по лабиринту самообмана!

Его фантом покидает зеркальную гладь, материализуясь передо мной, указывая копытом на фреску, где наши образы сливаются в двуглавого монстра, восседающего на троне из костей; моя грива рассыпается звёздным пеплом, обнажая череп, из трещин которого прорастают чёрные розы. Каждая — с шипами из осколков разбитых зеркал. Я отворачиваюсь, но все стены башни теперь — зеркала, множащие мои искажённые лики, и в зубах каждого — обугленный цветок, сорванный в саду тех, кто сгорел по моей вине.

Я дышу. Я вдыхаю — и это смерть. Я выдыхаю — и это жизнь.

Внезапно пространство переламывается — передо мной школа для одарённых единорогов, где терпкий аромат чернил и древних свитков сменяется сладковатым запахом свежеиспечённого медового коржика, но едва я протягиваю дрожащее копыто, лакомство рассыпается пеплом, обжигая губы горечью раскаяния. Врата снов распахиваются вновь, скуля на ржавых петлях.

Коридоры школы, некогда белоснежные, теперь окрашены в багрянец заката и золото распада, а в аудитории, где профессор Инквелл учила меня трансмутации, обитает незримый дух детоубийцы, чей зов — ледяное копыто на загривке — умерщвляет меня снова и снова, а над всем этим, словно паук в центре искажённой паутины, Найтмер Мун ткёт полотно сновидческой тьмы, с которого спадают тени, неведомые миру яви, тени, принимающие обличья тех, кого я не спасла, тех, чьи жизни оборвала. «Эта ночь, — шепчет Найтмер Мун, — ночь без созвездий, ночь вне хроноса, место запустения, порождённое тобой!». Я пытаюсь вонзить меч осознания в сердце этого кошмара, как гвоздь в древесину забвения, но клинок рассыпается чёрной статикой, искрящейся звёздным прахом, и я падаю вниз, сквозь кричащие в беззвучии звёзды, а снизу, из хтонической тьмы, зовёт сама Смерть, её зов пробуждает дремлющую во мне тень, и я постигаю страшную истину: я — дитя ночи, и моё подлинное лицо — ужас, сеющий безумие в плодородную почву самопознания, пока шляпа на моей голове коронует меня терновым венцом кошмара, и последнее, что я слышу перед погружением в новую бездну — хохот моего Тёмного Двойника, беззвучный шёпот испепелённой души: «Ты — отражение, ты — врата, ты — имя, сокрытое под слоями лжи!».

«То, что мертво, жаждет родиться, а рождённое обречено умереть», — шепчет Найтмер Мун, сбросившая маску Селестии, её лицо искажено гримасой боли и сожаления, а чёрные слёзы разъедают пол, открывая портал в беззвёздную вечность.

Я дышу. Вдох — и это жизнь. Выдох — и это смерть.

Я бросаюсь бежать, но земля ускользает из-под копыт, и я проваливаюсь в дом Мунденсер, где воздух пропитан ароматом чая и старых фолиантов. Книги на полках перешёптываются при моём появлении, страницы шелестят, как крылья мёртвых мотыльков. На столе — чашка чая, но когда я подношу её к губам, внутри оказывается кровь.

«Пей, — смеётся Мунденсер, но её голос — это голос Найтмер Мун. — Это твоя вина».

Я швыряю чашку, и она разбивается, но вместо осколков — черепа. Маленькие. Жеребячьи.

За её спиной — окно, и за стеклом — она, Найтмер Мун в обличье Селестии, но теперь спавшая маска не скрывает её истинной сути — это бездна, усеянная мириадами плачущих глаз. «Ты могла бы править со мной», — звучит её шёлковый голос, обволакивая разум.

И теперь я вижу её — Найтмер Мун, и теперь она не прячется. Она везде: в трещинах на стенах, в тенях под копытами, в отражении на поверхности моего собственного глаза. Её смех разрывает полотно сна, как коготь рвёт плоть, и я падаю в последнюю бездну, где нет ни света, ни времени, только горькое прозрение: я — убийца.

Я лечу в зияющую пропасть, где мутные реки уносят осколки моих оправданий, а внизу простирается море, чёрное как дёготь, усеянное кораблями-призраками с пони, что спят вечным сном из-за моей войны — и среди них плывёт тронный зал Кантерлота, но вместо трона — зеркало, отражающее не меня, а стальное чудовище с окровавленным рогом, и это моё истинное «Я», что я так отчаянно отрицала.

— Я убила их! Это я! — вопль застревает в горле, когда пространство смыкается в лабиринт багровых коридоров, где незримый дух детоубийцы дышит мне в спину, его присутствие — ледяное жало в сердце. Призрак гонит меня через бесконечные залы замка, где каждая дверь — портал в новую сакраментальную смерть: вот комната с моими родителями, низвергнутыми в колодец моего равнодушия. Вот зал с голубым солнечным небом, разбивающимся о скалы моей гордыни. Вот Спайк, наживую пришитый ко мне нитями слепой преданности.

Найтмер Мун продолжает ткать тьму, и из неё рождаются фантомы прошлого — они давят, вынуждая признать: да, я сотворила этот ужас, я источник этого запустения. Меч ясности, что пытаюсь вонзить в сердцевину кошмара, гнётся как воск под взглядом Старсвирла, чей призрак шепчет:

— Сколько раз ты уже проходила этот круг? Сколько душ принесла в жертву? — а Найтмер Мун смеётся, её смех — звон сорванных бубенцов, сводящий с ума, а я, задыхаясь, тону в мареве тьмы, где даже смерть отказывается быть избавлением.

Я падаю. Нет, это не падение — я давно на дне. Дне чего? Океана безумия? Собственной души? Вокруг — ночь без звёзд, ночь вне потока времени. Она шепчет: «Ты вдохнула смерть. Ты выдохнула тьму. Ты — причина и ты — следствие».

И где-то в этой тьме — смех Найтмер Мун. Он звучит как треск ломающихся костей.

«Добро пожаловать в мой мир, милая звёздочка».

Передо мной — зеркало.
Но в нём — не моё отражение.
Там — он.
Старсвирл.
Его грива — седая паутина веков, спутанная ветрами забытых знаний.
Он смотрит на меня оценивающе, словно учёный на неудачный эксперимент.

— Ты думаешь, можно остаться чистой, сражаясь с тьмой?

Я молчу.

— Нет, — отвечает он за меня. — Ты будешь пачкаться. Снова и снова.
— Вопрос лишь в том, перестану ли я замечать грязь? — заканчиваю я.

Зеркало трескается.
Из щелей течёт морская вода.
Теперь я на корабле. Над головой светит солнце, но его затмила луна.
Вода под нами — густая, как чернила. Другие корабли плывут рядом, но на их палубах — никого.

«Это гробы тех, кого ты ещё не убила», — шепчет тьма.

Я хочу проснуться.
Я должна проснуться.
Но когда я закрываю глаза, я оказываюсь в зеркальном зале. В каждом зеркале — я, но каждая — другая.
Одна — убийца.
Другая — жертва.
Третья — просто призрак, уже почти растворившийся в воздухе.

«Выбери», — шепчет Найтмер Мун.
Но я не могу.
Потому что всё это — я.
Я — тьма.
Я — свет.
Я — сновидица.
Я — сам сон.

Я падаю.
Нет — я уже на дне.
Это канализация, но стены здесь — из плоти. Они пульсируют, как гигантское сердце.
Впереди — свет.
Я бегу к нему, но с каждым шагом он удаляется.
За мной — топот.
Те, кого я убила.
Их копыта шлёпают по мокрому камню.
Я оглядываюсь — и вижу её.

Найтмер Мун.
Но теперь она — гигантская.
Её грива раскинулась, как ночное небо, усыпанное умирающими звёздами.
В глазах — целые галактики, схлопывающиеся в чёрные дыры.

«Беги, милая звёздочка», — говорит она, и в голосе её — грусть. — «Беги, пока можешь».

И я бегу.
Туннель сужается.
Стены смыкаются, как челюсти голодного зверя.
Мне не хватает воздуха — и я просыпаюсь.

Но это ложное пробуждение.

На мне всё ещё шляпа.
А вокруг — океан густых чернил, где плавают обрывки чужих воспоминаний.
И где-то в глубине — зелёные глаза.
Они смотрят.
Они знают.
Они ждут признания.

Я просыпаюсь.
Но это ложное пробуждение.
На самом деле я всё ещё сплю.
И так — снова и снова.
Пока я не приму, что всё это — правда.
И лишь тогда я наконец открываю глаза.

ᛉ ᛉ ᛉ

Сознание вернулось к Твайлайт медленным, тягучим просачиванием сквозь ватную толщу беспамятства. Веки оказались невыносимо тяжёлыми, свинцовыми заслонами, отделявшими её от реальности, которая, без сомнения, вновь окажется лишь новым витком изощрённого кошмара.

В абсолютной тишине раздавался размеренный треск огня. Твайлайт с ужасом осознала, что это — очередная уловка её измученного разума, который вот уже четверо суток подряд подсовывал ей ложные пробуждения, заставляя вновь и вновь переживать ужасные сцены.

«Нет, — молилась она беззвучно, сжимаясь внутри. — Только не снова. Я больше не могу слышать это…»

Тяжёлый, густой воздух был насыщен запахами влажной земли, прелых тряпок и чего-то ещё — сладковатого, лекарственного, отдававшего дымком подожжённых трав.

В воспалённом, всё ещё спутанном сознании единорожки промелькнула единственная ясная мысль: цикл повторяется. Сейчас появится дверь и войдёт Она. Или он. Или они. И всё начнётся сначала.

Но на этот раз что-то было по-другому. Твайлайт ощутила тяжёлое, тёплое, живое давление на своё копыто. Она заставила веки разомкнуться, и мир предстал перед ней расплывчатым, затянутым молочно-белой пеленой. Сквозь узкую щель между ресницами просочился размытый силуэт. Маленький, фиолетовый, с шипами на спине.

Рядом с ней, свернувшись калачиком и прижавшись к её боку, спал Спайк. Он крепко обхватил копыто единорожки обеими лапками, даже во сне не желая отпускать.

— Спайк… — имя сорвалось с губ хриплым, чуть слышным выдохом.

Но дракончик не шелохнулся. «Очередная иллюзия, — прошептал внутренний голос. — Сейчас он поднимет голову, и его глаза будут пустыми, а изо рта потечёт чёрный дым».

Она приложила невероятное усилие, пытаясь пошевелить онемевшим копытом. Мускулы закостенели и отзывались тупой болью. Твайлайт застонала, и Спайк вздрогнул, как от электрического разряда. Глаза дракончика распахнулись, мгновенно наполняясь привычной бдительностью и страхом, который не покидал его все эти дни. Он уставился на единорожку, не веря, заморгал, пытаясь стереть наваждение. На его глазах выступили слёзы невыносимого, оглушительного облегчения.

— Твайлайт? — взволнованно прошептал Спайк и, не став ждать ответа, в тот же миг обвил её шею лапками, прижимаясь мордочкой к её щеке, истерически всхлипывая. — Ты очнулась! Очнулась!

Дракончик повторял это слово, зарываясь мокрым носом в гриву, пока его тело сотрясали судорожные рыдания.

— Я думал… я уже думал…

Объятия были настоящими. Тёплыми, живыми, крепкими. Ледяная уверенность в том, что она всё ещё спит, начала таять, оставляя после себя лишь истощающую, всепоглощающую слабость. Кошмар отступил не сразу, он сопротивлялся, цепляясь когтями, но его власть уже была сломлена этим простым проявлением любви. Твайлайт попыталась обнять дракончика в ответ, но смогла лишь слабо пошевелить копытом.

— Я здесь, — прошептала она, и это было самым большим облегчением в её жизни.

Спайк отстранился, тыкаясь кулачком в глаза, пытаясь остановить поток слёз.

— Четыре дня, Твай! Это было хуже, чем тогда… — он снова прижался к ней.

Твайлайт медленно повернула голову, пытаясь лучше разглядеть Спайка, жадно высматривая каждую знакомую чешуйку. И тогда её взгляд запнулся о предмет, лежавший у её живота. Тёмная, мягкая ткань, вышитая золотыми звёздами и серебряными полумесяцами. Она лежала аккуратно, почти ритуально, будто возложенная на алтарь.

Спайк, видя направление взгляда, просиял сквозь слёзы.

— Я подумал, она для тебя очень важна, ты так гонялась за этой шляпой. Я держал её рядом, думал, может, она… поможет, — объяснил дракончик с наивной, трогательной верой в то, что артефакты великих магов обладают целительной силой.

Страх, холодный и стремительный, как удар кинжала, пронзил её.

— Убери её! — голос Твайлайт был полон такого первобытного ужаса, что Спайк мгновенно отпрянул, широко раскрыв глаза.

Единорожка дёрнулась, пытаясь оттолкнуть от себя ненавистную вещь, но тело не слушалось.

— Прошу, Спайк, убери её! Не могу на неё смотреть! — Твайлайт задыхалась, слёзы потекли ручьями, смешиваясь с потом на её щеках. — Спайк, прости меня… прости! Я совершила нечто ужасное и не уверена, что смогу искупить это…

— Эй, эй, тише, — залепетал дракончик, сгребая головной убор и швыряя его в дальний угол пещеры, где тот бесшумно шлёпнулся о камень. Его лапки, твёрдые и успокаивающие, легли на плечи единорожки. — Мы защищались. Они напали первыми. Я много думал об этом. Они ведь убили бы и меня, и тебя. Ты спасла нас.

Спайк говорил это с неестественной, вымученной уверенностью, словно долго и тщательно репетировал эту речь, пытаясь убедить в первую очередь самого себя.

— И я тоже виноват… — продолжил он. — Я так злился, что не добыл аптечку, что… желал кое-кому смерти. И мне до сих пор стыдно. Мы все можем сделать плохие вещи, когда нам страшно. И мы ведь не знаем, что с ними случилось! Может, они живы! Может...

— Они сгорели, — перебила его Твайлайт, голос прозвучал мертвенно-спокойно, окончательно, словно приговор. Она смотрела куда-то поверх головы дракончика, в тёмный свод пещеры, на отблески костра. — Когда ты убежал, дом загорелся… Та кобыла и… жеребёнок. Они не смогли выбраться. И не только они. Из-за меня, Спайк! Из-за меня.

Её тело снова затряслось от беззвучных, разрывающих душу рыданий. Вся тяжесть, весь ужас содеянного, который она отчаянно пыталась похоронить в самых тёмных глубинах своей души, вырвался наружу, сметая всё на своём пути.

Спайк замер, и на его лице застыла маска боли. Он догадывался, что там, в городе, случилось что-то плохое, но услышать всё вслух, облечённое в такие чёткие, неотвратимые слова… Он смотрел, как Твайлайт мучается, и сердце дракончика разрывалось на части. Медленно, осторожно он снова обнял единорожку, прижавшись к её щеке.

— Мне очень жаль, Твай… — его голос дрожал. — Мне так жаль… Но послушай меня. Я здесь. Я с тобой. Всегда буду. Это был… несчастный случай. Ужасный, но — случай. А ты… ты — Твайлайт Спаркл! Ты самая умная, самая добрая, самая сильная пони, которую я знаю. Ты спасла нас. И я люблю тебя. Ничто, слышишь, ничто не изменит этого.

Исповедь единорожки повисла в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком, но Спайк, казалось, не дышал этим ядом. Он просто был рядом, принимая её боль как свою собственную. Вина никуда не делась — она впилась в сердце стальными когтями, но тяжесть теперь казалась чуть менее невыносимой. Твайлайт больше не несла этот груз одиночку.

И тогда, словно в ответ на это мимолётное облегчение, её тело напомнило о себе примитивным, властным и неотложным требованием. Из глубины пустого, сведённого судорогой желудка поднялся и вырвался наружу низкий, урчащий стон. Он прозвучал оглушительно громко в пещерной тишине.

Спайк встрепенулся, его глаза снова вспыхнули.

— О! Еда! — воскликнул он, подскакивая на месте. — Я пытался тебя кормить, честное слово! Но ты ничего не глотала, только воду.

Он заёрзал, выглядя виноватым, как щенок, съевший праздничный торт.

— Остались только орехи да сушёные ягоды, но они были твёрдые, как камушки, и я боялся, что ты подавишься.

Твайлайт слабо кивнула, с трудом приподнимаясь. Мир на мгновение поплыл перед глазами, но голод был сильнее головокружения. Он пылал в ней теперь ровным, всепоглощающим пламенем, выжигая остатки слабости и апатии.

— Сейчас я, кажется, смогла бы проглотить даже эти камушки, — прошептала единорожка, и скорбная, изломанная улыбка тронула её потрескавшиеся губы. — Горсть ягод… я бы не раздумывая отдала за них эту проклятую шляпу.

Спайк опустил голову, нервно перебирая коготками.

— Я… я съел их. Вчера, — он признался в этом так, будто совершил тяжкое преступление. — Я так переживал, и сидел тут, и не знал, что делать… а они были такие маленькие, и я просто… не мог от тебя ни на шаг отойти, — добавил он уже почти шёпотом. — Я сам голодный.

Его собственный желудок, будто дожидаясь этой реплики, предательски заурчал.

В глазах дракончика читалась трогательная, безрассудная готовность немедленно броситься на поиски пропитания. Он был готов ради Твайлайт на всё. Как всегда.

— Ладно, — выдохнула она. Её силы были на исходе, и даже мысль о еде казалась истощающей. — Ладно, Спайк. Иди. Только будь осторожен, пожалуйста.

Дракончик просиял, как будто единорожка подарила ему целую гору его любимых сапфиров.

— Я мигом! Проверю одно место! И, может, кореньев наберу! Ты только не двигайся, хорошо? Лежи. Отдыхай. Я мигом!

И прежде чем Твайлайт успела пожелать ему удачи, маленькое фиолетовое тельце мелькнуло в проёме и растворилось в серой мгле Вечной ночи.

Тишина снова обрушилась на единорожку. Она закрыла глаза, прислушиваясь к удаляющемуся шороху шагов, и впервые за долгие месяцы подумала не о прошлом, а о будущем.

ᛉ ᛉ ᛉ

Спайк, присев на корточки, с негодованием разглядывал огрызки грибных ножек, торчащие из рыхлой лесной подстилки. Кто-то побывал здесь до него, оставив лишь жалкие объедки.

— Белки… Или те древесные гады, — с досадой проворчал дракончик, сжимая пустую корзину. Разочарование накрыло горькой волной. Он уже видел себя возвращающимся в пещеру с полной охапкой упругих, свежих белых грибов.

Вдруг его взгляд, скользивший по опушке, зацепился за неприметный куст, прятавшийся в тени огромного валуна, полностью закутанного в бархатные одеяла мха и причудливых лишайников. Тёмно-фиолетовые, почти чёрные ягоды блеснули в лунном свете на гибких ветвях.

— Лунный крыжовник! — сердце Спайка забилось быстрее от внезапной удачи. Эта ягода была особой: не нуждающаяся в солнце, растущая только в самых глухих, нетронутых уголках леса, она попадалась очень редко, но это всегда был настоящий праздник.

Он осторожно сорвал одну ягоду. Кожица была очень толстой и упругой, но вкус — замечательным, терпким и освежающим одновременно.

Набив рот до отказа, дракончик принялся методично обирать куст. Ягод было немного, но, по крайней мере, теперь он точно не вернётся с пустыми лапами.

Ободрённый находкой, он двинулся дальше, невольно заходя на территорию, которую они с Твайлайт обычно обходили стороной, пометив на карте как «запретную зону». Здесь деревья стояли реже и выглядели куда более угрюмо и подозрительно неестественно.

Несколько широких пней торчало из земли, всё вокруг было усыпано мелкой стружкой, хрустевшей под лапами, а воздух пах свежей древесиной и… грибами.

Спайк замер, всматриваясь в сумрак. У подножия одного из пней, прямо на ковре из опилок, теснилась целая колония грибов.

«Опята… Это же опята!» — ликовал дракончик про себя, срывая добычу и бережно укладывая их в корзинку поверх крыжовника.

Когда она наполнилась до краёв, Спайк ещё мгновение постоял, озираясь вокруг с торжествующим видом, а затем развернулся и, сверкая пятками, пустился обратно к пещере.

Когда он вернулся, то был готов, что Твайлайт уже с упоением штудирует злополучные дневники или возводит из камней и палок очередной чудовищный агрегат для постижения непостижимого, но с облегчением обнаружил, что единорожка спит. Сон её уже не казался болезненным и прерывистым; теперь это был глубокий, восстановительный покой. Черты лица Твайлайт наконец-то расслабились.

Решив не тревожить её, Спайк на цыпочках пробрался в библиотеку и открыл справочник по выживанию. В главе о смертельно ядовитых грибах ничего похожего на содержимое корзинки не нашлось.

ᛉ ᛉ ᛉ

Суп получился на удивление ароматным. Грибы, сваренные в чистой воде со щепоткой сушёных трав, издавали насыщенный запах, от которого у Спайка тут же потекли слюнки. Он зачерпнул ложку, проверяя еду на соль, и обрадованно облизнулся. Затем разлил душистый бульон с плавающими в нём грибными шляпками по двум деревянным чашкам, аккуратно поднёс одну к Твайлайт и мягко коснулся плеча единорожки.

— Твай? Проснись. Я тебе покушать принёс.

Она сонно заворчала что-то неразборчивое, но глаза всё же медленно открылись.

— Сама поешь? — спросил дракончик, но единорожка лишь слабо помотала головой. Магия, что всегда была её продолжением, теперь дремала где-то на дне, исчерпанная до последней искры в зале обсерватории. Твайлайт была беспомощна, как жеребёнок.

Спайк пристроился рядом и зачерпнул густой бульон самодельной ложкой. Одну — себе в рот, одну — Твайлайт. Она ела покорно, почти машинально, но после третьей ложки её брови поползли вверх.

— Неожиданный вкус… — прошептала она, причмокивая. — Сладковатый… и какой-то металлический оттенок. Ты уверен, что это не поганки какие-нибудь, Спайк?

— Абсолютно! — с готовностью отозвался Спайк, гордый своей находкой. — Я всё проверил по книге! Трижды! Никаких признаков яда. Держи, посмотри сама.

Он принёс целый гриб и протянул его единорожке. Твайлайт взяла его в копыто, повертела, поднесла ближе к глазам, и вдруг её лицо исказила странная гримаса, средняя между шоком и невероятным весельем. Тихий, сдавленный смешок вырвался у неё из груди, потом ещё один, и вот она уже хохотала, давясь и плача одновременно, закатываясь в припадке абсолютно неуместного, истерического веселья.

— Ох… ох, мои рёбра, святая Селестия… — всхлипывала она, тыкая копытом в гриб.

Спайк побледнел, чашка чуть не выпала у него из лап.

— Что? Что такое? Я ошибся? Оно ядовитое? — завизжал он. — Плюнь немедленно! Выплёвывай всё!

— Нет-нет-нет, — Твайлайт мотала головой, всё ещё давясь смехом. — Не яд… ну, то есть не в классическом понимании.

Она снова захихикала, закрывая глаза:

— Это, мой дорогой кулинар, Psilocybe azurescens. Псилоцибиновый, галлюциногенный гриб.

Единорожка открыла глаза, и в них плескалась уже не внезапная буря веселья, а нечто иное — трезвое, почти учёное осознание грядущего безумия, смешанное с горькой иронией.

— Ох, а я только вырвалась из этих кошмаров… В ближайшие несколько часов, — произнесла Твайлайт с преувеличенной театральностью, — с нами будут происходить очень… интересные вещи. Я настоятельно рекомендую тебе не подходить ко мне, не вступать в контакт и ни в коем случае больше не есть этот великолепный супчик. Просто… Расслабься где-нибудь. И не бойся. Всё будет хорошо. Через несколько часов всё должно пройти.

Сначала края предметов задрожали и поплыли, будто кто-то провёл мокрой кистью по ещё не высохшей акварельной картине реальности. Грубые каменные стены задышали, расширяясь и сжимаясь в такт сердцебиения. Отбрасываемые тени ожили, сорвались с мест и превратились в струящиеся, розовые реки, которые текли по полу, сливаясь в причудливые, гипнотические, постоянно меняющиеся узоры. Воздух загустел, стал видимым, переливаясь всеми цветами радуги. Потолок пещеры растворился, открыв вид на безумное, невообразимое, непостижимое спиральное небо, усыпанное вращающимися геометрическими фигурами вместо звёзд. Время потеряло всякий смысл, растягиваясь в бесконечность и сжимаясь в точку за одно мгновение. Копыта казались чужими, сделанными из чистого света и энергии, а голова была тяжёлой, как целая планета, и в то же время невесомой, готовой оторваться и улететь в этот калейдоскопический хаос.

Твайлайт услышала, как смеётся Спайк. Он разглядывал свои лапки и пытался делать снежного пони на полу пещеры.

— Скорее бы это закончилось, — прошептала единорожка в переливающуюся всеми цветами пустоту, и на её губах почему-то расползлась широкая, счастливая улыбка.

ᛉ ᛉ ᛉ
Наступила тишина. Предкосмическое, обожествлённое состояние. Я-в-Себе. Всё, что было — боль, вина, огонь, крики — сжалось в микроскопическую точку, сингулярность былого поражения, и было выброшено за пределы моего существа как ненужный балласт ради нового витка существования. Я не чувствовала ничего, кроме холодной, полной, величественной в своей завершённости пустоты. Это и была победа. Абсолютная, тотальная, безразличная.Я отринула слабость, переплавив её в топливо. Я изолировала ошибку, заключив её в кристаллическую решётку памяти, где она не могла более отравлять токи решений. Я стала чистой, незамутнённой потенцией, лишённой аффекта, неподвижным умом в самом эпицентре урагана собственного творения, порождённого моим же падением.Но в самой сердцевине этой победы, в её идеальной геометрии, уже зрело семя грядущего поражения. Ибо что есть победа, как не отказ от чего-то? А каждый отказ — это уже нарушение изначальной целостности.Нарушение пришло не извне. Оно вызрело внутри, как кристалл льда в переохлаждённой воде. Это было искажённое влечение — не к свету, а к результату. Слепое, одержимое стремление к финальной точке, где смерть Найтмер Мун и отмена Вечной ночи станут не местью, а неизбежным, бесстрастным математическим выводом, железным следствием выстроенной мной безупречной логической цепи. Мой разум, отточенный годами исследований, вошёл в новый транс — не медитативный, а маниакальный, где единственной мантрой была Цель.И это стремление, этот новый вектор воли, дрогнув, нарушил автаркическое безмолвие моей победы.Тишина не превратилась в какофонию. Она кристаллизовалась. Стон сгоревших, хрип раздавленных — всё это перестало быть памятью, отягощённой виной. Оно стало информацией. Данными. Тактическими сводками о цене манёвра. Они не вызывали ни отвращения, ни страдания. Они просто были, как нейтроны в атомном ядре, не несущие заряда.Яйцо — моя прежняя, рефлексирующая самость — не треснуло. Оно кальцинировалось. Его скорлупа стала алмазной твёрдости, непроницаемой для внешних суждений и внутренних терзаний. Внутри не осталось места для чего-либо, кроме холодного огня цели. Это не было хаосом. Это был новый порядок, рождённый через онтологическую катастрофу старого «я». Зародыш новой вселенной, где не было места вопросам «можно ли?» а только безжалостное, чистое «как?»И в этой новой, рождающейся вселенной моего сознания первый закон, отпечатавшийся на её стенах, гласил: цель — не оправдывает средства. Цель — отменяет само понятие средств. Есть только путь и конечная точка. Всё, что лежит на пути, является его частью. Не помехой, не ценой, а топографической особенностью. Камень, река, город, жизнь.Это было не безумие. Это была ясность. Мучительная, невыносимая, совершенная в своей чудовищной простоте.Афотическая вечность, что наблюдает за мной, слепа. Она не видит причин, лишь вспышки — фосфены на её безглазой сетчатке. Вспышка — горящий дом. Вспышка — стоны из-под завалов. Вспышка — я, сжимающая в зубах окровавленную кочергу. Для неё это не история, не трагедия, не вина. Лишь хаотичный, лишённый смысла узор из света и боли. И в этом — моё единственное, чудовищное утешение: что где-то там, за пределами, вся моя агония есть не более чем случайная искра в вечной тьме. Красиво. И абсолютно бессмысленно.Под поверхностью моего былого «я», под слоями учебников, заклинаний и правил, под кожей из моральных догм и криков совести, прорастает иная плоть. Она рождается не во вспышке озарения, а в ослепительном, обжигающем мрак пламени пылающего дома. Она делится и множится, эта плоть, вытесняя старую, ту, что молила о прощении и застыла в ужасе.Воля к исправлению стала менструумом, в котором все старые формы моего «я» должны были раствориться, чтобы дать начало новому «Я». Время было лишь фоном, тюремщиком этого процесса. Но моя Воля была архитектором. В тонах и тональностях моих мыслей, в ритмах путей, что сплетались и расходились в неизвестное, я излучала реликтовое тепло тех конфигураций души, которые пытались сохранить изначальный закон: «Не навреди».Но этот закон был слаб. Бесконечно уступающий новому, чудовищному паттерну.Бессознательное — не моё, а некое космическое, вселенское — хранило, записывало, осаждало в себе каждый мой поступок. Оно было слабым, но безграничным током, что протекал сквозь все слои моей реальности, дрейфуя вместе с паутиной времени. Оно влияло на мысль через субстраты моего космоса. Оно было шаблоном страдания. Фундаментальным семенем того, что должно было взойти.И я увидела механику. Всё, что существовало во мне в закрытом, неподвижном состоянии до обретения форм — моя чистая, не запятнанная кровью любовь к знаниям, моя вера в лучшее, моё представление о добре — всё это было вечно сохраняемым потенциальным процессом. Теперь, под прессом Воли, оно становилось апериодической последовательностью в континууме моего падения сквозь тьму. В какофонической глоссолалии обратных существ — моих уродливых, рождённых болью мыслей — феномены повторялись и впечатывались в мою психическую конституцию как формы без субстанции.«Цель не оправдывает средства» — была такой формой. Пустой, механической. Она была скована «возможным» — тем, что я считала возможным для себя совершить. Украсть? Обмануть? Возможно. Убить? Нет. Никогда. Эта форма была мне отвратительна.Но была и другая. «Цель не должна видеть препятствий». Это не вседозволенность. Это — тотальная фокусировка. Это признание, что сами «препятствия» — иллюзия, порождённая моим скованным сознанием. Что моя вина, мои «грехи» — лишь тени, отбрасываемые моим же страхом перед действием. Что истинное Избавление наступит не тогда, когда я искуплю каждый проступок, а когда сотру саму возможность этих проступков, вернувшись в точку до их свершения. Достижение Цели — исправление времени — автоматически аннулирует саму концепцию вины. Вина не будет уничтожена; её попросту никогда не существовало.Проблема была в том, что моя воля всё ещё была скована «возможным». Паттернами поведения «хорошей пони». Пока я слушала какофонию и истерию своего несовершенства, пока я позволяла им править мной, никакая моя воля не могла превратиться в «ДА». В утверждение творения. В акт абсолютной, верховной воли, которая одна имеет право отменить законы — в том числе и закон причинности, приковывающий меня к содеянному.Я находилась в абсолютном вакууме и смотрела на плащ и шляпу Старсвирла в своих копытах.Они были ключами.Ключами не к путешествию во времени.Ключами к отмене самого Времени как барьера.И чтобы повернуть их, мне требовалась не сила. Мне требовалась та самая верховная воля, что не видит препятствий, ибо для неё не существует понятия «препятствие» — есть лишь путь к Цели.Мне предстояло перестать быть Твайлайт Спаркл, которая совершила ошибки.Мне предстояло стать той, для кого ничего этого не произошло.И это начиналось не с магии. Это начиналось с решения. С тихого, беззвучного «ДА», произнесённого в глубине души, которое отменяло всё, что было до него.

Глава 4

Воздух в пещере был густым и сложным, словно слоёный пирог из ароматов. Верхней, самой заметной нотой висел дым от костра, под ним — влажное, землистое дыхание мха, а ниже, едва уловимо, струился сладковатый запах, который Спайк в своём новом, просветлённом состоянии безошибочно определял как «запах фиолетового». Аромат был тёплым, бархатистым и казался осязаемым, будто его можно было потрогать кончиком языка.

Дракончик лежал на спине, уставившись в потолок пещеры, и не мог перестать улыбаться. Каждый бугорок на камне был прекрасен и уникален, каждый выступ отбрасывал тень такой изысканной и сложной формы, что её хотелось изучать часами. Он чувствовал себя так, будто его выскребли изнутри до блеска, наполнили жидким светом и оставили сушиться на солнце. Солнце Спайк не видел, казалось, уже целую вечность, зато теперь его тепло — настоящее, золотое, ласковое — жило где-то глубоко в груди и пульсировало там ровным, умиротворяющим светом.

— Ты всё ещё улыбаешься, — раздался спокойный, слегка хриплый голос сбоку. — Я уже минут десять за тобой наблюдаю. У тебя губы не устали? А ещё у тебя нос шевелится.

— Что? — спросил Спайк, и его собственный голос показался ему странным, новым, незнакомым инструментом, звучание которого он слышал впервые.

— Нос. Шевелится. Как у кролика. Видимо, там внутри всё ещё празднуют, — Твайлайт фыркнула — и тут же застонала, прижав копыто к боку. Сломанные рёбра напомнили о себе резкой, острой болью, которая, впрочем, казалась сейчас чем-то мелким и несущественным.

— Это было потрясающе! — выдохнул дракончик, и его хвост выбил по полу счастливую дробь. — Я летал! Ну, не я, а мои мысли! Они были такими лёгкими и разноцветными! И пол подо мной был как огромный мягкий пуфик из зефира. А потом я понял, что у меня есть лапы, и они такие классные, с такими фиолетовыми-префиолетовыми чешуйками, и я их так долго разглядывал! Это лучшие лапы на свете! Я даже помню, как пытался обнять свой собственный хвост, потому что он казался мне самым добрым существом во вселенной.

— Звучит… эпично.

Спайк медленно перевёл взгляд на Твайлайт. Та полусидела, прислонившись к стене, и её грива была растрёпана так, будто через неё пронеслась целая стая разъярённых диких котов. Взгляд был спокойным и немного отстранённым, но на мордочке тоже играла лёгкая, почти неуловимая улыбка.

— Знаешь, я, кажется, вспомнил, каково это — быть по-настоящему счастливым. Как будто мне снова три года, и я только что съел целую тарелку самых сапфировых сапфиров, а ты читаешь мне на ночь «Основы термодинамики».

Твайлайт не смогла сдержать короткого смешка. Рёбра тут же неприятно кольнуло.

— Ай-яй! Смеяться теперь — то ещё удовольствие. — единорожка осторожно вдохнула. — Но я рада, что твой опыт был таким позитивным. Ты заслужил немного… э… безоблачного неба в своей голове.

— А ты? — спросил Спайк, перекатываясь на бок и подпирая голову лапой. — Как ощущения? Голова не кружится? Крылья не выросли? Ты точно помнишь, кто ты? Видела, как стены двигались? А как я поймал радугу, которая вытекла из костра? А как ты рассказывала мне о… о…

Спайк замолчал, нахмурившись:

— О чём ты мне рассказывала? Ничегошеньки не помню! Но было так здорово!

— Я и сама почти ничего не запомнила, — Твайлайт задумчиво провела копытом по одеялу из плаща Старсвирла. — Но было… не страшно. Совсем не так, как предыдущие кошмары. Это было похоже на… на огромную, сложную библиотеку, где все мои мысли идеально упорядочили и разложили по полочкам.

Единорожка на мгновение закрыла глаза, ловя это ускользающее ощущение:

— Чувствую себя так, словно меня разобрали на детали, вытряхнули оттуда всю пыль и паутину, смазали шестерёнки в голове и собрали обратно.

Твайлайт помолчала, глядя на багровое мерцание тлеющих углей.

— И я всё ещё виню себя. За всё, — голос дрогнул, но не от отчаяния, а от странного, спокойного принятия. — Но теперь я как никогда уверена, что должна пройти этот путь и исправить всё, что можно исправить.

Спайк подполз ближе и без слов обнял единорожку за шею, прижавшись щекой к её плечу. Твайлайт опустила голову, коснувшись гребня дракончика подбородком.

— Знаю, — прошептал он. — И буду рядом, чтобы напоминать тебе, что ты — Твайлайт Спаркл, и ты уже самая крутая и умная единорожка в Эквестрии, даже со сломанной ногой. И что бы ни было в тех дневниках, мы с тобой во всём разберёмся. Даже если для этого придётся есть эти странные грибы каждый день.

— Это не игрушка, Спайк. При беспечном использовании они могут вывернуть твой разум наизнанку, и не факт, что потом свернут обратно. Святая Селестия… — Твайлайт покачала головой, смотря на почти полные деревянные миски. — Я даже думать боюсь, что бы было, если б мы съели всё.

— Понял. Не играть с едой, которая превращает тебя в зефирного кролика. Договорились.

Уголки губ Твайлайт дрогнули, и она с нежностью потрепала дракончика по гребню.

— Спасибо тебе. За всё. Ты и представить не можешь, как я благодарна, что ты сейчас рядом. И что ты не растерялся тогда с моей спиной, — единорожка с теплотой провела копытом по аккуратно наложенным бинтам. — Ты мой герой.

— Да брось, — отмахнулся дракончик, слегка смущённый. — Я же не мог просто сидеть без дела.

Эмоциональный подъём, последовавший за путешествием по галлюцинациям, их шутки и искренний разговор сделали своё дело. Твайлайт почувствовала прилив давно забытой лёгкости и решимости. Она посмотрела вглубь пещеры, туда, где ютился её импровизированный кабинет.

— Итак… — она хлопнула копытами по лежанке, слегка вскрикнув от внезапной боли в рёбрах. — Ай! Пегасьи перья… Ладно, не важно! Я готова. Где они? Где эти книги? Пора приниматься за работу!

Спайк тут же отпрянул от единорожки, его улыбка сменилась выражением лёгкой тревоги.

— Эй, не так быстро, пауэрпони! — дракончик запрыгал перед ней, размахивая лапами. — Во-первых, они никуда не денутся! Я убрал их подальше, в самый тёмный угол библиотеки, за самый большой сталагмит. И прикрыл самым скучным справочником по классификации лишайников. Пусть полежат, познакомятся с другими книжками. А во-вторых, посмотри на себя! Какая ещё работа?!

Он насупился, пытаясь скопировать собственную строгую лекторскую манеру Твайлайт:

— Предписание лекаря Спайка: постельный режим, обильное питьё и никаких стрессов! Видишь? — дракончик ткнул когтем в сторону повязок: — Моё лечение работает! Заживает быстрее, чем должно! Но нога-то ещё сломана! И рёбра! Тебе даже смеяться больно!

Единорожка кратко вздохнула, признавая правоту. Она легла, снова чувствуя лёгкую, приятную усталость.

— Ладно-ладно, доктор Спайк. Ещё пару дней. Но потом — ничто не спасёт эти дневники от моего любопытства!

— Договорились, — успокоенно улыбнулся дракончик. — А пока — завтрак! Оставшийся крыжовник и крапивный чай. Без сюрпризов. О, кстати! Мой хвост помог мне придумать крутой рецепт тушёного мха с сушёным луком!

ᛉ ᛉ ᛉ

Прошло двое суток полного покоя, прерываемого лишь сном, едой и сменой повязок. Рана на спине затягивалась с поразительной, почти магической скоростью, и теперь Твайлайт терзал невыносимый, навязчивый зуд, заставлявший её ворочаться на жёсткой лежанке, скрежеща во сне зубами. Сломанная нога, туго зафиксированная в неуклюжей, но надёжной шине, отзывалась нестерпимой пульсацией, превращая любое движение в пытку. Каждое утро Спайк проверял, не ослабла ли шина, и каждый вечер аккуратно снимал старые, пропитанные травяными отварами бинты со спины единорожки, чтобы наложить новые — чистые, выстиранные в лесном озере и высушенные у костра. Он хозяйничал в пещере с тихой, сосредоточенной важностью полевого хирурга, и Твайлайт, наблюдая за ним, испытывала странную смесь гордости, нежности и щемящей боли от осознания, что именно он, её маленький помощник, теперь нянчится с ней.

Единорожка лежала на спине, уставившись в потолок и смертельно изнывала от скуки. На грубом деревянном чурбане, служившем тумбой, покоился раскрытый «Принц-лягушонок». Твайлайт знала его уже наизусть, до последней запятой. Это была её десятая, а может, и одиннадцатая вычитка. Спайк, этот коварный мелкий тиран, откровенно саботировал её просьбы принести что-нибудь ещё из их скромной библиотеки, выторговав железную клятву не вставать и не делать резких движений. Клятву, которую Твайлайт, разумеется, нарушала каждый раз, едва его фиолетовый хвост скрывался за поворотом туннеля. Она позволяла себе осторожно, через боль, держась у стены, подниматься на ноги чтобы проверить, насколько восстановились её силы, и сделать несколько неуверенных шагов.

Вход в пещеру загородила знакомая тень. Спайк вернулся, и по его довольной, чуть уставшей улыбке было ясно — охота удалась.

— Ну что, как самочувствие? — бодро спросил дракончик, сбрасывая с плеча сплетённую из лозы корзину.

— Если я ещё раз перечитаю про то, как принцесса целует лягушку, у меня случится рецидив, — мрачно буркнула Твайлайт, косясь на книгу.

— А я всё ещё считаю, что это шедевр!

Спайк принялся выгружать добычу: несколько корешков причудливой формы, пучок странных листьев и, наконец, главный трофей — всё остальное пространство занимали тёмные ягоды. От них сразу же потянулся терпкий, сладковатый аромат.

— Смотри-ка! Везёт мне, не иначе! Ещё один куст лунного крыжовника нашёл, весь усыпанный ягодами! И грибов набрал, — провозгласил он с торжеством. — И да, это точно не те самые. Больше никаких путешествий в страну бризи.

Твайлайт невольно улыбнулась.

— Это замечательно, Спайк. Может, теперь ты смилостивишься и принесёшь мне что-нибудь поадекватнее, чем история об амфибии королевских кровей? Я уже могу цитировать эту книжку наизусть. И знаешь, чем больше я её перечитываю, тем отчётливее вижу, что это полнейшая ерунда с логическими дырами размером с Абиссинию. Вот, послушай, — единорожка лихорадочно схватила книгу, — …Лягушонок в тот же миг испустил истошный крик, через себя перекувырнулся…» Нет, это не то.

Твайлайт открыла другую закладку:

— «И тогда принцесса, сжалившись над несчастным земноводным, склонилась и коснулась его своими алыми устами, исполненными любви и сострадания, а её чистое сердце растопило злые чары». Алыми устами, Спайк! Серьёзно? Чистое сердце? А где здесь, простите, теория трансмутационного эквивалента? Где анализ магической составляющей проклятья? Где, в конце концов, элементарная логика? Почему злой колдун вообще выбрал такую неэффективную и сомнительную форму заклятья? И почему её «чистое сердце» сработало именно в момент поцелуя, а не, скажем, когда они в обнимку делили завтрак? Это же полнейшая ахинея!

Спайк, возившийся у костра с котелком, усмехнулся, зажимая рот лапой, чтобы не расхохотаться слишком громко.

— Может, колдун был романтиком? А принцесса была особой масти. С алыми устами. Или у неё просто слюна магическая. Ты же знаешь, в сказках всё возможно, — дракончик причмокнул в сторону единорожки, сверкая зубастой ухмылкой.

— Или автор никогда в жизни кобыл не видел, — парировала Твайлайт, но уже поддаваясь веселью. — Представляешь, она его целует, а он превращается не в принца, а в… ну, я не знаю, в гигантскую муху? Или в тыкву! Было бы не менее логично с точки зрения тамошнего сюжета.

— Главное, чтобы не в таракана, — с придыханием заметил Спайк. — Я ими уже на всю жизнь сыт.

Они ещё немного поболтали о всякой ерунде — о том, как Спайк чуть не свалился в овраг, о том, как странно поют какие-то новые птицы в лесу, о том, что пора бы уже починить прохудившуюся бочку для воды. Лёгкий, почти беззаботный разговор был бальзамом для их израненных душ. Но Твайлайт не могла долго оставаться в этом состоянии покоя. Она вздохнула и посмотрела на Спайка с решительным видом.

— Ладно, безделье — это, конечно, прекрасно, но не для меня. Я чувствую себя уже достаточно хорошо, чтобы заняться делом. Сидеть на месте я больше не могу, мой мозг начинает ржаветь. Помоги мне дойти.

Спайк перестал перебирать грибы и кивнул без лишних вопросов. Он видел огонь в глазах единорожки и знал, что его не погасить.

Передвижение давалось нелегко. Твайлайт ковыляла, подгибая сломанную ногу, стараясь не касаться ей земли. Это было неуклюже, медленно и отзывалось болью в боку от напряжённых мышц. Спайк шёл рядом, наготове, чтобы тут же подхватить её, если она споткнётся о неровный камень пола. Магия Твайлайт всё ещё не отзывалась. Обычно она чувствовалась всегда — тёплый, готовый к действию резервуар силы. Сейчас там зияла пустота, холодная и бездонная. От этого становилось жутко и неуютно, будто единорожка потеряла часть себя.

Добравшись до грубого каменного «стола» — широкой плоской глыбы — Твайлайт тяжело опустилась на пень.

— Подай их, пожалуйста, — тихо попросила она.

Спайк кивнул и направился к дальнему углу, где в тени лежали три потрёпанных тома. Он бережно положил их на камень перед единорожкой.

— Вот, — сказал дракончик, отступая. — Желаю приятно провести время в компании мёртвого деда-колдуна, а я пойду наш ужин дособираю. Крикни, если что понадобится.

Он принёс кружку травяного чая, поставил рядом две банки, в которых мерцали, переливались мягким зелёным светом пойманные светлячки. Они создавали вокруг Твайлайт уютный, интимный ореол для чтения. Спайк удалился обратно к костру, и вскоре до единорожки донёсся его бессвязный, тихий напев, сливавшийся с потрескиванием поленьев.

Твайлайт с почти благоговейным трепетом провела кончиком копыта по потёртому переплёту первого тома. Лёгкое, почти пьянящее головокружение охватило её. Вот он. Ключ. Ответы. Знания, которые могли всё исправить. Она сделала глубокий вдох и, словно совершая древний ритуал, медленно, торжественно приоткрыла первую страницу.

И замерла.

Страница была абсолютно пуста.

Она моргнула, вспомнив, что иногда авторы так делают. Перевернула страницу. Пусто. Ещё одну. И ещё. Чистый, пожелтевший пергамент, на котором не было ни единой буквы, ни чернильной кляксы, ни царапинки от пера. Твайлайт панически пролистала всю книгу, затем вторую, потом третью. Ничего. Только шуршание сухой бумаги да нарастающий гул отчаяния в ушах.

Сначала это было просто ошеломлённое недоумение. Может, это шутка Спайка? Но нет, она видела эти книги десятки раз в обсерватории, и ни с какими другими спутать их было невозможно, да и Спайк ни за что не поступил бы так жестоко.

Затем недоумение сменилось холодной, ползучей яростью. Мелкие мышцы на мордочке Твайлайт задрожали, веко стало нервно подёргиваться. Она сжала челюсти так, что заскрежетало в висках. Это не могло быть правдой. Не могло! Она рисковала жизнью, жизнью Спайка, ради этого? Ради трёх потрёпанных пустых книжонок? Её дыхание участилось, стало тяжёлым и шумным. Ярость была беззвучной, уходящей внутрь, выедающей всё своим ядовитым жаром. Кто? Кто мог это сделать? Какой безмозглый идиот, какой тупой куратор музея положил в одну витрину подлинную, заряженную невероятной силой шляпу Старсвирла и эти бутафорские книги? Для чего? Ради шутки? Ради глупой мистификации? Копыта единорожки дрожали, когда она снова и снова перебирала страницы.

Это не имело ни малейшего смысла. Значит… значит, чернила. Специальные чернила! Да. Это очевидно. Старсвирл не был бы самим собой, если бы не зашифровал оригиналы своих трудов.

Она схватила кружку чая и уронила несколько капель на раскрытую страницу. Вода впиталась, растёкшись мокрым пятном, но не проявила ни единой буквы. Твайлайт принялась тереть пергамент копытом. Держала книгу над горячим, парящим чаем. Поднесла том к банке со светлячками — лишь тени от её дрожащих копыт плясали на поверхности.

Отчаяние вернулось с удвоенной силой. Единорожка чувствовала, как её скулы сводит от напряжения. Магия. Нужно попробовать магию. Сканирующее заклинание. Простое. Базовое. Она должна суметь. Твайлайт закрыла глаза, пытаясь нащупать внутри хоть крупицу той привычной силы. Где-то очень глубоко, на дне ледяной пустоты, что-то дрогнуло. Слабо, едва заметно. Она ухватилась за это ощущение, стала тянуть его на себя, как верёвку из колодца. Голова тут же закружилась, в затылке застучало. Перед глазами поплыли белые пятна, но единорожка не останавливалась. Собрала весь свой жалкий остаток воли в комок и выдохнула его тонкой, дрожащей волной магии, направленной на книгу. Эффект был нулевым.

Голову сжала тисками такая мигрень, что Твайлайт чуть не вырвало. Ослепительная белая вспышка боли ударила в мозг. Она услышала собственный хриплый вскрик, мир заплясал перед глазами и погас. Единорожка потеряла равновесие и рухнула на каменный пол, больно ударившись плечом.

Через мгновение в проёме возник перепуганный Спайк. На голове у него был нелепый поварской колпак, свернутый на скорую лапу из бересты.

— Твайлайт! — дракончик бросился к ней. — Я же говорил, ты ещё слаба! Что ты делаешь?!

— Пыталась… использовать магию… — выдохнула единорожка, и её снова затрясло от смешка, граничащего с рыданиями. — Чуть-чуть получилось… но сил не хватает.

Спайк вздохнул, отбросил свой колпак и помог Твайлайт подняться, а затем почти на руках отнёс её обратно в постель. И когда он только успел стать таким сильным? Или это она так исхудала?

Единорожка позволила уложить себя, но не отпускала книгу, прижимая её к груди. И только когда удалось оказаться на мягкой подстилке, сдерживаемая истерика вырвалась наружу. Твайлайт ударила копытом по переплёту.

— Они пустые, Спайк! Пустые! Я подумала, что там чернила невидимые, пыталась их проявить, но нет! — голос сорвался. — Я потратила… я чуть не убилась там, в этой проклятой обсерватории… ради этого? Ради трёх блокнотов с чистыми листами? Какой безмозглый идиот положил фальшивые дневники рядом с настоящей шляпой?!

— Может, ты еще не всё попробовала? — осторожно предположил Спайк, садясь рядом. — Пробовала подержать над паром? Или...

— Да! — Твайлайт крикнула так, что дракончик вздрогнул. — Именно это я и делала!

Слёзы ярости и обиды брызнули из глаз единорожки. Вся надежда, всё её будущее, весь смысл их борьбы — всё это оказалось пылью, глупым фарсом. Она схватила книгу и швырнула в костёр.

Спайк вскрикнул и бросился к огню. Он не раздумывая сунул лапу в пламя, схватил обугливающийся по краям том, отряхивая и задувая тлеющий каптал.

— Твайлайт, остынь! — закричал он, поворачиваясь к единорожке. — Остынь! Ты же сама только что сказала! Кто будет класть подделку рядом с настоящим артефактом? Ты миллион раз говорила, что Старсвирл был величайшим магом! Может, он был и величайшим параноиком? Может, он их… заколдовал? Если там и правда было что-то супер-важное, он вряд ли оставил бы это просто так, на виду. Это же логично, верно?

Твайлайт его уже не слушала, рыдая в подушку.

— Это была последняя надежда… я верила… там должно было быть что-то… что-то, что поможет нам. А это просто… мусор! Никакой надежды больше нет!

Спайк подошёл, сел рядом и осторожно положил лапу единорожке на плечо.

— Эй. Твайлайт. Не говори так. Ты — самая умная единорожка, которую я только знаю. Ты всегда находила ответ. И сейчас найдёшь, только не надо сжигать то, что удалось заполучить с таким трудом. Давай подумаем, может, нужно что-то особенное? Какое-то волшебное слово? Или… или ключ?

Твайлайт не отвечала, просто всхлипывала, но слова Спайка попали в цель. Она на мгновение задумалась, что, действительно, никто не стал бы хранить фальшивые книги под одним замком с настоящей шляпой и что она слишком бурно реагирует и рано сдалась.

— Принеси… принеси её, — тихо попросила единорожка. Спайк сразу понял, о чём речь.

Он сбегал за остроконечным головным убором.

Твайлайт смотрела на шляпу со смесью страха, отвращения, благоговения и жгучего любопытства.

— Она настоящая, — уверенно сказала единорожка. — Я чувствую это. Рядом с ней… что-то происходит. Со мной что-то происходит. Я чувствую что-то. Спайк, ты же сам видел, что тогда случилось. Это сделала не я. Это была её сила.

Взгляд скользил по волнистым узорам, по извивам серебряных нитей, и вдруг замер на одной из вышитых звёзд.

И тут Твайлайт осенило. Мысль была такой простой, такой очевидной, что она почувствовала себя полной дурой.

— Спайк! Свет! Звёзды! — она тыкала копытом в вышивку. — Нужно посмотреть на страницы при звёздном свете!

Дракончик смотрел на единорожку широко раскрытыми глазами.

— Да, точно! — выдохнул он. — Нужно выйти наружу!

Спайк снова помог Твайлайт подняться, на этот раз его помощь была не просто поддержкой, а частью единого порыва. Он почти подхватил её, и они, спотыкаясь, вывалились из устья пещеры в обволакивающую, влажную прохладу вечной ночи. Небо раскинулось над ними чёрным, бархатным пологом, усеянным миллиардами холодных, безразличных бриллиантов. Твайлайт, почти падая, опустилась на колени на влажную, подрагивающую, жухлую траву, выпустив из зубов дневник. Она откинула голову, вглядываясь в бесстрастные звёзды, словно вымаливая у них одобрения. Потом перевела взгляд на книгу. Дрожащим копытом единорожка открыла обгоревший том на первой странице.

Из тьмы пустого листа, под холодным светом далёких солнц, на странице проступали, будто из самого нутра бумаги, изящные, замысловатые строки. Руны, схемы, формулы и записи на древнем диалекте, который Твайлайт с трудом, но понимала. Текст был бледным, серебристым, словно сотканным из самого звёздного света. Он мерцал, переливаясь, живой и таинственный, а затем почернел, превращаясь в обычные на вид чернила. Единорожка восторженно ахнула.

— Только посмотри на это!

— Что? Что такое? — спросил Спайк, ничего не понимая. Он видел лишь всё те же пустые страницы. — Они же… пустые…

— Они не пустые, — ответила Твайлайт, и её голос прозвучал низко и зловеще. — Они полны. До краёв.

ᛉ ᛉ ᛉ

На волне воодушевления, следующие несколько дней пролетели для единорожки в вихре почти что праздничной активности. Давящая безысходность отступила, уступив место азарту первооткрывателя. Физическое состояние Твайлайт улучшалось с каждым часом; даже назойливый зуд на спине лишь изредка напоминал о себе, когда она слишком увлекалась, склонившись над пожелтевшими страницами. Единорожка всё ещё передвигалась с осторожностью, её походка сохраняла хромоту, особенно заметную, когда она забывалась и пыталась сделать слишком резкое движение. Но энергия, казалось, теперь била из неё ключом, переполняя и требуя выхода.

Кабинет окончательно превратился в подобие логова сумасшедшего учёного — если бы тот, в придачу ко всему, жил в норе и питался исключительно грибами да кореньями. Воздух стал густым от концентрации мысли — его можно было почти резать ножом. Повсюду, куда только падал взгляд, на полу были разложены листы бумаги и береста, испещрённые пометками. Твайлайт погрузилась в исследования с одержимостью детектива, расследующего преступление века.

Дневники Старсвирла оказались сокровищницей, но сокровища в них были заперты на тысячи сложнейших замков. Спайк не смог разглядеть ни буквы, и Твайлайт решила, что это доступно только единорогу.

— Нет, ты только посмотри на это, Спайк! — восклицала она, не отрывая взгляда от сложной диаграммы, больше похожей на лабиринт, сплетённый из геометрических фигур и незнакомых рун. — Это же совершенно другой уровень. Я-то думала, что понимаю основы темпоральной теории, но это… это как сравнивать детский счётный набор с интегральным исчислением!

Спайк, чистивший на краю стола крыжовник, скептически хмыкнул.

— То есть, если перевести с твоего «заумного» на «спайковский», это значит «очень сложно, я ничего не понимаю»?

— Это значит, — Твайлайт обернулась к дракончику, — что Старсвирл мыслил категориями, которые современная магическая наука даже не начала рассматривать. Эти формулы за гранью моего познания. Смотри, — она ткнула копытом в центр схемы, где переплетались несколько концентрических кругов с вписанными в них треугольниками. — Этот сигил… мне кажется, что он изображает не перемещение объекта по временной оси, а фундаментальное изменение его временного состояния внутри строго локализованного поля! Видишь эти маркеры на периферии? — копыто проследовало к ряду мелких, едва заметных значков. — Они указывают на градиент энтропии. Старсвирл не просто хотел перемещаться во времени, он пытался управлять самой его структурой!

— Управлять структурой времени, — повторил Спайк, медленно пережёвывая ягоду. — Звучит так, будто он хотел сделать выходные подлиннее. Мне это кажется очень хорошей идеей.

— Эти записи гениальны! — продолжала Твайлайт со слегка угасшим энтузиазмом. — Но он пишет на каком-то архаичном диалекте, который я еле понимаю. Вот тут, — она провела копытом по строке извилистого текста. — Это смесь древних языков, на которых дискутировали маги, когда доклассическая эпоха ещё даже не наступила! А вот тут — примесь, кажется, элементов языка кентавров. Старсвирл упоминает здесь некоего «Скорпана» — вероятно, кентавра-философа, о трудах которого я никогда не слышала. Эти дневники… они не предназначались для чужих глаз. Это исключительно личные записи, сокровенные мысли Старсвирла и расчёты. Все его публичные работы, все трактаты, которые я изучала, были написаны на идеальном, понятном всей Эквестрии языке.

Содержание дневников повергло Твайлайт в благоговейный трепет. Страницы были испещрены не просто формулами, а целыми архитектурными сооружениями из рун. Сложнейшие сигилы, сплетённые из кругов, треугольников, пентаграмм, гексаграмм — опутывались абзацами текста, словно паутиной. Каждая печать была уникальна и каждая состояла из десятков, если не сотен элементов, расположенных с ювелирной точностью. Одни сигилы были аккуратно обведены и подписаны, другие — яростно перечёркнуты густыми, рваными линиями, с пометками на полях: «НЕТ!», «Тупик», «Ведущее к распаду» или ещё более тревожными: «Цена слишком высока». Некоторые страницы представляли собой хаотичное нагромождение правок, вставок, стрелок, петляющих к другим, ещё более сложным схемам, создавая головокружительный лабиринт, в котором сознание рисковало заблудиться навеки. Твайлайт чувствовала, что смотрит на карту, нарисованную гениальным, но безумным путешественником, который, прокладывая путь, до смерти боялся пункта назначения.

Неделя пролетела в непрерывном напряжении, растворившись в вихре символов и формул. Твайлайт почти не отрывалась от дневников, забывая о еде и сне. Она делала выписки на кусках бересты, пытаясь систематизировать хаос, найти закономерности, понять базовые принципы. Это было похоже на попытку понять устройство часового механизма, глядя лишь на несколько отдельных шестерёнок. Она улавливала обрывки смысла, намёки на концепции, которые будоражили воображение и одновременно леденили душу. Это была магия, оперировавшая не энергией, не материей, а самими фундаментальными основами бытия.

Как-то раз Спайк вернулся из своей вылазки не с провизией, а с сияющей от восторга мордочкой и потрёпанной седельной сумкой, набитой чем-то тяжёлым.

— Эй, ты ни за что не угадаешь, что я нашёл на границе! — воскликнул он, с грохотом вываливая содержимое на пол. — Смотри! Кто-то там, видимо, рубил деревья и забыл свои инструменты!

Твайлайт оторвалась от схемы, изображавшей «заклинание обратной энтропии», и уставилась на железное богатство: добротный, хоть и зазубренный топор, пилу с мелкими зубьями, молоток с отсутствующей ручкой, рубанок и несколько упаковок ржавых гвоздей разного калибра.

— Ого, — выдавила она, впечатлённая. — Это действительно ценная находка. Теперь можно бочку подлатать и починить треснувшую полку.

— Починить? — фыркнул Спайк, с любовью поглаживая рукоятку топора. — Я не собираюсь ничего чинить! Я буду творить! Как там зовётся тот, кто делает всё из дерева? Стуляр?

Твайлайт хихикнула.

— Почти. Столяр. Но от стула я бы не отказалась.

ᛉ ᛉ ᛉ

Следующие дни пещера оглашалась несмолкаемым скрипом пилы, уверенными ударами молотка и драконьей руганью. Твайлайт, погружённая в записи о временных парадоксах, лишь изредка поглядывая на Спайка, удивлялась его запалу. Пока она разгадывала тайны времени, дракончик открывал для себя тайны столярного дела.

Через четыре дня он подошёл к её новому «рабочему месту» у входа в пещеру, где звёздный свет мог освещать страницы дневников. Твайлайт сидела на плоской каменной плите, укутанная в плащ Старсвирла, защищаясь от прохлады. Шляпа лежала рядом, и единорожка по-прежнему украдкой бросала на неё косые, беспокойные взгляды. Кошмары отступили, но тень их осталась, а странная, чужая энергия, исходившая от войлочного конуса, всё ещё вызывала лёгкую тошноту. Собственная магия потихоньку возвращалась к ней, и Твайлайт уже могла без особого усилия удерживать раскрытый дневник в магической ауре, перелистывая страницы лёгким движением мысли.

Спайк триумфально возгласил: «Та-дам!», с невероятной гордостью представляя плод своих трудов.

Ожидаемо, это был стул. Грубовато сколоченный, со спинкой под углом в сорок пять градусов, а сиденье из неотёсанной доски обещало множество заноз. Но при всей своей гротескности, сделан стул был с огромной любовью и старанием.

— Для моего дражайшего книжного червя, — объявил Спайк, сияя. — Чтобы ты не отмораживала круп на холодном камне! Отныне у тебя будет собственный трон для твоих магических изысканий.

— Ого, — Твайлайт подавила улыбку. — Только вот одна ножка, кажется, сильно короче других. Но в остальном — несомненный шедевр дисфункционального искусства в стиле деревенского авангардизма.

— Это не косяк, это фишка! — ничуть не смутился Спайк. Он ловко подхватил стул и поставил его на место, где сидела Твайлайт. Стул встал идеально ровно, ибо короткая ножка как раз пришлась на каменный выступ. — Видишь? Он создан специально для этого места!

Твайлайт осторожно присела. Стул зловеще заскрипел, но выдержал.

— Спайк, это… потрясающе, — сказала она искренне. — Честно. Я недооценила твой подход. Немного колется, — заметила она через секунду, — но спасибо тебе огромное.

— Я знал, что тебе понравится! — Спайк радостно запрыгал от безудержного восторга. — А теперь заказывай! Что сделать? Полки? Шкаф? Кровать нормальную, чтобы не на этих ветках спать?

— Кровать, — не раздумывая ни секунды, ответила Твайлайт. — Две кровати.

— Принято! — Спайк отсалютовал ей, успев достать откуда-то молоток. — Мы будем спать как короли! Вернее, как король и его придворный маг!

Звонко смеясь, дракончик скрылся в пещере.

Твайлайт, улыбаясь, пронаблюдала за ним, а затем вернулась к дневникам.

ᛉ ᛉ ᛉ

На следующий день, когда единорожка сидела на своём новом троне, увлечённо что-то бормоча себе под нос, к ней подкрался Спайк. Он присел рядом на корточки, разглядывая разложенные перед единорожкой книги.

— Ну, и как там наш дедушка? Уже выведала у него тайну возвращения Солнца?

Твайлайт вздохнула, откладывая дневник.

— Всё гораздо сложнее, чем я могла предположить. Он, кажется, разрабатывал целый новый магический язык. Эти сигилы… — она показала на одну из особенно сложных печатей, — они не просто обозначают заклинание. Ох… это всё равно что слепого попросить выдумать новый цвет. Мозг буквально плавится. Ладно, я попробую. Помнишь, Шайнинг Армор подарил тебе конструктор на день рождения?

— Тот, железный, с разными болтиками и гаечками? Ещё как помню! Он был куда круче пластмассового!

— Представь, что детальки — это заклинания, а объединяя их вместе с помощью «болтиков и гаечек» в кругах этих сигилов, можно получить совершенно разные результаты! Только вот я не могу прочесть эти «детальки», чтобы понять, за что они отвечают. Я вижу схему, но не понимаю, что именно собираю. Все эти сигилы могут превратить меня в седую старуху или вывернуть пространство наизнанку. И кто знает, что ещё.

— Звучит не круто, — прокомментировал Спайк. — А можно начать с чего-то самого простенького, чтобы аккуратно, по чуть-чуть, разобраться? Ну, там, заставить ягоду крыжовника быстрее созреть?

Твайлайт задумалась.

— Теоретически… да. Это было бы самым базовым применением — увеличение или уменьшение энтропии в локальной области. Но даже для этого требуются титанические вычисления и ювелирная точность. Один неверный штрих в сигиле, и ты не ускоришь созревание ягоды, а, скажем, состаришь на десять лет стол, на котором она лежит. Или себя. Старсвирл отмечает мелким почерком, что у него было несколько «неудачных экспериментов» с подобными эффектами. И он ни разу не уточняет, что значит «неудачных». Это пугает больше всего.

Единорожка не заметила, как снова погрузилась в попытки чтения.

— Слушай, Твай, — снова окликнул её Спайк, — а не могла бы ты… ну, помочь мне немного? Ты же уже можешь левитировать предметы, может, и дерево сможешь аккуратненько распилить?

Дракончик сделал выразительный взмах лапкой, изображая магический рез.

Твайлайт с сомнением потрогала свой рог. Сила возвращалась, но до былого уровня было ещё очень далеко.

— Я не уверена, Спайк. То, что я делаю сейчас — это самые основы магии. Чтобы распилить дерево, нужно куда больше сил.

Она замолчала, опустив глаза, взгляд упал на шляпу. Идея, которая пришла единорожке в голову, была рискованной и откровенно пугающей. Но любопытство и желание помочь Спайку, а заодно доказать самой себе, что она не беспомощна, перевесили голос осторожности.

— Хотя… это хорошая возможность проверить кое-что, — медленно проговорила Твайлайт.

Спайк насторожился, проследив за её взглядом.

— Твай, только ничего опасного. Я лучше буду пилить месяц, чем снова увижу, как ты рухнешь без чувств.

— Не рухну, — заверила его единорожка, уже надевая шляпу. Войлок был шершавым и холодным, но никаких видений и пляшущих теней не появилось. — Помнишь, я говорила, что у водопада это была не моя сила? Давай проверим эту гипотезу.

Они немного отошли от пещеры, к одиноко стоящему дереву, на которое указал Спайк.

— Отойди подальше, — попросила Твайлайт.

Дракончик послушно отскочил за ближайший валун, застыв в ожидании.

Единорожка не собиралась рисковать. Сформировав тонюсенькую магическую нить, которая должна была оставить на коре лишь царапинку, Твайлайт выдохнула и выпустила энергию.

Слабая сиреневая вспышка, едва вырвавшись из кончика рога, словно прошла через невидимый усилитель. Она сгустилась, стала почти физически осязаемой, раскалённо-белой и ревущей. Воздух затрещал, и магический клинок с оглушительным хлопком, больше похожим на пушечный выстрел, ударил в ствол. Сосна, с абсолютно ровным, гладким как зеркало срезом, с хрустом рухнула на землю, поднимая тучи хвои и пыли.

Твайлайт стояла, взволнованно дыша, подгибая больную ногу. В глазах у неё плавали звёздочки от внезапного выброса адреналина и магической отдачи. Единорожка сняла шляпу и уставилась на неё со смесью страха и торжества.

— Вот это да… — прошептала она.

ᛉ ᛉ ᛉ

Изучение дневников перестало быть чисто интеллектуальным упражнением, превратившись в медленное, методичное копание в чужой душе. Твайлайт больше не чувствовала себя исследователем; она чувствовала себя шпионкой, подглядывающей в замочную скважину за чужими, давно похороненными тайнами. Между формулами временных смещений и схемами сигилов, словно сорняки, пробивались личные заметки Старсвирла. Они не были систематизированы, ибо это были всплески отчаяния, гнева или горького прозрения, запечатлённые на краях страниц в момент наивысшего напряжения. В этом плане третий том отличался от первых двух сильнее всего. Если первые два были мозгом и сердцем исследователя, то этот походил на израненную душу. Формул здесь было мало, они терялись среди густых зарослей текста, написанного то изящной, почти художественной вязью, то срывающегося в хаотичные, рваные каракули. Приходилось напрягать не только глаза, но и извилины, чтобы понять, о чём Старсвирл вообще писал.

Твайлайт читала медленно, вгрызаясь в каждый намёк, в каждую загадочную метафору. Это было похоже на сборку пазла в кромешной тьме, где каждая добавленная деталь не приносила света, а лишь добавляла новый оттенок мрака.

Одной из первых находок стал отрывок, написанный ровным, уверенным, почти вычурным почерком:

«…они — две стороны одной монеты, ещё не отчеканенной, но уже блестящей в моих планах. Одна — концентрированный, неотфильтрованный потенциал, жаждущий направления. Другая — бездонная глубина, интуиция, живая связь с тем, что лежит за гранью видимого. Они дополнят друг друга. Под моим руководством. Я выкую из них не просто правительниц. Я выкую симфонию. Эпоху, где магия и порядок будут служить не амбициям, а гармонии. Они станут вторым воплощением Эквилибриума, о котором все мы смеем лишь мечтать…»

Дальнейший текст становился намеренно неструктурированным, будто кто-то перемешал всю последовательность предложений и заложенных в них мыслей. Добывать информацию приходилось по крупицам.

«…и сегодня вновь наблюдал за ними с высоты башни. Солнце и Луна. Две половинки единого целого, что должно было стать величайшим даром этому миру. Как я заблуждался в своей гордыне! Как слепо верил, что мои знания, мои наставления на этот раз выкуют из них идеальных правительниц! Я видел в них лишь потенциал, живой материал для осуществления моих теорий о гармонии магических полюсов. Я учил их контролировать стихии, управлять небесными светилами с холодным расчётом эффективности. Я забыл, что за истинным могуществом должны стоять не формулы, а души. Лу́на… о, Лу́на… её дар оказался столь тонок, столь глубоко связан с тайнами ночи и сновидений. Она задавала вопросы, на которые у меня не было ответов: о природе страхов, о тени, что живёт в каждом существе. Я был глуп, считая, что они готовы принять бремя, которое возложил на них я. Моя величайшая ошибка — в том, что я видел лишь силу.»

Твайлайт откинулась на спинку стула, сделанного Спайком, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Так значит, это правда. Найтмер Мун и была той самой Лу́ной, сестрой Селестии. Твайлайт всегда знала, что Старсвирл был наставником Селестии в далёкие, мифические времена, но оказалось, что не только её. Читать его личные, полные горечи разочарования мысли было совсем иным делом.

Единорожка чувствовала, как в её сознании трещит по швам идеализированный образ мудрого ментора, ведущего своих принцесс к светлому будущему. Вместо него проступал образ уставшего, даже высокомерного мага, видящего в своих ученицах не более чем непослушных детей, неспособных понять его гениальность. Образ скульптора, лепящего из живых существ своё «идеальное творение».

Но по мере того как Твайлайт перелистывала страницы, уверенность почерка начала давать трещины. Строчки становились неровными, рваными, танцующими под самыми неожиданными углами. Узоры на полях приобретали колючие, агрессивные очертания.

«…их природа оказалась… устойчивее, чем я предполагал. Одна слишком мягка. Другая — слишком своевольна. Они сопротивляются симметрии. Мои коррективы встречают… непонимание. Я был слеп, считая, что они готовы принять величие, уготованное им. Они видят в моих уроках тиранию, а не милость. Моя ошибка — в недооценке их индивидуальности. Но разве индивидуальность важнее совершенства? Разве их ссоры важнее судьбы Эквестрии?»

«…моя величайшая ошибка — позволить гордыне ослепить меня. Я возомнил, что могу создать механизм, управляющий совершенной системой. День — для труда, ночь — для отдыха и… иных изысканий. Но они исказили её. День видит в ночи лишь пустоту, которую нужно заполнить светом. Ночь видит в дне — тиранию, подавляющую мечты. Они не видят гармонии. Они видят лишь конфликт. А я лишь подливал масла в огонь, тщетно пытаясь их примирить…»

Единорожка лихорадочно переворачивала страницы. Теперь исповедь становилась рваной и отрывистой. Целые абзацы были залиты кляксами волшебных чернил так яростно, что прочитать их было невозможно. Твайлайт вглядывалась в эти тёмные пятна, пытаясь разобрать уцелевшие обрывки.

Попадались намёки на события, которых не было ни в одних летописях:

«…после инцидента с ремнём…» «…если бы не та ночь в саду… она так плакала… Селестия никогда не простит мне этого. И не должна…» «…цена избавления оказалась слишком высока…»

Каждая такая находка была как удар молотком по стеклу, из которого состоял прежний мир Твайлайт. Её кумир, эталон учёного и мага, великий Старсвирл, рассыпался на глазах, превращаясь в трагическую, глубоко виновную фигуру. И самый ужасный вопрос начал зреть в её сознании, обрастая плотью и кровью из этих обрывков: а какую именно роль он сыграл в судьбе Лу́ны?

«Сегодня снова видел её. Стояла у окна в башне и смотрела на звёзды. Ни укора, ни гнева во взгляде. Лишь тихая печаль. Это хуже любого проклятия. Я был невежественен, считая, что они готовы принять знание, которое само стремится изменить того, кто его постиг…»

Текст обрывался, переходя в серию яростных, ничего не значащих каракулей. Чем больше Твайлайт читала, тем сильнее её охватывало странное, почти болезненное чувство узнавания. Она видела не просто признания давно умершего мага — она смотрела в зеркало, где её собственное отражение наслаивалось на его призрачный силуэт.

Он писал о собственной слепоте, бремени избранности, цене искупления — и всё это эхом отзывалось в душе Твайлайт. Она тоже была слепа, когда гордыня и уверенность в собственной исключительности перевесили наказ Селестии. Она взвалила на себя тяжкое бремя избавления мира от Вечной ночи и точно так же была готова заплатить любую цену, лишь бы искупить ту боль, что она причинила другим.

Неужели Селестия видела в ней не просто способную ученицу, а нового Старсвирла? Гения, способного на тёмные, непредсказуемые поступки ради великой цели? Совпадение ли, что и он, и она были связаны с ночью, звёздами, магией, выходящей за рамки дозволенного? Кто были те другие ученики, о которых говорила Найтмер Мун? Сколько их было за тысячу лет? И что с ними стало?

— Твай? — раздался осторожный голос Спайка, вырывая единорожку из хаотичного потока размышлений.

Дракончик стоял рядом, держа в лапах две миски с похлёбкой.

— Ты как? Уже третий час не моргаешь. Выглядишь так, будто ты увидела привидение.

— Хуже, — тихо ответила Твайлайт, не отрывая взгляда от раскрытого тома. — Я, кажется, поняла, кто создал привидение. Наше с тобой.

Спайк нахмурился, ставя миску рядом с ней.

— О чём ты?

— О нём, — Твайлайт ткнула копытом в дневник. — О Старсвирле. Я думаю… точнее, почти уверена, что это он виноват в том, что Лу́на стала Найтмер Мун.

Спайк замер с поднесённой ко рту ложкой.

— Что? Но… как? Почему?

— Он их «лепил», Спайк! Как глиняные горшки! Хотел создать идеальных правительниц! А когда они не оправдали его ожиданий, когда между ними начались раздоры… он что-то сделал с Лу́ной. Что-то ужасное. Что-то, после чего от неё осталась только эта… эта тень, полная ненависти!

— Но… Селестия! — растерянно воскликнул дракончик. — Разве она бы ему позволила?

— Я не знаю! — взорвалась Твайлайт. — Старсвирл пишет о какой-то своей «величайшей ошибке», о том, что был слеп, о том, что не увидел чего-то важного в Лу́не… Он сожалеет. Он прямо умоляет о прощении. Что это значит, Спайк? Неужели он… создал Найтмер Мун? Неужели всё это — его вина? И если да… то почему Селестия хранила эти дневники? Почему она не уничтожила их? Почему она…

Голос единорожки сорвался:

— …она видела во мне его преемницу? Неужели она хотела, чтобы я исправила то, что они вместе натворили? Что, если Найтмер Мун… что, если она не просто злодейка? Что, если она жертва? Жертва экспериментов Старсвирла? Или… — Твайлайт замерла, сглатывая ком в горле, — …или жертва Селестии?

Спайк молча слушал, его собственный разум отказывался вмещать такие масштабы чудовищных подозрений. И вдруг лицо дракончика просветлело.

— О нет! Я совсем забыл! — он хлопнул себя по лбу и рванул в глубину пещеры, вернувшись через мгновение. — Мунденсер… она же говорила что-то похожее!

— Что? — Твайлайт уставилась на него. — Когда? О чём?

— В ту ночь в Кантерлоте. Я к ней заскочил, когда удирал от погони, — заёрзал Спайк, понимая, что забыл рассказать что-то важное. — Она говорила, что Найтмер Мун не просто безумная тиранша. Что она защищает Эквестрию от каких-то вторжений с севера и от драконов. Что она в трауре… ну, после того, что случилось с Селестией. И что она не может вернуть Солнце. Я… я не рассказал, потому что думал, что тебе это не понравится.

Твайлайт смотрела на дракончика с широко раскрытыми глазами. Гнев, что она испытывала к Найтмер Мун, вдруг стал смешиваться с холодным, щемящим недоумением.

— Ты должен был сразу мне рассказать, — прошептала она без упрёка.

— Знаю, прости, — виновато согласился Спайк. — Я решил, что тебе будет неприятно это слышать в тот момент, а потом просто забыл, с этими побегами, твоим ранением… Вот, держи. Она велела тебе передать.

Он протянул небольшой мешочек. Твайлайт подхватила его магической аурой, развязала шнурок и вытрясла содержимое. На её копыто легла серебряная подвеска в виде изящного, тонкого полумесяца.

Единорожка смотрела на неё, и в памяти всплыли совсем другие времена. Весёлые, беззаботные, когда она сама вручила этот подарок Мунденсер на день рождения. Тогда это был символ их дружбы, их ночных бесед в компании книг, их обожания звёздного неба и тайн, которые оно хранит. Теперь тот же полумесяц красовался на знамёнах узурпаторши, олицетворяя страх и вечную тьму.

Символы не меняются. Меняются их значения в сердцах тех, кто на них смотрит.

Спайк был прав. Твайлайт не хотела этого слышать. Ей было удобнее думать о Найтмер Мун как об исчадии Тартара, а не о трагичной фигуре, возможно, жертве, несущей своё бремя как умеет.

Единорожка медленно надела цепочку на шею. Холодок металла прикоснулся к шерсти на груди.

— Ещё она сказала, что всегда о тебе думает и скучает.

— Спасибо, Спайк. Это… важнее, чем кажется.

— Слушай, Твай, может, хватит тут мёрзнуть? Пойдём внутрь, поешь по-нормальному. А я тебе покажу каркас для твоей кровати, он уже готов!

Твайлайт вновь окутала дневник магическим сиянием, поднося к глазам.

— Поем попозже. Теперь, когда я уже ухватилась за спасительную соломинку, что поможет нам выбраться из всего этого кошмара, я просто не могу жалеть себя и отдыхать, пока не узнаю всё, что смогу, из этих дневников. Боюсь, что мы снова не справимся, и виной будут пара лишних часов отдыха.

— Эй, так нельзя! — Спайк сел рядом. — Мы со всем справимся.

— Он тоже так думал, — тихо ответила единорожка, проводя копытом по дневнику.

— Кто? Старпёр? Да брось, Твай, ты же не он.

— А кто я, Спайк? — она наконец посмотрела на него, и в её глазах стояла настоящая боль. — Я читаю это, и вижу себя. Если ты уверен в том, что я на него не похожа, то должен позволить мне приложить все усилия, чтобы всё исправить, понимаешь?

Спайк кивнул, глубоко вздохнул и ушёл, забрав еду.

Твайлайт вернулась к дневникам, но теперь её взгляд искал не знаний, а ответов. Истинных ответов. Она продиралась через частокол вымаранных фраз, через хаотичные обрывки предложений, намёки, разбросанные по самым последним, самым неистовым страницам, где почерк Старсвирла окончательно срывался в скоропись, а чернильные кляксы заливали целые абзацы.

Текст был рваным, полным умолчаний, словно автор не мог заставить себя написать это прямо.

«…не мог сделать ничего большего для того, кто согласился добровольно принести себя в жертву самому времени для спасения Эквестрии…»

«…навечно погребённый под землёй, в глубинах зала Славы, обречённый моей глупостью на вечные муки, чтобы зло никогда не было освобождено…»

«…только молиться, чтобы эта броня помогла ему сдержать…»

«…Селестия причастна не меньше моего, но её ошибки начались с меня. Я предложил ей путь, а она сделала выбор. Мы оба виновны в том, что с ними произошло. Мы оба виновны, что…»

Тут следовало имя, утопленное в чернилах. Не Лу́ны, кого-то другого. Твайлайт всматривалась, пытаясь угадать хоть намёк на очертания букв под этим чёрным саваном, но тщетно.

«Старсвирл бесспорно был величайшим, — думала она, глядя на истерзанные страницы. — Но что стояло за этим величием?»

Единорожка внезапно вспомнила слова из своего кошмара: «Нельзя остаться чистой, сражаясь с тьмой».

Он остался наедине со своей виной, пытаясь хоть как-то её заглушить, похоронив самые страшные свои секреты в этих дневниках. Она представила Старсвирла — не великого героя с витражей, а старого, измождённого единорога, в ярости и отчаянии вычёркивающего имя того, кого он обрёк на вечные страдания. Чтобы забыть. Чтобы скрыть стыд. Чтобы хоть как-то жить с этим.

«Я представляю, насколько ему было тяжело, — с внезапной, острой жалостью подумала Твайлайт. — Титанический ум, такая несгибаемая воля, но обременённая собственными ошибками и болью, грехами, которыми не с кем поделиться».

Не успела она подумать об этом, как внезапный вопрос повис в воздухе. Неужели никто не читал это до неё? Эта мысль была леденящей. Дневники выставлялись в публичном музее. Под замком, да, но доступные… Эти записи были опаснее любой бомбы. Они разрушали не здания, они разрушали мифы. Образ Старсвирла — величайшего столпа Эквестрии. Образ Селестии — непогрешимой и доброй правительницы. В некотором смысле — саму основу мироздания.

Ответа не было. Была лишь тишина, тяжёлое серебро полумесяца на шее и бездонная, тёмная бездна знаний, в которую Твайлайт только что заглянула.

ᛉ ᛉ ᛉ

Глаза болели от напряжения, а голова откровенно гудела от переизбытка информации, которую сложно было переварить в один присест. Твайлайт закрыла дневник. Пожалуй, на сегодня хватит откровений.

Она с трудом разогнула спину и потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки, и заковыляла в пещеру. Воздух внутри пах дымом, грибной похлёбкой и свежей древесиной, резко контрастируя с чистой ночной прохладой снаружи. Спайк сидел у костра и с грустным видом доедал из миски тушёные грибы. Увидев единорожку, он загадочно улыбнулся

Рядом с ним, на двух низких пеньках, возвышалась странная деревянная конструкция. Твайлайт с первого взгляда приняла её за каркас той самой кровати, но, подойдя ближе, поняла, что ошиблась. Это было что-то другое. Некое подобие небольшой рамы, формы которой проглядывали из-под накинутой поверх старой синей рубашки.

— Ну и чего это ты нос повесил? — спросила Твайлайт, опускаясь на свою лежанку с лёгким стоном облегчения. — Неужели отчаялся, что кровать не получилась?

— Это никакая не кровать! — дракончик театрально воздел лапы к потолку пещеры. — Это — храм искусств! Очаг культуры в нашем суровом быту!

Он сорвал тряпку с конструкции. Под ней оказалась небольшая сцена для кукольного театра. С полом, двумя «кулисами» из тонких дощечек и занавесом из куска той самой рубашки.

— Я подумал, что ты наверняка устаёшь от этих заумных книжек, а значит, тебе нужно развлечение. Настоящее, высокоинтеллектуальное!

Твайлайт смотрела то на Спайка, то на шаткую конструкцию, и на её усталом лице медленно расползалась улыбка.

— Кукольный театр? Серьёзно? Ты всё это… пилил, строгал, прибивал… для кукольного театра?

— Само собой! И не просто для какого-то кукольного театра, а для мировой премьеры! — провозгласил Спайк, уже полностью войдя в роль. — Позвольте представить вашему вниманию великолепную театральную постановку, уже успевшую снискать восторги самых именитых критиков Мейнхэттена! Пять звёзд, бурные овации, слёзы умиления! Сие творение носит гордое название: «Сказание о Принце-лягушонке и магической слюне красногубой принцессы»!

Твайлайт фыркнула и закатила глаза, но смех уже подкатывал к горлу.

— О нет! Только не это! Спайк, я тебя умоляю, я знаю эту отвратную сказку лучше, чем хотела бы!

— Тс-с-с! — дракончик приложил палец к губам. — Это не та сказка. Это вольная интерпретация! Можно сказать, фанфик! Мы тут с тобой будем веселиться, а не следовать канонам. Садись поудобнее, представление начинается!

Он юркнул за ширму, и через мгновение на «сцену» выплыла кукла. Она была сделана из рваного носка, набитого сухой травой, с нарисованными углём глазами и короной из скрученных кривых гвоздей.

— Представляем вам действующих лиц! — объявил Спайк, меняя голос на громкий и театральный. — Его Величество, Король Оболтус Первый! Монарх с планкой интеллекта ниже плинтуса и амбициями выше крыши!

Твайлайт уже начала тихо похихикивать, глядя на тряпичного короля.

— У него было десять сыновей! Девять — красавцы, спортсмены и такие же абсолютные идиоты как папаша, а десятый — его любимчик, последняя надежда на захват соседнего царства через династический брак! Встречайте — Принц Блестящая Чешуя! Сильный, хоть и невысокого роста, умный, прекрасный, обожающий быть в центре внимания! Ему всё удаётся!

На сцене появилась вторая кукла, надетая на лапу Спайка. Небольшая, фиолетовая, с шикарной гривой из зелёных ниток и самодовольной ухмылкой.

— Ты знаешь, — усмехнулась Твайлайт, — у этого принца поразительное внешнее сходство с одним моим знакомым дракончиком. Не находишь?

— Чистейшее совпадение! — фыркнул Спайк из-за сцены. — И наконец, наша героиня! Принцесса А́ло-Гу́ба! Белая единорожка с самой модной стрижкой сезона! Вся такая из себя, но с маленькой проблемой — её слюна! Она была… прилипчивой! То есть она постоянно втягивала бедняжку в самые дурацкие и каверзные ситуации! Поэтому губы свои она красила ярко-красной помадой — предупреждающая окраска, как у ядовитых тварей! В природе так заведено!

Твайлайт залилась звонким смехом. Кукла принцессы с огромными, алыми, как маковые поля, губами и копной синих ниток на голове нелепо дёргалась на верёвочке, привязанная к кончику хвоста Спайка, и бестолково махала своими тряпичными копытами.

Спектакль начался. Голос Спайка из-за ширмы стал низким, нарочито пафосным, явно пародируя каких-то сказителей:

В одном королевстве, где правил балбес,

Случился комичный и странный процесс.

Король-пони глупый, чтоб власть получить,

Решил сыновей поскорее женить!

Их было аж десять, и младший герой

Был смел, остроумен и очень крутой!

Ему подыскали прекрасную пару —

Единорога, что красилась яро.

Десятый был принц — хоть и малого роста,

Зато обаятелен, ловок и смел.

Решал он задачи любые так просто,

И в центре внимания быть он умел.

Принцесса с помадой на пухлых губах

Внушала поклонникам трепет и… страх?

И принц от невесты держался вдали,

Надежды отца превращая в нули.

Белая кукла с алыми губами начала хаотично метаться по сцене, преследуя принца, бессмысленно размахивая конечностями, в то время как Спайк издавал какие-то хлюпающие и булькающие звуки.

— Это что, звуковые эффекты её магической слюны? — взвизгнула Твайлайт, стуча копытом по своей лежанке.

— Очевидно! — отозвался Спайк из-за ширмы.

Король, оказавшийся злым колдуном,

Решил всё исправить волшебным путём.

Он сына родного в лягушку облёк,

Чтоб тот от принцессы сбежать уж не смог.

Надеясь, что слюнка её чудовая

Вернёт ему сына, интригу сплетая.

Закончились мысли в его голове,

Оставив лягушку сидеть на траве.

На сцене кукла-король набросила на себя тряпку и начала тыкать «посохом» в маленькую зелёную куклу, которая заквакала в ответ. Твайлайт уже не смеялась, а буквально задыхалась от хохота, держась за рёбра.

Ведь папа-злодей, тот колдун и хитрец,

Хотел лишь престол захватить по соседству.

Но глупый монарх получил под конец

Лишь сына-квакушку себе по наследству!

Спайк вылез из-за ширмы, весь красный от напряжения и сдерживаемого смеха, и откланялся под восторженные, хоть и безмолвные от хохота, аплодисменты Твайлайт. Она валялась на спине, всхлипывая и вытирая слёзы.

— Святая Селестия, Спайк!.. — выдохнула она, наконец найдя в себе силы говорить. — Это было… это было ужасно! Ужасно смешно! Я чуть не лопнула! Как ты только умудрился это выдумать?

— Талант, — наигранно потупился дракончик, но гордость так и распирала его.

Они ещё с полчаса просто сидели и смеялись, обсуждая самые дурацкие моменты представления. Напряжение последних дней будто испарилось, уступив место лёгкому, почти беззаботному веселью.

— Слушай, — произнёс Спайк, когда смех наконец поутих. — Может, прогуляемся? До озера дойдём? Воздухом подышим, а то ты тут вся позеленела от своих книжек. Как лягушка.

Твайлайт улыбнулась, но тут же поморщилась, представив ледяные объятия воды.

— Там же холодно, как в морозилке.

— Так мы не будем купаться! Давай, вставай!

ᛉ ᛉ ᛉ

Луна висела высоко в небе, отражаясь в абсолютно гладкой, тёмной воде, словно огромный серебряный щит, обронённый в чернильную лужу. Было тихо, пустынно и по-своему красиво.

— Видишь? Никого, — улыбнулся Спайк, подходя к крутому берегу. — Я сто раз думал — есть тут рыба или нет?

Недолго думая, дракончик с разбегу плюхнулся в воду с громким всплеском.

Твайлайт ахнула, ожидая, что он тут же выскочит обратно с дикими визгами. Однако Спайк нырнул, пропал на несколько секунд, а затем вынырнул весь в тине, длинных скользких водорослях, а на макушке повис пучок роголистника. Он фыркал и отплёвывался, пытаясь стряхнуть с себя зелёную жижу.

Твайлайт не сдержала нового приступа смеха.

— Ну, и как улов? Поймал хоть что-нибудь? Или ты решил просто принять грязевую ванну? Ты похож на… кельпи! Только что из яйца вылупившегося!

— О-о-чень смешно, — булькнул Спайк, выкарабкиваясь на берег и снимая с себя тину. — Там внизу темно, холодно и склизко. И пахнет гнилью. Никакой рыбы. Сплошное разочарование.

Они ещё немного пошутили, побросали в озеро палки и позапускали каменных «лягушек» по поверхности воды, прежде чем отправиться обратно. Настроение было прекрасным, лёгким, почти как в старые добрые времена. Они шли, болтая о ерунде, и Твайлайт на мгновение позволила себе забыть обо всём на свете.

Этот миг беззаботности длился ровно до того момента, пока они не подошли к самой пещере.

И тогда сзади раздался тонкий, испуганный голосок:

— И… извините?

Твайлайт и Спайк застыли как вкопанные. Лёд пробежал по спине единорожки, смех застрял в горле. Медленно, очень медленно они обернулись.

Из-за папоротника на них смотрела маленькая, совсем крошечная кобылка. Ей на вид было лет пять, не больше. Она вся дрожала, а её большие глаза были полны слёз и надежды.

— Я потерялась… — прошептала она. — Я услышала, как вы смеётесь у воды… и пошла за вами, думала, вы в Понивилль идёте. Я там живу с мамой…

Твайлайт и Спайк переглянулись. В их взгляде читался один и тот же ужас. Укрытие. Их единственное безопасное место. Оно раскрыто. По глупой случайности.

Дракончик первым опомнился. Он подошёл поближе к Твайлайт и прошептал так, чтобы кобылка не услышала:

— Что делать? Мы же не можем её…

— Конечно, не можем! — прошипела Твайлайт в ответ, отметая промелькнувший на мгновение в мыслях кошмарный вариант. — Ни за что!

— Я хотел сказать, что не можем же мы её у нас оставить. Тогда давай я отведу её к границе. — Спайк говорил серьёзно и чётко, его веселье мгновенно испарилось, уступив место холодной решимости. — Я знаю длинную дорогу. Такую длинную и запутанную, что она точно не запомнит обратный путь. Ты оставайся здесь.

Твайлайт молча кивнула, её горло сжалось. Чувство безмятежности исчезло, его место заняла знакомая, точащая изнутри тревога.

Спайк обернулся к кобылке, и на его мордочке появилась самая добродушная, успокаивающая улыбка, какую он только мог изобразить.

— Эй, малышка, не бойся, — мягко сказал он, приближаясь к кобылке. — Мы тебе поможем. Я знаю дорогу. Пойдём, я отведу тебя домой.

— Ты что… дракон? — кобылка наконец рассмотрела Спайка в лунном свете.

— Нет, я… кельпи! Ну знаешь, такие водяные пони. Просто я ещё головастик. Но гляди, у меня уже хвост и чешуя есть!

Спайк бросил на Твайлайт последний, многообещающий взгляд — всё будет хорошо — и повёл неожиданную гостью в противоположную от пещеры сторону, вглубь тёмного, безмолвного леса.

Твайлайт осталась стоять одна под бескрайним чёрным небом, и тишина вокруг внезапно стала давящей и враждебной.

ᛉ ᛉ ᛉ

Прошло пять часов с тех пор, как Спайк ушёл. Твайлайт не могла усидеть на месте. Она металась по пещере, её копыта отбивали нервную дробь по каменному полу. Каждый шорох снаружи заставлял её вздрагивать и замирать, прислушиваясь, не шаги ли это ее помощника. А вдруг это была ловушка? Хорошо продуманная и подготовленная операция, чтобы выманить одного из них и выследить где находится убежище? Теперь, когда адреналин от внезапной встречи схлынул, единорожку охватила леденящая душу тревога.

Чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, она снова принялась за расшифровку дневников. Небольшая передышка, подаренная Спайком с его кукольным театром и их короткой вылазкой к озеру, вернула Твайлайт немного умственных сил. Она вспомнила ту самую запись, мельком увиденную ранее — о какой-то «жертве», о ком-то, кто «отправился на самоубийственную миссию». Если Старсвирл испытывал вину перед принцессой Лу́ной, что привело к нынешнему кошмару с Найтмер Мун, то и слова о ком-то другом, принесённом в жертву, должны были иметь колоссальное значение. Кто это был? Ради чего он пожертвовал собой? И какая связь между этим неизвестным героем, доспехами и тем злом, о котором писал маг? Твайлайт до безумия хотелось в этом разобраться.

Расшифровка давалась с трудом. Перед ней были разложены несколько листов бумаги, исписанные скопированными отрывками. Ей приходилось переводить сложные фразы с архаичного наречия, ломая голову над идиомами, вышедшими из употребления века назад. Слова, поддавшиеся переводу, выписывались на кусок бересты в попытке выстроить логическую цепочку.

Единорожка вновь и вновь перечитывала обрывки фраз, вглядываясь в замысловатые буквы древнего диалекта, мысленно переводя их на современный язык. «…его вечный подземный дозор»… «возведя эти стены, я воздвиг его тюрьму»… «…находиться здесь, ходить по этой земле, зная, что он там, глубоко под нашими ногами». Подземный дозор. Глубоко под ногами. Это звучало как гробница.

В этот момент снаружи донёсся тихий шорох, и в проёме пещеры возник силуэт Спайка. Твайлайт вздрогнула и чуть не опрокинула банку со светлячками.

— Спайк! — Твайлайт хотела броситься к дракончику, но вовремя остановилась, помня о своей ноге. — Что так долго? Всё… всё в порядке?

— Ага. Отвёл её до самой опушки. Попрощался. А потом решил проследить, куда она пойдёт, на всякий случай. Она действительно пошла в город, не оглядываясь. Я за ней немного понаблюдал издалека, пока она не скрылась за мостом.

Спайк вошёл в пещеру и с наслаждением глотнул воды из бочки.

— А ещё я кое-что увидел, — продолжил он, вытирая подбородок. — На полях вокруг Понивилля. Они там что-то строят. Здоровенные фонари на высоких мачтах ставят. Целыми рядами. Похоже на те теплицы, о которых Мунденсер говорила.

Эта новость заставила Твайлайт нахмуриться. Найтмер Мун обустраивала свою Вечную ночь, делала её обитаемой. Это было пугающе и впечатляюще одновременно.

— Ладно, — отмахнулась она. — Спайк, слушай, я, кажется, поняла. Поняла, где это может быть.

— Где может быть что? — переспросил дракончик, отряхиваясь от пыли и вытаскивая хвою из-под чешуи.

— То, о чём писал Старсвирл. «Жертва». Броня. — Твайлайт ткнула копытом в страницу. — Я проанализировала обрывки текста, которые удалось перевести, и уверена на девяносто пять процентов, что это в катакомбах замка Двух Сестёр!

Спайк несколько секунд молча смотрел на единорожку, переваривая услышанное. Затем его лицо исказилось гримасой недоверия.

— Ты… ты сейчас серьёзно? — голос дракончика прозвучал глухо. — Ты хочешь сказать, что мы вернёмся туда? В эти проклятые руины, кишащие невесть чем? Ради какой-то… брони, про которую сумасшедший маг написал пару строчек?

— Это не «какая-то броня»! — Твайлайт стукнула копытом о пол. — И дело не только в ней! Если его вина перед Лу́ной вылилась в… в это, — она махнула копытом в сторону всего мира за стенами пещеры, — то во что может вылиться его вина перед этим неизвестным? Что, если Найтмер Мун и это «зло» — части одной большой, чудовищной картины, которую нарисовал Старсвирл, а мы теперь должны в ней разобраться? Что, если я отыщу подсказки для расшифровки сигилов? Что, если мы найдём настоящие Элементы Гармонии? Мы же могли ошибиться тогда! Что, если настоящие были спрятаны глубже, как раз там, в этих подземельях?

Единорожка говорила быстро, страстно, её глаза горели. Спайк слушал, и с каждым её словом его лицо становилось всё мрачнее.

— «Что, если», «что, если!» Сплошные «если» и домыслы! Твайлайт, ну хватит! — голос дракончика стал резким, в нём зазвучали гневные нотки, которых Твайлайт давно не слышала. — Просто остановись и послушай себя! Ты получила то, что хотела! Эти чёртовы дневники у тебя в копытах! Сиди и изучай свою временную магию, если уж так хочешь! Зачем тебе ставить новые цели, ещё более безумные? Зачем лезть в какие-то катакомбы, про которые никто ничего не знает, кроме того, что они смертельно опасны?

— Потому что это может быть важно! — почти кричала единорожка. — Потому что в этих подземельях должны быть архивы! Мне не хватает информации для расшифровки! И я не могу просто сидеть и ждать, пока это «зло», о котором пишет Старсвирл, само о себе напомнит! Мы уже видели, к чему приводят его ошибки!

— А к чему приводят твои авантюры, мы тоже видели! — парировал Спайк, его собственный голос сорвался на крик. — Или ты уже забыла? Я — нет! Я каждый день это вижу, когда меняю тебе повязки! Ты строишь теории на обрывках фраз из дневников сумасшедшего, что сгнил в могиле тысячу лет назад! Ты готова рискнуть нашей единственной жизнью ради призрачной возможности найти там нечто, что имеет отношение к нашей сегодняшней беде?

— Да! Да, готова! Потому что я не могу позволить себе упустить даже малейший шанс! Мы играем с силами, которых не понимаем, Спайк! Что, если, пытаясь всё исправить, я случайно разбужу что-то ещё худшее? Что, если та броня — единственное, что может защитить меня… или нас… от Найтмер Мун? Это может помочь, неужели ты этого не понимаешь?!

— Я понимаю, что ты готова лезть в самое пекло из-за очередной своей одержимости! — продолжал кричать дракончик. — И это не мы играем с ними, а ты! Ты и только ты, Твайлайт! Боишься разбудить что-то похуже Найтмер Мун? А как тебе такое предложение — просто не лезь туда, куда тебя не просят! Мы еле ноги унесли в прошлый раз! Ты чуть не умерла! Я чуть не умер! И теперь ты хочешь сделать это снова? Из-за намёка на какую-то легенду?!

— Это не легенда! — гневно выпалила Твайлайт. — Они были созданы для кого-то, кто пожертвовал собой, чтобы сдержать нечто ужасное! Это может быть важно! Это может быть даже важнее, чем сама Найтмер Мун!

— Нет! — рёв Спайка оглушал. Дракончик подошёл вплотную, его глаза горели. — Я не позволю! Не позволю тебе снова рисковать собой из-за каких-то бредней! Я не пущу тебя!

Теперь Спайк говорил тихо, но очень чётко:

— Я свяжу тебя во сне, я сожгу эти дневники, я сделаю что угодно, но я не пущу тебя на верную смерть.

Твайлайт смотрела на его перекошенное яростью и болью лицо, и её собственная решимость вдруг дала трещину. Спайк был прав. Это было безумием. Но…

— А если я права? — тихо, почти шёпотом, спросила она. — Если это единственный выход? Может быть, там меня ждёт ключ к спасению всего? Не только нас, а всех? Ты готов взять на себя ответственность за то, что мы им пренебрегли?

Единорожка видела, как её слова причиняют дракончику боль, но не могла остановиться. Решительность горела в ней ярче любого страха.

Спайк замолк. Он смотрел на Твайлайт, и в его взгляде была не злость, а бесконечная усталость и горечь. Когда дракончик заговорил снова, его голос был безэмоциональным.

— Мне плевать на Найтмер Мун, Твайлайт. Мне плевать на броню. Мне плевать на «зло», на Старсвирла и на его вину, — глаза заблестели от слёз в полумраке. — Я готов нести ответственность только за одно. За то, чтобы ты осталась жива. Вот за что я готов отвечать. Всё остальное… Всё остальное для меня не имеет значения.

Твайлайт смотрела на Спайка, и её решимость окончательно дрогнула, уступив место волне безмерной благодарности и вины.

— Поняла, — прошептала она.

ᛉ ᛉ ᛉ

Прошла неделя. Целая неделя, пропитанная гнетущим молчанием. Пещера, ещё недавно наполненная смехом, теперь напоминала склеп. Твайлайт и Спайк существовали в ней как два призрака, пересекающиеся лишь у костра или у бочки с водой. Разговоры свелись к необходимому минимуму. Атмосфера была густа от непроизнесённых слов, от обиды, страха и упрямства.

Твайлайт понимала Спайка лучше, чем он себя. Его ярость, его отчаяние — всё это было лишь обратной стороной безрассудной, безоговорочной преданности. Единорожка была для него всем в этом рухнувшем мире. И её стремление броситься навстречу новым опасностям, рискнуть этим хрупким миром, который они выстроили здесь, вдвоём, — для Спайка было сродни предательству. Твайлайт видела это в его глазах каждый раз, когда их взгляды случайно встречались. Страх потерять её.

Но иначе она не могла. Остановиться сейчас — значило предать не только саму себя и всё, во что единорожка верила, но и тех, кто погиб из-за неё. Тишина в пещере была мучительной, поэтому Твайлайт погрузилась с головой в единственное, что могло отвлечь и принести пользу — в исследования. Переводы дневников она отложила. Безумные признания Старсвирла и его туманные намёки на некое «зло» лишь подливали масла в огонь тревоги. Теперь её интересовали только сигилы.

Единорожка подготовила большой плоский камень, служивший рабочим столом, убрав с него всё лишнее. Рядом сложила стопку тонкой бересты и последние из оставшихся чистых листов. Чернила давно закончились, и их роль теперь выполняла обугленная палочка. Магия за эти дни восстановилась по ощущениям примерно до пятой части от привычного уровня — слабый, но стабильный ручеёк, которого вполне хватало, чтобы заниматься повседневными делами.

Первые эксперименты были тщетны. Выбрав самый простой с виду сигил, Твайлайт пыталась задействовать его в магии так, как делала всегда: сосредоточиться на заклинании, визуализировать эффект, вложить силу. Ничего не происходило. Энергия рассеивалась впустую, словно натыкаясь на невидимую стену. Это было похоже на попытку зажечь огонь силой мысли, не зная, что такое огонь в принципе.

Тогда она взяла лист бумаги с изображением сигила и положила на него половинку гриба. Вдох. Выдох. Единорожка не стала пытаться «сделать» что-то с грибом. Вместо этого она направила тонкую струйку магии не в объект, а в нарисованный символ.

Чёрные линии вспыхнули мягким сиреневым светом. Энергия не рассеялась. Она пошла по проложенным углём дорожкам, заполнила их, структурировалась, преобразовалась. И лишь затем, уже изменённая, выплеснулась из центра сигила и коснулась гриба.

Но ничего не произошло.

«Недостаточно», — подумала Твайлайт и влила в символ больше энергии, чувствуя, как голова начинает кружиться от напряжения.

И тогда краешек гриба, лежавший точно в центре сигила, чуть заметно потемнел, сморщился и покрылся лёгким, почти невидимым пушком плесени. Эффект был микроскопическим, но он был.

Сердце Твайлайт бешено заколотилось. Она нашла ключ! Сигилы были не заклинаниями, а магическими чертежами, рецептами эффектов. Этот, самый простой, кажется, отвечал за ускоренное старение.

Лихорадочно листая дневники, руководствуясь логикой — инверсией линий, зеркальным отражением — она нашла противоположный символ. Немного более сложный, со спиралевидными элементами. Нарисовала его и повторила эксперимент, на этот раз с раздавленной ягодой крыжовника.

Единорожка надеялась увидеть, как она восстановится, вернётся в своё прошлое состояние. Но вместо этого ягода, лежавшая на сигиле, просто позеленела. Из спелой и тёмно-фиолетовой превратилась в недозревшую. Сигил не обращал время вспять — он менял возраст объекта относительно его собственной временной линии.

Это стало препятствием. Скалой, о которую разбились первоначальные надежды Твайлайт. Вернуть что-то назад, отменить уже случившееся, было неизмеримо сложнее, чем просто состарить или омолодить. Это подтверждали и дневники — самые сложные, самые паутинообразные сигилы были помечены как «нестабильные», «парадоксальные» и «ведущие к разрыву».

Спайк украдкой наблюдал за экспериментами. Он видел, как единорожка истощает себя, как трясётся от усталости, но не подходил. Лицо дракончика было каменным, но в глазах читалась смесь боли, досады и горькой обиды.

«Самая умная. Ага, конечно, — думал он, глядя на напряжённую, сгорбленную спину. — А при этом самая упрямая ослица на всём белом свете».

Спайк ненавидел Твайлайт в эти моменты. Ненавидел за одержимость, за готовность сжечь себя ради призрачной цели. Но больше всего дракончик ненавидел себя за то, что не мог просто взять и уйти. Потому что без неё весь этот мир терял для него всякий смысл.

Прошло ещё пять дней. Тишина между ними стала привычной, почти комфортной формой сосуществования. Твайлайт, не щадя себя, практиковалась, прерываясь лишь на сон и еду. Она упрощала сложные сигилы, пыталась вычленить их основу, понять базовые принципы. Она боялась как огня использовать шляпу — мысль о том, что непреднамеренно усиленное заклинание может состарить их самих до состояния праха или перенести всю пещеру в далёкое будущее, где от неё останется лишь груда камней, ставшая их могилой, заставляла кровь стынуть в жилах.

Пока Твайлайт была погружена в магические изыскания, её не переставала грызть тревога, источником которой являлась та самая, маленькая испуганная кобылка в лесу. Каждый шорох снаружи, каждый крик ночной птицы заставлял её вздрагивать и прислушиваться, не несутся ли к ним по лесу отряды солдат со светящимися глазами.

Но самые тяжёлые мысли приходили, когда Твайлайт лежала без сна, глядя в потолок. Если она найдёт способ… если ей удастся сделать невозможное и вернуться назад, чтобы всё исправить… что будет с этим Спайком? С тем, кто прошёл через всё бок о бок с ней, кто вытаскивал её с того света, что ругался и плакал, строил дурацкий театр? Он просто… перестанет существовать? Его воспоминания, его боль, его взросление — всё это растворится, как будто ничего и не было? Его заменит тот, прежний Спайк, который ещё не знает, что такое потерять всё? Мысль была невыносимой. Это было бы величайшим предательством по отношению к тому, кто оставался с ней до конца. Единорожка отгоняла эти мысли, зарываясь глубже в свои одеяла. Пока она не разберется с сигилами, не стоит и думать о таких вещах. Сначала — контроль. Потом — этика.

И наконец, после сотен проб и ошибок, у Твайлайт получилось. Путём комбинации двух упрощённых сигилов она создала сырую, но работающую схему. Она раздавила ягоду, положила её на чертёж и влила в него почти все свои силы.

Ягода задрожала и в мгновение ока превратилась в целую и невредимую.

Твайлайт закричала во весь голос, аплодируя сама себе, и чуть не пустилась в пляс от радости. Но эйфория длилась недолго. Она повторила эксперимент, на этот раз разломав гриб и выждав несколько минут. Результата не последовало, если не считать таковым головную боль и кровь из носа. Вернуть объект даже на пять минут назад — слишком сложная задача, но по крайней мере Твайлайт приобрела уверенность в том, что проблема была не в созданных ею схемах, а в недостатке силы. Ах, как бы было великолепно отреставрировать дневники, восстановить утраченную информацию…

Единорожка сидела, вытирая кровь с носа, и смотрела на свои дрожащие копыта. Перед ней лежал ключ к величайшей тайне мироздания. Но повернуть его у неё не было сил. Она нашла дверь, но была слишком слаба, чтобы её открыть. И где-то в глубине души, под слоем усталости и разочарования, шевелилось холодное, трезвое понимание: а что, если это к лучшему? Что, если эта дверь должна оставаться закрытой?

Глава 5

Прошла ещё одна неделя. Рана на спине Твайлайт окончательно затянулась, оставив после себя лишь розовую, зудящую полосу, а сломанные рёбра перестали напоминать о себе колющей болью при каждом резком движении. Хромота если и не ушла полностью, то стала почти что изящной, привычной особенностью походки, а не увечьем.

Но куда важнее было то, что происходило внутри. Магия уже не ощущалась жалкой струйкой. Это был уверенный, набирающий мощь ручей, берущий начало где-то в самых глубинах её сущности. Твайлайт чувствовала его, как чувствуют биение собственного сердца — постоянно, не задумываясь. И восторг от возвращения силы пьянил.

Она не отрывалась от дневников. Страницы, испещрённые неровным изменчивым почерком, который проступал лишь под холодным светом звёзд, стали для неё всем миром. Вокруг лежали десятки листов бересты, покрытые сложнейшими геометрическими узорами. Единорожка не просто изучала сигилы — она вживалась в них, чувствовала их изгибы, как музыкант чувствует гаммы. Твайлайт вгрызалась в формулы, в безумные прозрения, опережающие время на века. И у нее были успехи. С каждым днём контроль над магией рос, а вместе с ним и сложность экспериментов. Твайлайт уже не просто читала — она практиковалась, вкладывая в начертанные на плоском камне угольные символы всё больше и больше силы.

И когда голова начинала кружиться от магического истощения, а перед глазами вальсировали разноцветные пятна, Твайлайт прерывалась. Она шла к своему «полигону» — небольшому холмику неподалёку, верхушка которого была аккуратно стёсана выверенными магическими импульсами, оставившими после себя идеально ровную каменную платформу. Здесь, вдали от осуждающего, как ей казалось, взгляда Спайка, единорожка выпускала пар. Сюда она приносила обрывки своих вычислений и проверяла их на практике. Земля вокруг холмика была усеяна причудливыми свидетельствами старых опытов: состарившимися в пыль палками, какими-то осколками костей, найденных в лесной чаще, и другими предметами. Эксперименты, даже неудачные, были способом доказать самой себе, что она на верном пути.

А Спайк в это время хозяйничал в пещере. Его молоток стучал теперь с новой, почти что яростной целеустремлённостью. Дракончик пытался по памяти смастерить копию кровати, которая стояла в их кантерлотской башне. Работа шла медленно. Его лапы не были созданы для этого, но он упрямо продолжал, вкладывая в каждый удар инструмента всю свою обиду, весь страх и всю неизбывную тревогу. Стук молотка и шуршание страниц — вот и все диалоги последних дней. Пока Твайлайт пыталась изменить прошлое, Спайк строил будущее. Пусть и в масштабах одной пещеры. Пусть и всего для двоих.

Решив, что на сегодня план выполнен, дракончик отложил инструменты и отправился на добычу провизии. Он вернулся через несколько часов, таща за собой корзину, доверху наполненную тёмно-коричневыми, упругими грибами.

— Сегодня повезло, — буркнул Спайк, ставя добычу на пол. — Хватит на неделю.

Твайлайт оторвалась от созерцания сложной схемы. Её глаза сияли лихорадочным блеском.

— Идеально, — прошептала она. — Просто идеально.

Подойдя к корзине, единорожка замерла в раздумье, а потом решительно подхватила её магической аурой и перенесла в центр пещеры, как раз на то место, где на полу был начертан сложнейший сигил, состоящий из нескольких поменьше.

— Эй, постой! — запротестовал Спайк, но было уже поздно.

Твайлайт закрыла глаза, вдохнула полной грудью, чувствуя, как сила приливает к рогу. Воздух затрещал, сигил на полу вспыхнул глубоким сиреневым светом, линии заискрились, загудели, будто по ним побежал электрический ток. Корзина с грибами задрожала, её контуры поплыли, стали прозрачными, и через мгновение она испарилась, будто лопнувший мыльный пузырь.

Наступила оглушительная тишина. В воздухе висела лишь мелкая древесная пыль.

— И… куда это всё делось? — выдавил наконец Спайк, уставившись на пустое место.

Твайлайт открыла глаза. Она тяжело дышала, на лбу проступила испарина, но на её мордочке сияла улыбка такого восторга и торжества, которого Спайк не видел, казалось, целую вечность.

— Думаю, — ответила единорожка голосом, звенящим от счастья, — что они сейчас растут ровно там, где ты их собрал. Я не просто переместила их в пространстве, я вернула их назад во времени! У меня получилось!

Лицо Спайка исказилось. В его глазах вспыхнули не восхищение и не гордость, а яростное, обжигающее возмущение.

— Ах, вот как! — он фыркнул, и из его ноздрей вырвалось маленькое облачко дыма. — Здорово! Потрясающе! Я тут ползаю по этому ляганому лесу, рискую стать обедом для голодных тварей, чтобы мы сами не сдохли с голоду, а ты… ты используешь нашу еду для своих опытов?! Ты специально дождалась, когда я принесу полную корзину, да? Чтобы не мелочиться, а вот так, с размахом?!

— Спайк, не злись, — попыталась унять его Твайлайт. — Мне нужен был полевой тест, а ситуация была… идеальной. Теперь я знаю, что могу это сделать!

Дракончик снова фыркнул, развернулся и грузно заковылял прочь, вглубь леса, бормоча под нос что-то очень нелестное. Он прошёл по своему маршруту, продрался через знакомые заросли, пнул по дороге пару камней, и… замер. Прямо на тропинке аккуратненько стояла та самая плетёная корзина. По телу Спайка пробежала странная, леденящая дрожь. В его голове что-то перещёлкнуло. Твайлайт не сошла с ума. Она не шутила. Она действительно… сделала это. И это было пугающе. Пугающе и величественно одновременно. Кажется, единорожка действительно приближается к той черте, за которой её уже никто и ничто не остановит.

Спайк принёс корзину обратно, поставил её перед Твайлайт с таким видом, будто это была улика.

— Ну? — спросила единорожка, и в её голосе звучало неподдельное ликование. — Расскажи, где они были, что ты видел? Меня интересуют любые данные!

— Она была недалеко, у тропы, которой я возвращался, метров двести отсюда. Ничего необычного я не заметил, просто увидел корзину, взял её и пришёл сюда.

Твайлайт сияла.

— Видишь? Десять минут! Целых десять минут в прошлое! И с такой точностью! Это же прорыв!

— Да уж, — мрачно проворчал Спайк, принимаясь разгружать грибы. — Прорыв. Только в следующий раз прорывайся через что-нибудь другое, ладно? И напомни-ка мне, что ты сама говорила насчёт игр с едой?

Взяв один из грибов в руки, Спайк тут же его выронил.

— Фу! Они гнилые! Ты испортила все мои драгоценные грибы!

Лицо Твайлайт мгновенно помрачнело. Она нехотя, медленно подошла к корзине лишь для того, чтобы убедиться, что Спайк был прав. Подняв корзину магией, единорожка высыпала содержимое. Грибы превратились в склизкую, чёрную массу, шмякнувшись на холодный каменный пол.

— Быть этого не может… Я ведь сделала всё верно, почему это произошло? Спайк, мне очень жаль, я где-то ошиблась, этого не должно было случиться…

— Это уж точно, — абсолютно безэмоционально ответил дракончик и, повесив нос, скрылся во мраке пещеры.

Этот инцидент стал ещё одним кирпичиком в стене между ними. Твайлайт быстро отринула чувство вины перед Спайком, полностью заменив его размышлениями о случившейся неудаче. Ей удалось переместить грибы обратно во времени, но что-то пошло не так. Даже страшно подумать, что бы случилось с живым существом, будь оно на месте этой корзины. Единорожке было очень досадно, но эта неудача одновременно подстёгивала на дальнейшие эксперименты. Твайлайт утешала себя тем, что ни одно по-настоящему великое заклинание не создавалось без муторных, многочисленных испытаний и проверок. Она прекрасно понимала это, но мозг упорно отказывался признавать эти доводы. Мысли превращались в клубок оголённых нервов, и чем дольше Твайлайт думала о том, где допустила просчёт, тем больше находила вариантов, и это сводило с ума. Масла в огонь подливали раздумья об обрывках не до конца расшифрованного текста из дневников, в которых Старсвирл утверждал о возможных временных аномалиях по типу этой и даже упоминал, что знает способ их решения, но не пожалел чернил, чтобы скрыть ответ под кляксами.

Ещё пара дней прошла в том же режиме: Твайлайт — в чертежах и формулах, Спайк — в стружке и планах по обустройству пещеры. А потом наступил тот самый момент, которого дракончик боялся больше всего.

Они уже поужинали и приготовились ко сну. Пламя костра догорало, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени.

— Я ухожу, — тихо, но чётко произнесла Твайлайт в темноту. — Сейчас.

Спайк лежал, отвернувшись к стене, спиной к ней. Его силуэт не дрогнул.

— Лады, — ответ прозвучал столь же ровно и бесстрастно. — Как тебе будет угодно.

Дракончик услышал, как Твайлайт замерла на мгновение, почувствовал её растерянность. Потом копыта зацокали по каменному полу. Единорожка начала обыскивать пещеру, ища седельные сумки, провизию, что-то, что можно взять с собой в путь. Спайк слышал, как она открывает и закрывает ящики, сдвигает книги, и дыхание Твайлайт становилось всё более учащённым и нервным. Она ничего не находила.

И тогда шаги замерли у входа. Дракончик представил, как она стоит и смотрит на две аккуратно собранные сумки, которые он приготовил и поставил там ещё вчера.

Последовала долгая пауза. Потом — звук расстёгиваемых пряжек, шуршание ткани. Спайк знал, что она найдёт там. Три факела, аккуратно обмотанные просмолённой тканью, с толстыми, основательными ручками. Добротную, туго скрученную верёвку из лозы — длинную, прочную, способную выдержать вес не одной пони. Небольшой, но вместительный мешочек с сушёными ягодами, грибами и питательными кореньями. Чистые, выстиранные бинты и маленький пузырёк с самодельной антисептической мазью. И, конечно же, аккуратно уложенную шляпу.

Спайк услышал, как дыхание единорожки замерло. Потом — тихий, сдавленный всхлип. Ещё один. Твайлайт плакала. Плакала тихо, чтобы дракончик не слышал, стоя над сумками, которые он собрал для её самоубийственной миссии. Это был самый страшный укор, самый молчаливый и самый пронзительный аргумент в их споре.

Спайк лежал, не двигаясь, сжавшись в комок, и кусал свою лапу, чтобы не закричать, не вскочить и не запретить Твайлайт уходить, не запереть её здесь, в этой пещере, где она будет в безопасности.

— Я… я скоро вернусь, — прошептала единорожка так тихо, что это было похоже на дуновение ветра.

Спайк не ответил.

Он слышал, как Твайлайт взваливает сумки на спину, поправляя лямки. Как её шаги затихают в туннеле. Как окончательно стихают снаружи, растворяясь в холодном мраке Вечной ночи.

Только тогда Спайк разжал зубы и перевернулся на спину, уставившись широко открытыми глазами в тёмный потолок пещеры, по которому плясали отражения света костра. По чешуйчатым щекам текли тихие, горькие слёзы.

ᛉ ᛉ ᛉ

Одиночество словно кнутом ударило Твайлайт ещё до того, как скрылась из виду их пещера. Она шла не оглядываясь, освещая путь магией. Светящийся кончик рога был жалким маячком в этом море чернил. Каждый шаг по влажному, устилавшему землю ковру из хвои и прелых листьев отдавался в душе глухим предательством тихой, отчаянной заботы Спайка.

«Так лучше, — сурово, почти злорадно вторил в такт шагам новый внутренний голос, что окреп после психоделического путешествия и стал вечным спутником Твайлайт. — В Кантерлоте ты чуть не угробила его. В пещере Спайк будет в безопасности. Цел и невредим. Даже если ты не вернёшься».

Грудь сдавило от этой мысли, заставив дыхание сбиться. По щекам снова потекли слёзы. Твайлайт резко тряхнула головой, сбрасывая их, словно назойливых мух. Нет. Никаких слёз. Они ничего не меняли. Они не воскрешали мёртвых и не возвращали солнце. Они лишь разъедали решимость, которую единорожка с таким трудом выковала в себе.

Холод ночного леса обжигал ноздри. Давно минул тот час, когда луна скрылась за горизонтом, ознаменовав наступление «ночи» в мире Вечной ночи — время кромешной, почти физически осязаемой темноты, когда даже призрачный свет небесного светила гас, оставляя мир наедине с небом, полным звёзд. Тени сплелись в непроглядный узор, и каждый шорох, каждый треск ветки под копытом отдавался в натянутых до предела нервах гулким эхом. Одиночество обрушилось на Твайлайт всей своей физической тяжестью, сжимая рёбра, заставляя учащённо биться сердце. Она снова была совершенно одна.

Чтобы заглушить нарастающую нервозность, она заставила себя говорить. Голос звучал хрипло и непривычно громко в звенящей тишине, обращённый к мрачным, неподвижным стволам деревьев.

— …и тогда Дэринг Ду, стиснув зубы, проскользнула меж каменных грифонов, чьи когти оставили глубокие борозды на базальте пола… — единорожка цитировала по памяти, сбивчиво, перескакивая через абзацы, но упрямо цепляясь за сюжет, который иронично показался ей весьма схожим с её нынешней ситуацией. Это был «Грааль Упорства», одна из первых книг цикла, которая попала Твайлайт в копыта, когда она была сильно моложе. Сейчас же эта история казалась нелепой и наивной. Украсть чашу из замка, разграбленного драконами? Пустяки. Настоящие опасности были куда прозаичнее и страшнее. Она шла в самое сердце тьмы, за правдой, которая могла свести с ума.

— …а потом Дэринг Ду, конечно, не послушалась совета старого мудреца и пошла не через потайной ход, а через парадный вход, который… который охраняли две каменные горгульи, оживавшие при лунном свете…

Твайлайт аккуратно перелезла через ствол поваленного дерева, помня о травмированной ноге.

— …и тогда она сказала: «Страх — это просто тень на стене. А тени не могут укусить». Глупость, конечно, — тут же вслух прокомментировала единорожка, ловко перескакивая через небольшой овраг, — учитывая, что тень этого конкретного дракона могла обратить в бегство целую армию. Но звучит мотивирующе.

Именно в этот момент позади раздался шорох. Тихий, едва различимый. Сухой хруст ветки.

Твайлайт замолкла на полуслове, но оборачиваться не стала. Её шаг лишь стал чуть тише, чуть собраннее. Она продолжила путь, но вся напряглась, как струна. Причуды леса. Просто причуды леса. Вечнодикий всегда шептал, скрипел и жил своей жизнью.

Шорох повторился. Ближе, где-то сбоку. Теперь он звучал иначе.

Единорожка явственно ощутила на себе пристальный взгляд. Кто-то шёл за ней. След в след. Выжидая, пропуская вперёд.

Она ускорила шаг. Только бы это не были последствия той дурацкой, случайной встречи с жеребёнком…

Внезапно воздух пронзил долгий, пробирающий до костей вой. Он раздался так близко, что Твайлайт почувствовала его не ушами, а кожей — вибрация, пробежавшая по шерсти.

Единорожка резко подняла голову, усиливая свой магический свет.

На большом замшелом валуне, высившемся словно часовой на её пути, сидел он. Древесный волк. Огромный, куда больше, чем должен был быть. Его тело было сплетено из корней и сучьев, покрыто узловатой, потрескавшейся корой, напоминавшей старую, потёртую кожу. В пустых глазницах пылал ядовито-зелёный холодный огонь, полный древней, бессмысленной злобы. Пасть, усеянная острыми сучьями вместо зубов, была приоткрыта в беззвучном рыке. Волк смотрел с немой, хищной свирепостью, оценивая добычу.

Мысли про Дэринг Ду испарились без следа. Великий поход за древними тайнами мог оборваться здесь, на этой тропе, превратившись в пир для твари, даже не понимающей, кого она ест.

Волк на валуне издал новый вой — не в небо, а прямо в сторону Твайлайт, с вызовом.

Едва эхо завывания раскатилось по лесу, как ему тут же справа ответил второй. Третий. Четвёртый. Единорожка крутанулась на месте.

Четыре пары зелёных огней зажглись в густой тьме, медленно смыкая кольцо вокруг. Волки выходили из тьмы, бесшумно ступая по опавшей листве. Они окружали Твайлайт, двигаясь в такт, словно управляемые единой волей. Зелёные точки глаз пылали ненавистью ко всему живому, тёплому, дышащему.

Мгновение на принятие решения. Не бежать. Не пытаться отпугнуть. Действовать решительно. Так, как научилась за последний год.

Фиолетовая вспышка магии ударила из рога. Это было сконцентрированное, раскалённое добела смертоносное копьё энергии. Твайлайт не целилась, действуя инстинктивно. Магический луч ударил в центр древесной груди с оглушительным треском, разрывая тварь изнутри. Кора лопнула, сучья разлетелись на тысячи щепок, взметнувшись в воздух облаком трухи и пыли. Зелёный свет глазниц погас, испустив короткое шипение. От волка не осталось ничего, кроме тлеющих обломков, разбросанных по камням.

Тишины не последовало. Рык троих оставшихся тварей слился в один утробный гул. Не испугавшись гибели сородича, они ринулись в атаку одновременно, словно по команде, наполненные безжалостной, машинальной решимостью.

Твайлайт не стала разворачиваться. Она почувствовала приближение монстров спиной — вибрацией воздуха, рокотом катящихся по земле корней. Её сознание, обострённое до предела, разделилось на три потока.

Первый волк, прыгнувший слева, встретил в воздухе еле видимый в кромешной тьме, но абсолютно монолитный магический барьер. Раздался глухой удар. Его морда, сплетенная из сучьев, расплющилась, а тело, потеряв импульс, разлетелось на части, отскакивая от барьера, как щепки от брони.

Второй, налетевший справа, получил в морду сгусток кинетической энергии, вырвавшийся из рога коротким, точным выстрелом. Голова волка разлетелась в щепы. Безголовое тело, управляемое слепой злобой, пролетело мимо, врезалось в сосну и замерло.

Третий был самым быстрым. Он подобрался сзади, почти к самым копытам Твайлайт, его пасть, полная острых зубов, уже готовилась сомкнуться на её больной голени.

Единорожка развернулась на передних ногах, её грива взметнулась вихрем. Вместо паники — холодная, боевая ярость. Рог вспыхнул снова. Но на сей раз не лучом. Она сконцентрировала энергию не в точке, а в плоскости. Тонкой, как бритва, и невидимой, как воздух. И провела ею по горизонтали, на уровне собственной груди. Волк, несясь вперёд, просто… разъединился. Его верхняя часть, с горящими глазами и щёлкающей пастью, по инерции пролетела мимо Твайлайт и рухнула в кусты. Нижняя, с лапами из корней, пробежала ещё несколько шагов и замерла на месте. Зелёный свет в глазницах померк почти мгновенно.

И в этот миг Твайлайт почувствовала движение сзади.

Она отпрыгнула от того места, где только что стояла. Снизу, с чётким щелчком, словно капкан, сомкнулись острые, как кинжалы, ветки-клыки. Это был первый волк. Тот, что разбился о барьер. Его обломки, разбросанные по земле, уже почти собрались воедино. Щепки, сучья, куски коры ползли друг к другу, слипались, срастались с сухим шелестом. Тело всё ещё представляло из себя бесформенную груду, голова лежала чуть в стороне. Отломанная, она смотрела на единорожку своими зелёными, ненавидящими глазами. А ветки уже ползли к ней, пытаясь соединить с телом.

И в этот миг, глядя на то, как обломки стремятся к единению, она вспомнила рассказ Спайка о его встрече с парой таких тварей. «Я на них огнём чихнул, — хвастался он, размахивая лапками, — фьють-фьють, а они ведь сухие деревяшки! Разбежались!» Дракончик старался говорить браво, но Твайлайт видела — видела тень в его глазах, мелкую дрожь на кончиках когтей. Видела, как за этой бравадой скрывалось знание: Спайк чудом унёс ноги. Он был на волосок от того, чтобы стать просто ещё одной кучкой костей в этом проклятом лесу. Волки чуть не загрызли его.

И этот волк, этот конкретный волк… мог быть одним из тех двоих. Той самой тварью, что чуть не лишила её единственного друга. Твайлайт замерла на мгновение, глядя на эту оживающую груду хвороста. Остановится ли он, если единорожка просто прогонит его? Дали бы волки ей шанс, прояви она милосердие?

Нет. Лес не знает милосердия. Он знает только голод. И Твайлайт тоже должна была стать голодной. Голодной до своей цели.

Рог окутало свечение, пряжка седельной сумки расстегнулась. Дерево, обмотанное просмолённой тряпицей, тяжело легло в магическую ауру. Кончик рога высек сноп искр. Искры упали на факел, и тот вспыхнул ровным, живым огнём, озарив всё вокруг трепещущим оранжевым светом.

Брошенный факел описал в темноте дугу и упал прямо в центр груды веток, которая уже почти стала волком.

Сухой материал вспыхнул мгновенно. Огонь с жадным треском и щелчками поглотил древесину, пожирая её, вырываясь вверх ярким языком. В треске пламени на мгновение прорезался другой звук — тонкий, высокий, похожий на скулёж. Зелёный свет в глазницах последний раз яростно вспыхнул и погас, побеждённый оранжевым жаром.

Твайлайт стояла и смотрела, как догорает её последний противник. На её мордочке не было ни торжества, ни отвращения. Лишь холодная, отстранённая уверенность.

Она подобрала факел, обвела взглядом поляну, усеянную дымящимися обломками. Потом глубоко выдохнула, и её черты на мгновение смягчились. Слабый, кривой намёк на улыбку тронул губы. И тут же исчез.

ᛉ ᛉ ᛉ

Догорающий факел агонизировал в чёрной пасти Вечнодикого леса. Тряпичная намотка давно обратилась в золу, и лишь деревянная рукоять тлела теперь тусклым, подёргивающимся алым зрачком, отбрасывая больше дрожащих, нервных теней, чем света. Твайлайт швырнула его прочь от себя, и пылающий обломок, кувыркаясь, канул в абсолютную, почти осязаемую тьму, не осветив ровным счётом ничего. Он умер, захлебнувшись сырым мхом с коротким шипящим вздохом, оставив единорожку в совершенном, гнетущем одиночестве.

Мрак обступал со всех сторон, густой и тяжёлый, будто можно было упереться в него грудью, как в стену. Он давил на веки, забивался в уши, поглощая все звуки, пока не осталось лишь собственное, учащённое дыхание и глухая, навязчивая пульсация где-то в глотке. Холод, липкий и пронизывающий, пробирался сквозь шерсть, впивался ледяными когтями в больное ребро, напоминая о себе тупой, ноющей болью. Твайлайт замерла, боясь потерять ориентацию в пространстве.

Она с горькой благодарностью снова подумала о Спайке и его факелах, но решила приберечь оставшиеся. Вместо этого у основания рога возникло знакомое, тёплое покалывание, перешедшее в нарастающую вибрацию. Из кончика с лёгким шипением вырвался сноп холодного, сфокусированного сияния. Оно не было столь же ярким, как в былые времена, но несравнимо превосходило жалкое, угасающее мерцание факела.

Луч света, как скальпель, рассек мрак, выхватывая из небытия знакомые ориентиры: дряхлый, скрипучий мост через давно высохший ров, древнюю, почти целиком поглощённую землёй и мхом мощёную дорогу. Твайлайт шагнула вперёд, переступив незримую грань, отделявшую лес от владений замка. Перейдя мост, она оказалась в просторном, открытом всем ветрам и взорам предзамковом дворе. Шаги копыт отдавались глухим, одиноким стуком по потрескавшейся брусчатке, пробивавшейся сквозь жёсткий, чахлый бурьян.

Свет рога ударил вперёд, рассекая тьму, и из этой материи медленно, нехотя начал проступать гигантский, изувеченный труп былого величия.

Чёрные башни впивались в звёздную высь, где холодные, безразличные бриллианты звёзд казались лишь белой пылью на бархате ночи. Стены, сложенные из тёмного, почти поглощающего свет камня, стояли молчаливыми исполинами. Их оплели лианы и покрыл густой плащ из мха, а корни деревьев-великанов сжимали фундамент, словно пытаясь втянуть обратно в утробу земли. От всего замка веяло не просто забвением, а активным, почти злобным отрицанием самой жизни.

Твайлайт застыла, впиваясь взглядом в монументальный силуэт. Память, коварная и безжалостная, услужливо подбросила ей картинку: она убегает отсюда почти год назад, окрылённая надеждой, с драгоценной ношей в сумке. Тогда единорожка верила, что несёт спасение. Тогда она и представить не могла, что несёт в Кантерлот не победу, а погребальный звон. Теперь Элементы Гармонии были прахом, Селестия — мертва, а надежда… надежда таилась где-то здесь, под ногами, в каменной утробе этого мёртвого великана. Она вспомнила, как Спайк что-то шутил про пауков, а она, вся во власти предвкушения великого подвига, лишь отмахивалась. Но сейчас дракончика не было рядом. Теперь она пришла сюда одна, движимая отчаянной, граничащей с безумием попыткой исправить собственную чудовищную ошибку.

Скрежеща зубами от боли в так окончательно и не зажившей ноге, Твайлайт переступила через порог. Аванзал встретил её ледяным воздухом. Магический свет скользнул по стенам, выхватывая из мрака знакомые очертания. В центре, на том самом месте где и раньше, стоял каменный постамент. Пять углублений, где когда-то покоились сферы Элементов. Теперь они были пусты, как и её сердце. Это было место, где единорожка в последний раз чувствовала себя героиней, избранной, правой. Твайлайт прошла мимо, не в силах вынести напоминание о собственном крахе.

Оставив за спиной массивную арку, она очутилась в обширном вестибюле. По бокам разверзлись шесть анфилад, уходящих в разные части замка. Одни вели на верхние ярусы, большая часть которых была обращена в руины ещё тысячу лет назад, в горниле первой битвы Сестёр. За другими скрывались лестницы, направляющие в непроглядную тьму нижних этажей. Прямо напротив широкая парадная лестница, расходясь надвое, взмывала к галереям покоев, что ныне были открыты всем ветрам и звёздам.

Твайлайт медленно шла вдоль боковой колоннады, смотря по сторонам, и её учёный ум, вопреки страху и усталости, автоматически фиксировал детали, пытаясь реконструировать картину прошлого. Хоть замок и был разрушен, но не был побеждён. Он всё ещё хранил отсветы королевского величия, пусть и изувеченного, опозоренного.

На высоких стенах висели гобелены. Вернее, то, что от них осталось. Когда-то они, должно быть, полыхали золотом и пурпуром. Теперь это были истлевшие лохмотья, бессильно свисающие клочьями, сквозь которые скалился голый гранит. Единорожка вгляделась в один из них, где угадывались очертания двух аликорнов. Один — золотой, с солнцем на боку, величественный и незыблемый. Другой… другой был тёмным, почти чёрным, а над его головой сиял тонкий, изящный полумесяц. Не зловещий символ Узурпаторши, а нежный, почти печальный серп.

Лу́на. Имя, которое Твайлайт впервые услышала из уст самой Селестии в том роковом поединке. До того дня она не встречала его ни в одном свитке, ни в одном манускрипте. Оно было стёрто. Вымарано. Уничтожено. Теперь это знание обжигало её.

«За что?» — заныла в голове навязчивая, как зубная боль, мысль. За что Селестия, мудрая и добрая Селестия, поступила так жестоко? Она намеренно вычеркнула сестру из истории? Из обиды? Из чувства вины, столь глубокого, что его можно было лишь похоронить, а не пережить? Почему не оставила о ней доброй памяти, почему позволила ей превратиться в сказочное пугало для непослушных жеребят? И как никто, ни один дотошный историк, ни один пытливый ученик, не провёл логических параллелей? Замок Двух Сестёр. Два аликорна, застывшие в вечном танце на флаге Эквестрии. Разве это не было очевидно? Эта всеобщая слепота, это удобное забвение внезапно показались ей чудовищными. Твайлайт снова бросила взгляд на солнечную фигуру. Гордая, непоколебимая Селестия. Всегда всезнающая, всегда безупречная. Лгунья. Хранительница страшных тайн, которые лишь начинали проступать сквозь зашифрованные строки дневников Старсвирла. Спутанные мысли отозвались глухой дробью в висках.

Зал медленно отпускал Твайлайт. Взор вновь ощупал арки, ведущие в боковые галереи и на верхние ярусы — туда, где зияли пустотой обрушенные потолки и нависали грозящие падением глыбы камня.

Когда она прошла через арку под широкой парадной лестницей, перед единорожкой предстал Главный зал. Судя по остаткам былой роскоши — потускневшей позолоте на карнизах, осыпавшимся анфиладам, богатому мозаичному полу, скрытому под вековым настилом из грязи, листьев и птичьего помёта — это несомненно был он. Когда-то здесь кипела жизнь, гремела музыка, решались судьбы королевства в вихре балов и придворных интриг. Теперь же здесь царствовала пыль.

«Вспомнила бы Селестия всё это? — пронеслось в голове у Твайлайт. — Все эти лица, все эти танцы, все эти улыбки?» Но Селестии не было. Осталась только Найтмер Мун, чья подлинная сущность — разрушение — проявилась здесь в полной мере. Пусть сейчас она и пыталась строить свои жалкие теплицы, истинная её природа была здесь, в этих развалинах.

Вид был не просто удручающим: он был горьким, немым упрёком, обращённым ко всему, что когда-либо называлось величием. Кастеляном этого места целую тысячу лет был Вечнодикий лес, и он методично, не спеша пожирал его, впуская свои щупальца через каждую трещину и разбитое окно, оплетая обломки кружевной паутиной плюща.

Твайлайт точно знала, что ищет. Вход на нижние ярусы должен был находиться здесь, в Главном зале. Пересиливая иррациональный страх и стараясь унять колотящееся сердце, она двинулась вперёд.

Шаги привели к дальней стене, где зиял огромный, почти до потолка монументальный проём, лишённый дверей. За ним начиналась широченная винтовая лестница, уходящая вниз, в самое чрево земли. Дыхание подземелья, холодное и затхлое, било в лицо. Лестница была поистине циклопической — на ней мог бы развернуться запряжённый шестёркой пони королевский экипаж. Ступени, высеченные из тёмного камня, были отполированы до гладкости тысячами, миллионами шагов. Они были немыми свидетелями торжественных процессий, бегств, тайных визитов; каждая ступенька была страницей, испещрённой невидимыми письменами ушедших эпох.

Преодолевая смутную робость, Твайлайт достала из сумки один из факелов. Подпалив просмолённую намотку и левитируя его перед собой, она шагнула на первую ступень. Пламя вырвало из мрака участок стены, покрытый влажным блеском, ещё десяток ступеней вниз — и снова тьма. Единорожка спускалась минуту, другую, десятую, потеряв счёт времени в этом однообразном, гипнотическом, спиральном кружении вглубь земли.

Погружение в подземелье было сродни путешествию в обратном потоке времени. Из темноты, словно призраки, проявлялись массивные двустворчатые двери. Многие были варварски выломаны, сорваны с громадных кованых петель, а иные и вовсе представляли собой лишь груду трухи. Над некоторыми ещё держались бронзовые таблички, покрытые густой, бугристой окисью. Магическим касанием Твайлайт счищала с них вековую пыль и паутину, вглядываясь в вычеканенные буквы архаичного шрифта.

«Гостевые бани», «Казармы гвардии», «Покои обслуги», «Архив налоговых свитков». Целый подземный город кишел когда-то жизнью под сводами замка. Единорожка спускалась всё ниже, минуя уровень, отмеченный как «Архив генеалогий». Ещё ниже — «Хранилище конфиската».

В сердце гигантской межъярусной шахты, вдоль которой змеилась лестница, висели несколько толстенных стальных тросов, поросших бородами ржавчины. Один из них, самый большой, был перекручен и оборван; его рваный конец торчал из темноты, словно кость из искалеченной конечности. Система лифтов. Древняя, могущественная магия или хитроумная механика — теперь это было так же мертво, как и всё остальное.

Глубина погружения начала становиться пугающей. Твайлайт почти физически ощущала толщу скалы над головой, неизмеримые тонны камня, отделявшие её от поверхности. Она чувствовала себя крошечной букашкой, заползшей в гигантскую раковину давно умершего моллюска. Давно потеряв счёт этажам, она внезапно замерла: её взгляд упёрся в громадные двери, которые, в отличие от других, были украшены сохранившейся изящной росписью, изображавшей герб Эквестрии и развёрнутые свитки. Над ними на бронзовой, позеленевшей от патины табличке строго выведена надпись: «Зал Предтеч. Хранилище знаний первой эры».

Сердце Твайлайт учащённо забилось. Именно об этом месте упоминал Старсвирл. Она подняла факел выше и упёрлась в дверь плечом. Дерево скрипнуло, нехотя поддалось, и створки медленно, с тягучим стоном, поползли внутрь, выпустив навстречу единорожке спёртый воздух, в котором её появление заставило витать мириады пылинок в медленном, призрачном танце.

Факел осветил огромное, пустынное пространство. Зал был высечен прямо в скале, его своды терялись в клубящейся, непроницаемой мгле. Следы былой роскоши ещё угадывались: пустые ниши в стенах, где, вероятно, стояли статуи; ободранная позолота на массивных цилиндрических колоннах; обвалившаяся штукатурка, обнажившая сырой камень. Но всё это было полностью разграблено. Пол устилали обломки ящиков, пустые рамы от картин, из которых были вырезаны полотна, истлевшие клочья ткани, когда-то бывшей гордыми знамёнами. Всё было разорено, уничтожено, обращено в прах. Мародёры прошлись здесь основательно, не оставив ничего ценного.

Отсюда вёл единственный выход — большой арочный проём в дальнем конце зала. Над ним ещё виднелись остатки некогда великолепной мозаики, изображавшей восход солнца над зубчатым горным хребтом. Теперь половина смальты осыпалась, и солнце выглядело уродливым, щербатым пятном. Твайлайт медленно прошла через зал. Её копыта поднимали облачка пыли, которые вихрились в свете факела, словно мириады крошечных, бесплотных душ. У самого порога её ноздри уловили новый, въедливый запах — старой, древней гари.

Перед ней открывалась длинная галерея, и здесь её ждало первое настоящее потрясение. Стены, от пола до самого потолка, были сплошь покрыты фресками. Краски, предположительно темпера, замешанная на яичных желтках, — не потускнели. Напротив, они обрели пугающую густоту и какую-то зловещую насыщенность. Местами штукатурка осыпалась, унося с собой фрагменты сюжетов, но общая картина складывалась в оглушительное откровение. И оно пробирало до мозга костей.

Это была история, выписанная жёсткими, уверенными мазками. Не пафосные картины, изображающие напыщенную знать, а батальные сцены и хаос кровопролитных сражений. Суровые, мускулистые пони в тяжёлых, функциональных, лишённых изящества доспехах, не имевших ничего общего с позолоченной бронёй королевской гвардии, сражались с чудовищами, которых Твайлайт не смогла опознать — клубящиеся теневые сущности, судя по всему лишённые стабильной формы, пожирали пространство. Командиры с лицами, словно вырубленными из гранита, на которых навсегда застыло выражение безжалостной решимости. И среди них — маги. Не седовласые мудрецы, а воины с посохами, высекающими снопы ослепительных молний, обращающими врагов в камень.

Стиль был грубым, мощным, абсолютно незнакомым. Твайлайт ни разу в жизни не видела ничего подобного. Здесь не было и намёка на мягкие линии и пастельные тона привычного эквестрийского Ренессанса. Эти фрески были невероятно древними, доклассической эпохи, о которой единорожка читала лишь в самых смелых теоретических трудах. Эпохи, которую официальная история предпочитала так или иначе замалчивать, рисуя идиллическую картину миролюбивого зарождения гармонии, а не бесконечных войн.

Вот портреты. Генералы и солдаты в парадных, но практичных латах, покрытых шипами и рунами незнакомого начертания. Лица, испещренные шрамами, и глаза, выражающие усталость от бесконечных войн. Ни улыбки, ни намёка на «Гармонию». Всё, что Твайлайт знала, всё, во что её учили верить, оказывалось уютной, благоуханной ложью. Золотой век никогда не был золотым. Гармония не была дарована свыше. Она была выкована на наковальне истории, оплачена невероятными реками крови.

Из сумрака галереи, словно из самого прошлого, выплывали мифологические сцены, которых не было ни в одном известном Твайлайт каноне: рождение звёзд, извергающихся из зияющей раны непостижимого космического левиафана; заключение каких-то трепещущих теневых сущностей в алые кристаллы.

Единорог, но не похожий ни на одного другого. Его рог был изогнут, как ятаган, а из груди, чем-то пронзённой, изливалась живая, пульсирующая тьма, поглощающая свет и форму. И вокруг этого мрачного мессии в немом почтении склонялись сотни верных теней.

А вот кентавры, ведущие диспут со звёздными существами, чьи тела были сотканы из хоровода созвездий и туманностей. На соседней фреске — те же кентавры, но с лицами, искажёнными гримасой ярости, рубили на части единорогов огромными, дымящимися от магии топорами. Земля под их копытами была устлана сплошным ковром из костей и расколотых щитов.

Твайлайт замерла перед одним из лучше всего сохранившихся изображений. На нём был запечатлён образ молодого, полного сил единорога с каштановой бородой и пронзительными глазами. Он стоял на вершине скалы посреди свирепствующей бури, его синяя мантия яростно развивалась на ветру, а вокруг него, образуя правильную шестиконечную звезду, застыли шесть других единорогов. Их рога были направлены в небо, и из их кончиков били лучи сконцентрированной энергии, сходящиеся в одной точке, чтобы поднять… Солнце! Но лица были искажены не экстазом творения, а немыслимым, мучительным напряжением, гримасой боли, выворачивающей душу наизнанку.

Твайлайт почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она смотрела не на красивую аллегорию, не на сказку о создании мира. Перед ней была документальная хроника. Летопись титанических, разрывающих плоть и дух усилий. Страшная цена, которую заплатили предки за тот самый мир и свет, что она, Твайлайт, всегда считала само собой разумеющейся данностью.

Далее следовал портрет того самого каштанобородого единорога. Он вздыбился на горе из книг, а из раскинутых в стороны испачканных чернилами копыт извергались два потока магии — один золотой и ясный, другой — фиолетовый, клубящийся, хаотичный. Он смотрел прямо на зрителя с выражением не гордости, а одержимости фанатичного пророка. «Разделение Единого», — гласила подпись.

Галерея наконец вывела Твайлайт в новое помещение — просторное и круглое, словно жерло колодца. Сначала она не поняла, куда попала. Свет факела скользил по обугленным, почерневшим до цвета воронова крыла стенам, выхватывая лишь пустоту. Но вскинув голову, она увидела балконы-галереи, опоясывающие зал по кругу, ярус за ярусом, и бесконечные ряды пустых каменных полок, уходившие ввысь по спирали. Запах гари, что она уловила у входа и который не выветрился за столетия, был здесь настолько сильным, таким густым и едким, что от него буквально перехватывало дыхание.

Помещение было абсолютно пустым. Но не так, как зал Предтеч. Там царил хаос алчного разграбления. Здесь же воцарилось Ничто. Всё, от пола до недосягаемых верхних стеллажей, было покрыто равномерным, толстым, плотным, как слежавшийся снег, слоем сажи и пепла. Копыта Твайлайт утопали в нём беззвучно, погружаясь по самую бабку, и с каждым шагом она оставляла за собой чёрные, зияющие раны на этом мертвенном покрове, хранившем безмолвие веков.

И вдруг — озарение, ударившее с силой физического толчка.

Это была библиотека. Величайшее хранилище знаний первой эры, способное перевернуть все представления о мире, магии, истории. И её не разграбили. Её предали огню.

Осознание приходило медленно, пробираясь сквозь оцепенение, вызванное масштабами опустошения. Затем накатила вторая, леденящая волна понимания. Не осталось ровным счётом ничего. Ни клочка пергамента, ни обугленного корешка, ни намёка на уцелевший переплёт. Лишь голый, остекленевший от жара камень и эта всепроникающая, въевшаяся в поры стен гарь. Пожар бушевал здесь с такой чудовищной яростью, что превратил величайшее собрание мудрости в единую погребальную урну.

Кто-то пришёл сюда и уничтожил не просто бумагу. Он казнил память. Распял историю. Сжёг в горниле ненависти ответы на вопросы, которые Твайлайт отчаянно искала среди останков своих надежд.

Что здесь хранилось? Какие тайны магии? Были ли здесь записи о Старсвирле, о ранних годах правления Сестёр? Уничтожение библиотеки было актом запредельной, бессмысленной жестокости, равного которому единорожка не могла вообразить.

И тогда в Твайлайт что-то надломилось. Для неё, дышавшей знаниями как воздухом, нашедшей в них опору и смысл всей жизни, это место стало величайшим из возможных кладбищ. Книги, свитки, манускрипты — всё обратилось в этот чёрный, безжизненный прах. Её разум, её учёное сердце забилось в немой агонии. Ноги подкосились, и единорожка опустилась на колени, выронив факел из ослабевшей магической ауры. Копыта судорожно закопались в холодную золу, пытаясь нащупать хоть что-то, хоть крошечный, уцелевший фрагмент былого знания, но тщетно. Только холодный, мёртвый камень.

Не сумев сдержаться, Твайлайт заплакала — тихо и безутешно. Она плакала по книгам, которых никогда не читала. По историям, которые никогда не узнает. По мудрости, обращённой в грязь. Эта боль была острее любой физической раны — надругательство над самым святым, что она знала.

Факел окончательно догорел, испустив последний вздох, и тьма сомкнулась над единорожкой, густая и всепоглощающая.

Рыдания постепенно стихли, исчерпав себя, и на смену им пришла ледяная решимость. Твайлайт поднялась, и свет её рога вспыхнул с новой, почти болезненной силой, яростно разрывая мрак. Она двинулась вперёд, к противоположному выходу из библиотеки, где начиналась узкая лестница, ныряющая в ещё более глубокое чрево подземелья.

И тут её свет выхватил из тьмы первое тело.

Скелет. Лежит ничком. Одежда — простая куртка и штаны — истлела, но не рассыпалась в прах. Это указывало на то, что её обладатель нашёл свой конец не тысячу лет назад, а куда позже. Кроме того, кости не были обуглены, значит, он пришёл сюда уже после пожара. Мародёр? Искатель приключений?

Твайлайт подошла ближе, заставив себя смотреть, и острый страх сковал её.

За первым скелетом, на холодных каменных ступенях лестницы, лежал второй. Третий. Десятый. Целая группа, застывшая в неестественных, судорожных позах. Твайлайт насильно отринула эмоции, переключаясь в режим холодного анализа. Первый скелет — пегас. Он лежал лицом в пол, его крылья были беспомощно раскинуты, словно в последней отчаянной попытке взлететь. На лопатке — глубокий, чистый надрез, рассекший кость. Удар был нанесён вертикально, с огромной силой.

Второй — земнопони. Он застыл, прислонившись к стене, голова была запрокинута, челюсть разведена в беззвучном крике. Рёбра посечены и разворочены, будто грудную клетку пронзили чем-то широким и острым несколько раз кряду.

Третий… Твайлайт наклонилась ниже. Единорог, зубов во рту осталось мало, очевидно, старик. Он съёжился на боку, передние копыта в последнем инстинктивном порыве обхватывали череп. Кости предплечий испещрены глубокими зарубками.

У четвёртого одним чудовищно точным ударом был перерублен позвоночник в пояснице — и ещё один удар рассек шейные позвонки. Ни на одной кости не было заметно следов зубов или когтей хищников. Единорожка осмотрела другие скелеты. То же самое. Разрубленные кости. И многие — на спине.

Они не сражались. Они спасались. Бежали наверх, прочь из глубин, и что-то настигло их здесь, на этой лестнице. Нечто, что убивало стремительно, безжалостно, со зловещей точностью. Не монстр, рвущий плоть в клочья. Нечто иное.

Твайлайт медленно выпрямилась, её спина покрылась ледяной испариной. Онемевший взгляд устремился в чёрный зев лестницы, уходящей вниз. Оттуда, из непроглядной тьмы, на неё пахнуло озоном и древним металлом.

Там, внизу, было что-то. И оно, возможно, ждало её.

Магический свет дрогнул. Не в силах более терзать себя неизвестностью, единорожка сделала шаг вперёд.

Этот спуск оказался самым тягостным. Каждый шаг отдавался эхом в звенящей тишине, слишком громким, слишком вызывающим, и Твайлайт не могла отделаться от ощущения, что ступает прямо по костям.

Она шла, вжав голову в плечи, напряжённо ожидая, что из тьмы выпрыгнет оно — то, что оставило после себя дюжину трупов. Твайлайт заставляла себя дышать ровно, но холодный пот струился по бокам, нервируя её. Воображение рисовало чудовищ с лезвиями вместо конечностей, невидимых убийц, растворяющихся в воздухе, чтобы возникнуть за спиной.

Но ничего так и не произошло. Вот уже виднеется последняя ступень. Твайлайт с облегчением спрыгнула на пол, и её взору открылся впечатляющий портал из полированного чёрного базальта. Его обрамляла сложная инкрустация из тускло мерцающей серебряной проволоки и перламутра, складывающаяся в повторяющиеся узоры. Но всё её внимание было приковано не к ним, а к тому, что лежало в самом проходе. К чему-то, что отражало свет её рога зловещими бликами. Твайлайт подошла ближе.

В тёмных лужах лежали… куски. Рассечённые, изрубленные. Не скелеты, а аморфная масса плоти, мускулов, разорванных сухожилий. Тела, развороченные с такой чудовищной силой, что невозможно было определить, где чья нога, чья голова.

Свет Твайлайт судорожно осветил место бойни.

Кровь, яркая и неестественно живая, будто пролитая секунду назад, заливала каменные плиты, образуя липкие, блестящие лужи. Внутренности, вывернутые наружу, лежали влажными алыми и сиреневыми узорами. Отрубленные конечности были разбросаны в полном хаосе. Одно из тел оказалось развалено надвое от холки до крупа; разрез выглядел идеально, пугающе ровным — словно раскалённое лезвие прошло сквозь плоть, как сквозь масло. Убитых было пятеро, а может, шестеро — сложно сказать наверняка. Одежда на мертвецах была как новая. Искажённые в последнем ужасе лица, выпученные остекленевшие глаза, широко раскрытые в беззвучном крике рты — всё это предстало в безупречной, ужасающей свежести.

Рвотный спазм скрутил Твайлайт. Она отшатнулась, прижимая копыто к губам. Разум пронзило глубинное, инстинктивное понимание собственной хрупкости. Она видела на месте этих несчастных себя — изуродованную, разорванную, навечно застывшую в предсмертной агонии.

Волна тошноты снова подкатила к горлу. Она сглотнула, заставляя себя глубоко дышать, но воздух внезапно наполнился смрадом свежего, сырого мяса. Это был не простой страх. Физиологическое отторжение насильственной смерти, первобытный ужас перед безобразным концом. Всё существо Твайлайт пронзило одно-единственное, паническое желание — развернуться, сорваться с места и, не помня себя, бежать без оглядки, лишь бы навсегда покинуть эти подземелья.

«Что… что это сделало?!» — пульсировало в голове. Она заставила себя вернуть взгляд на кровавое месиво. Оставалось лишь цепляться за логику и анализировать, чтобы не сойти с ума.

«Это рубящие удары, нанесённые оружием. Неужели они убили друг друга?»

Среди груд плоти тут и там угадывались очертания инструментов: кирка, тяжёлая кувалда, несколько лопат. Но таким инструментарием невозможно было нанести такие сокрушительные раны.

Сильнее всего тревожило состояние тел. Твайлайт могла бы поклясться, что они умерли буквально только что.

Память выудила обрывок, прочитанный когда-то в трясущемся вагоне поезда. Книга какого-то чудака-историка, Хромули Даста или вроде того. Тот собирал самые нелепые и пугающие слухи о замке. И среди прочего писал о страже — призрачном клинке, что материализуется из ниоткуда и рубит всё на своём пути…

Шея и спина вспотели ещё сильнее. Твайлайт резко обернулась, полоснув светом по сторонам, — за спиной была лишь пустота и мрак. Но это ничего не значило. Оно могло ждать впереди.

Стараясь не наступить в растёкшуюся кровь, переполняемая невероятной брезгливостью и леденящим предчувствием, единорожка аккуратно проскакала на кончиках копыт через кровавые лужи и оказалась в зале.

Её взгляд, дикий и мечущийся, искал угрозу. В висках пульсировала лёгкая, но навязчивая головная боль, а пространство вокруг словно слегка поплыло, искажаясь на периферии зрения. Магическое истощение? Не похоже. Скорее, будто всё помещение находилось под сильным…

Взгляд скользнул по арке, через которую Твайлайт вошла, — и зацепился за узоры. Это были сигилы сохранения, вечности, неприкосновенности. Эти сигилы были винтиками в большом количестве временных заклинаний Старсвирла, которые единорожка познавала из дневников, поэтому их смысл сам собой всплыл в её голове. Выгравированные на камне, они, по всей видимости, являлись источником консервирующих чар — могущественных и незнакомых, заключивших всё в своей неестественной, стерильной вечности. Твайлайт ощущала их давление каждой шерстинкой. Бойня могла случиться сто, пятьсот, тысячу лет назад. И она была запечатана здесь, как насекомое в янтаре, как вечное предупреждение всем, кто посмеет сюда сунуться.

Значит, то, что убило тех бедолаг, не обязательно ждало её здесь и сейчас. Этой догадки было недостаточно, чтобы полностью унять страх, но хватило, чтобы вдохнуть чуть глубже. Нужна проверка. Движимая научной дотошностью, взявшей верх над паникой, Твайлайт начертила на полу сигил ускорения энтропии, плюнула в его центр и активировала заклинание. Сигил вспыхнул, но слюна не испарилась, оставаясь влажным пятном на камне.

Теория подтвердилась. Консервирующее поле действительно работало.

Глубокий выдох вырвался из её груди. Огромное, почти физическое облегчение ослабило хватку страха. Она наконец позволила себе отвести взгляд от трупов, направить свет рога выше и осмотреться.

Сводчатый потолок уходил ввысь на добрых десять метров. Он представлял собой ночное небо, выложенное из тёмно-синего стекла, в толщу которого были вплавлены тысячи крошечных кристаллов. Они мерцали в магическом свете рога, словно настоящие звёзды. В центре этого искусственного небосвода парили два светила — золотое Солнце и серебряная Луна, сделанные, судя по отблеску, из цельных самородков невообразимого размера. Они висели в пустоте, ничем не закреплённые.

Зал Вечной Славы оказался не столь грандиозным, как Главный зал замка на поверхности, но от этого не менее впечатляющим. Помещение имело форму вытянутого овала, напоминавшего гигантскую глазницу. Его стены разделяли внушительные ниши-крипты, каждая — в три роста пони. Ниши были декорированы светлым и тёмным деревом, соседствующим с чистейшим мрамором без единой прожилки. В каждой возвышались бюсты или полноростовые статуи, а над ними висели портреты, написанные маслом на огромных, в несколько метров высотой, холстах, обрамлённых в золочёные рамы сложнейшей работы. Это была галерея великих. Основателей. Героев.

Теперь, без парализующего страха, Твайлайт могла всё это рассмотреть. Состояние убранства было идеальным. Ни пылинки, ни намёка на тлен или разрушение. Каждый мазок краски выглядел свежим, будто кисть художника оторвалась от полотна мгновение назад. И на фоне этой кричащей, стерильной идеальности особенно чудовищно выделялись следы ярости. Несколько ниш опустели, их холсты валялись на полу, безжалостно изорванные в клочья. Две декоративные мраморные колонны и чей-то бюст лежали грудой осколков. Рядом — опрокинутые канделябры, чья бронза сохранила первозданный блеск. И, конечно же, тела…

Прямо под парящими светилами, в самом сердце зала, возвышалась конструкция, поначалу казавшаяся частью архитектурного декора. Лишь пристально вглядевшись, Твайлайт осознала: перед ней не абстрактная скульптура, а некий сложнейший аппарат. Его основу составляло переплетение золотых трубок, идеально отполированных шестерней и пластин из неизвестного металла, покрытых таким густым и тонким гравированным узором, что поверхность казалась бархатистой на вид. На этом фундаменте, словно диковинный цветок, покоился шар из молочно-белого кристалла, изображающий планету Эквус.

Руководствуясь скорее интуицией исследователя, нежели холодным расчётом, Твайлайт коснулась кристалла кончиком рога. Она не надеялась на успех — лишь влила в него тончайшую, робкую струйку магии, приготовившись к молчанию камня.

Но раздался тихий, механический щелчок, затем по конструкции пробежала лёгкая, едва уловимая дрожь. Скрытые за пластинами механизмы пришли в движение с идеальной, почти бесшумной чёткостью, издавая лишь мерное, успокаивающее шуршание. Устройство ожило. По его граням пробежали пульсирующие линии золотистого света.

И тогда в вышине абсолютно бесшумно вспыхнули две гигантские сферы — Солнце и Луна. Из их глубины хлынули встречные потоки света: один — тёплый, медово-золотой, другой — холодный, серебристый. Сливаясь, они создавали идеальное, нейтральное освещение, которое выхватывало из тьмы каждый завиток на рамах, каждую трепетную тень, и… каждую ужасную деталь на полу. Твайлайт сглотнула, пытаясь игнорировать последнее.

Оглядевшись, она заворожённо ахнула. Зал Вечной Славы предстал во всём своём величии. Лица, знакомые ей по учебникам истории, смотрели на неё с высоты своих рам. В полном свете стало очевидно, что пространство зала подчинено строгой симметрии: оно властно направляло гостя к трём проходам. Каждый был запечатан дверьми, больше походившими на шедевры кузнечного и ювелирного искусства. Их отделка была феноменальна — инкрустация безупречно огранёнными самоцветами, вставки из мерцающего радужным отсветом металла и тёмного, бархатистого дерева, чью породу Твайлайт не могла определить. Барельефы на створках изображали не абстрактные узоры, а целые саги из истории Эквестрии, вычеканенные с эпическим размахом. Такого великолепия она не видела даже во дворце Селестии.

С лёгким, мелодичным щелчком замки на всех дверях разом отомкнулись.

Твайлайт обвела зал взглядом, чувствуя тяжесть выбора. Ей предстояло продолжить путь, но куда? Желая действовать методично и ничего не упустить, она направилась к левым вратам. За ними открылся короткий коридор, упиравшийся в новую преграду. Эти врата были иными — цельнолитыми, выполненными из тёмного, почти чёрного металла, отполированного до зеркального, слепящего блеска. На них не виднелось ни петель, ни ручек, ни намёка на замочные скважины. Поверхность была абсолютно гладкой, неприступной и холодной. Единорожка прикоснулась к ним, почувствовав мощное, пульсирующее магическое поле — древнюю и непроницаемую защиту. Мысль о взломе вызвала в памяти обжигающую боль от ловушки в обсерватории, а идея о грубом разрушении — физическое отвращение. Она отступила, вернувшись в круглый зал.

Твайлайт медленно шла вдоль крипт, взгляд скользил по лицам, взирающим на неё из прошлого.

Вот Клевер Мудрый — один из первых учеников Старсвирла Бородатого. Не седовласый старец из школьных учебников, а молодой, слегка ухмыляющийся единорог с горящими глазами, держащий в ауре Конституцию Магии: первый полный свод законов и правил использования чар, обязательный для изучения каждым единорогом Эквестрии.

Немного дальше — Канцлер Пуддингхед, чьи труды по государственному управлению Твайлайт штудировала, наверное, сотню раз. Его изображение разительно отличалось от каноничного образа чудака, каким его знали повсеместно. С портрета на неё смотрел пожилой земнопони с тяжёлым, испытующим взглядом. Он стоял на фоне сложнейших инженерных чертежей и расчётов мостовых опор.

А вот и Полковник Харрикейн, чьё имя было синонимом тактического гения и чьи приёмы до сих пор изучали в академии «Вандерболтов». На портрете он был без доспехов, в простой лётной куртке. Ноги испещряли шрамы, крылья — с отсутствующими перьями. Глаза казались усталыми, почти пустыми, видевшими слишком многое. Таким его никогда не рисовали в патриотических буклетах.

Взгляд Твайлайт скользнул мимо ослепительной Принцессы Платины, мимо десятков героев, чьи имена стёрлись из памяти потомков, но не из камня и краски этого зала.

Наконец, она достигла противоположного конца помещения. Здесь её ждали такие же величественные двери, но в стене слева зиял тёмный, варварски пробитый проход. На полу, словно свидетельство отчаянной спешки, валялись осколки каменной кладки и старая кирка с надломленной рукоятью.

«Кто-то из них… из той груды… не стал искать изящных решений», — мелькнула мысль. Странно, что даже имея в группе единорогов, они не догадались или побоялись активировать центральный механизм.

Твайлайт подняла голову, чтобы окинуть взглядом портрет, венчавший эти врата.

Она видела бесчисленные изображения Селестии — в учебниках, на витражах, гобеленах и монетах. Но то всегда был образ, отполированный тысячелетием пламенного культа. Здесь же он был невероятно живым…

Селестия была молодой. Её привычно струящаяся всеми цветами радуги грива здесь была… розовой. Нежно-розовой, как первые лучи зари, выписанной с таким ошеломляющим реализмом, что, казалось, вот-вот почувствуешь её шёлковую текстуру. Это было настолько непривычно, что Твайлайт на мгновение усомнилась. Но поза, диадема, черты лица и, в конце концов, метка на боку — всё было её. Она стояла в парадных золотых доспехах, и Твайлайт с леденящим душу узнаванием поняла — это те самые латы, в которых Принцесса встретила свою смерть в Кантерлоте.

Осанка была идеальной, голова гордо вскинута, взгляд словно провозглашал: «Я знаю, что мне суждено возвыситься, стать богиней». В нём читалась не мудрость, а холодная, непоколебимая уверенность в своём праве владеть миром. В нём пылала гордыня. Власть, ещё не познавшая тяжести короны и не обременённая грузом забот. Полная убеждённость в собственном превосходстве. От этой молодой Селестии исходила аура, которую художник передал с пугающим мастерством, — аура безжалостной, почти деспотичной силы. И это вызывало в Твайлайт глухое, инстинктивное отторжение.

А рядом, на второй части холста, притаилась принцесса Лу́на. Полная противоположность. Если Селестия казалась воплощённым Солнцем в зените — ослепляющим и жгучим, то Лу́на представала ночным цветком, раскрывающимся в тишине и прохладе. Она не смотрела на зрителя. Её взгляд был опущен, устремлён куда-то в сторону, в тень. Вся её поза транслировала желание отстраниться, съёжиться, стать меньше. Она казалась почти хрупкой, застенчивой тенью при своей сияющей сестре.

Но Твайлайт, всматриваясь, увидела иное. Напряжённые, вжатые в пол копыта. Тревожную линию губ. И в самой глубине взгляда принцессы, если присмотреться пристально, горел не тусклый огонёк грусти, а холодное, стальное пламя непреклонности. Упрямство. Сопротивление. Внутренний стержень, который не могла сломить даже всепоглощающая ослепительность Селестии. Они были рядом на этом портрете, но дух Лу́ны отвергал всё, что олицетворяла её сестра.

«Что же ты сделала с ней, Селестия? — беззвучно прошептала Твайлайт, и её сердце, годами бившееся в унисон с образом мудрой наставницы, сжалось от боли и сомнений. — Что же вы сделали друг с другом?»

Она отвернулась, не в силах больше выносить этот надменный взгляд. Её взор, ища спасения от давящего величия, скользнул по стене и упал на следующую нишу.

Там её сердце на миг споткнулось, пропустив удар.

Старсвирл. Самое точное, самое одушевлённое его изображение из когда-либо сотворённых.

Жеребец стоял вполоборота, одетый в свой знаменитый синий плащ. На голове, чуть сдвинутая набок, красовалась та самая остроконечная шляпа, та самая, что сейчас лежала свёрнутая в седельной сумке. Борода, каштановая с благородной проседью, была аккуратно подстрижена и уложена. Лицо — умное, с резкими, высеченными интеллектом чертами. В глазах улавливалась умело подавляемая усталость.

Старсвирл смотрел не на зрителя, а куда-то вдаль, за пределы холста и времени — на свои великие проекты, на свою «симфонию», в которой две сестры, две будущие богини, были для него всего лишь нотами в грандиозной партитуре.

«Говорят, у вещей, с которыми обращались бережно, появляется душа… — подумала Твайлайт. — Есть ли душа у этой шляпы? Помнит ли она своего хозяина? Таким ли он был? Великим героем? Или…»

Единорожка стояла в самом сердце легенды, в месте, где ковалась Эквестрия, и видела не богов, а несчастных существ, чьи амбиции, ошибки и боль эхом отзывались через тысячелетия, чтобы в итоге привести сюда её — Твайлайт Спаркл — сломленную, одержимую единорожку, отчаянно ищущую спасения в осколках их разбитого прошлого.

Решив оставить осмотр центрального пути напоследок, она направилась к правым дверям. Отворяя створки телекинезом, она резко почувствовала неладное. Нос уловил сладковато-гнилостный запах — терпкий, с примесью влажной земли и чего-то химически-острого. Твайлайт замерла, вслушиваясь. Оттуда, с той стороны, из-за тяжёлых полотен дверей, доносился непрерывный тихий шелест. Многоголосый, сливающийся в один тревожный гул.

Внезапно сила давления нарушила стабильность её телекинеза, двери распахнулись, и из чёрного зева прохода на неё выплеснулась пульсирующая волна биомассы. Змеевидные тела, напоминавшие бледных, влажно поблёскивающих червей. Многосуставчатые лапы, усеянные хитиновыми шипами, беспорядочно дёргались, пытаясь зацепиться за что-нибудь. Они двигались не ползком, а пульсирующими, судорожными скачками. Вместо голов — бесформенные наросты с десятками крошечных, фасеточных, абсолютно чёрных глаз, не отражающих свет. Вместо ртов — лишь складки хитина, из которых сочился маслянистый коричневый ихор.

Их были тысячи. Сотни тысяч. Они хлынули в зал, как прилив мерзкой, шевелящейся жижи, мгновенно затапливая пространство отвратительным, пульсирующим ковром, с сухим, похожим на шелест сухих листьев, шипением.

Твайлайт вскрикнула — коротко, сдавленно — и отскочила далеко назад. Вид этих существ был настолько чуждым, настолько противным самой природе, что разум отказывался его принимать, а их бесчисленность вызывала приступ панической, удушающей фобии, сжимавшей лёгкие.

Увидев свет, шевелящаяся масса замерла на мгновение. Миллионы угольных точек уставились на парящие под сводами Солнце и Луну. И тогда раздался звук — не писк и не стрекот, а высокочастотное, вибрирующее жужжание, от которого заложило уши и зачесалось за нёбом.

— Это чудовищно! — вырвалось у Твайлайт. — Это не может быть достойно существования!

Всё происходило молниеносно, она действовала на чистом инстинкте. Взмах рога — и мощный кинетический импульс, способный раздробить каменную стену, ударил в центр массы. И… рассеялся.

Волны странной ряби прошли по телам тварей. Их тельца впитали энергию, будто губка, и вся масса рванула вперёд с удвоенной неистовой скоростью. Они вываливались из коридора нескончаемым потоком, их становилось всё больше, и эта живая волна захлёстывала Зал Славы с бешеной скоростью.

Паника нарастала, сжимая горло. Твайлайт выпустила ещё один заряд, потом следующий — с тем же тщетным, обескураживающим результатом. Твари приближались, их липкие тела с мерзким чавканьем шлёпались о каменный пол, оставляя блестящие следы.

«Они питаются магией! Поглощают её!» — ужаснулась единорожка, отступая в центр зала.

В отчаянии она сконцентрировала остатки сил и выпустила сокрушительный разряд, целясь уже не в тварей, а в проём дверей. Зал содрогнулся. Каменные блоки оглушительно рухнули, наглухо завалив проход. Но тысячи этих существ уже были внутри. Они ползли по стенам, с шипением скользили по кровавому полу, их острые, цепкие лапки старались увязнуть в шерсти Твайлайт.

На мгновение ей почудилось, что, завалив проход, она выиграла крохотную передышку, но это была роковая ошибка.

С потолка над завалом с громким треском рухнул массивный каменный блок, а за ним — ещё несколько, увлекая за собой часть стены вместе с портретами древних героев. Твайлайт застыла, не веря своим глазам. Стены Зала Славы не были монолитной скалой. Они были всего лишь перегородкой, декорацией, возведённой внутри гигантской пещеры. За базальтовыми плитами зияла непроглядная тьма, откуда пахнуло ледяным, солёным ветром и смрадом разложения. И из этого разлома, из сырых недр земли, хлынула вторая волна — ещё более мерзкая, ещё более склизкая, состоящая из этих бледных, лишённых пигментации существ.

Твайлайт оказалась в ловушке. Выход наверх был отрезан океаном тварей.

Охваченная чудовищной панической атакой, задыхаясь от страха, она бросилась к третьим дверям — тем, что вели в неизвестность. Она неслась вперёд, беспорядочно осыпая чудовищ отчаянными, слабеющими заклинаниями, пытаясь хоть как-то замедлить их продвижение. Но твари, привлечённые всплесками магии, лишь активнее устремились в погоню.

Твайлайт не стала отворять массивные двери — на это не было времени — и влетела в пробитый в стене лаз. Оказавшись в тёмном коридоре, Твайлайт невероятным усилием воли попыталась собрать последние капли энергии, чтобы обрушить проход и наглухо отсечь этот кошмар. Но, как назло, силы, доведённые до предела, предательски покинули её. Она запнулась обо что-то и с тяжёлым стоном повалилась на холодный камень. Повернув голову к лазу, единорожка увидела, как первые змеевидные тела, извиваясь, уже проникли в коридор и были всего в нескольких метрах от неё.

«Шляпа!» — мысль, словно раскалённый гвоздь, пронзила мечущийся разум. Времени рыться в седельной сумке не было. Не задумываясь о том, что она делает, Твайлайт схватила сумку, прижав к груди. Воздух вокруг загудел, и из её рога вырвался мощнейший луч ослепительной белой плазмы, проходя сквозь толщу камня, будто не встречая препятствий.

С оглушительным грохотом, от которого дрогнули своды, каменные блоки рухнули, навеки запечатав проход. Твайлайт зажмурилась, когда облако едкой пыли накрыло её, заставляя закашляться. Она лежала ничком, чувствуя, как холод камня проникает сквозь шерсть, а в голову — осознание того, что путь к гигантской винтовой лестнице, её единственной известной дороге назад, теперь был завален тоннами горной породы. Заживо погребена. Единорожка крепче сжала веки, пытаясь заглушить внутренние стоны ужаса, звучавшие у неё в голове.

Копыта охватила мелкая дрожь, а глухие удары, отдававшиеся в плитах пола, всё ещё звучали, лишь набирая мощь. Лишь спустя мучительные мгновения до неё дошло —это билось её собственное сердце, жуткими ударами отдаваясь в висках, горле, бешено и безумно трепыхаясь в сдавленной груди. Оно выбивалось из ритма, захлёбывалось, замирало на мгновение, и тогда всё тело обдавало ледяным потом, потому что Твайлайт казалось, будто оно остановилось насовсем.

Она попыталась сделать вдох и не смогла.

Грудь была скована невидимым железным обручем, который сжимался с каждым ударом сердца. Единорожка судорожно, коротко хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Вдох не получался — выходил лишь жалкий, прерывистый всхлип, который не достигал глубины лёгких, застревая где-то в горле, перехваченный спазмом.

Стены не двигались, Твайлайт знала, что не двигались, но в полной темноте чувствовала, как они смыкаются, как потолок опускается, чтобы раздавить её, сплющить в кровавую лепёшку.

Тремор поднялся выше, захватил живот, заставил зубы выбивать нервную, частую дробь. Твайлайт обхватила себя копытами, пытаясь унять эту дрожь, но это только усилило её. Грива, влажная от пота, казалась щупальцами тех чудовищных тварей, ползущими по шее. Перед глазами заплясали белые пятна. Она сглотнула слюну, липкую и противную, но это не помогло.

Единорожка могла лишь лежать, прижавшись грудью к полу, и слушать, как её собственное тело предаёт её, разваливаясь на части от простой, идиотской панической атаки. Ей всё ещё чудилось копошение за спиной — будто твари уже здесь, просочились сквозь завал, и теперь окружают её. Темнота вокруг не давала шанса разубедить себя в этом.

Твайлайт собралась с силами и лихорадочно нащупала седельную сумку. Последний факел. Обычно простая искра стоила ей меньше усилий, чем моргание. Теперь же ей пришлось сконцентрировать всю волю, чувствуя, как жалкая, истощённая струйка магии с трудом вытекает из рога. Искры, слабые и беспомощные, посыпались на пропитанную смолой ткань, и лишь с третьей попытки пламя наконец ухватилось за неё, яростно разгораясь и на мгновение отбросив давящую темень.

Свет тут же показал, обо что Твайлайт запнулась, влетая в этот коридор. У самых ног лежало ещё одно тело. Его задние ноги были отсечены и валялись чуть поодаль. В спине зияла огромная колотая рана. Только теперь Твайлайт увидела, что лежит в луже крови. Но сейчас это не имело для неё значения, главное — ни одной твари видно не было.

«Нужно заставить себя успокоиться».

Она отвернулась, чтобы не видеть мертвеца, и уставилась на лежавшую у её головы седельную сумку. В неровном свете факела, валявшегося на полу, поблёскивала серебряная пряжка.

«Пряжка. Квадратная. С закруглёнными краями. Серебристая. На ней… царапина. Маленькая, в виде галочки».

Твайлайт заставила себя дышать, разглядывая эту царапину, не пытаясь сделать глубокий вдох. Просто короткий, прерывистый вздох. И такой же, сдавленный, выдох. Потом ещё один. Железный обруч, казалось, ослаб на миллиметр. Она перевела взгляд на шов сумки. Аккуратные, частые стежки.

«Стежок. Ещё стежок. Между ними… расстояние. Одинаковое».

Она считала стежки. Её дыхание, всё ещё частое и поверхностное, начало понемногу выравниваться. Сердце колотилось, но уже не с той бешеной, разрывающей грудь силой. Гул в ушах отступил, сменившись оглушительной тишиной подземелья.

Твайлайт наконец смогла подняться, подползти к стене и сесть, упираясь в холодный, грубый камень спиной. Она сидела, уставившись на сумку, и медленно, очень медленно приходила в себя. Осознание того, где она находится и что только что произошло, вернулось леденящей волной отчаяния, но теперь у неё хватило сил, чтобы не захлебнуться в ней.

— Спайк… — горько произнесла единорожка, восстановив дыхание.

Он был прав. Она вела себя как одержимая самоубийца, и теперь ей суждено получить то, к чему она так стремилась — сгинуть здесь, в одиночестве, а её тело присоединится к грудам других, что разбросаны по этим проклятым залам.

«Нет. Нет. Только не так. Не после всего».

Твайлайт постаралась выкинуть из головы мысли о Спайке и обо всём остальном, погрузив сознание в безмолвную пустоту. Так она просидела какое-то время, пока дыхание полностью не вернулось в норму, а тело не начало снова подчиняться.

Она подняла факел, и он послушно завис в тусклом сиянии ауры. Свечение было таким хрупким, что Твайлайт чувствовала его напряжение, как натянутую струну у себя между ушами. Её силы были на исходе. Но тогда что это была за энергия? Шляпа всё ещё лежала в сумке, она не успела надеть её. Тогда откуда её истощённое тело черпало силы для такого сокрушительного выброса? Словно некий глубинный, сокрытый предохранитель в её нутре наконец перегорел, выпуская на свободу дремавшее там чудовище.

«Что это были за твари?» — мысль вернулась к недавнему кошмару.

Не их внешний вид вызывал парализующий ужас, а абсолютная, немыслимая невосприимчивость к магии. Чары проходили сквозь них, не причиняя ни малейшего вреда. Это нарушало все известные законы магической термодинамики. Это было… противоестественно. Неужели это и есть то «зло», о котором писал Старсвирл? Существа, против которых магия — первая и главная сила Эквестрии — была бесполезна? Что же случится, если они вырвутся на свободу?

От этих мыслей становилось не по себе. Твайлайт с силой тряхнула головой, отгоняя их. Не сейчас. Анализировать будет, когда выберется. Если выберется.

Перспектива остаться здесь навечно, отягощённая леденящей душу неизвестностью того, что ждало впереди, заставила Твайлайт погрузить копыто в седельную сумку и извлечь на свет шляпу.

— Это ведь ты помогла мне, да? Я знаю, что это была ты, — нежно прошептала она, бережно разглаживая поля и выпрямляя остроконечную тулью. — Спасибо. Ты не первый раз спасаешь меня.

И она надела шляпу на голову, почувствовав, как по телу разливается лёгкая волна умиротворяющего тепла. Ощущения восстановления магических ресурсов не последовало, но факел мгновенно перестал дрожать, сияние рога из робкого и блеклого превратилось в густое, уверенное, насыщенное фиолетовое свечение.

Собравшись, Твайлайт поднялась на ноги. Факел отбрасывал дёрганые тени на стены коридора. Он был простым, лишённым фресок и каких-либо украшений — лишь голый, отполированный камень. К своему удивлению, она заметила, что коридор вёл не вниз, в ещё более глубокие подземелья, а наверх, по пологому уклону. Крошечная искорка надежды, слабая и робкая, блеснула в груди.

— Ну и что бы на моём месте делала Дэринг Ду? — горько сказала она.

Путь назад отрезан. Значит, оставалось идти вперёд. Как всегда.

ᛉ ᛉ ᛉ

Коридор оказался коротким — не более двадцати метров — и вывел к развилке. Два абсолютно идентичных прохода уходили вправо и влево. Твайлайт замерла в нерешительности, и в этот миг её обоняние, притуплённое страхом и известковой пылью, уловило нечто невозможное.

Запах цветов.

Слабый, едва уловимый, но совершенно однозначный цветочный аромат. Запах лета, лугов, жизни — всего, чего она не чувствовала целую вечность. Он доносился из правого прохода, настолько неуместный в этом каменном гробу, что на мгновение единорожка заподозрила иллюзию или магическую ловушку. Но нет — запах был настоящим, упрямым и манящим. Без колебаний, словно загипнотизированная, она свернула направо.

Коридор вскоре раздвинулся, выведя её в просторное круглое помещение. В самом его центре, спиной друг к другу, застыли в скорбном поклоне две величественные статуи. Селестия и Лу́на. Головы их были склонены в стороны двух подковообразных арок, обрамлённых свисающими до самого пола шёлковыми знамёнами. Слева — золотые солнца на белоснежном атласе. Справа — серебряные полумесяцы на тёмно-синем. Твайлайт, принюхиваясь, направилась туда, куда указывал рог Принцессы Лу́ны.

Зал, в который она вошла, был подобен библиотеке, где вместо книг на каменных стеллажах покоились саркофаги. Сотни две, если не больше. На каждом — высеченное имя и барельеф в полный рост. Твайлайт медленно шла вдоль рядов, осознавая, что это место — крипта королевской гвардии. Судя по всему, у каждой из принцесс была своя личная стража, и гвардейцы покоились здесь, разделённые по этому признаку, занимая два крыла общей гробницы.

Единорожка остановилась, вглядываясь в высеченные из камня лица. Пегасы. Но не обычные. У них были более крупные, заострённые уши, короткие, плотные гривы и… кожистые перепонки на крыльях, тщательно выведенные резцом мастера. Бэтпони. За всю свою жизнь Твайлайт видела их один раз, мельком, в ту ночь в Понивилле. Но здесь, в этой крипте, покоился целый батальон. Элитная гвардия, которой Лу́на доверяла больше всего.

Изучая надгробия, Твайлайт с растущим изумлением обнаружила закономерность. Подавляющее большинство гвардейцев Лу́ны были бэтпони, и никто не умер от старости. Что с ними стало после изгнания их повелительницы? Официальная история гласила, что их род сослали на далёкий запад в качестве наказания за «тёмные замыслы», но так ли это было на самом деле? Или это очередная ложь, удобная для новой, отполированной версии прошлого, которую все приняли на веру? До недавнего времени единорожка даже не подозревала, что бэтпони были связаны с принцессой ночи. Стоя среди сотен этих саркофагов, Твайлайт в очередной раз убедилась, насколько хрупка правда и как легко она тонет в безразличном море времени, стоит лишь пройти достаточному количеству лет.

Цветочный аромат вёл её дальше, вглубь крипты. И здесь, в углублении стены, был устроен небольшой мемориал, резко контрастирующий с суровой серостью остального зала. В центре возвышался изящный каменный алтарь, а вокруг — свежие и ослепительно яркие, будто только что сорванные, лежали сотни цветов. Розы, ромашки, лилии, фиалки — настоящее буйство жизни и красок в этом царстве смерти. Цветы лежали вдоль стен, заполняя нишу почти до потолка, и их пьянящее благоухание кружило голову.

Рядом с алтарём в стене зиял чёрный, рваный пролом. Кто-то с невероятным упорством, кирпич за кирпичом, разобрал кладку. Мародёры. Грабители могил. Но в данный момент Твайлайт это почти не интересовало.

Вид этого цветочного великолепия вызвал в ней нечто иррациональное. Она забыла об осторожности, подбежала и уткнулась мордочкой в прохладную, бархатистую массу лепестков, вдыхая полной грудью. Перед глазами всплыли образы из потерянной жизни: беззаботный летний день, тёплый ветер, зелёный луг, ласковое солнце, пригревающее спину, и она, маленькая, бежит по траве, запуская в небо пёстрого воздушного змея, а её брат, Шайнинг Армор, смеётся где-то позади.

Единорожка не удержалась. Взяла розу и откусила упругий, сочный бутон. Сладковатый, нежный вкус взорвался на языке. Затем несколько ромашек, чей аромат мгновенно перенёс её к воскресному чаепитию с сэндвичами в уютной библиотеке. Ещё. И ещё. Она ела, почти не жуя, почти не осознавая своих действий, заглушая голод и тоску по нормальной жизни.

«Консервирующее поле, — пришла догадка сквозь гастрономический экстаз. — Спасибо тебе, кто бы ты ни был».

Мысль о том, что тела в саркофагах, возможно, тоже сохранились нетленными, была настолько жуткой, что она тут же отогнала её прочь.

На некоторых стеблях были аккуратно подвязаны узкие полоски пергамента с короткими надписями. «Капитану. Мы помним». «Спи с миром, друг». «Прости нас». «Спасибо. Навечно твоя». Сослуживцы, друзья и родственники приходили сюда, оставляя эти цветы и прощальные слова. Но почему-то такой чести удостоилась лишь эта могила.

Насытившись, Твайлайт наконец подняла взгляд на портрет, висевший над алтарём. Единорог. Молодой, статный серый жеребец с весёлыми глазами и лёгкой, уверенной улыбкой. Табличка гласила: «Капитан Вэйлант, чья смелость спасла жизнь Правительнице Ночи. Вечная слава! Его доблесть не знает забвения». Сердце сжалось. Её брат, капитан гвардии Селестии… Твайлайт беззвучно помолилась, чтобы он и родители были живы. И чтобы ему никогда не потребовалась подобная гробница.

Взгляд упал на знамёна, висевшие по бокам от портрета. Одно — герб незнакомого знатного дома с геральдической птицей. Второе — флаг Эквестрии. Но он был грубо сорван, смят и брошен в пыль у основания алтаря.

Это возмутило единорожку. Повинуясь инстинкту порядка, она ловко подхватила знамя аурой, аккуратно свернула и положила на алтарь, рядом с цветами. Так было правильно.

Теперь внимание полностью переключилось на пролом. Толщина стены была внушительной. Последний слой был не из кирпича, а из цельной мраморной плиты, которую вандалы попросту разбили.

Что скрывалось там, ради чего мародёры проделали такую работу? Твайлайт протиснулась внутрь.

За трёхметровой толщей кладки оказалась предельно аскетичная, пустая усыпальница. Ни саркофага, ни урны для праха. Пол был обильно усыпан деревянными обломками. Твайлайт присмотрелась и с удивлением поняла: когда-то это была роскошная кровать. Кто-то с яростью, достойной лучшего применения, изрубил её в щепки. Зачем? Какой смысл был пробиваться сквозь стену, чтобы уничтожить ложе в пустой гробнице?

Взгляд скользнул по стенам. Они были покрыты одним единым, невероятно сложным сигилом. Его линии, похожие на замысловатый курсив, оплетали всё помещение по периметру, прерываясь лишь на месте пролома. Присмотревшись, Твайлайт с досадой узнала некоторые элементы из дневников Старсвирла. Она попыталась запомнить узор, но её фотографическая память срабатывала лишь на текст. Визуальные, абстрактные схемы ускользали, как вода сквозь песок.

Разочарованная, не найдя ни ответов, ни выхода, единорожка покинула пустую гробницу. На прощание она подняла с алтаря маленькую фиалку и побрела обратно к развилке, по пути бегло обследовав крыло солнечной гвардии. Там её встретили всё те же ряды саркофагов — и ничего, кроме холодного камня. Запас сил таял, но отчаиваться было рано. Впереди оставался еще один путь.

Она свернула во второй коридор, как брат-близнец похожий на первый — тот же отёсанный камень, та же ныряющая в темноту перспектива. Твайлайт шла, механически переставляя копыта; сознание всё ещё было в плену у образов, смотрящих на неё с надгробий. И вдруг — едва уловимое движение воздуха. Слабый, холодный поток коснулся шерсти на носу, принеся с собой непривычную за долгие часы подземного странствия влажную прохладу и отчётливый запах мокрого камня. Пламя факела, уже изрядно прогоревшего, трепетало в этих робких порывах, отбрасывая на стены беспокойные тени.

Твайлайт замерла на месте, затаив дыхание, всеми фибрами души вслушиваясь в новое ощущение. Нет, это не было обманом чувств. Слабый, но упрямый сквозняк тянул по туннелю, и в нём, сквозь запах сырости и вековой пыли, угадывалось нечто иное — обещание свободы. Она ускорила шаг, и вдруг с неё будто сорвали давящий на плечи и разум груз. Аура магического поля, висевшая невидимым саваном над всем подземным комплексом, вдруг рассеялась. Ощущение было сродни выходу из душной, прокопчённой комнаты на свежий воздух. Исчезла та лёгкая, но навязчивая тошнота и ноющая головная боль, ставшие за последние часы привычным фоном. Дышать стало легче, а магия внутри отозвалась более живым, уверенным и глубоким пульсом, будто расправляя крылья после долгого заточения.

Но вместе с уходом поля исчезла и защита, которую оно обеспечивало. Камень стен был испещрён глубокими, как морщины на старческом лице, трещинами, порос влажным мхом и кожистыми лишайниками. Местами своды осыпались, обращаясь в груды щебня. Пол устилали обломки штукатурки и каменной крошки. Время правило здесь с привычной жестокостью.

Коридор медленно, но неуклонно расширялся, потолок взмывал ввысь. Вскоре и без того широкий проход плавно перетёк в просторную галерею, обрамлённую массивными, рифлёными колоннами. И в конце этого величественного преддверия взору Твайлайт открылись врата. Когда-то они, без сомнения, были грандиозными. Отлитые полностью из золота — или как минимум им окованные — сейчас врата представляли собой жалкое и одновременно гнетущее зрелище. Позолота почернела, покрылась бугристым слоем вековой грязи. Паутина, густая, как траурная фата, свисала с огромных петель и резных косяков, колышась в потоках воздуха. Створки стояли криво, будто осели под непосильной тяжестью забвения. От былого величия не осталось и следа.

На полу перед вратами виднелись квадратные пазы. Направив взгляд выше, в темноту, Твайлайт различила под самым потолком грозную подъёмную решётку. Её прутья, должно быть, были толщиной в полметра. Решётка была стальной — или, по крайней мере, точно не золотой, ибо капитально проржавела, и удерживалась в поднятом положении одной Селестии ведомо каким образом. На прутьях, вниз головами, висела семья спящих летучих мышей, а на полу громоздились большие затвердевшие кучи их помёта.

Свет левитируемого факела, скользя по этим печальным руинам, вдруг выхватил из тьмы что-то в углу, слева от ворот. В отличие от них, поблёкших и грязных, это нечто улавливало свет и отвечало скупым, но уверенным блеском. Твайлайт замедлила шаг, затем медленно, почти невольно, приблизилась.

У самой стены, в нише, образованной обвалившимися камнями, свернувшись в тугой клубок, лежал скелет единорога. Поза эмбриона кричала о невыразимых страданиях, предшествовавших кончине. Рядом с ним, словно сброшенные в предсмертной агонии или сорванные чудовищной внешней силой, лежала груда металла. Доспехи.

Твайлайт наклонилась, чтобы как следует рассмотреть их. Латы, некогда массивные и грозные, покрытые устрашающими шипами и напоминавшие те, что она видела на фресках доклассической эры, теперь были съедены ржавчиной. Тотальная, агрессивная коррозия превратила боевую сталь в хрупкую, пористую субстанцию, больше похожую на пемзу. Целые секции нагрудника провалились внутрь, обнажая рваные дыры. Металл наплечников расслоился, как гнилой лук. От былой мощи не осталось ничего, кроме жалкого, бурого праха, готового рассыпаться от малейшего прикосновения. Было жалко смотреть на эти обломки.

Твайлайт не сразу заметила, но рядом со стеной, почти сливаясь с тенью, валялся меч. Он был огромен, почти с неё ростом, с широким, массивным лезвием, которое даже сейчас, в своём унижении, внушало почтение. Это был не клинок для изящного фехтования, а инструмент для сокрушения доспехов и судеб. Но и его постигла та же участь. Ржавчина изъела его, словно проказа, оставив после себя глубокие язвы. Там, где когда-то сверкала острая, как бритва, кромка, теперь чернело зазубренное, бесполезное крошево. Меч был переломлен посередине — казалось, оглушительный хруст стали до сих пор вибрировал в воздухе. Вторая часть клинка лежала поодаль, такая же жалкая и окончательно побеждённая.

Но кое-что выделялось. На уровне пустых глазниц скелета, поросших паутиной и прахом давно усохшей плесени, лежала и сияла кольчуга.

Она приковывала взгляд, заставляя забыть об изъеденных временем обломках. Звенья, выглядевшие как обыкновенная сталь, не были тронуты ржавчиной. В свете факела металл переливался холодной рябью живого серебра, словно чешуя гигантской рыбы. Что было ещё необычнее — доспех имел сложную систему креплений: толстые, прочные ремни с массивными пряжками стягивали его на груди; они были нашиты на кожаные вставки, обрамляющие борта и ворот. И кожа, что поразительнее всего, не истлела. Она казалась поношенной, мягкой, но абсолютно целой.

Заворожённая, Твайлайт окутала кольчугу аурой своего рога — и едва не ахнула от неожиданности. Доспех, чей вес должен был достигать как минимум десять килограммов, оторвался от земли с лёгкостью пушинки. Тихонько прошелестев тысячами колечек, кольчуга начала взмывать в воздух.

Копыта скелета всё ещё были погружены в подол кольчуги, будто он пытался надеть её или же снять. И когда последние звенья соскользнули с костяных конечностей, Твайлайт вскрикнула.

На костях, древних и потемневших, от самых копыт и до середины предплечий сохранилась живая плоть, покрытая серой шерстью. Это выглядело отвратительно и глубоко противоестественно.

Она подняла кольчугу выше, и конечности мертвеца глухо шлёпнулись о камень. Твайлайт, заворожённая и потрясённая, протянула копыто, накинула кольчугу на него и с изумлением поняла, что та почти невесома. Она ощущалась как шёлковая рубашка, а не как боевая броня.

— Ого… — выдохнула единорожка. Сомнений не было — перед ней магический артефакт невероятной силы.

Твайлайт повертела кольчугу перед собой, разглядывая её в свете факела, как вдруг из складок выпало что-то и с мягким стуком упало к её ногам.

Она посмотрела вниз. На полу лежал ремень. Кожаное основание, прочное и гибкое, на котором были закреплены пятнадцать латунных квадратных пластин. В каждую был инкрустирован камень — рубиново-красный, сапфирово-синий или изумрудно-зелёный. Пряжка была простой, квадратной, с вырезанным символом полумесяца. И он, как и кольчуга, идеально сохранился. Вещь выглядела архаичной, даже грубоватой в своей простоте, но абсолютно целой.

Наученная горьким опытом, Твайлайт решила не рисковать. Она отложила кольчугу и выпустила тонкую, сканирующую волну. Результат был предсказуемым. Кольчугу буквально распирало от энергии. Она сияла в её магическом восприятии ослепительным, чистым, серебристым светом, словно маленькая звезда, заточённая в металле.

А ремень…

Ремень был абсолютно обычным.

Полное отсутствие какой-либо магии.

«Магия кольчуги сохранила плоть этого несчастного?» — пронеслось в голове. Что же ещё? Здесь не было консервирующего поля.

Удивлённая находкой, Твайлайт решила забрать кольчугу. Аккуратно сложив её, она убрала невесомый, но несомненно могущественный артефакт в свою седельную сумку. Ремень, судя по всему, был бесполезным аксессуаром, и она уже развернулась, чтобы уйти, но на полпути остановилась. Что-то — смутное предчувствие, шёпот интуиции или просто привычка учёного, не позволяющая упустить ни одной детали — заставило её обернуться. Она порывисто вернулась, подхватила ремень и не глядя сунула его в сумку. Лишним не будет.

Одна из створок гигантских ворот была отодвинута ровно настолько, чтобы сквозь щель мог пройти пони. Твайлайт не раздумывая юркнула внутрь, влекомая свежим ветром и надеждой на выход из этого царства смерти.

Ворота привели её в никуда.

Разум на мгновение отказался воспринимать открывшуюся картину. Поднятый факел выдергивал из мрака лишь жалкий клочок реальности: под копытами — шершавый каменный выступ, а в двух шагах впереди — абсолютное, всепоглощающее ничто. Чёрная бархатная пустота, в которой тонул свет и терялось само понятие пространства.

Потребовались долгие секунды, чтобы глаза, привыкшие к свету факела, начали различать очертания. Это была не пещера. Это был иной мир, сокрытый в чреве планеты. Циклопическая полость, чьи масштабы не укладывались в голове. Она раскинулась перед Твайлайт, как изнанка небосвода — бездонная, бескрайняя и пугающая. Масштабы здесь измерялись не метрами, а, с леденящим душу осознанием, километрами.

Слабые, фосфоресцирующие пятна неизвестного происхождения — то ли грибы-гиганты, то ли жильные породы, то ли магические кристаллы — выхватывали из тьмы фрагменты рельефа, лишь подчёркивая его чудовищность. Одинокий огонёк у подножия далёкого выступа превращал его в необъятную махину, а уступы на стенах казались террасами для гнёзд доисторических существ.

Призрачный свет, проникавший откуда-то сверху, растворял всё в полумгле, выхватывая зубчатые края потолка, свесившиеся вниз словно каменные клыки мертвого титана. Отвесные скалы вдали обрывались в голубовато-серую мглу, а грани самых дальних стен тонули в дымке, оставляя лишь намёк на свои очертания. Там, где тьма сгущалась, границы пространства исчезали вовсе, скрывая в своих недрах целые города пустоты.

Твайлайт стояла на небольшом каменном выступе, нависавшем над этой грандиозной панорамой. А впереди, в сердцевине чёрной бездны мерцала одинокая точка. Холодный бирюзовый свет, столь же далёкий и недостижимый, как звезда. И эта звезда-проводник выхватывала из небытия единственный путь: прямой, как стрела, тонкий мост, повисший в пустоте между двумя невидимыми берегами. Он казался паутинкой, натянутой над бездной, а расстояние до него повергало в отчаяние. Сотни метров. Возможно, больше.

Когда-то вниз, к началу этого моста, вела монументальная лестница, но часть скалы обрушилась, утянув за собой в тёмную пасть гигантский пласт породы. Теперь перед единорожкой зиял почти вертикальный обрыв.

«Верёвка не поможет… Слишком далеко», — холодно констатировал разум. Оставалась телепортация. Но для прыжка нужна ясно видимая точка приземления, а внизу была лишь тьма.

Твайлайт не могла осветить всё пространство, но могла послать вниз маяк. Дрожащее пламя факела затрепетало, а затем, послушное её воле, поплыло вперёд, за край обрыва, и начало медленное погружение в пустоту. Твайлайт стояла недвижимо, её рог пылал от напряжения. Она чувствовала, как магическая нить, связывающая её с огнём, натягивается и истончается, грозя оборваться с каждым метром. Факел превращался в уплывающую искру.

И тогда, почти на пределе её досягаемости, огонь осветил широкий, относительно ровный каменный уступ. Площадка, достаточно большая для рискованного прыжка. Твайлайт сглотнула. Это было невероятно опасно. Мысль о том, чтобы застрять там — не в силах ни спуститься дальше, ни подняться обратно, — была жуткой. Но возвращаться всё равно было некуда.

Отринув сомнения и страх, единорожка закрыла глаза. Знакомое давление в висках, вспышка света, вырывающая из реальности, миг тотального распада — и её вывернуло обратно. Она материализовалась, гулко ударив всеми четырьмя копытами о камень.

Факел, лишённый поддержки, рухнул в пропасть. Его свет угас, поглощённый ненасытной тьмой, и вновь единорожку окружила абсолютная, гробовая чернота.

Собравшись, она вновь зажгла рог. Сначала — рассеянный ореол, но свет бессильно растворился в гигантском пространстве. Бесполезно. Внутри закипела ярость. Она сжала зубы, вкладывая в заклинание всё больше энергии. Яркость нарастала, превращаясь в ослепительное белое солнце, рождённое в подземном мире. Слепящая вспышка на миг вырвала из небытия клочья стен где-то вдали, но лишь ослепила саму Твайлайт. Видеть что-то стало невозможно.

С проклятиями она сбросила яркость, вернувшись к узкому, сфокусированному лучу. Гигантомания этого места подавляла, но путь был один — вниз, к тому мосту. Осторожно освещая дорогу послушным огоньком на кончике рога, Твайлайт начала медленный, опасный спуск по хаотичным уступам обрушившейся скалы.

Спуск занял вечность. Каждый шаг начал отзываться огненной болью в сломанной ноге. Но вот, наконец, копыта Твайлайт ступили на ровную поверхность моста. Он оказался шире, чем виделся сверху — метров пять в поперечнике — но полное отсутствие ограждений заставляло сердце сжиматься. Единорожка обернулась. Балкон, с которого начался её путь, бесследно растворился во тьме. Обвал похоронил всё, что могло быть на этой стороне. Этот мост был дорогой в никуда. Или из ниоткуда.

И Твайлайт пошла по нему. Шаг за шагом, в самом сердце безмолвного, бьющего по нервам своим масштабом пространства.

Впереди всё ярче горел тот самый бирюзовый кристалл. Наконец она достигла его: самородок размером с неё саму был закреплён в огромной каменной чаше, вмурованной в полотно моста. Он излучал холодный, немигающий свет. Подойдя к противоположному от него краю, Твайлайт увидела, что часть парапета обрушена. Взгляд устремился вниз и тут же впился в ещё одно бирюзовое свечение — в паре десятков метров ниже, на выступе скалы, застрял кристалл-близнец среди осколков своей чаши и обломков мостовых блоков.

Любопытство, вечный двигатель натуры единорожки, подкинуло дерзкую мысль. Если сбросить кристалл вниз, его падение хоть на мгновение озарит бездну, позволив заглянуть в её тайны. Охватив тяжёлую глыбу телекинезом, она почувствовала её немалый вес, но сил хватило, чтобы сорвать кристалл с каменного ложа.

Кристалл полетел вниз. Твайлайт замерла, следя за ним. Он становился всё меньше… и меньше… и наконец исчез, поглощённый бездонной тьмой. Ни вспышки, ни эха удара. Он просто пропал, так и не достигнув дна.

— Что же это за место… — прошептала она, и её голос был поглощён гнетущей тишиной.

Мост оборвался, уткнувшись в фасад цитадели, вросшей в скалу так органично, будто камень и архитектура были единой плотью. Чуть выше, в конце короткой лестницы, зияли ворота — такие же позолоченные, величественные и мертвенно заброшенные. По обе стороны, словно бессменные стражи, возвышались две колоссальные статуи. От былого облика не осталось почти ничего: время и эрозия стёрли черты, сгладили формы, оставив лишь намёк на единорогов, чьи лики канули в небытие. Лишь огромный обломок рога, толщиной со ствол вековой сосны, валявшийся у подножия и наполовину пробивший каменные ступени, напоминал об их изначальной природе.

Твайлайт, обогнув обломок, поднялась по уцелевшей стороне лестницы.

Пройти сквозь двадцатиметровые врата оказалось делом непростым. Одна створка сорвалась с петель и, накренившись, замерла, оставив лишь узкую щель. Пришлось снять сумки, втянуть плечи и как следует выдохнуть, чтобы протиснуться в проём. Но когда Твайлайт наконец оказалась по ту сторону, то на несколько секунд забыла, что может дышать.

Она очутилась в другой части подземного разлома. В неровном своде потолка, на высоте в сотню метров, зияли несколько гигантских проломов, сквозь которые лился жидкий, холодный свет. Лунные столбы, словно ноги невиданных исполинов, опускались с небес, упираясь в дно пещеры. В одном из проломов Твайлайт с замиранием сердца распознала знакомый изгиб Большой Медведицы.

Радость, яркая, почти детская, захлестнула её с такой силой, что Твайлайт расхохоталась. Звук смеха, чистый и звонкий, разнёсся эхом по подземелью, но она и не думала сдерживаться. После долгих часов в каменном чреве, в полной, давящей темноте, этот вид родного, пусть и про́клятого, небесного полотна стал глотком свежего воздуха для её измученной души. Добраться до проломов было невозможно — они висели недосягаемо высоко — но сам факт их существования был обещанием, что поверхность рядом.

Лунный свет выхватывал из мрака детали. Вся пещера, вымощенная грубыми плитами, могла бы с лёгкостью вместить в себя весь замок Двух Сестёр — и ещё осталось бы место. Взгляд пробежался по неестественно ровным стенам, расходившимся в стороны от врат. Они уходили ввысь, теряясь в сумраке, и с первого взгляда казались покрытыми сложным, гипнотическим орнаментом. Подойдя ближе и вскинув рог, Твайлайт удивлённо раскрыла рот.

От самого пола и до той черты, где луч бессильно растворялся в темноте, стены сплошь были покрыты высеченными именами. Сотни тысяч имён, выбитых аккуратным, единообразным шрифтом, шли ровными, бесконечными рядами, образуя страницы гигантской каменной книги. На уровне глаз многие из имен были варварски сбиты, исцарапаны какими-то острыми инструментами, оставившими глубокие, хаотичные борозды. Твайлайт провела копытом по этим следам вандализма, ощущая шершавость и холод камня.

Стены по всей глубине пещеры были усеяны прямоугольными нишами в строгом шахматном порядке. К верхним ярусам вели узкие, опоясывающие пещеру галереи, соединённые хрупкими на вид лестницами и ажурными мостками, многие из которых теперь висели обрушенными каменными кружевами. В центре зала высились причудливые пирамидальные структуры — искусственные горы, целиком состоящие из таких же ниш. Они напоминали пчелиные соты, которые Твайлайт поначалу приняла за огромного размера сталагмиты.

В нишах стояли саркофаги. Простые, грубые ящики из пористого известняка или песчаника, лишённые какого-либо декора. Лишь изредка на торце можно было разглядеть выбитое имя и дату. Саркофаги были вставлены в ячейки, как выдвижные ящики в комод, и выглядели удручающе бедно.

Некрополь. Она стояла в гигантском некрополе. А сотни тысяч имён на стенах — это имена погребённых — пришла она к закономерному выводу.

Беглый осмотр открыл жуткую картину. Примерно треть саркофагов на нижних ярусах была вскрыта. Каменные крышки, сброшенные на пол, рассыпались в крошево. Останки осквернили с варварской жестокостью: кости были не просто разбросаны, а переломаны, раздроблены, будто по ним проехался каток или их били дубинами. Черепа расколоты, рога выломаны с корнем. Ни одного целого скелета. Кости покрывали пол сплошным, хрустящим под копытами ковром, местами образуя целые завалы. И на некоторых из них с отвратительной ясностью виднелись следы… зубов. Крупных, острых.

Чем дальше Твайлайт продвигалась вглубь некрополя, тем сильнее становился запах. К древним ароматам камня и костной пыли примешивались едкие ноты аммиака, гниения и ещё что-то, совершенно незнакомое, что заставляло её инстинктивно морщиться.

Под самым обширным проломом в потолке, к которому Твайлайт шла добрых десять минут, стоял массивный мраморный постамент. Он чудом уцелел, не будучи заваленным обрушившейся сверху горной породой. Его поверхность была отполирована до зеркального блеска, словно миллионы копыт за века прикосновений стёрли все неровности. На нём не было статуи, но ближайшая секция стены отличалась от остальных. Здесь имена были не просто высечены — они сияли потускневшей позолотой. Среди них раскинулась огромная, почти смытая временем фреска. Всматриваясь, Твайлайт с усилием распознала сюжет: юная Селестия принимает сияние солнца из копыт шести единорогов, чьи тела растворялись в свете. Огромными, выложенными золотой смальтой буквами над фреской было начертано лишь одно-единственное слово: «СПАСИТЕЛЬНИЦА».

Память подсунула ей образ другой фрески, виденной в Галерее наверху — где Старсвирл в круге единорогов поднимал солнце. И тогда страшная догадка, зревшая с самого начала, обрела чёткие формы.

Неужели все эти бесчисленные имена, все эти саркофаги… принадлежали им? Тем, кто веками, день за днём, поколение за поколением, приносил себя в жертву, чтобы поднять солнце на небосвод?

Головокружительный масштаб трагедии навис над ней. Она представила этот бесконечный поток обречённых: их магия, их жизнь выжимались до капли ради нескольких часов света для остальных. Она смотрела на фреску с Селестией, и всё становилось на свои места.

Это место было не просто кладбищем. Оно стало памятником Освобождению. Алтарь из белого мрамора у подножия стены, усыпанный окаменевшими каплями воска и прахом цветов, был местом, куда приходили благодарить не только жертв, но и ту, чьё рождение и невероятный дар разом положили конец этому многовековому кошмару.

Твайлайт смотрела на алтарь, на позолоченные имена, и слёзы сами потекли по щекам. Она всегда знала, что Селестия — добрый правитель. Но лишь сейчас, в этом склепе, наполненном эхом бесчисленных смертей, она по-настоящему поняла, кем она была для тех пони. Её готовность взять эту ношу на себя, с точки зрения живших в ту эпоху, была не приходом к власти, а величайшим в истории актом милосердия, спасением миллионов ещё не рождённых жизней. Теперь Твайлайт по-настоящему всё поняла.

Она плакала тихо, низко склонив голову, пока ветер громко завывал в проломах высоко вверху, а лунный свет окрашивал всё вокруг в синевато-серые, похоронные тона. Тысячи пустых ниш смотрели на неё слепыми чёрными глазницами. Осколки костей на полу мерцали, словно снег.

Воцарилась благоговейная тишина, но она была обманчива. Чем дольше единорожка находилась здесь, тем больше тревожных, не укладывающихся в картину древнего склепа деталей выхватывал её взгляд из полумрака.

В пустых нишах, особенно в нижних ярусах, виднелось нагромождение хлама — обломки саркофагов, кости и свалявшаяся в плотные комья грязная шерсть. Внутри этих логовищ лежала костяная труха, служившая подстилкой. От них веяло стойким, затхлым смрадом. Повсюду тянулись протоптанные тропинки, ведущие к боковым пещерам-часовням. Стены в тех местах были исцарапаны и покрыты высохшими брызгами какой-то жидкости.

Едкие облака аммиака поднимались от куч помёта и засохших луж мочи. Костяной ковёр был неоднороден: вокруг ниш и вдоль троп останки были стёрты в мелкую крошку и белую пыль. На краю зала, у стены, высилась грубая, незаконченная пирамида, сложенная из пустых саркофагов. Она вздымалась метров на пятьдесят и обрывалась. Рядом валялись десятки других саркофагов, приготовленные для строительства. В иных местах кости и черепа были выложены в примитивные круги или грубые фигуры, напоминающие четвероногие силуэты.

И среди миллионов побелевших древних останков попадались свежие, явно принадлежавшие не единорогам. Некоторые черепа были аккуратно проломлены, словно для извлечения мозга.

— Что за отрыжка Бездны? — прошептала она, и в этот самый момент, заглушая вой ветра, раздался звук.

Твайлайт замерла, затаив дыхание. На верхних галереях, в осыпающихся нишах-мавзолеях, шевельнулись тени. Она рванула головой, и луч рога, словно скальпель, рассек мрак, на мгновение выхватив низкорослые, сгорбленные фигуры и несколько пар мутных, зелёных огоньков, впившихся в неё из-под нависающих лбов.

Тишину разорвал утробный, каркающий лай, хриплый и полный ненависти. К нему тут же присоединилось рычание. Лай доносился со всех сторон, сверху, из боковых проходов, нарастая и превращаясь в оглушительный гул.

Единорожка медленно попятилась к постаменту, под столб лунного света. Сердце вновь бешено заколотилось, свет рога заметался по залу. Тогда, разъярённые её присутствием и ослепляющим светом, из своих укрытий начали выползать хозяева этого склепа.

Отвратительные. Столетия кровосмешения в этой подземной ловушке исказили их род до неузнаваемости. Кривые, короткие задние лапы едва удерживали непропорционально массивные передние конечности. Позвоночники, перекошенные в дугу, впалые груди контрастировали с раздутыми, болезненными животами. Глаза, мутные и почти слепые, прятались в глубоких складках кожи, мерцая зелёной пеленой. Рты, усеянные гнилыми, жёлтыми клыками, были распахнуты в диком рыке, обнажая синие дёсны. Их тела покрывала самодельная «броня» — на лохмотья шкур были нацеплены рёбра и черепа, скреплённые жилами и полосками кожи. Многие эти части, судя по всему, принадлежали их же сородичам.

Один, в костяной короне, пролаял что-то на своём гортанном наречии. Звуки складывались в нечто, отдалённо напоминающее всеобщий язык.

— Не подходите! — голос единорожки прозвучал угрожающе, но недостаточно твёрдо. — Я опасна!

Она машинально дотронулась до шляпы на голове, проверяя, на месте ли та. В этот момент Твайлайт овладевал не столько страх, сколько гнев. Ярость от кощунства, творящегося на костях героев, от вида осквернённого святилища и виновников этого преступления.

Предостережение проигнорировали, не оставив выбора. Несколько псов с диким заливистым улюлюканьем ринулись в атаку. Они двигались прямолинейно, преодолевая костяные завалы, кривые когти цокали по каменным плитам.

Один прыгнул, вскочив на спину другому, мощно оттолкнулся, приложив собрата оземь, а сам устремился в полёт. Твайлайт приняла мгновенное решение и смела обоих мощным разрядом. Они отлетели куда-то в горы костей, не издав ни звука. Но это не остановило остальных. Двое других были уже рядом, замахиваясь дубинами, утыканными обломками рогов и заточенными каменными осколками. Единорожка развернулась. Жужжащая полоса рассекла воздух широкой косой. Те, кто не успел пригнуться, развалились на части. Кто-то скулил, хватаясь за обрубок на месте лапы.

Бой потерял всякую форму, превратившись в хаотичное, жестокое побоище. Враги лезли со всех сторон, норовя укусить, пытаясь вцепиться в сумки и сорвать их. Один, пронырливый и плешивый, впился клыками в травмированную голень Твайлайт, и единорожка вскрикнула от пронзительной боли. Она разжала исходящую белой пеной пасть магией и, не раздумывая, с силой дёрнула, услышав хруст. Другому псу, пытавшемуся вскочить ей на спину, она разрядила в морду сгусток раскалённой плазмы, разбрызгав содержимое черепа по ближайшим саркофагам.

— Назад, выродки! Или я убью вас всех! — внезапно для самой себя яростно проревела Твайлайт.

Всё это уже было, и совсем недавно. Она справилась с четырьмя огромными древесными волками, а эти вшивые псины даже близко не дотягивали до них ни размерами, ни скоростью. Лишь их уродство было поистине выдающейся чертой.

Но псам, казалось, был неведом не только её язык, но и инстинкт самосохранения. Они видели лишь добычу — сочную, визжащую плоть.

Твайлайт металась среди костяных завалов, с силой отшвыривая целые груды в нападавших, осыпая их градом острых осколков.

Но их было слишком много. Десятки. Возможно, больше.

Новый укус вскользь задел заднюю ногу, оставив кровавую полосу. Ещё один пёс вцепился в хвост, пытаясь повалить единорожку, как какую-то дичь.

Твайлайт отступала к пирамиде из саркофагов, в надежде занять хоть какую-то выгодную позицию, превращая своё бегство в кровавую жатву. Каждый её шаг сопровождался аккомпанементом хруста костей и предсмертных визгов. Она использовала всё, что хорошо умела, — магические щиты, отбрасывающие псов с разбитыми мордами, кинетические удары, вышибающие целые шеренги нападающих, импровизированные снаряды из камней, летящие с невероятной силой.

Она сама не верила в то, что творила. Жестокость её была не кровожадной, а выверенной, эффективной и оттого ещё более жуткой.

Твайлайт ранили ещё раз — длинные когти прошлись по крупу, оставив глубокие рваные борозды. В ответ она схватила напавшего магией и швырнула его в самую гущу стаи с такой силой, что тот пролетев десяток метров, разбил голову о каменный выступ.

Когда вокруг Твайлайт сформировалось пространство, усеянное дюжиной изуродованных тел, остальные псы замедлились. Их слепая ярость сменилась животным страхом. Враги продолжали наступать, рыча и щерясь, но в их глазах читался ужас перед этим сияющим демоном, сеющим смерть. Единорожка тяжело дышала, со лба по мордочке стекала струйка крови от пореза, который она даже не заметила. Её горящие глаза, полные холодной ненависти, медленно обводили стаю.

— Вы заплатите за то, что сотворили с этим местом! — прорычала Твайлайт псам, заряжая очередное заклинание.

Она перешла в наступление. Шаг. Ещё шаг. Сиреневый энергетический луч, словно меч палача, прорубил в толпе брешь. Затем энергия сгустилась на кончике рога в сверхплотную раскалённую точку и выстрелила тонким свистящим пучком, прошив трёх псов стоящих на одной линии и оставив в их телах аккуратные обугленные отверстия.

Псы попятились. Один из них сорвал своё ожерелье из клыков и когтей и швырнул его к ногам пони. Твайлайт же, поднявшись на дыбы, забила передними копытами по воздуху. Псы, визжа, принялись отступать, спотыкаясь о тела сородичей. Единорожка гнала их перед собой, неумолимо настигая одного за другим.

Из боковых туннелей раздался галдёж, и хлынула новая волна противников. Подкрепление. Зал вновь наполнился злобным лаем и воем.

Давящая аура шляпы на голове Твайлайт словно пульсировала, подпитывая магию, вливая в жилы адреналиновую уверенность. Но когда единорожка увидела всю стаю — уже не десятки, а, казалось, сотни полторы этих тварей, — её решимость дала трещину.

Ряды псов взбесились. Запах крови и смерти сводил их с ума. Несколько монстров набросились на тела своих павших собратьев, с диким рёвом начав отрывать конечности, пожирая ещё тёплое мясо. Твайлайт на миг остолбенела. Рядом с ней со звоном отскочило от каменной плиты костяное копьё. А следом обрушился град снарядов — зазубренные камни, обломки костей, куски ржавого металла. Готовая к атаке единорожка среагировала мгновенно.

Теперь отступала она, пятясь к высокой пирамиде из саркофагов. Её щит трещал, покрываясь паутиной светящихся трещин. Рыча и отбивая летящие в неё предметы, чародейка выжигала огненные просеки в толпе ответными залпами магических импульсов. Наконец, Твайлайт добралась до основания сооружения и начала карабкаться наверх.

Псы, обезумев от ярости и запаха добычи, полезли за ней. Они срывались и падали, увлекая за собой других, но их было слишком много. Волна плоти и клыков поднималась вслед за единорожкой.

Забравшись на самую вершину, на небольшую площадку, Твайлайт обернулась. Внизу, у подножия, клокотала, бурлила и выла настоящая река из тел. Сотни светящихся глаз, сотни оскаленных пастей. Часть стаи принялась выдирать нижние блоки пирамиды, раскачивая сооружение.

Конструкция дрогнула.

Твайлайт встрепенулась, словно вырванная из сна. Всепоглощающий страх сдавил горло, вытеснив всю ярость, всю магию, все мысли. Сейчас эта груда камней рухнет, а её, оглушённую и покалеченную, разорвут на части. Её тело, её плоть, её кости — всё превратится в собачье говно, утрамбованное в щели между камнями. Уж лучше бы она осталась в тех залах, в обществе великих предков, в нетленности и вечном молчании…

Пирамида накренилась.

Несколько саркофагов сорвалось со своих мест, унося с собой десятки взбешённых псов. Твайлайт, потеряв равновесие, отчаянно взметнула голову вверх, к далёкому пролому в потолке.

Широко распахнутые от ужаса глаза вспыхнули чистым, слепящим белым светом, затмив сияние рога. В этот миг всё вокруг для неё перестало существовать. Остались лишь звёзды… и всепоглощающая воля к жизни.

Пирамида рухнула.

Камень, пыль, кости, вой — всё смешалось в оглушительном грохоте. Твайлайт, не отрывая взгляда от звёзд, почувствовала, как опора уходит из-под ног, и её тело начало падение в этот клубящийся хаос.

А потом исчезло.

Сознание вернулось к единорожке с ощущением леденящего ветра, бьющего в лицо, и оглушительного рёва в ушах. Твайлайт сразу поняла, что происходит, ведь подобное уже случалось с ней не так давно. Веки мгновенно распахнулись.

Она падала. Под ней в умопомрачительной дали расстилалось чёрное, бархатное море Вечнодикого леса, подёрнутое серебристой дымкой лунного света. Замок Двух Сестёр казался крошечным, как песочная крепость, затерянная среди тёмных волн хвойного океана. Глазам открылась извилистая, мерцающая нитка реки, тёмные холмы, бледные пятна полей и вдали — величественный, знакомый силуэт Кантерлотской горы.

Дыхание перехватило. Твайлайт инстинктивно сорвала с головы шляпу, прижав к груди. Счёт времени потерялся, но падение длилось, казалось, целую вечность. Сорок секунд? Минуту? Каким-то непостижимым образом ей удалось сделать это — перенестись прямо в воздух.

«Разобьюсь. Умру», — пронеслась кристально ясная мысль. Даже если попытаться телепортироваться к земле сейчас, набранная скорость превратит внутренности в кашу в момент приземления.

Слезящиеся от ветра глаза отчаянно метнулись по гигантской карте внизу в поисках спасения. Уже совсем близко, широкая, тёмная, спокойная гладь реки расширялась в небольшую заводь.

Единственный шанс. Безумный, ничтожный, но шанс. Впрочем, Твайлайт давно перестала верить низким процентам успеха.

Копыта вцепились в шляпу изо всех оставшихся сил.

— Пожалуйста… — простонала единорожка, обращаясь к древнему артефакту. — Ещё раз… спаси меня…

Она сконцентрировалась на тёмной водной глади, представляя себя в её прохладных, принимающих объятиях. Магия, подпитываемая шляпой и отчаянием, вспыхнула с новой, болезненной силой. Белый свет снова на мгновение затмил зрение.

Распад на частицы. Испарение. Фиолетовая спираль. Стремительное движение сквозь ничто.

И удар.

Вода, еле успевшая расступиться, встретила её как монолитная стена, окутывая тело. Твайлайт пронзила ослепляющая боль и хруст, который она почувствовала, а не услышала. Холод обжёг кожу, вода хлынула в рот, заполняя лёгкие. Мир взорвался звёздами боли и давления воды.

И наступила тьма.

«Ха… и это тоже было…» — последней, угасающей искрой пронеслась мысль.

Глава 6

У реки стояла гробовая тишина. Ленивый ветер слабо покачивал камыши. Он скользил над водой, едва касаясь поверхности, и с каждым касанием рождал мелкие морщинки на отражении луны — серебряного блина, подвешенного в бездонной чёрной сковороде неба.

Это была одна из бесчисленных ночей, неотличимых от предыдущих, словно звенья в бесконечной цепи. Но в ту ночь — ту, что станет началом конца — или, быть может, началом начала — сама тьма, казалось, затаила дыхание. И в этой тьме, у самой кромки воды, на узкой полоске берега, утопающей в мягком мху и седой осоке, стояли четверо.

Их копыта, привыкшие к мрамору Кантерлота, теперь были испещрены царапинами и покрыты въевшимся налётом болотной грязи. Но они не жаловались. Жалобы — удел тех, кто верит, что их услышат. Эти пони давно смирились с тем, что справедливость умерла в ту самую ночь, когда солнце навсегда скрылось за горизонтом.

Самый молодой из них — пегас по имени Скай Финч — опустил передние копыта в воду, пытаясь вымыть забившуюся грязь и хвою из-под почти стёршихся подков. Его уши постоянно дёргались при каждом шорохе, даже если источником шума был он сам. Он то и дело оборачивался, вздрагивая всем телом и всматриваясь в непроглядную чащу, будто каждая колыхнувшаяся ветка могла в мгновение ока обернуться хищной пастью. После этого он оглядывался на товарищей, ища в их глазах подтверждение, что всё в порядке, но находил лишь усталое безразличие.

— Смотрите! — вдруг вырвалось у него, когда в небе над изгибом реки, возник яркий фиолетовый всполох. Голос пегаса дрогнул от внезапного восторга, такого редкого в эти дни. — Падающая звезда! Нужно загадать желание!

На фоне чернильного неба неслась яркая белая точка. Она стремительно росла, превращаясь в хвостатую комету, чей светящийся след был похож на росчерк пера по чёрному пергаменту вечности.

Все задрали головы. Даже лейтенант — матёрый земнопони с тяжёлой, упрямой челюстью, облачённый в потрёпанный, но всё ещё узнаваемый белый офицерский гамбезон — поднял взгляд. Его широкие плечи были напряжены, а копыта глубоко врезались в мягкую почву — поза, отточенная тысячами часов караула. Ноздри жеребца дрогнули, уловив нечто странное. Не запах, а скорее вибрацию — крошечный, едва уловимый диссонанс, будто сама ткань реальности треснула на мгновение, и сквозь эту трещину что-то просочилось.

— Фу, Финч. Суеверия, — брезгливо протянул единорог, стоящий по колено в воде. Он осторожно выудил из ила какую-то склизкую, чёрную корягу, покрытую ядовито-жёлтыми пятнами. — Это никакая не звезда… Слишком низко и медленно. Скорее, атмосферный разряд, вызванный—

— Тихо, Старлайн! — хрипло оборвал его лейтенант. Его взгляд скользил между деревьев, фокусируясь на каждой тени. — Надоели твои лекции. Смотрел бы по сторонам так же зорко, как языком чешешь.

— А может, это дракон? — робко предположил кто-то из-под низко склонившейся ивы. В голосе не было страха — только привычная, усталая опаска.

— Ты дубень, Стерлинг! Драконы не падают с неба, — проворчал Старлайн. — Они либо летят, либо спят.

И в самом деле — отвесно падающий свет вспыхнул ярче, приблизился к земле, и, снова разорвав ткань тьмы ослепительной вспышкой, угас.

Из чащи за их спинами раздался низкий, мелодичный голос.

— Звёздный след во тьме ночной сулит нам с вами непокой. Внимание, пони, сохраняйте, быстрей растения собирайте.

Бесшумно, словно призрак, из-за кустов папоротника выплыла фигура в простом холщовом плаще. Глубокий капюшон скрывал черты лица. На боку незнакомки покачивалась корзина, а на спине был закреплён туго набитый мешок. Взгляд — тёплый, но строгий — скользнул по четверым жеребцам.

— И снова вы сюда пришли... — вздохнула она с изрядной долей привычного снисхождения. — Как бы беду не привлекли. Покорность вижу не в привычке, и пользы что у певчей птички.

— Простите, госпожа Зекора! — рефлекторно вытянулся лейтенант, расправив плечи. Он явно не ожидал, что к нему подкрадутся так бесшумно. Старая военная привычка оказалась сильнее разума: даже будучи с ног до головы в грязи, в этот миг он выглядел так, словно замер на парадном плацу, а не в лесной чаще. — Мы лишь хотели немного ополоснуться.

— Иногда кажется, что эта река — единственное место, где ещё можно вдруг увидеть что-то по-настоящему красивое, — добавил Стерлинг, робко улыбаясь и переводя взгляд с Зекоры на тёмную воду.

— Свежую могилу в десяти метрах отсюда тоже можно увидеть, — язвительно вставил Старлайн, выбираясь на берег и оттряхивая копыта, — но это не делает пейзаж привлекательным.

— Ты бы и впрямь помалкивал, — проворчал лейтенант, нервно озираясь. — Как бы снова какого-нибудь лесного духа не разбудил, опять у тебя обмотки уведут.

— Это был не дух! — взвился Стерлинг. — Это был просто… очень наглый енот-полоскун!

Все молча переглянулись.

— Енот, который оставил на месте обмоток маленький букетик из сушёных одуванчиков? — уточнил Старлайн.

— И записку: «Они слишком смердят. Забрал ополоснуть»? — добавил Финч, не удержавшись от смешка.

— Ну вы и гады! — вспыхнул Стерлинг, краснея. — Хорош издеваться!

Финч и Старлайн хором рассмеялись. Зекора покачала головой, и уголок её губ приподнялся в сдержанной улыбке.

— Ну хватит языком молоть, вас мне прикажете пороть? Корзину лучше подберите, да мха кровавого нарвите!

Компания жеребцов послушно умолкла, и в наступившую тишину со стороны реки вполз отчётливый, влажный, почти стыдливый звук — «бульк», словно сама тьма решила отрыгнуть кого-то несъедобного.

— Эт не я! — с ходу выпалил Стерлинг.

Четыре головы разом повернулись к реке.

— Это… это крокодил? — прошептал Финч, вжимаясь в шершавый ствол ивы.

На чёрной глади заиграли сотни маленьких серебряных пузырьков, каскадом поднимаясь со дна.

— Там что-то есть! — воскликнул Старлайн, уже делая шаг вперёд.

— Стоять, — коротко бросил лейтенант, — сначала оцени обстановку.

Но оценивать пришлось недолго. Поверхность реки вздыбилась, и из мутной глубины медленно, нехотя всплыло тело.

— Тартарово сено… — выдохнул Финч.

Вода ещё ходила ходуном, унося прочь последние пузыри, когда Старлайн ринулся вперёд. Бледное голубое свечение окутало его рог, и невидимая сила с заметным трудом выволокла бесформенную массу на берег, на мягкий ковёр из мха.

— Ох, мать-природа… — прохрипел он, вглядываясь сквозь темень в окровавленные бока, разодранный круп и гриву, спутанную водорослями. — Да это же...

— Кобыла, — констатировал Стерлинг.

Пони выглядела так, будто не утонула, а была исторгнута самим болотом — будто сама река решила: «Вот, забирайте. Это теперь ваша головная боль». Внезапно тело дёрнулось. Кобыла закашлялась. Она попыталась судорожно вдохнуть, но безуспешно, будто разучилась выполнять это простейшее действие.

— О-ох! Госпожа, она жива! — воскликнул Финч, вытаращив полные изумления голубые глаза.

Старлайн отреагировал мгновенно: уверенная магическая хватка перевернула кобылу на бок. Ритмичный толчок ауры пришёлся в область лопаток, заставляя грудную клетку сжаться.

Кобыла содрогнулась. Изо рта хлынула мутная вода, смешанная со сгустками крови. Она зашлась в приступе кашля, отчаянно и жадно хватая ртом воздух, пока Старлайн продолжал удерживать её в наклонном положении, давая жидкости выйти. Наконец, издав слабый, едва слышный стон, незнакомка обмякла.

— Довольно, Старлайн, — произнесла Зекора, наклонившись над телом. — Забирайте. И в дом скорей, не опоздайте!

Лейтенант взвалил бесчувственное тело на свою мощную спину — так, как когда-то выносил «раненых» на армейских учениях. Старлайн неуверенным, дрожащим свечением поддерживал утопленницу, облегчая ношу. Финч и Стерлинг двигались впереди, раздвигая ветки и прокладывая тропу сквозь густой папоротник.

И лишь когда шаги затихли в чаще, на поверхность воды что-то незаметно всплыло. Подхваченное медленным течением, оно беззвучно скрылось в темноте.

ᛉ ᛉ ᛉ

Лейтенант остановился у самого входа, бросая через плечо беглый взгляд на спутников. Его голос прозвучал ровно, обтёсанный годами службы до бесстрастного командирского тона:

— Финч, Старлайн — останетесь внутри. Стерлинг — пойдёшь со мной в дозор. Будем надеяться, что это не ловушка.

— Ловушка? — фыркнул Старлайн. — Думаешь, это чей-то гениальный план по захвату великой болотной землянки?

— Я думаю, — хлёстко отрезал лейтенант, — что она взялась из ниоткуда. Её не могло принести течением, в заводи вода почти стоячая. Так ответь мне, откуда она взялась, и не кажется ли тебе это более чем подозрительным?

В ответ на его слова ноша содрогнулась в новом приступе кашля. Из уголка рта и ноздрей густо поползла алая кровь. Заметив это, лейтенант решительно толкнул лбом дверь хижины.

— Мне кажется, — пропищал Финч, юркнув в проём следом, — что мы уже однажды обсуждали, что опаснее: внешняя угроза или наша собственная глупость. В тот раз мы ошиблись. Теперь я предпочитаю быть живым идиотом, чем мёртвым героем.

Старлайн, скривившись в попытке осмыслить эту логику, вошёл последним.

Хижина Зекоры пряталась в исполинском стволе дерева, чей возраст, казалось, исчислялся тысячелетиями. Стены изнутри бугрились наплывами застывшей смолы. Щербатый деревянный пол был застелен толстыми циновками, сплетёнными из тростника, а с потолка, подобно магическим талисманам, свисали сотни пучков сушёных трав, наполняя воздух горьковатым, пыльным ароматом. Свет исходил лишь от низкого каменного очага; в чёрном от копоти котле над огнём что-то мерно и гипнотически булькало. На полке у самого потолка сидели четыре куклы вуду, выглядящие вовсе не зловеще — напротив, в них чувствовалась забота и глубокое понимание сущности того, кому они служили. Рядом темнела пара наконечников копий, вбитых в стену с явным ритуальным умыслом.

Лейтенант осторожно сгрузил ношу, и Старлайн, кряхтя от натуги, подхватил тело магией. С трудом преодолев последние шаги, он перенёс незнакомку на грубый, застеленный соломенным матрасом, топчан в дальнем углу.

Лейтенант, тем временем, занялся сумками. Швырнув их на массивный стол и расстегнув пряжки, он принялся выкладывать содержимое: длинную верёвку, пузырёк с зеленоватым содержимым, немного бинтов, скромный мешочек с припасами и старый ремень с латунными нашлёпками. Но всё это мгновенно померкло, когда его взору предстала сверкающая в полумраке, точно россыпь колотого обсидиана, кольчуга. Он извлёк её, и тысячи маленьких, идеально сплетённых тёмных колец, отражая тусклый свет, заворожили его своим блеском.

— Ого, — раздался за его спиной голос Стерлинга. — Я в жизни не видел такой брони.

— И я тоже, — согласился лейтенант. — Эта штука не менее странная, чем наша гостья. Она невесома. Будто держу пустоту.

— Да ну, не верю, — Финч потянулся к кольчуге. — Зуб даешь?

Лейтенант резко убрал доспех обратно в сумку.

— Копыта прочь. Ничего не трогаем, пока не выясним, кто она. Эти вещи могут быть опасны.

Раздалось чавканье. Лейтенант обернулся и увидел, что Старлайн, устроившись поудобнее, уже уплетает сушёные грибы и ягоды из того самого мешочка. Лейтенант вздохнул.

— Эй, а поделиться? — возмущённо пискнул Финч, мгновенно переключив внимание.

— Кто нашёл, тот и съел, — огрызнулся единорог, не переставая жевать. — Это моё. Она мне должна в качестве оплаты за спасение.

— Идиоты! — рявкнул лейтенант, вырывая мешочек. — Был приказ ничего не трогать!

— Кажется, у меня есть догадка, — подал голос Стерлинг. — Взгляните-ка на эту безделушку у неё на шее.

Четверо жеребцов окружили топчан, впившись глазами в серебряную подвеску-полумесяц.

— Это приманка! Я понял это с самого начала! Нас окружают! — запаниковал Финч, метнувшись к окну. В этот момент дверь подалась вперед, и вошла Зекора, испугав его.

— Госпожа! Эта кобыла — шпион! У неё на шее полумесяц! — протараторил пегас, подскакивая к зебре.

— Погоди, Финч, — осадил его лейтенант. — Выглядит как обычное украшение.

— А если нет? — парировал Стерлинг. — Форма точь-в-точь как на знамёнах, что висят теперь в Понивилле.

Лейтенант бросил тяжёлый, оценивающий взгляд на Твайлайт, затем на её скромный скарб.

— Мне так не кажется. Полумесяц — слишком простой символ. — Он обернулся к хозяйке дома. — Госпожа, у неё кровотечение.

Зекора молча приблизилась к топчану и склонилась над Твайлайт, приложив ухо к её груди.

— Горяча, как угли в печи. Сердце стучит как у птенца, но дыхание — мертвеца. Беда. Помощь нужна, иначе станет тенью навсегда.

Она стремительно схватила с полки резную фигурку, извлекла из тайника пузырёк с мутной тёмной жидкостью, добавила в него щепотку истолчённого в ступе чёрного корня, пару капель масла из другого флакона и, наконец, всыпала горсть чего-то светящегося в темноте.

— Стерлинг, за мной, осмотрим периметр, — скомандовал лейтенант.

Жеребец, с трудом оторвав взгляд от магических манипуляций Зекоры, нехотя поплёлся за командиром, и дверь за ними захлопнулась.

Зекора обернулась к Старлайну.

— Ногу что слева ты мне протяни.

— Зачем? — единорог инстинктивно отпрянул.

— Без крови кровь не остановишь, лишь так ты зелье изготовишь.

— Моя кровь? — жеребец заметно побледнел. — Но… Так а чего я сразу? Вон, у нас Финч есть.

Зекора сверкнула глазами, и Старлайн, прекратив пятиться, покорно протянул ногу. Зекора быстрым движением сделала прокол тонкой иглой, собрала несколько алых капель в деревянную ложку и добавила в зелье.

Жидкость в пузырьке тут же вспыхнула светло-голубым светом, зашипела и выбросила из горлышка клубы густого, удушливого пара, пахнущего ржавым железом и пылью древних фолиантов. Твайлайт громко, с хрипом, вдохнула. На её губах выступили и лопнули кровавые пузыри.

— Вливай, — приказала Зекора. — Давай-давай, не убегай.

Старлайн подхватил флакон магией, и тот медленно поплыл к Твайлайт. Однако кобыла оставалась в глубоком забытьи, а челюсти плотно сжаты.

— Она не пьёт, — констатировал он.

— Разумеется, не пьёт. Открой ей рот, — нетерпеливо бросила Зекора, не отрываясь от подготовки бинтов.

— Финч, помоги мне, — позвал Старлайн.

Пегас тут же очутился у ложа. Стараясь не смотреть на окровавленное лицо, он осторожно оттянул Твайлайт нижнюю челюсть. Только тогда Старлайн смог сосредоточиться на том, чтобы осторожно наклонить флакон. Единорожка закашлялась, сдавленно хрипя, и с трудом проглотила. Почти мгновенно по всему её телу пробежала мелкая, неконтролируемая дрожь.

Зекора одобрительно кивнула.

— Теперь ступай в чащу. Найди корень лютика, белены, и два ивовых прутика. А ещё — вороное перо.

— Перо? — вскинулся Старлайн. — Но вороны здесь не живут! Они боятся этой топи!

— Вы крокодилов боитесь, но дом ваш средь этих болот. Так почему ты уверен, что ворон сюда не придёт? — властно ответила Зекора, дав понять, что разговор окончен.

Старлайн, тяжко вздохнув, поплёлся к выходу.

— А мне что делать, госпожа Зекора? — почти прошептал Финч.

— Огонь не должен сгинуть прочь, нанеси дров, должно помочь.

Финч пожалел, что подал голос, но повиновался, удалившись вслед за своими товарищами. Когда хижина опустела, Зекора приблизилась к Твайлайт. Усевшись у изголовья, она положила копыто ей на лоб. Тело единорожки всё ещё мелко и часто содрогалось.

— Жива. Но живая — не значит спасённая, падшей звездой принесённая.

ᛉ ᛉ ᛉ

Сознание возвращалось рывками, подобно тому, как молния разрывает сиянием глухую ткань ночи — ослепительно, но лишь на миг, оставляя после себя тревожную пустоту и жгучую боль. Твайлайт то приходила в себя, то снова проваливалась в забытье. Ощущения были такие, будто её пропустили через жернова: каждая кость ныла, каждая мышца горела, а лёгкие постоянно сжимались в спазме, будто их сдавливали железные когти.

Когда ей в очередной раз удалось ухватиться за реальность, комната вокруг не сразу приняла очертания. Твайлайт моргнула, тщетно пытаясь прогнать застилавшее глаза белёсое марево. Медленно, словно проступая из-под воды, впереди проявился единственный чёткий предмет. Прямо на неё, не мигая, пялилась здоровенная красно-зелёная маска с застывшим пугающим оскалом. От неожиданности единорожка слабо охнула.

Послышались энергичные шаги. Из полумрака возникла фигура — статная зебра с толстыми золотыми кольцами, тяжело лежащими на её шее, и в диковинном головном уборе, похожем на корону из перьев. Её глаза — бездонные, как пропасть, в которую страшно сорваться — были устремлены прямо ей в душу.

— Где я? — сипло выдавила Твайлайт.

— В хижине, ты выжила, — ответила зебра. Её голос показался Твайлайт полным необъяснимой, убаюкивающей силы.

Единорожка сглотнула. Горло ответило ей острой болью, но страх отступал, вытесняемый растущим осознанием: она действительно жива.

— Кто вы?

— Зекора — имя, что ношу с собой, в лесу этом диком нашла свой покой. Целитель я, и в этом доме всякий найдёт лечение, при любом симптоме, — улыбаясь, проговорила шаманка.

— Как странно, — прошептала Твайлайт. — Я… помню, как падала, а потом…

Воспоминание ударило её, заставив содрогнуться и прижать копыто к груди, где тут же вспыхнула резкая боль.

— Спокойствие, пей, — Зекора протянула ей узкий флакон, — и боль уйдёт. Ослушаешься — будет всё наоборот.

— Что это такое? — простонала Твайлайт, но, не дождавшись ответа, залпом выпила жидкость. Она оказалась на вкус ещё хуже, чем на запах: невыносимо горькая, вяжущая, с солёной остротой, привкусом перебродившей овсянки и чего-то электрического, покалывающим язык.

— Шанс на исцеление. От ран избавит во мгновение. Месяц пить — таков обряд. Откажешься — имей в виду: станешь прахом в моём саду, — серьёзно проговорила Зекора.

Почти сразу же по телу побежала неконтролируемая дрожь, и боль в груди начала отступать. Ещё не успев осмыслить это странное ощущение, Твайлайт вскинулась, пронзённая внезапной, острой мыслью.

— Мои вещи! — выдохнула она, широко распахнув глаза. — Где они?!

Зекора указала кивком в сторону пожитков единорожки.

Твайлайт резко повернула голову. Её седельные сумки, промокшие и перепачканные тиной, лежали на грубо сколоченном столе рядом с её ложем.

— А шляпа?.. Где шляпа?!

— Не было шляпы, — раздался новый голос. Откуда-то справа выступил Стерлинг и встал подле Зекоры. — Мы выловили вас из реки. Только вы и ваши сумки. Всё на месте, не беспокойтесь.

Твайлайт мгновенно побледнела.

— Нет! — крикнула она, внезапно вскакивая на дрожащие ноги. — Моя шляпа! Нужно… Я должна её найти!

Единорожка попыталась броситься к выходу, но ноги предательски подогнулись. Она грузно рухнула на пол, скрученная новой судорогой.

— Ты тяжело ранена, — отчеканил Стерлинг ледяным тоном, даже не думая помогать Твайлайт подняться. — Будь благодарна, что госпожа Зекора вообще потратила на тебя ценное снадобье.

На шум в хижину стремительно влетели трое других жеребцов, в нерешительности застыв в дверном проёме.

— Очнулась… — прошептал Финч, выглядывая из-за плеча лейтенанта.

Зекора с лёгкой, загадочной улыбкой кивнула, не сводя с гостьи пристального взгляда.

Рыдающую и яростно брыкающуюся Твайлайт с трудом водрузили обратно на топчан.

— Ай, что вы творите?! — злобно прошипел Старлайн, получив в живот копытом и потирая укушенное предплечье. — Уймитесь наконец и делайте, что вам говорят!

— Вы её потеряли! Найдите её! Пожалуйста! Она где-то там, в реке! — не унималась Твайлайт. Её крик переходил в рёв, в котором смешались боль, ярость и чистое отчаяние.

Зекора тихо обратилась к Стерлингу и тот подал ей небольшой глиняный горшочек. Стоило шаманке сдвинуть крышку и дунуть приторно-сладкими испарениями прямо в лицо Твайлайт, как та мгновенно обмякла. Взгляд стал стеклянным и отсутствующим. Лишь горькие, беззвучные слёзы продолжали ручьями течь по щекам.

— Слушайте сюда, мисс! Вам бы на коленях ползать перед госпожой Зекорой и благодарить её! А вы тут дурниной орёте из-за какой-то ляганной шляпы! — нахмурившись и выпятив грудь, пророкотал лейтенант, оглядывая всех в хижине, словно ища поддержки.

Взгляд Твайлайт медленно, тяжело пополз в его сторону. Покрасневшие глаза, секунду назад полные слёз, мгновенно высохли, став острыми осколками льда. В них пылал такой холодный гнев, что лейтенант на мгновение опешил. Единорожка окинула его взглядом с копыт до головы, задержавшись на потрёпанном, но узнаваемом гамбезоне.

— Гвардеец? — голос стал тихим и ядовитым. Повисла напряжённая тишина. — Ты… гвардеец?

Лейтенант гордо выпрямился.

— Мы все — гвардейцы. Я — лейтенант Галлант Стил! Я служил Её Высочеству Принцессе Селестии! — отчеканил он.

— А, «служил»… — Твайлайт криво ухмыльнулась. — Я видела гвардейцев. Они спасали чужие жизни, пока Кантерлот полыхал, а ты… — единорожка снова презрительно оглядела жеребца, — ты спасал свою. Трус, сбросивший латы, чтобы легче было бежать. Где же теперь твоя броня? Сгнила на дне какой-нибудь канавы вместе с твоей присягой и честью?

В хижине стало так тихо, что было слышно, как шипит смола на объятых пламенем поленьях. Лицо лейтенанта побелело. Финч замер, боясь дышать. Старлайн уставился в пол. Стерлинг до скрипа сжал челюсти.

Твайлайт, окончательно исчерпав силы, безвольно расплылась по матрасу.

— Мне нужна моя шляпа, — обратилась она к Зекоре. — Эти дезертиры должны найти её. Синяя… остроконечная. Со звёздами.

— Да как ты смеешь! — зарычал лейтенант Стил.

— Довольно! — властно прервала его Зекора. Она смотрела на Твайлайт долгим, проницательным взглядом, будто взвешивая её душу на невидимых весах, а затем медленно кивнула. — Слова сильнее копий ранят, а споры разум затуманят. Но шляпа думаю нужна, забудем резкие слова. Идите, ищите.

— Что?! — взорвался лейтенант. — Госпожа, почему вы позволяете этой… этой истеричке помыкать нами и оскорблять нас?!

Зекора ничего не ответила. Она просто смотрела на них, и её спокойный, неумолимый взгляд был красноречивее любых слов.

Жеребцы переглянулись. На их лицах бушевала буря из оскорблённой гордости, кипящего гнева, обиды и страха перед хозяйкой хижины. Лейтенант, багровея от бессильной ярости, резко развернулся и вышел вон. Финч и Стерлинг, бросив на Твайлайт последние, полные злобы взгляды, гордо последовали за ним. Старлайн задержался на мгновение у выхода. Казалось, он хотел что-то сказать, его губы беззвучно шевельнулись, глаза встретились с отчуждённым взором Твайлайт. Но, так и не найдя слов, единорог лишь потупился и бесшумно скрылся за дверью.

ᛉ ᛉ ᛉ

Когда Твайлайт проснулась вновь, в хижине стало светлее.

Солнца, конечно, не было — лишь холодное серебро вечной луны пробивалось сквозь маленькие круглые оконца. Но теперь тут и там горели масляные фонарики, и Твайлайт наконец могла как следует рассмотреть, где оказалась.

На стенах висели уже порядком поредевшие гирлянды сушёных грибов и странных, сморщенных плодов, каждый из которых был подписан на незнакомом языке. Полки ломились под тяжестью глиняных горшков и причудливых разноцветных стеклянных сосудов. В одном, заполненном мутноватым раствором, плавал чей-то глаз. В другом — свернулась кольцами маленькая, ярко-синяя змейка. В третьем… впрочем, Твайлайт решительно расхотелось знать, что там было.

Воздух был густ: здесь царила сложная, многослойная симфония запахов — терпкость сушёных кореньев, благоухание лечебных трав, угадывался знакомый дух свечного воска и сургуча. И над всем этим витала незримая дрожь чужой магии. Не той, что фонтанирует из рога, к которой Твайлайт привыкла, а иной — тихой, вязкой, шаманской. Казалось, в самом воздухе пульсируют невидимые вены, несущие древнюю силу.

Рядом с котлом на низком чурбане сидела Зекора. Она сортировала стопку сухих, похрустывающих листьев, напевая себе под нос что-то на своём ритмичном и завораживающем языке. Выбранные листья, падая в котёл, шипели, испуская крошечные искры, и мгновенно наливались багрянцем, будто подчиняясь неведомому заклятью.

— Вы… всё ещё здесь, — прошептала Твайлайт.

Зебра обернулась. Её полосатая морда, обрамленная большими золотыми серьгами, ловившими блики огня, осветилась улыбкой, от которой лучиками разошлись морщинки у глаз.

— А где мне быть?

Твайлайт прислушалась к ощущениям. Под грубым шерстяным покрывалом она чувствовала тугие слои бинтов, но ни боли, ни даже ломоты не осталось.

— Что вы сделали со мной? — спросила она изумлённо.

— Ещё не сделала я дело. Лишь начали дорогу что излечит тело, — всё так же улыбаясь, ответила шаманка.

Отбросив покрывало, Твайлайт оглядела себя. Она напоминала мумию: бинты окутывали её тело буквально от копыт до самой холки. Сглотнув, единорожка с ужасом представила, что скрывается под слоями белой ткани.

— Неужели мне так крепко досталось?

— Скрывать не буду, живёшь лишь чудом, — Зекора, зачерпнув из котла, поднесла гостье чашу с дымящимся пойлом.

Твайлайт скептически нахмурилась.

— Это пахнет как… две недели ношенные драконьи носки.

Зекора скупо рассмеялась.

— Запах — лишь оболочка, пыль на крышке сундука с волшебными сокровищами. И на этом точка.

Твайлайт медленно выдохнула. Выбора, по сути, не оставалось. Она зажала нос, зажмурилась и одним решительным глотком опрокинула в себя мерзкую жижу. На вкус та напоминала желе из грязи и пепла с яркой нотой горелого пера.

— Фу-у-у, — выдохнула она, с трудом сдерживая рвотный позыв. — Хуже, чем предыдущее. И это… «противоядие»? Неужели нельзя сделать его хоть немного менее тошнотворным? Я уверена, можно умереть от вкуса быстрее, чем от самого яда.

Зекора покачала головой, и в её глазах заплясали весёлые, почти озорные огоньки.

— На вкус мерзко, и пахнет резко. Зато цвет восхитительный, а эффект — убедительный.

Неожиданно для самой себя Твайлайт фыркнула. Рифмованная речь зебры напомнила о Спайке, и уголки губ единорожки дрогнули в подобии улыбки.

— Знаете, при всей вашей… своеобразной кухне, вы умеете подать информацию с таким драматизмом, что позавидовал бы любой мейнхэттенский актёр.

— Правда без драмы — еда без вкуса: желудок полон, а сердцу грустно — парировала Зекора.

Они помолчали. Тишину нарушало лишь бульканье котла. Твайлайт почувствовала, как по телу разливается странное, щекочущее ощущение — будто по поверхности каждой косточки, по каждой мышце и жилке бегут мурашки.

— Долго ли я была без сознания? — наконец спросила она.

Зекора покачала головой, возвращаясь к котлу.

Сон Твайлайт выдался крепким, а сновидения и кошмары обошли её стороной, но всё же после пробуждения её не покидало смутное, щемящее чувство, будто кто-то пытался просверлить ей темечко и навсегда поселиться внутри, оставив после себя лишь призрачный след инородного присутствия. Мысли об этом были мгновенно вытеснены одним-единственным словом. Шляпа.

Вспомнив о ней, Твайлайт поднялась с лежанки, дрожащими копытами расстегнула пряжку своей сумки и начала рыться внутри. Склянка с лечебной мазью, верёвка, мешочек с едой… Кольчуга! Она была на месте, свёрнутая аккуратным тючком. Ремень с самоцветами тоже тут. Но шляпы не было. Её не было.

Единорожка обессиленно осела на пол, и её глаза заблестели от подступивших слёз.

— Утонула… — простонала она упавшим голосом. — Я потеряла её…

И тогда, словно ожидая этих слов, дверь хижины распахнулась.

В проёме, залитые лунным светом, стояли четверо. Они были мокрые, в прилипших к шерсти листьях и тине.

— Госпожа Зекора, просим прощения за вторжение, но это не терпит отлагательств, — голос Старлайна прозвучал холодно и безэмоционально.

— Госпожа! — выпалил Стерлинг, обращаясь к Зекоре, но его взгляд, полный неприкрытой враждебности, был прикован к Твайлайт. — Мы нашли это! В дальней части заводи!

Жеребец пропустил вперёд Финча. Тот, стараясь выглядеть грозно, гордо выпятив грудь, держал в зубах знакомый остроконечный предмет.

Твайлайт без промедления вырвала шляпу магической аурой, прижала мокрый, прохладный войлок к груди, крепко обхватив, будто это был её жеребёнок.

— Нашлась! — улыбаясь, прошептала единорожка, слёзы радости потекли по её щекам.

Расталкивая товарищей, вперёд вышел гвардеец в форме. Его колючие глаза сверкали в свете фонариков.

— Она не твоя. Кольчуга тоже, — сказал он резко. — И ремень. Ты воровка, кобыла. Ты украла всё это. Придётся тебе ответить на наши вопросы.

Твайлайт подняла на него взгляд, сжимая шляпу сильнее.

— Вы все вообще не представляете, что это за шляпа.

— Это шляпа Старсвирла Бородатого! — не выдержав, выкрикнул Старлайн. — Я нёс службу в обсерватории! Я знаю каждый экспонат! Даже последний жалкий грифон знает, как выглядит эта шляпа! Это национальное достояние! Ты украла её и посмела осквернить, оторвав колокольчики!

— Не колокольчики, а бубенцы! И это моя шляпа! — Твайлайт перешла на крик. — На месте дезертира я бы помалкивала, а не бросалась обвинениями!

— Гадина! — лейтенант сделал угрожающий шаг, его лицо исказил гнев. — Так, значит? Вздёрнем воровку на её же верёвке. Посмотрим, как она тогда запоёт!

И тут Зекора, до этого наблюдавшая за сценой с невозмутимым спокойствием, резко поднялась.

— Прочь! — рявкнула она, голос прозвучал как удар грома. — Судьи роль тебе не в мочь! И чтоб ни ноги в моём доме, покуда не смирите воли!

Гвардейцы, будто ошпаренные, отпрянули и переглянулись. Даже лейтенант, побагровев, не нашёл в себе ни голоса, ни воли ослушаться. Один за другим, бросая на Твайлайт взгляды, полные ярости, жеребцы вышли из хижины, аккуратно притворив дверь.

Зекора медленно подошла к Твайлайт, всё ещё сидевшей на полу со шляпой в обнимку. Зебра опустилась перед единорожкой и посмотрела прямо в глаза.

Твайлайт молчала, уткнувшись мордочкой в мокрую ткань. Потом, почти не слышно, выдохнула:

— Я в долгу перед ней. Перед тем, кто её носил. Она спасла меня… когда я уже не верила, что можно спастись.

Зекора долго, пристально смотрела на шляпу, будто читая невидимые письмена на её намокшей поверхности.

— Вещь непроста... — наконец прошептала зебра, и в её тоне проскочило живое изумление. — В ней дремлет великая сила. Я чую мощь, что скручена в спираль, а войлок — маскировки тонкая вуаль.

Твайлайт кивнула, и слёзы снова навернулись на её глаза, но на этот раз от понимания, что кто-то видит то же, что и она.

— Это шляпа Старсвирла, — тихо призналась она. — Величайшего мага Эквестрии… И моего предшественника в искусстве совершать чудовищные ошибки.

Уголки губ Зекоры дрогнули, сложившись в улыбку, в которой было больше понимания, чем веселья.

— И зачем же тебе шляпа?

— Я была сильной, — грустно прошептала Твайлайт. — А теперь… я сломлена. Моя магия утратила былую мощь. А шляпа даёт мне опору, а не только магическую силу. Даже сейчас, просто держа её… я чувствую, что ещё могу бороться.

— За что же борется сломленная единорожка? — мягко спросила Зекора.

— Я хочу изменить… — Твайлайт осеклась, отведя взгляд в сторону, обдумывая, стоит ли доверяться незнакомке. Но, снова взглянув в мудрые, улыбающиеся аквамариновые глаза зебры, решила открыться. — Я хочу вернуть Солнце. Я верю, что способна на это.

Зекора приподняла брови.

— И как же?

— Сначала мне нужно восстановить силы, иначе ничего не выйдет.

— Насквозь я вижу, не простой единорог: в тебе и мощь, и боль, и целый рой тревог. — объявила Зекора, вставая. — Ты исцелишься, если будешь зелье пить. Коль смерти ищешь — уходи. Не буду сторожить.

Твайлайт усмехнулась.

— Вы добрая. Но саркастичная.

— Где сарказма нет, доброта — пустая сладость. Как противоядие без яда — горькая гадость.

— А чем вы меня поите, собственно? — полюбопытствовала Твайлайт, с откровенным отвращением косясь на котёл. — От этого… варева… уши вянут. Честно говоря, ничего отвратительнее я ещё не пробовала, а я, поверьте, за этот год ела такое, от чего самому стойкому земнопони стало бы дурно.

В глазах Зекоры вспыхнул озорной блеск.

— А, это «Слёзы Спящих Лоа», — возвестила зебра с лёгкой театральной торжественностью. — Основа — рыбья желчь и семена молочая. Но в сущности, желчь подходит любая. Чтоб цепляться за жизнь — жжёный коготь мантикоры, а для ясности ума — порошок из мандрагоры. Щепотка могильного праха, для связи с землёй, облитая бобровой струёй.

Твайлайт смотрела на неё с растущим ужасом и макабрическим интересом.

— Бобровой… струёй? — переспросила она.

— Очень полезно. Не волнуйся зазря, — успокоила её Зекора. — А отвратительный вкус — сознательный выбор. Если б было вкусней — пила бы как сидр. А так… — она многозначительно хмыкнула, — так каждая капля в тебе отзовётся, и тело в борьбе за здоровье проснётся.

Неожиданно для самой себя Твайлайт рассмеялась.

— Какой кошмар! Не верю, что это вообще может быть медициной! Но знаете, в этом есть своя, ляганая, логика. Дозировка, побочные эффекты… Признаться, я совсем ничего не знаю о зебрах. Всё это, — она обвела взглядом хижину, — какая-то наука вашего народа?

Зекора наклонила голову набок.

— В науках я не сильна. Но коль потребляешь зелья бездумно, в ответ они вряд ли поступят разумно. Моё вуду поможет тебе исцелиться, и тогда, глядишь, пони захочет у зебры учиться, — она хитро подмигнула.

Твайлайт почувствовала нечто, отдалённо напоминающее азарт. Перед ней была не просто знахарка, а коллега. Пусть и с очень, очень специфической методологией.

— Возможно. Но для начала расскажите мне, как именно мандрагора помогает ясности ума. Желательно, с анатомической точки зрения.

Зекора широко улыбнулась, сверкнув идеально белыми зубами.

— История долгая, но сперва... шляпу подсушим, потом слова. Великому магу, пусть он только эхо, сырость и тина — совсем не потеха.

ᛉ ᛉ ᛉ

Прошёл день, а может, и два. Бинты, постоянно пропитываемые свежим отваром, вызывали неприятные ощущения, но Зекора настрого запретила их снимать. К своему глубочайшему изумлению, Твайлайт чувствовала себя не просто лучше — она чувствовала себя… почти отлично и, удовлетворённая этим фактом, смирилась. Она могла вытерпеть и не такое.

Во время очередного осмотра, прощупывая едва заметные неровности на рёбрах пациентки, Зекора изрекла:

— Живого места в тебе не найти, такие твои дела. Нога уцелела лишь та, что поломана раньше была.

Зелье сделало своё волшебное дело, и Твайлайт было позволено недолго бродить по хижине. Она с охотой пользовалась этой призрачной свободой, с любопытством разглядывая бесчисленные склянки и засушенные диковины, краем глаза наблюдая, как Зекора в очередной раз перемалывает что-то в ступе.

Взгляд зацепился за уже знакомую полку с куклами и вдруг обнаружил несоответствие. Вчера их было четыре. Сегодня — пять.

Новая сидела чуть в стороне от своих старших собратьев. Всё тело куклы, от основания и до самого кончика чёрного пера, что торчало из головы, было туго обвито тонкой белой шёлковой нитью. Накрученная виток за витком, она создавала гипнотический узор, сквозь который проглядывала тёмная древесина. В некоторых местах нить казалась толще, будто в неё было вплетено что-то ещё, чуждое шёлку — несколько волосков нежного лилового оттенка.

Твайлайт потянулась к кукле, желая прикоснуться.

— Не трогай.

Голос Зекоры прозвучал негромко, но настойчиво. Твайлайт обернулась. Зебра, не поднимая головы, продолжала заниматься своими делами, но её ухо было напряжённо повёрнуто в сторону единорожки.

— Но… Это что, мой волос? — спросила Твайлайт.

— Твой, — подтвердила Зекора, на мгновение прервав свою работу. Её аквамариновые глаза, наконец, скользнули по кукле, а затем перешли на Твайлайт. — Потому и не тронь. Тех — никогда. А эту — особо. Сорвёшь нить — запутаешь путь.

Она ударила пестиком, и звонкий хруст наполнил хижину.

Твайлайт пыталась выклянчить запас отвара, чтобы вернуться к Спайку, но Зекора была вынуждена разочаровать её: чтобы токсины покинули тело, отвар должен быть исключительно свежим. К тому же простор для ошибки широк, — поясняла она, — можно легко ошибиться с пропорциями, а если добавить в отвар крапиву, то получится не очищение, а «болтливая чесотка» — зелье, принуждающее пациента к безудержной правде.

Вспомнив курсы алхимии, где всё сводилось к таблицам и точным формулам, Твайлайт всерьёз заинтересовалась интуитивно-символичным подходом к зельеварению. Она оказалась отличным помощником — подавала склянки и ингредиенты, перемешивала варева под чутким руководством шаманки. Магическая аура металась по хижине, доставляя необходимые реагенты с полок, с хирургической точностью отмеряя требуемое количество, что несказанно радовало Зекору.

— …а что насчёт когтя мантикоры для «цепляния за жизнь»? — Твайлайт делала пометки в уме. — Это как-то связано со стимуляцией нервной системы, или это чисто симпатическая магия?

— Коготь цепляется, поэтому и пони цепляется, — невозмутимо ответила Зекора, всыпая в булькающий котёл что-то сизое.

В такие моменты Твайлайт почти забывала о Спайке, о пещере, о тысячах имён в подземном некрополе. Почти. Но затем её взгляд падал на шляпу, и тень ложилась на её лицо.

— Я не перестаю удивляться тому, что в Кантерлоте лучшие алхимики королевства бились над созданием универсального лечебного снадобья десятки, если не сотни лет. Тонны редких реагентов, сложнейшие дистилляционные аппараты… А тут, уж простите, знахарка в глухой избушке на краю болота игриво добивается этих эффектов, варя зелья почти из мусора, и оно работает лучше стерильных эликсиров.

— Мудрость предков в простоте кроется, а не в мраморных башнях покоится.

— Мне всё же очень любопытно, — не унималась Твайлайт, — почему вы так часто говорите стихами? Это культурная особенность?

— Нет. Я могу говорить без стихов, но сознательный выбор зебры таков. Не собственной волей отшельницей стала. Скажем так — не всегда за зубами язык свой держала. Если с ответом не поспешишь, можно трижды обдумать, что говоришь.

Зекора уже заканчивала готовить очередную порцию отвара, когда обнаружила, что финальный компонент на исходе. Выйдя на порог, она позвала Стерлинга. Тот не заставил себя ждать и влетел в хижину, лучась энергией, но, увидев Твайлайт у котла, сразу сник.

— Стерлинг, окажи мне услугу. Львогрив иссяк, ни крошки, прочеши округу, принеси как минимум на две плошки.

Жеребец снова засиял.

— С огромной радостью, госпожа Зекора, я знаю одно место у старого дуба!

— А что это за львогрив? — спросила Твайлайт, наблюдая, как со дна котла поднимаются крупные пузыри, гоняя по поверхности всплывшие кусочки красного перца, соцветия тысячелистника, листья подорожника и сморщенные лоскуты змеиной кожи.

Стерлинг, уже направлявшийся к выходу, резко замер и обернулся. Его глаза сузились, а губы изогнулись в язвительной усмешке.

— А тебе-то зачем? — бросил он, презрительно фыркнув. — Не твоего ума дело.

Он сделал паузу и, резко сменив гнев на почтительность, обратился к Зекоре:

— Простите, госпожа. Просто терпеть не могу, когда дилетанты лезут в высокое искусство зельеварения, — с этими словами жеребец гордо вскинул голову и вышагнул за дверь.

ᛉ ᛉ ᛉ

За недели, проведённые в компании Зекоры, Твайлайт словно прожила вторую жизнь. Шаманка рассказывала невероятно увлекательные истории о культуре и традициях, о чудесах, которыми полнился её родной край, и, конечно же, о вуду — магии, столь непохожей на всё, что знала Твайлайт. Зебра, само собой, не была единорогом и не владела врождённой телекинетической силой, но тем не менее обладала удивительным чувством магии. Она объясняла, что магия разнообразна, и даже привычные на первый взгляд вещи могут являться её проводниками. «Ты видишь заклинания в чернилах и линиях, а мир шепчет их мне на языке корней и ветров», — говорила шаманка.

Теперь Твайлайт почти могла воспроизвести отвар-противоядие самостоятельно, и Зекора то и дело хвалила её. В очередной раз закончив с зельеварением, они ловко процедили снадобье сквозь льняную ткань и, ополоснув котёл, приступили к приготовлению ужина. Аккуратно измельчая корень какого-то папоротника, Твайлайт завела новый разговор:

— Вы ведь даже имени моего не спросили, но почему-то помогаете мне. И тем жеребцам тоже.

Зекора, не отрываясь от своего котла, где в булькающем белёсом бульоне лениво вращались немногочисленные съедобные кусочки, ответила привычным ритмом:

— Я помогаю всем, кто в беде. Тебе в лечении, им — в еде. Имя коль не называешь, значит, мне не доверяешь.

Твайлайт стало стыдно. Её вытащили с того света, не попросив ничего взамен, а она даже не удосужилась представиться. Но на то была серьёзная причина: Зекоре она доверяла, но тем четверым жеребцам — нет. Учитывая их сложившиеся взаимоотношения, узнав, кем она является, гвардейцы могли запросто послать гонца и сообщить о её местоположении за награду, что наверняка давно была объявлена за неё и Спайка. А при наличии пегаса это становилось и вовсе плёвым делом. Тем не менее обманывать ту, кто приютил её, назвав ложное имя, единорожка не хотела.

Пока Твайлайт металась в этих мыслях, Зекора продолжила:

— Была не рада их компании, по правде говоря, — призналась она, поправляя золотые кольца у себя на шее. — Раньше часто думала, что приютила зря. Но год прошёл, а солнца нет и пищи нынче мало. Важные растения да еда без солнца погибают, а лишние копыта мне не помешают.

— Но почему вы защищаете меня от них? — не отступала Твайлайт.

Зекора повернулась к ней.

— Есть в тебе что-то… загадочное. Даже для меня. Дорога у каждого из нас своя, но беда — общая. Может, и впрямь солнце вернёшь на небо, откуда сама упала. Но хватит болтовни! Суп — сначала!

Закончив с корнеплодом, Твайлайт бросила его в бульон. Еды было совсем немного, суп едва занимал пятую часть котла. Зекора помешала его длинной ложкой, попробовала на вкус, неудовлетворённо покачала головой и послала Твайлайт узнать у гвардейцев, удалось ли им добыть чего-нибудь.

Прохладный ветер ударил в лицо после густой атмосферы хижины. Пройдя несколько десятков шагов, единорожка увидела шалаш — жалкое сооружение, затерявшееся между трёх могучих сосен, со стенами из плетёных веток, обмазанных речной глиной.

«Что за сила питает эти деревья? — в очередной раз мелькнуло в голове. — Почему они стоят зелёные, в то время как всё остальное медленно умирает без солнца?»

— Эй! — позвала Твайлайт, подходя ближе. — Зекора прислала меня за провизией.

Из шалаша вылез Стерлинг. Он был мрачнее тучи.

— Держи, «принцесса», — прошипел он, швырнув к её ногам корзину с какими-то корешками и несколькими чахлыми, бледными грибами. Корзина перевернулась, и содержимое рассыпалось по земле. — И убирайся отсюда, желательно подальше и насовсем.

Твайлайт холодно подняла брови. Фиолетовая аура мягко обволокла рассыпанные припасы, и они аккуратно, один за другим, переместились обратно в корзину, в то время как её тяжёлый взгляд не отрывался от Стерлинга.

— Что плохого я тебе сделала? Ты злишься, потому что Зекора прогнала вас, а меня оставила?

Она внимательно следила за реакцией, пытаясь прощупать почву. Обида жеребца казалась слишком личной, слишком иррациональной — это не была просто злость из-за кражи в городе, давно смирившемся с игом Ночи. Стерлинг фыркнул, хмуро отводя взгляд.

— Ага, разбежалась! Просто не люблю, когда капризные кобылы с больной фантазией врываются в нашу и без того паршивую жизнь и начинают всем указывать.

— Капризные? — Твайлайт склонила голову набок, изображая задумчивость. Почему-то это движение заставило Стерлинга сжать губы в тонкую линию. — А мне показалось, я довольно стоически переношу тот факт, что меня поят зельями из могильного праха. Но, возможно, ты прав. Мне стоит быть снисходительнее к тому, кто бросает в грязь еду, которую сам же и будет есть.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и пошла прочь, ощущая на спине его горящий взгляд. Да, в его ненависти было что-то ещё.

Уже в хижине Твайлайт молча принялась за дело, чистя грибы и промывая коренья.

— Ну и как там леса защитники? — спросила зебра.

— Насладилась обществом одного лишь Стерлинга. Мы замечательно поболтали, — с лёгкой язвительностью ответила Твайлайт. — Он удостоил меня признания в искренней антипатии, а я в свою очередь — восхитилась его выдающимся дипломатическим тактом.

— Стерлинг — жеребец хороший, — заметила Зекора, присоединяясь к чистке грибов. — Но характер его — непригожий. Он долго мне помогал, много микстур сварили вместе, — пояснила она, и её глаза блеснули. — Теперь ты украла его работу и спишь на его месте.

Твайлайт задумалась. Возможно, она была с жеребцом слишком резка. Её раздражала вынужденная необходимость торчать в этой хижине и пить всякую гадость. Несмотря на бесплодный поход в подземелья, у неё всё ещё была Цель. А ещё — назойливое, щемящее чувство вины перед Спайком, которое она глушила, как могла.

— Он замены своей боится, — Зекора бросила в кипящую воду грибы и немного перетёртых душистых трав. — Боится что ненужным станет. А страх — любое сердце затуманит.

— Страх или не страх, а вести себя как последний осёл — это уже слишком, — огрызнулась Твайлайт, чувствуя, как закипает её собственное раздражение.

— Стерлинг похож на ёжика, что свернулся в тугой клубок. Колюч снаружи, но внутри у него лишь испуг да холодок.

— Холодок? — Твайлайт усмехнулась. — Мне показалось, там бушует извержение вулкана.

Зебра и единорожка утонули в своих мыслях, поглощённые тихой кухонной суетой. Вскоре мирную атмосферу разорвал дробный перестук копыт; дверь с грохотом ударилась о стену, и на пороге вырос Финч. Он стоял, загнанно дыша, со всклокоченной шерстью и расширенными от страха глазами.

— Простите, госпожа Зекора! — выпалил он, хватая ртом воздух. — Мы слышали вой! Совсем рядом с тропинкой! Мы обобрали всё болото, но дальше ни шагу — хоть режьте!

Слова Твайлайт зазвенели ледяной язвительностью:

— Мне одной довелось иметь дело с целой стаей, а четверо здоровых жеребцов испугались пары волков?

— А ты-то что понимаешь? — прошипел Финч, его страх на мгновение сменился злостью. — Сидишь тут, в тепле, пригревшись, и фантазируешь! Мы там по горло в этой грязи, рискуем каждую секунду ради твоего дурацкого противоядия, будь оно проклято! Из-за тебя, дармоедки, мы теперь по всему лесу шляемся, как последние бродяги!

— Волки — не шутка. Зови всех в дом, — голос Зекоры сделался серьёзным. — В лесу оставаться — мало рассудка.

Вскоре пегас вернулся с товарищами. Словно подгоняемые невидимым кнутом, гвардейцы ввалились в хижину. За Финчем, запыхавшийся и мрачный, протиснулся лейтенант, его гамбезон был в свежих пятнах грязи. За ним шагнул Старлайн, замыкал шествие Стерлинг, нервно поправляя гриву.

Лейтенант обвёл взглядом хижину.

— Финч, проверь запоры на окнах. Старлайн, помоги мне с тем сундуком. Выполнять!

Лейтенант накинул на дверь засов, а Старлайн, дрожащей магической аурой, подтащил тяжёлый сундук, подпирая её. В тесной хижине сразу стало душно от запаха пота, страха и влажной шерсти. Твайлайт наблюдала за этой суетой, прислонившись к стеллажу со склянками. Она прошла через ад катакомб и битву с легионом псов-мутантов. Древесные волки были опасны, но почему-то уже не пугали её.

— Прекрасная командная работа, — заметила единорожка, её голос прозвучал нарочито позитивно. — Прямо наглядное учебное пособие по тактике обороны осаждённой крепости. Жаль только, что в роли противника выступают пара щенков.

Лейтенант резко обернулся, его нахмуренные брови сошлись в одну грозную линию.

— Заткнись, воровка. Каждый твой вдох в этом доме — милость, которой ты не заслуживаешь. Ты хоть представляешь, насколько в лесу опасно?

— Ох, простите, — Твайлайт насмешливо надула губки. — Я и не знала, что сбор грибов требует такой беспрецедентной храбрости. Должно быть, я просто недооценила весь эпический масштаб вашего героизма.

— Не бранитесь, друзья, не тратьте сил зря, — вмешалась Зекора.

Издалека донёсся долгий, леденящий душу вой. Финч с писком забился в самый тёмный угол, накрыв голову крыльями.

— Всё… всё, конец… Они нас вынюхали… — простонал он.

— Поднимись, сержант! — рявкнул лейтенант. — Ты гвардеец, а не жеребёнок! Они никак не проберуться внутрь.

— Я гвардеец, который предпочёл бы не встречать смерть в чьём-нибудь желудке, и лучше вообще её не встречать! — пегас вскинул голову, но всё же выбрался из своего укрытия.

Стерлинг, до этого молча кипевший в стороне, не выдержал. Он шагнул вперёд, тыча копытом в сторону Твайлайт.

— А ты! Почему ты тут стоишь и пялишься на нас, как будто тебя происходящее не касается?

— Я просто не вижу проблемы, — невозмутимо пожала плечами Твайлайт. — Мои просто куда монументальнее волков. Хотите, я разделаюсь с ними за вас?

— Расслабься, Стерлинг, — пробурчал Старлайн, косясь на Твайлайт с нескрываемым любопытством. — Она, кажется, и впрямь не боится.

— Да какая разница! — взвыл Финч. — Я не хочу умирать!

— Успокойся, пегас, никто не умрёт, — успокаивающим голосом произнесла Зекора. — Волк повоет немного и тут же уйдёт.

— Хотелось бы верить, но верится с трудом…

ᛉ ᛉ ᛉ

Минуло несколько напряжённых часов, но вой так и не приблизился, а вскоре окончательно отдалился вглубь леса и затих. В хижину медленно возвращалось подобие спокойствия.

Твайлайт устроилась на лежанке, вертя в копытах шляпу; она рассматривала швы, вышитые звёзды и обрывки ниток там, где когда-то были бубенцы. Лейтенант то и дело протирал запотевшее окно. Старлайн и Финч коротали время за игрой в напёрстки, а Зекора, примостившись рядом, наблюдала за жеребцами с загадочной полуулыбкой — её взгляд всякий раз безошибочно замирал на нужной чашке ещё до того, как её открывали. Финч в очередной раз проиграл, и Старлайн взорвался громким торжествующим смехом.

Стерлинг кружил у котла, яростно помешивая бурлящий суп, чей густой, наваристый аромат наконец перебил все остальные запахи.

— Надеюсь, ставкой была не твоя порция, — прокомментировал он, не отрываясь от дела. — Обед, завтрак или ужин, чем бы оно ни было, — готов. Так что садитесь жрать.

Он небрежно разлил похлёбку по мискам, мимолётно улыбнувшись. Порций хватило только на пятерых.

— Ну что, — Старлайн с предвкушением придвинул к себе дымящуюся посуду, — хоть поедим нормально. А то в последние дни — одни коренья жуем на ходу.

Лейтенант, мрачно бубня что-то под нос, плюхнулся на лавку у окна и принялся есть, свирепо чавкая. Финч, словно опасаясь, что еду у него отнимут, жадно набросился на свою порцию. Твайлайт осталась на лежанке — за столом не хватало места, — и лёгким усилием воли подозвала к себе миску, удерживая её в сиянии магии. Все ели, кроме Стерлинга, который молча устроился в углу, подальше от всех.

— А твоя еда где? — с полным ртом полюбопытствовал Старлайн.

— На донышке осталась половина ковшика. Я этим не наемся, лишь аппетит раззадорю. Главное, чтобы наша «принцесса» наелась досыта.

Жеребец покосился на Твайлайт. Та в ответ подняла глаза и неожиданно встретила примирительную улыбку.

Все молчали, увлечённо разделываясь с содержимым мисок. Первой тишину нарушила единорожка. Она с отвращением взглянула на остатки еды.

— Этот суп, как выразился бы мой друг Спайк, — полнейший отстой, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. Твайлайт моргнула, удивлённая собственными словами. — Серьёзно, на вкус как будто кто-то его уже ел. Спайк хоть и дракон, но готовит в сто раз лучше. Он…

Единорожка замолкла, широко раскрыв глаза. Упоминать Спайка в её планы не входило, а уж тем более озвучивать тот факт, что он дракон.

— Дра… дракон? — Старлайн понизил голос, и ложка с грохотом выпала из его магической ауры на пол.

Лейтенант фыркнул, не отрывая рта от миски.

— Ну разумеется. У воровки и сообщник должен быть под стать. Чего же ещё я ожидал…

— Он не мой сообщник, он… — Твайлайт снова запнулась, чувствуя, как язык словно живёт своей жизнью. — …он мой единственный друг, а я бросила его одного в пещере, и мне очень хочется вернуться к нему!

Она чувствовала, как горят её щёки, но остановиться не могла.

Где-то совсем рядом с хижиной раздался оглушительный, утробный вой. Он был так близок, что, казалось, задрожали сами стены. Финч взвизгнул, опрокинул крылом свою пустую миску и выскочил из-за стола.

— О-они снаружи… — залопотал пегас, прильнув к узкому окошку. — Я вижу зелёные огоньки… их много! Они ходят кругами! Они вернулись за кем-то из нас… Я всегда знал, что у крокодила были сообщники!

— Не истери, — Твайлайт оглядела всех присутствующих. — Я легко расправлюсь с ними, даже не прибегая к помощи шляпы Старсвирла, — она задумчиво вздохнула, пытаясь понять, что происходит.

— Ага! — торжествующе воскликнул Стерлинг, вскакивая с места. — Призналась! Слышали? Она призналась! Призналась, что воровка и лгунья! А ещё — наглая, капризная, самоуверенная дура! Ей бы поучиться у госпожи Зекоры, а не воровать и водиться с драконами!

— Ну да, призналась, — вступил Старлайн, и в его голосе зазвенела неподдельная весёлость, — будто это не было очевидно с самого начала.

Твайлайт, уже не в силах сдерживаться, резко встала. Её глаза холодно сверкнули фиолетовыми искрами.

— Ну и что с того? — она нервно пожала плечами. — Шляпа мне нужнее, чем пыльному музею, в который всё равно никто не ходит! Я вообще много чего украла. Я не вернула в библиотеку пятьдесят девять книг! И какое, скажите на милость, вам до этого дело? Ходите тут все такие обиженные, будто я лично у каждого по медальону с портретом мамы стащила!

«Да что за тартаровщина здесь творится?» — в ужасе подумала Твайлайт.

— И знаешь, что ещё я заметила? — она прищурилась, и её взгляд, острый как бритва, впился в Стерлинга. — Ты ещё больший дурак, если думаешь, что никто не замечает, как ты втюрился в Зекору! Ты ревнуешь её ко всем подряд, как последний недоумок! Твои вздохи, когда она тебя хвалит, слышны аж в Ванхувере!

Слова повисли в воздухе. Стерлинг замер с открытым ртом. Торжествующая улыбка медленно сползла с его губ, а морда покраснела так, что серая шерсть приобрела свекольный оттенок. Он беспомощно обвёл взглядом хижину, на миг встретился глазами с невозмутимой Зекорой и, не в силах вынести этого спокойствия, сдавленно простонал, отвернулся и уткнулся лбом в стену, стараясь стать как можно меньше.

— Ну, наконец-то кто-то высказал правду вслух! — хихикнул Старлайн.

Зекора же перевела свой взгляд на остывающий котёл и медленно кивнула, будто сложила последний элемент головоломки.

— Правда, что на сердце лежит, на язык просится. Особенно если её подтолкнуть, — зебра повернула голову, устремив взгляд прямо в сгорбленную спину Стерлинга. — Крапива вместо львогрива… Поступок неумный, надо быть с тобой построже. В голове у тебя опилки, похоже, хоть лицо весьма пригоже… и то, что снизу, — тоже!

Осознав, что только что сорвалось с губ, Зекора вытаращила глаза, и по её щекам пополз густой румянец. Твайлайт, покраснев, утопила лицо в конусе шляпы. Финч, Старлайн и даже лейтенант уставились на Зекору и принялись дружно ржать.

Стерлинг, целиком достигший цвета спелого помидора, с отчаянием принялся биться лбом о стену.

— Знаешь, лейтенант, — выдавил Старлайн, давясь смехом и кивая в сторону Стерлинга, — а ведь он тут вчера заявил, что ты — тупой упрямый бык, который загонит нас всех в могилу своими приказами!

Стерлинг воспрял, будто его ударили током, развернулся и уставился на лейтенанта.

— Я… не это имел в виду… я просто… — он судорожно сглотнул, — Ты ведёшь себя так, будто мы всё ещё в кантерлотской казарме!

Лейтенант медленно поднялся. Его лицо было каменным.

— Так, значит, я — тупой бык? — голос был тихим и страшным. — Я — единственный, кто старается уберечь вас, дураков! Если бы не я, вас всех бы уже давно сожрали, как бедолагу Ферна Троттера! Мне надоело слушать ваше вечное нытьё! Думаешь, приятно вот так, по уши в грязи, командовать тремя такими же неудачниками? Я должен был стать капитаном гвардии! У меня были планы, связи, будущее! А вместо этого я прячусь в вонючих болотах и молюсь, чтобы зебра не прогнала нас насовсем!

Земнопони умолк, ошеломлённый собственной эмоциональной вспышкой. В хижине воцарилась гробовая тишина, в которой отчётливо послышалось, как за окном ветка хрустнула под чьей-то тяжёлой лапой.

— Все сходят с ума! — завопил Финч. — Я больше не могу! Я признаюсь! Я не чистил зубы уже три месяца! Я боюсь темноты, а она теперь везде! Я… я ненавижу этот лес! Я ненавижу эти вечные поиски! Я хочу домой! И я ненавижу, что лейтенант не даёт мне высоко летать! Я мог бы улететь! Найти безопасное место! Но не могу бросить вас, идиотов! Потому что я трус, а не предатель! А ещё я всю службу спал в обнимку с плюшевым поросёнком по имени Мистер Порко!

В этот момент один из волков с разбегу впечатался головой в дверь хижины. Раздался глухой удар, и животное жалостливо заскулило. Сундук, подпирающий дверь, легонько вздрогнул, засов прогнулся, но выдержал.

Зато не выдержал Финч, и принялся верещать ещё громче:

— Даже волки хотят самоубиться от всего этого! Мы все умрём!

— Знаете что? — Твайлайт решительно поднялась, и её рог вспыхнул ровным, уверенным светом, освещая пыль, витающую в воздухе. — Хватит этой чепухи. Я сейчас выйду и покончу с волками. Пора закругляться с этим цирком.

Пальнув взглядом по собравшимся, она нахлобучила шляпу Старсвирла на голову — уже ставшее привычным движение, которое теперь ощущалось как облачение в доспехи.

— Жизнь отнимать без нужды — грех великий, — Зекора возникла между ней и дверью, заслонив выход.

— Я больше не буду никого убивать, — Твайлайт нахмурилась. Её взгляд был твёрд. — Я просто… помогу им уйти. Мирно, или как получится. И мы все наконец-то сможем спокойно заснуть.

Обойдя Зекору, она прошла к двери. Магическая аура переместила в сторону не успевшего опомниться лейтенанта; сундук с грохотом уехал вдоль стены; засов с треском слетел на пол. Дверь распахнулась настежь, впустив холодный воздух.

За порогом, в густом сумраке, метались восемь пар ядовито-зелёных огней. Волки были не такими огромными, как те, что встретились на пути к замку, но это не делало их менее опасными. Тот, что бился головой в дверь, замер совсем близко, прямо перед единорожкой, обнажая частокол щепок-зубов.

— Везёт же мне на псов, — хмыкнула Твайлайт, слегка расставив копыта и принимая устойчивую позу.

Тягучее тепло разлилось по телу, и магия внутри неё отозвалась глубоким, мощным гулом, подобно рокочущему океану.

Волк рыкнул и бросился вперёд. Твайлайт даже не шевельнулась. Лишь фиолетовая дымка её рога вспыхнула чуть ярче — и тварь, словно подхваченная невидимой лавиной, отлетела назад, с грохотом врезалась в пень и рассыпалась на десятки фрагментов, которые тут же, с сухим шелестом, поползли друг к другу.

— Она окончательно сошла с ума! — просипел Финч, вжимаясь носом в оконную раму. — Вышла к ним одна! Без оружия!

— Оружие? — пренебрежительно фыркнул Старлайн. В его голосе прозвучало неожиданное восхищение. — Посмотри на неё! Она сама и есть оружие!

Твайлайт на мгновение закрыла глаза, погружаясь в бушующую внутри силу. Ей не нужны были убийственные лучи или режущие плоскости. Настал час показать этим трясущимся жеребцам, что такое настоящая мощь.

Воздух вокруг неё заклокотал и взвыл, вздымая в вихре сухие листья, щепки и комья грязи, срывая дёрн и сгибая молодые деревца. Грива и хвост неистово трепетали в этом неестественном шторме, но шляпа сидела на голове непоколебимо. Единорожка стояла в эпицентре хаоса, рождённого её волей. Мгновенно мир вокруг заострился до кристальной ясности. Она чувствовала каждую песчинку под копытами, каждую каплю влаги в воздухе. Сияние рога сливалось с безумием стихии, и от этого зрелища захватывало дух.

Вихрь усиливался на глазах, набирая обороты с чудовищной скоростью. Грохот и свист заполонили пространство. Дверь хижины захлопнулась, захлёстнутая неудержимым потоком воздуха. В окнах мелькали испуганные морды гвардейцев, застилаемые кружащимся хламом.

«Больше никто меня не ранит», — решила Твайлайт. Ей опостылело тратить и без того скудные силы на бесконечное, унизительное зализывание ран, которые мир наносил ей с методичным постоянством.

Она сделала шаг вперёд и с силой ударила копытом оземь. Во все стороны, подобно кругам на воде, разошлись видимые волны энергии, заставившие почву содрогнуться. Почва просела, образовав неглубокую воронку. Два волка, не в силах удержаться, сорвались в бушующий вихрь и бесследно исчезли в ночи.

Твайлайт запрокинула голову. Свет от её рога достиг ослепительного апогея, собравшись в сконцентрированный шар чистой, необузданной магии. Бинты, туго облегавшие тело, не выдержали чудовищного напора — они лопнули и, закрученные вихрем, унеслись в небо, словно стая белых птиц.

— Прочь! — прогремел голос, усиленный и искажённый магией, сотрясая стволы вековых деревьев.

И луч света вместе со всей мощью урагана ринулся вперёд, сметая всё на своём пути. Поток с лёгкостью сдул волков, как шторм — тополиный пух. Скуля от животного ужаса перед непостижимой силой, они были подхвачены, протащены через пол-леса и вышвырнуты глубоко в чащу. Вой их быстро растворился вдали, слившись с последним завыванием стихающего ветра.

Свет угас. Вихрь улёгся. Наступила тишина, нарушаемая лишь стуком падающих ветвей и шишек.

По всей длине пути, проложенного лучом, где секунду назад была вытоптанная, мёртвая земля, теперь колосилась свежая, изумрудно-зелёная трава. Повсюду виднелись белые ромашки, а у дальнего пня расцвёл куст погибшей сирени. Её сладкий аромат витал в воздухе и казался чем-то невероятным.

Твайлайт, тяжело дыша, медленно опустилась на траву. Она сняла шляпу, положила её рядом и просто сидела, глядя в темноту леса, на полосу жизни, которую только что сотворила.

Дверь хижины жалобно скрипнула. Первым выскочил Старлайн, его глаза стали огромными, как блюдца.

— Теперь я понял… — заворожённо прошептал он, оглядывая покрытую зеленью поляну. — Леди… — голос дрогнул от благоговейного трепета и надежды. — Леди Твайлайт Спаркл?

Твайлайт, не оборачиваясь, холодно кивнула.

Из хижины медленно и нерешительно вышли остальные. Лейтенант, бледный как полотно. Финч, всё ещё дрожащий, но уже от иного страха. Последними в дверном проёме застыли Зекора и Стерлинг. Гвардеец потупил взор, не смея поднять глаз, а его уши были прижаты в немом стыде.

Лейтенант был первым, кто склонился перед единорожкой. Его гордая осанка вмиг исчезла.

— Леди Твайлайт… мы… мы не знали… Простите нас! Простите, что мы живы, когда принцесса мертва, а вы… вы в таком положении!

— Да! — подхватил Финч, падая на колени следом. — Мы…

— Мы предали её! — надрывно выкрикнул лейтенант, поднимая голову. По его щекам бежали слёзы. — Мы бежали, как последние трусы, пока наша Повелительница сражалась!

Лейтенант принялся с яростью расшнуровывать свой гамбезон.

— И зачем я его ношу? Зачем?! — жеребец сорвал его с себя и швырнул в сторону. — Я не гвардеец! Я — жалкий беглец, который пытается прикрыть стыд тряпкой, насквозь пропитанной позором! Каждый раз я просыпаюсь и надеваю его. И каждый раз вспоминаю, как мы бежали, а позади горел город, который мы клялись защищать. Мы не солдаты. Мы — мусор, который вынесло течением в эти болота. Всё это… всё это полная хрень!

В считанные секунды трое жеребцов, стоя на коленях за спиной сидящей Твайлайт, сбились в тесный, дрожащий комок, разразившись громкими, надрывными рыданиями. Они неистово обнимали друг друга, громко хлюпали носами и каялись в самых постыдных помыслах и деяниях. Год боли, страха и вины вырывался наружу; они просили прощения друг у друга, у покойной принцессы, у Твайлайт и у всего мира.

— …а я был почти рад Вечной ночи! — признался Старлайн, рыдая. — Я думал: «Наконец-то! Больше не нужно тянуть эту лямку! Больше не нужно слушать этих выскочек-аристократов!» Я — ужасный пони!

— А я — ещё хуже! — хныкал Финч. — Каждую ночь мне снится, как принцесса Селестия падает, а я просто бегу, поджав хвост. Я боюсь пауков, не то что космических чудовищ! Я даже вздрагиваю, когда Стерлинг слишком громко пукает во сне! Он думает, что никто не слышит, но шалаш-то маленький! Леди Твайлайт, простите нас…

Единорожка тяжело вздохнула.

— Встаньте. И, пожалуйста, хватит называть меня «леди». Просто Твайлайт, — она наконец обернулась. Её лицо было спокойным, но глаза переполняли слёзы. Она смотрела на гвардейцев, и в её сердце не осталось злости — лишь усталое, горькое сочувствие. Это были просто сломленные пони, такие же, как она. Просто сломались они по-другому. — Вы не одни, кто испытывает боль из-за своих действий. Из-за меня страдает единственный, кто меня по-настоящему любит. Из-за меня погибли невинные. Из-за меня, в конце концов, эта ночь стала Вечной…

Гвардейцы принялись рыдать ещё сильнее. Теперь они были не просто группой озлобленных собратьев по несчастью, а собранием раненых душ, связанных общей травмой и невероятной надеждой. Эта надежда сидела прямо перед ними, смотрела усталыми глазами и поправляла на голове остроконечную шляпу великого мага.

— Ну вот, — тихо, словно про себя, произнесла Зекора, глядя на них. — Правда, что гной из раны, наружу вышла. Теперь, глядишь, и заживать начнёт. А теперь, — зебра махнула копытом в сторону их шалаша, — все марш назад в свой…

Она не договорила. Её взгляд, равно как и взгляды всех остальных, замер на том месте, где прежде стояло ветхое убежище гвардейцев. Теперь там сиротливо валялось лишь несколько крупных веток. Всё остальное — стены, крыша и скудные пожитки — было сметено ураганом и развеяно по лесу.

Воцарилась неловкая пауза.

— …в хижину, — закончила Твайлайт. — Но никаких больше зелий правды. Одной ночи откровений с вами хватит на всю оставшуюся жизнь.

Единорожка встретилась взглядом с Зекорой и едва заметно улыбнулась. В глазах зебры читалось одобрение.

ᛉ ᛉ ᛉ

Воздух на поляне сделался густым и пьянящим, будто настоянным на забытых снах. Он обволакивал всё вокруг, как невидимый покров, пропитанный воспоминаниями о далёких летних ночах, когда мир ещё не ведал тьмы. Тяжёлое, напоённое терпким ароматом сирени, варево из запахов смешивалось с влажной свежестью клевера, колокольчиков и пыльной сладостью ромашек. Это тягучее марево висело над землёй, нарушаемое лишь порывами ветерка, что лениво перекатывал волны по изумрудному ковру, взращённому волей лавандовой единорожки. Холодный, серебристый свет заходящей луны струился сквозь эту идиллию, но в его тени жизнь пульсировала с непривычной, почти вызывающей силой.

Лепестки цветов трепетали, словно сердца, пробудившиеся от долгого сна. Это было немыслимое благоухание, забытое за год Вечной ночи — словно сама память о солнце вдруг обрела форму и цвет. И эту новорождённую тишь разрывали — нет, не разрывали, а наполняли — звуки, которых эти места не слышали, наверное, даже тогда, когда небо было голубым.

Финч, чьи нервы обычно были натянуты туже тетивы, катался по ромашкам, точно жеребёнок. Его смех, звонкий и беззаботный, вырывался наружу вопреки воле, и пегас не пытался его сдерживать. Каждый взрыв хохота разлетался искрами радости, отгоняя тени страха, что так долго сжимали его душу. Он запускал крылья в гущу цветов и жадно вдыхал их аромат, движимый памятью о солнечных днях. Перья трепетали, ловя пыльцу, а ноздри раздувались, впитывая аромат сладкого нектара, словно он мог навсегда изгнать из лёгких затхлый воздух болот. Финч взмыл в воздух, сделал несколько кругов над головами товарищей и плюхнулся в высокую, густую траву, отчего в воздух взметнулись сотни белых лепестков, а жеребец, зажмурившись, ворочался с боку на бок, обнимая себя крыльями.

Тело, обычно скованное напряжением, теперь расслаблялось в этой зелёной колыбели, а лицо светилось детским восторгом, словно забыв об ужасах минувшего года. Финч больше не всматривался в чащу, а уткнулся мордой в землю, вдыхая до головокружения дурманящий дух жизни. Пегас пытался вобрать его без остатка, с отчаянной надеждой, что эта свежесть наконец вытеснит въевшийся в самую душу страх.

Мощная спина лейтенанта Галланта Стила наконец-то расслабилась. Он сидел, впитывая огрубевшими подошвами копыт прохладу живой травы и вдыхая воздух полной грудью. Морщины у его глаз, прорезанные годами службы, на мгновение разгладились. Лейтенант прикрыл веки, и его суровое лицо вдруг показалось молодым и беззаботным.

Стерлинг носился по поляне, оставляя тёмные борозды на росистой траве. Он падал на спину, дрыгал ногами и снова вскакивал, срываясь с места, радостно подпрыгивая на бегу. Его движения были полны неукротимой энергии, как у жеребёнка, открывшего для себя радость свободы. Каждый прыжок взметал в воздух брызги росы, сверкающие в лунном свете, словно россыпь мелких алмазов.

Старлайн сидел у хижины. Его бледно-голубая аура отыскала четырёхлистный клевер, подхватила его и поднесла к самой морде. Единорог перекатывал по лепесткам хрустальную каплю, любуясь, как в этой живой линзе преломляется свет. На его тонких губах блуждала тень улыбки.

И на фоне этой всеобщей эйфории, на самом краю поляны, возле старого, расщеплённого молнией пня, у куста сирени, где тень была гуще, а аромат — почти одуряющим, лежала Твайлайт Спаркл.

Прижав к себе остроконечную шляпу и положив голову на шершавый корень, она наблюдала за гвардейцами: за Финчем, безмятежно смеющимся в небе, за лейтенантом, с наслаждением ощущающим упругость травы, за заворожённым Старлайном. Её взгляд, остекленевший и отчуждённый, скользил по веселящимся жеребцам, но не видел их. Он был обращён внутрь — в хаос, что бушевал в её собственной душе.

«Как?» — единственное слово стучало в висках. Как она это сделала? Это была не та яростная, разрушительная мощь, что разрывала плоть и крушила камни. Это было нечто иное — всеобъемлющее, вышедшее не из гнева, а из… из чего? Твайлайт не знала. Звёздная ткань под её копытами оставалась безмолвной и загадочной. Единорожка не могла нащупать пульс этой силы, словно та подчинялась законам, неведомым ни одной книге. И не знала, сможет ли когда-нибудь повторить совершённое сегодня.

А если Найтмер Мун явится сюда, выползет из тьмы леса прямо сейчас? Сможет ли Твайлайт использовать против неё эту неконтролируемую стихию? Или магия снова окажется бесполезной, как в тот роковой день в Кантерлоте? А Солнце… О Селестия, Солнце… Как вернуть его? Она, Твайлайт Спаркл, бывшая ученица, неудачница, сломленная беглянка. Весь этот мир, все те пони, даже не подозревающие о её существовании, ждали спасения. Её ждал Спайк. А она сидела здесь, в болотах, не зная, с какой стороны подступиться к этой титанической задаче.

Твайлайт смотрела на Финча, с восторгом вдыхающего аромат ромашки, и вспоминала библиотечные залы, пронизанные солнечным светом, вкус сэндвичей, приготовленных мамой, и уверенный, тёплый голос наставницы… В горле встал ком. Вся эта мимолётная радость, вся эта красота — лишь временная передышка. Воспоминания нахлынули волной, тёплой и горькой одновременно. Единорожка уткнулась носом в прохладный войлок шляпы. От неё пахло пылью веков, старой магией и… одиночеством.

— Сирени запах сладок, как память о минувшем лете, — голос прозвучал низким, мелодичным напевом. — Ромашки, расцветая, шепчут о надежде и рассвете. Но твой взор хранит лишь бурю, пламя затая… Хранит грозу, что заперта внутри тебя.

Бесшумно, точно тень от проплывающей тучи, к Твайлайт приблизилась Зекора. Она встала рядом; полосатая шкура почти сливалась с игрой света и тени под сиренью. На боку зебры висела плетёная корзина, доверху наполненная свежими цветами.

Твайлайт молчала.

— Они пьют радость, как иссохший — воду, — вполголоса произнесла шаманка. — Ликуют, словно пленник встретивший свободу.

— Радуются, — едва слышно отозвалась единорожка. — Я слышу, как они говорят о том, что я сделала. И от этого становится только тяжелее.

Зекора склонила голову, изучая профиль Твайлайт.

— Сила, что жизнь созидает и будит, из колодца гнева черпать не будет, — продолжила зебра, присаживаясь рядом. — — Что в сердце твоём в тот миг зародилось, когда земля эта вновь жить согласилась?

— Я не знаю, — голос единорожки дрогнул от искреннего, жуткого недоумения. Она по-прежнему не поднимала глаз. — Поговори со мной, Зекора. Пожалуйста. Без рифм. Без… всего этого. Как с пони, которая не знает, что делать.

Зебра промолчала, и слова полились из Твайлайт потоком — сбивчивым и горьким.

— Я боюсь. Не понимаю, что со мной происходит. Эта шляпа… я чувствую, как в ней дремлет мощь, о которой могу лишь догадываться. Я подозреваю, по каким принципам она работает, но не в силах их разгадать и тем более — контролировать! Сегодня это полоса жизни, а завтра я по незнанию обрушу гору на тех, кого хочу защитить. Когда я творю заклинания сама, то чувствую формулу. Ощущаю потоки энергии, вычисляю переменные, направляю силу, как воду по каналам. Но в такие моменты как сегодня… это было похоже на то, как будто я стала самим каналом. Не я управляла магией — она текла сквозь меня. Как будто я на мгновение перестала быть Твайлайт Спаркл, а стала… чьим-то инструментом. Пустотой, которую что-то заполнило.

Единорожка кивнула на артефакт в своих копытах.

— Меня так тянет к ней, словно это часть меня, но я боюсь её, потому что не знаю, что произойдёт в следующий раз. И вся эта сила… она бесполезна против настоящей угрозы. Я видела Её, Зекора. Я видела Найтмер Мун. Я чувствовала её мощь. Она — бесконечная и всепоглощающая. Я уже сталкивалась с ней и была ничем. Пылинкой. И сейчас я смотрю на то, что сотворила, и понимаю: это капля в море её могущества. Она —Вечная ночь, а я… я искра, что может лишь на мгновение осветить собственную беспомощность.

Зекора медленно пододвинулась ближе; её тёплое плечо почти коснулось плеча единорожки. Зебра не спешила с ответом, давая Твайлайт выговориться и раствориться в словесном потоке, который клокотал внутри той слишком долго.

— Я боюсь, Зекора. Каждую секунду жду, что из теней возникнет Она — и я снова окажусь бессильной. Не смогу защитить этих жеребцов. Не смогу защитить Спайка. Не смогу исправить ничего из того, что натворила.

Твайлайт наконец повернулась, и в её глазах застыла такая бездонная тоска, что даже невозмутимая шаманка дрогнула. Эта горечь эхом отозвалась в её собственной душе, полной воспоминаний о далёких саваннах и потерянных горизонтах.

— И даже если чудом, непостижимым чудом, я одолею Найтмер Мун… что дальше? — голос единорожки перешёл в едва слышный шёпот. — Стану новой Селестией и подниму солнце? Кто я такая, чтобы позволить себе провал? Я смотрю на них… — она коротко кивнула в сторону беззаботных гвардейцев. — Они смеются, они вернулись в тот мир, где трава зелёная, вернулись в прошлое, просто глядя на это. И весь этот мир, весь, жаждет того же. Все они, сами того не зная, смотрят на меня. А я… я не знаю дороги. Не знаю, куда идти. Знаю лишь, что если оступлюсь, то рухну в пропасть и увлеку за собой всех и каждого.

Она умолкла, с трудом сглотнув ком в горле.

Зекора внимательно слушала, ловя каждое слово и каждый оттенок страха в голосе Твайлайт. Когда та замолчала, окончательно исчерпав себя, зебра медленно выдохнула, выпустив тихое шипение сквозь сомкнутые губы.

— Сила пришла из тебя самой. Из того места, где нет ярости — лишь воля. Не пытайся понять её умом. Позволь ей течь, как течёт кровь по венам. Река бежит не благодаря берегам, а вопреки им. А шляпа… — взгляд шаманки скользнул по загадочному артефакту, — …всего лишь инструмент. Она не источник. Она — жёлоб, что направляет поток. Но сам поток рождается в ином месте. Возможно, он рождается здесь.

Тёплое копыто легло Твайлайт на грудь, прямо над бешено колотившимся сердцем. Единорожка вздрогнула, крепче прижимая к себе шляпу.

— Это страшнее любой ярости, Зекора. Ярость можно контролировать, направить, исчерпать. А это… как будто кто-то открыл во мне дверь, ключи от которой были только у меня. И такое уже случалось раньше. Я боюсь этой шляпы, почти ненавижу её, но ты не представляешь, как страшно её лишиться. Она — единственное, что отделяет меня от полного бессилия. Я уже абсолютно уверилась, что слишком слаба, и без неё у меня ничего не выйдет.

— Ты смотришь на вершину горы, утопающую в облаках, и отчаиваешься, что не можешь покорить её одним прыжком, — заговорила Зекора после недолгой паузы. Голос её стал размеренным, точно ритм далёких тамтамов, завораживающий и глубокий. — Ты забываешь, что даже к самой высокой горе есть тропа, и идти по ней лучше не в одиночку, а с попутчиками.

Зебра сделала паузу, наблюдая за резвящимися на поляне жеребцами.

— Ты не столп, на котором держится небосвод. Ты — путник, как и они. У тебя своя ноша, у них — своя. Их радость сейчас — это не требование к тебе вернуть всё и сразу. Это благодарность за тот островок тепла, что ты им подарила. Ты дала им глоток воды в пустыне. Не кори себя за то, что не можешь вмиг превратить пустыню в оазис.

— Но надежда опасна, — прошептала Твайлайт; в её глазах навернулись крупные, тяжёлые слёзы. — Она обжигает.

— Надежда — это уголь в очаге, — мягко парировала Зекора. — Да, он может обжечь, может потухнуть, если его не беречь. Но он же способен и согреть. Позволь им греться у этого огня. Не забирай его из страха, что они обожгутся. Ты не должна тащить их на спине. Иди рядом. А дорога… дорога возникает под копытами идущего. Не ищи её в туманной дали. Смотри под ноги. Один шаг. Только один следующий шаг.

Твайлайт резко мотнула головой, сбрасывая с ресниц непрошенные слёзы. Слова Зекоры были мудры, они ложились в голове логичными схемами, но до сердца, сжавшегося в ледяной ком страха и отчаяния, они не доходили. Глыба ответственности не сдвинулась ни на йоту.

— Следующий шаг, —механически повторила единорожка, уставившись на потёртую ткань шляпы. — А если под копытом пустота? Знать путь и идти по нему — не одно и то же. Знание не греет, когда дует ледяной ветер.

— Тогда, — Зекора положила копыто на плечо Твайлайт, — это не конец, а лишь необходимость найти иную тропу. Но чтобы её увидеть, нужно прежде сделать этот шаг. Ты говоришь о страхе перед Тьмой. Но разве твой страх — не часть той же тьмы? Он питается отчаянием, а ты лелеешь его в своей душе, как садовник ухаживает за розами. Ты боишься не Её, ты боишься собственного отражения в Её глазах — отражения той, кто могла бы, но не смогла.

— Но я и правда не смогла! — вырвалось у Твайлайт с горьким надрывом.

— Одна, — мягко, но неумолимо возразила Зекора. — Ты пыталась сделать всё в одиночку. Как и сейчас. Ты смотришь на этих пони и видишь лишь бремя их надежд. Не видишь четверых гвардейцев, готовых проложить свою тропу рядом с твоей. Ты взвалила на плечи груз прошлых ошибок, будущих страхов и настоящего одиночества — и удивляешься, что не можешь сдвинуться с места. Попробуй сбросить хотя бы часть. Позволь другим нести эту ношу вместе с тобой.

Шаманка замолчала, позволяя словам, точно дождевой воде, медленно просачиваться в потрескавшуюся почву сознания единорожки. Затем зебра медленно поднялась.

— Я попробую, — солгала Твайлайт, просто чтобы закончить этот разговор, не поднимая глаз от вышитых созвездий на конусе шляпы.

— Чтобы увидеть тропу, нужно перестать смотреть на звёзды, — проговорила Зекора на прощание и скрылась в сумраке своей хижины.

И Твайлайт осталась сидеть одна под безмолвным кустом сирени. Смех на поляне звучал всё так же звонко. Густой, дурманящий аромат цветов был всё так же сладок. Лунный свет продолжал литься с небес — холодный и безразличный. А на её узких плечах по-прежнему, казалось, лежала вся невыносимая, неподъёмная тяжесть этого прогнувшегося под Вечной ночью мира. Ничего не изменилось.

ᛉ ᛉ ᛉ

Прошло два дня. Поляна всё так же дышала жизнью, а в хижине установилось прочное перемирие.

После ночи, омрачённой для всех тяжёлыми снами, Зекора бесшумно растворилась меж стволов деревьев, уйдя одной ей ведомыми тропами. Финч и Старлайн отправились с ней, а лейтенант, проснувшийся задолго до них, уже занимался привычным патрулированием. В опустевшем жилище были лишь двое: Твайлайт Спаркл и Стерлинг.

Гвардеец предпочёл остаться, ссылаясь на необходимость прибраться. С методичной, навязчивой аккуратностью он переставлял глиняные горшки на полках, тщательно протирал пыль со стеклянных сосудов и подметал пол, поднимая облака пыли, которая тут же снова оседала на всех поверхностях. Метла из еловых веток скребла по циновкам, вычерчивая круги и сгоняя сор к центру комнаты, где уже лежала аккуратная серая кучка. Движения жеребца были резкими, дёргаными — казалось, он пытался физическим трудом заглушить беспокойство. Каждый раз, проходя мимо Твайлайт, он украдкой бросал на неё быстрый взгляд и тут же отводил глаза.

Единорожка провела эти дни в состоянии вязкой меланхолии. Её разум, лишённый ясной цели, бродил по замкнутому кругу бесплодных размышлений. Большую часть времени она проводила у грубого стола под самым окном. Сквозь мутное стекло лился холодный свет, ложась на её плечи и освещая вновь аккуратно замотанную бинтами спину.

Поверхность стола была испещрена сложными геометрическими узорами, начертанными углём — тщетными попытками реконструировать по памяти сигил из усыпальницы. На лбу Твайлайт красовалась чёрная, смазанная полоса от случайного касания испачканным копытом. Чёлка по обыкновению растрепалась, как и всегда, когда единорожка сталкивалась со сложной задачей. Очередной вариант сигила она пристально изучала, сравнивая с тусклым мысленным образом, и всякий раз безжалостно стирала широким движением копыта. Угольная пыль оседала на дереве, смешиваясь с тенями более ранних неудач.

Без дневников Твайлайт была слепа, тыкаясь в стены собственной памяти. Каждая линия казалась то слишком изогнутой, то недостаточно точной; каждый угол вызывал сомнения. Постоянно мерещилось, что упущена ключевая связь, неверно понято направление потока — и тогда вся хрупкая конструкция рассыпалась в сознании, как карточный домик. Её феноменальная память отлично работала с текстами, но удержать в голове схему такой сложности оказалось выше её сил.

С тоской и досадой взглянув на своё творение, Твайлайт издала раздражённый вздох. Отложив обломок угля, она принялась в очередной раз перебирать содержимое седельных сумок, подтянув их к себе магической аурой. Процесс этот был лишён практического смысла — лишь попытка найти тактильное успокоение.

Туго скрученная верёвка, так и не нашедшая применения, полетела в угол, мягко шлёпнувшись на пол. Копыто нащупало в глубине сумки знакомый пузырёк с мазью, заткнутый деревянной пробкой, который так и не пригодился. Единорожка вспомнила улыбающуюся мордочку Спайка, его голос, пытающийся шутить сквозь тревогу. В груди дрогнуло что-то тёплое и щемящее. Твайлайт прижала флакон ко лбу и закрыла глаза, на мгновение отдаваясь во власть этого образа.

Двадцать восемь раз единорожка глотала мерзкую жижу, чувствуя, как по жилам разливается щекочущий жар. Осталось две порции. Всего два дня, и она отправится назад, к пещере, к нему, и сможет рассказать столько всего…

Чтобы отогнать нахлынувшую волну эмоций, Твайлайт сдавленно вздохнула и аккуратно поставила пузырёк на край стола. Следом из сумки был извлечён ремень, а за ним — кольчуга. Единорожка развернула её; металл шурша растекся по дереву, заняв почти всю свободную поверхность. Твайлайт уже десятки раз изучала находку, но каждый раз надеялась отыскать что-то новое.

— Рассеивает ли она энергию удара, будучи невесомой? — прошептала она себе под нос.

Сканирующее заклинание, к которому единорожка обратилась в очередной раз, отзывалось на кольчугу глухим, мощным гулом. Здесь была магия — древняя, впитавшаяся в саму структуру металла. Перед мысленным взором тотчас же всплыл скелет из подземелья, его жуткое, мясистое копыто на пожелтевших костях. Ремень же оставался нем, как могильная плита, абсолютно лишённый какого-либо магического отклика. Так же глух и пуст был и плащ Старсвирла, оставшийся в пещере. От этого, как ни парадоксально, было даже легче — Твайлайт с лихвой хватило одной шляпы, этого неразгаданного ребуса.

Её взгляд скользнул к шляпе, лежащей рядом. Абсурдная мысль, лёгкая и почти детская, мелькнула в голове: «А что, если шляпа приревнует к кольчуге?» Уголки губ дрогнули в едва уловимой улыбке. Видимо, единорожка провела слишком много времени наедине с немыми вещами.

Внезапный стук метлы о ножку стола заставил Твайлайт вздрогнуть. Она подняла глаза. Стерлинг стоял в нескольких шагах, застенчиво переминаясь с ноги на ногу, сжимая метлу в зубах; его взгляд метался между единорожкой и кольчугой.

В хижине повисла тишина.

— Леди Твайлайт… Я… — начал жеребец, выплюнув рукоять метлы. В его глазах читалась та же неловкость, что висела в воздухе между ними с момента их «примирения» на поляне. Земнопони хрипло откашлялся. — Я хотел… То есть мне нужно извиниться.

Твайлайт медленно моргнула. «Ну вот, начинается», — пронеслось в голове с усталой досадой. Но, заметив его искреннее, почти болезненное смущение, она промолчала, ожидая продолжения. Эта пауза, казалось, давила на гвардейца, заставляя его нервничать ещё сильнее.

— За что именно? — наконец спросила она, спокойно, почти отстранённо.

— За всё, — Стерлинг сделал шаг вперёд, копыта глухо стукнули по тростниковой циновке. — За моё поведение, за слова… Вы были ранены, а я… я вёл себя как последний троглодит, у которого вместо мозгов яблочное пюре. Когда мы узнали, кто вы, всё внутри перевернулось. Стало так стыдно, что до сих пор тошнит.

Слова эти давались жеребцу невероятно тяжело, будто он вытаскивал их из самой глубины души.

— Я не знаю, что на меня нашло. Хотя нет, знаю. Я был зол. На всех: на небо, на судьбу, на эту проклятую трясину. А потом появились вы. И Зекора смотрела на вас так, как никогда не смотрела на меня. Как на… равную. И я нашёл удобную мишень, на которой можно отыграться. Понимал, что это глупо, по-жеребячьи, но не мог остановиться.

Земнопони подошёл ближе; в его глазах читалось искреннее смятение.

— Ну раз так, мне тоже есть в чём извиниться, Стерлинг, — ответила Твайлайт. — Я была надменной и язвительной. После провала в замке Двух Сестёр, — продолжила она, почти шёпотом, глядя на свои вещи, но не видя их, — после того, как не нашла ничего… ни ответов, ни малейшего намёка на то, как исправить хоть что-то… я была уверена, что достигла дна. Что дальше — только тлен. А потом очнулась здесь, среди болот, захлёбываясь собственной горечью. Для меня «гвардеец» всегда был синонимом…

Единорожка искала слово, ковыряя копытом трещину в столешнице:

— …непоколебимой преданности до самого конца. А увидев вас — скинувших форму, прячущихся в болотах… я решила, что эта преданность сгорела вместе с Кантерлотом. И это меня взбесило. Мне было проще злиться на вас, чем признать, что мы в одной лодке. Это было высокомерно и глупо. И к тому же… я ведь тоже сбежала. А позже совершила такое, на фоне чего ваше дезертирство покажется шалостью. Я ничем не лучше вас. Я хуже… Потому что знала, на что иду. И всё равно пошла.

Стерлинг понимающе кивнул.

— Похоже, мы оба погорячились, — произнёс он. — Но тем не менее, остальные извинились перед вами, а я всё тянул… боялся подойти. Стыд — хуже страха.

— Тебе не обязательно говорить мне «вы», Стерлинг. И уж точно не смей называть меня «леди».

На морде жеребца мелькнуло что-то вроде облегчения, тут же сменившееся глубокой задумчивостью. Взгляд гвардейца стал отсутствующим, устремлённым куда-то в прошлое — сквозь стены хижины и саму толщу времени, туда, где ещё сияли золотые шпили и плыл над городом перезвон утренних колоколов.

— Принцесса Селестия относилась к вам… к тебе по-особому, это все видели. Теперь, когда её нет, нам кажется, будто ты воплощаешь всё, что она олицетворяла, — продолжил Стерлинг. Слова его стали размеренными, будто он пересказывал давно заученный, болезненный урок. — Я был в замке той ночью, нёс дежурство в северном крыле. Сначала возник такой низкий гул, будто кто-то дул в гигантский боевой рог. Затем, словно огромная, чёрная комета рухнула прямо на гильдейский квартал. Вспышка — ядовитая, тёмно-фиолетовая, залила всё вокруг и ослепила меня, а я ведь даже не смотрел в окно. А следом земля вздрогнула, и стены затряслись так, что картины попадали. Капитан Форджстоун собрал нас и повёл к покоям Её Высочества. Мы думали, это нападение, вторжение… Мы даже представить не могли…

Твайлайт молчала, вцепившись копытами в край скамьи. Она позволяла жеребцу говорить, сама мысленно возвращаясь в тот же кошмар, к запаху озона, крови и горящего мрамора.

— Когда мы ворвались в покои, принцесса Селестия уже была на ногах, стояла у окна, в ночном одеянии, и смотрела на полыхающий город. И на её лице… ты бы видела это лицо. Там не было страха. Было… изумление. Глубокое, леденящее недоумение. Но оно длилось мгновение. «В оружейную», — приказала принцесса. Голос её оставался спокойным, но в движениях угадывалась паника. Мы окружили её, бежали по коридорам. Замок содрогался от ударов, рушились перекрытия, люстры срывались с потолков. Она велела облачить себя в доспехи Феникса прямо там, не дожидаясь оруженосцев. Отдавала приказ за приказом на одном дыхании: поднять гарнизон, созвать архимагов, эвакуировать двор…

Стерлинг сделал паузу, сглотнул. Его копыта едва заметно дрожали.

— Мы вышли с ней на центральный балкон, и принцесса Селестия поднялась в воздух навстречу тьме. Мы видели, как они столкнулись. Свет и тьма. Взрывы магии слепили даже с такого расстояния. Она уводила Её всё выше, подальше от домов… Архимаги так и не явились: гильдейский квартал был стёрт с лица земли ещё первым ударом. Помню, как появились «Вандерболты», но Она обратилась в облако мглы и отшвырнула их как мух, даже не заметив.

Жеребец покачал головой, словно стряхивая оцепенение.

— Небо стало полем битвы. Молнии, рёв, от которого шерсть вставала дыбом… и этот кошмарный смех. Он прошивал насквозь, точно ледяные иглы впивались прямо в мозг. И я… стоял там, на балконе, на негнущихся ногах, и смотрел, как сражаются боги. И понял, что я сам, мои доспехи, и вся моя служба — просто игра. Я не мог помочь. Мог только умереть, и даже моя смерть не имела бы никакого значения.

Затем Стерлинг поведал, как часовая башня, сложенная из белого мрамора, рухнула, завалив проход во внутренний двор замка. Обезумевшая толпа слуг и гвардейцев превратилась в стадо, бьющееся о каменные стены в слепом исступлении. Сам жеребец, оглушённый грохотом и собственным страхом, оказался подхвачен этим потоком. Он помнил, как искажённое ужасом лицо напарника мелькнуло в облаке пыли, чтобы тут же исчезнуть под завалом каменной кладки. Стерлинг бежал, не оглядываясь, не думая, повинуясь лишь слепому желанию выжить.

Он выбрался через юго-восточные ворота, когда по замку уже ползли чёрные, жидкие тени, пожирая свет фонарей. Пронёсся через внутренние сады, пробился сквозь озверевшую толпу к железнодорожным путям и наконец вырвался за пределы Кантерлота. Там воздух, пропитанный рыданиями и криками, сменился ледяным, молчаливым шоком на лицах пони, бегущих из столицы.

Он рассказал о встрече со Старлайном — тогда ещё незнакомцем. О Финче со сломанным крылом, которого они подобрали буквально на обочине, и о том, как, сгорая от стыда, но понимая необходимость, где-то в полях сбросили с себя опозоренные доспехи, чтобы раствориться в потоке беженцев.

Лейтенанта Галланта они встретили по дороге в Понивилль: тот пытался хоть как-то организовать кучку таких же потерянных и раненых. Его голос был хриплым от призывов, которые никто не слушал. Ферн Троттер, местный лекарь с добрыми глазами и кустистой бородой, наложил шину Финчу. А когда на дорогах объявились первые патрули в чёрных латах, гвардейцы ушли в лес вслед за ним. Ферн уверял, что знает безопасные тропы, но его жизнь оборвалась в пасти крокодила. То, что от него осталось, они похоронили у реки — той самой, из которой позже вытащат едва живую Твайлайт.

— Я… понимаю, каково это — нести груз ошибки, которая кажется неподъёмной, — произнесла Твайлайт, переварив услышанное. — Которая меняет тебя навсегда. Спасибо, что рассказал. Ты должен попытаться простить себя.

Стерлинг молча покачал головой, не соглашаясь, но и не споря, не находя дальнейших слов, опустив глаза на кольчугу.

— Ты нашла её там? В замке Двух Сестёр? — голос жеребца прозвучал тихо, почти шёпотом, нарушая затянувшееся молчание.

Твайлайт кивнула, проследив за его взглядом.

— Да, глубоко в подземельях. Странная вещь. Невероятно насыщена магией, но её свойства… мне известно лишь одно, помимо необычайной лёгкости. И оно вряд ли будет мне полезно.

Стерлинг приблизился к столу вплотную, не сводя глаз с доспеха. Он потянулся к нему, но тут же одёрнулся, словно обжёгшись о невидимое пламя.

— Можно потрогать?

— Да, конечно. Только не порви, — Твайлайт сухо усмехнулась.

Жеребец взял кольчугу. Металлическая ткань обвилась вокруг копыта — холодная и живая. Брови гвардейца взлетели вверх.

— И правда… Совсем не чувствуется вес. Как пёрышко. Лейтенант не соврал!

Снаружи послышались оживлённые голоса — Зекора и остальные возвращались. Обрывки фраз и хруст валежника под ногами оборвали тонкую нить разговора, впуская в хижину мир за её стенами.

Гвардейцы вошли в потоке свежего лесного воздуха, пахнущего хвоей и влажной землёй. Напряжение мгновенно сменилось суетой. Твайлайт поднялась из-за стола и прошла навстречу вошедшим. Финч взахлёб принялся рассказывать ей о зыбучей трясине, которая едва не проглотила Старлайна, а тот в ответ ворчал, что это была всего лишь лужа. Единорожка, всё ещё пребывая под впечатлением от рассказа Стерлинга, слушала вполуха, кивая. Её внимание было рассеяно, мысли витали где-то между горящим Кантерлотом и их со Спайком пещерой.

— …и вообще, я голоден! — выпалил лейтенант. — Надеюсь, ваших находок хватит, чтобы состряпать что-нибудь адекватное.

— Немного сахарного лишайника, куча чаги, которую, по словам госпожи Зекоры, можно есть, если очень проголодаться, и один несчастный трюфель, который Финч умудрился раздавить, — отчеканил Старлайн, вертя в магической ауре небольшой грязный узелок.

Зекора тем временем молча подошла к очагу и принялась раздувать угли, подбросив пару поленьев. Её движения были резче обычного, а уши— плотно прижаты к голове.

Стерлинг, не отвлекаясь на товарищей, не мог оторвать взгляда от кольчуги. Представив, как она будет сидеть на его плечах, он воровато оглянулся — Твайлайт всё ещё слушала оживлённо жестикулирующего Финча, — и поколебавшись секунду, быстрым движением накинул кольчугу себе на спину. Кольца, мягко звякнув, легли на его шерсть. Ощущение было странным: никакого веса, лишь лёгкое давление, будто плечи обернули прохладной, упругой водой. Гвардеец замер, привыкая к новому ощущению.

— Уф, ледяная! — воскликнул он, но снимать броню не спешил. Просунув передние копыта в рукава, Стерлинг, поморщившись и покряхтывая, натянул её на круп и затянул ремни. Металл мягко обвил контур его фигуры, не стесняя движений, но слегка провисая. Гвардеец встряхнулся, заставив броню звенеть мелодичным, серебристым перезвоном.

— Ай! Ну… честно говоря, не очень-то удобно. Каждое колечко цепляется за шерсть. Кто вообще мог носить такую штуку? Должно быть, у него не было ни единого волоска на теле, — пробормотал жеребец, скорее самому себе, придирчиво изучая узор плетения.

Он потянулся было к лежавшему рядом ремню, чтобы подогнать кольчугу по фигуре, но в этот момент подскочивший Финч взмахнул крылом, едва не смахнув со стола пузырёк с мазью. Стерлинг инстинктивно выставил копыто на перехват.

— Кольчуги на голое тело носят только идиоты — бросила Твайлайт, наконец обратив на него внимание.

Она окинула гвардейца взглядом, и на секунду в её глазах отразилось чистое изумление. Но оно тут же сменилось резкой, почти инстинктивной строгостью.

— Эй! Я разрешила потрогать, а не примерять вещь неизвестного происхождения!

— Да я просто… — начал оправдываться Стерлинг, но единорожка отрезала:

— «Просто» может стоить тебе шкуры, если в этой штуке есть хоть капля нестабильной магии.

В глазах Твайлайт мелькнул озорной огонёк.

Крохотная фиолетовая искорка, весело потрескивая, сорвалась с кончика её рога. Единорожка не собиралась причинять вред — лишь слегка щёлкнуть его магическим «щипком», безобидным трюком, который повсеместно использовался в школе для розыгрышей. Искра прочертила в воздухе короткую дугу, коснулась крупа жеребца…

И бесследно исчезла.

Никто — ни Зекора, ни гвардейцы, ни сам Стерлинг — не заметил этого. Лишь одна Твайлайт стояла, широко распахнув глаза.

— Раздевайся! — приказным тоном крикнула она.

Все умолкли, разом обернувшись к ней.

— В смысле, снимай её. Осторожно! Пожалуйста.

— Ладно, ладно! — растерялся Стерлинг, и послушно снял кольчугу, аккуратно положив её на стол.

Твайлайт подошла к артефакту, впившись в него взглядом:

— Защитное поле… активное или пассивное? Если пассивное, то как оно различает вредоносную магию и, скажем, левитацию? — единорожка отшатнулась, прижав копыто ко рту. Её разум лихорадочно выстраивал цепочки, соединяя разрозненные факты. — Неужели… Если я права, то…

Твайлайт отошла на несколько шагов и, не раздумывая, к всеобщему удивлению, сотворила кинетическое заклинание. Зримая ударная волна всколыхнула воздух, подняла клубы пыли, пронеслась сквозь пространство и рассеялась, едва коснувшись металлических колец. Твайлайт, поражённая результатом, села на пол.

— Нивелирует… — прошептала она, и её голос окреп, наполняясь почти забытым азартом исследователя. — Рассеивает! Полностью. Без остатка. Магическая инертность… или нет, поле нулевой проводимости!

Старлайн опомнился первым:

— То есть эта броня защищает от магического воздействия?

— Вспомни принцип гармонического искажения оболочек Шиммера! Это же прямое следствие! — заговорила единорожка быстро, слова полились потоком; теперь Твайлайт обращалась в равной степени и к Старлайну, и к самой себе, структурируя мысль произнося её вслух. — Если применить это к темпоральной механике, к формуле перехода через точку сингулярности… Основная теорема временного парадокса Старсвирла гласит: биологический субъект не может пережить переход из-за конфликта магических сигнатур между временными точками. Субъект пытается существовать в двух состояниях одновременно, и энергия связи попросту разрывает его структуру. Поток, требуемый для создания временной складки, проходит сквозь тело, что ведёт к неизбежному распаду! В теории можно укрепить каркас, усилить его до немыслимых пределов. Но это тупиковый путь! Потому что нельзя сделать структуру прочнее, чем фундаментальные силы, которые на неё влияют!

Твайлайт ткнула копытом в кольчугу; холодные кольца мягко звякнули, словно отвечая на её мысль.

— Но что, если не укреплять, а исключить? Сделать так, чтобы магия перехода текла в обход, а не сквозь? Создать вокруг субъекта зону абсолютного магического нуля? Непроницаемую оболочку, через которую не просочится ни один квант энергии! Вот ответ!

Не в силах сдержать прорывающееся ликование, единорожка принялась скакать по всей хижине. Зекора, лейтенант и Финч со Стерлингом недоумевающе смотрели на неё. Лишь Старлайн широко улыбался, будто осознал каждое её слово и постиг что-то, понятное только им двоим.

Затем, не теряя ни секунды, Твайлайт схватила со стола кольчугу и стремглав вылетела на поляну. Гвардейцы дружно прильнули к окнам. На их лица падали резкие, фиолетовые всполохи — отблески яростной магической работы, бушевавшей снаружи.

— Ну и что она, по-вашему, делает, как думаете? — негромко, сквозь зубы, спросил лейтенант.

— В душе не знаю. Судя по всему, пытается аннигилировать свою кольчугу, — отозвался Стерлинг, щурясь от ярких вспышек.

Спустя десять минут Твайлайт вернулась. Она тяжело дышала, от разгорячённого тела шёл пар, а грива была взъерошена. Но в глазах полыхал триумф, а всё её существо буквально излучало давно забытое счастье.

— Мне нужно рассказать вам кое-что очень важное! — выпалила единорожка, и в голосе не осталось и тени сомнения. — Я могу вернуться! Теперь я знаю, как!

Следующий шаг был уже не в пустоту.

Глава 7

Луна, вечная надзирательница ночи, совершила своё неумолимое движение к краю мира, растеклась маревом по редким западным облакам, потом угасла до тусклого пятна и наконец пропала вовсе, утянув за собой последние намёки на свет.

Сначала растаяли дали — лес превратился в плоский чёрный силуэт, безжалостно вырезанный из чуть менее тёмной ткани неба. Затем растворились тени под деревьями, слившись с общей массой мрака. Последними ушли блики на влажных листьях сирени, на гладкой поверхности глиняных горшков с водой у входа, и на намокших копытах Финча, только что вернувшегося с поляны.

Очаг тлел, изредка выплёвывая алые искры, которые тут же поглощала густая чернота. Фонарики не зажгли: Зекора лишь покосилась на них и промолчала, а нарушить неписаные правила в её же доме никто не решался.

Твайлайт стояла посреди комнаты. Её глаза горели тем же ясным, неудержимым огнём, что и в былые дни бесконечных исследований под сводами её кантерлотской лаборатории. Сейчас она чувствовала себя не отчаянной героиней, готовящейся к последнему броску, а скорее преподавателем. Учёным, делящимся открытием. Это ощущение было до боли знакомым, родным — оно глушило ледяной ужас предстоящего, наводя в разуме привычный рабочий порядок.

— Магия, — начала она, и её голос — ровный, отчётливый, лекторский — заполнил пространство хижины, вытесняя гнетущую тишину, — это не просто сила. Это язык, на котором реальность описывает саму себя и допускает правки. Вот. Перед вами базовый сигил инверсии энтропии. Один из нескольких, что я могу воспроизвести по памяти из записей Старсвирла. Это инструмент для работы с самой тканью времени в локальной области. Принцип, как можно догадаться из названия — обращение энтропии.

Напротив неё, как на невидимых скамьях амфитеатра, расположились её «студенты». Стерлинг, лейтенант Галлант Стил и Финч, зябко обхвативший себя крыльями. Старлайн примостился ближе всех; его рог излучал бледно-голубое свечение, освещая выведенный на полу сигил. Зекора грела ноги у очага, а глаза её, холодные и оценивающие, были устремлены не на линии, а в лицо Твайлайт.

На столе слева, залитые краем магического света, лежали два артефакта, будто почётные гости на лекции: шляпа Старсвирла и тёмная кольчуга.

— Энтропия, — продолжала единорожка, и в её тоне зазвучали отзвуки лекций Кантерлотской школы, — это мера хаоса, неупорядоченности системы. Всё в нашем мире стремится к увеличению энтропии. Камень рассыпается в песок. Дерево гниёт. Мы… — она на секунду замолкла, и в голосе прозвучала тонкая, почти неуловимая горькая нота, — мы рано или поздно умираем. Это естественный ход вещей. Непреложный поток времени. Вот, смотрите. Давайте-ка искусственно ускорим энтропию для этого макрообъекта.

Она деловито подошла к столу и с напускной неловкостью смахнула с края пустую глиняную чашку. Та упала на пол и разлетелась на несколько черепков. Твайлайт театрально ахнула, прикрыв рот копытом.

— Но магия, — она выделила это слово голосом, поднимая голову, — это высшее искусство навязывания своей воли реальности. Мы способны обратить поток вспять. Восстановить порядок из хаоса. Вернуть структурную целостность. Теперь смотрите.

Она сгребла осколки сиянием рога и поместила их в центр сигила. — Давайте представим, что эта чашка была бесценной фамильной реликвией, которую нам во что бы то ни стало нужно восстановить.

Твайлайт сконцентрировалась, слегка прикусив кончик языка и сдвинув брови, и направила на сигил тонкий, сфокусированный поток сырой энергии. Сигил вспыхнул холодным сиреневатым светом, который не рассеивал мрак, а будто выжигал его, выгрызая из темноты лишь сами контуры линий. И на глазах у изумлённой публики черепки замерцали, пришли в движение, слились — и в мгновение ока превратились в целую, невредимую чашку.

Финч ахнул, прижав копыта к груди. Стерлинг присвистнул — уважительно и протяжно. Лейтенант молча кивнул, явно впечатлённый. Старлайн же не сводил глаз со всё ещё тлеющего фиолетовым послесвечением сигила; его взгляд жадно бродил по извилинам узора, будто пытаясь впитать и вызубрить саму суть этого знания.

— Это… это же настоящее чудо, — выдохнул Финч, нарушая тишину.

— Не чудо, — машинально поправила Твайлайт. — Это прикладная темпоральная механика. Энергозатраты колоссальны, область воздействия крайне мала, но эффект стопроцентный; это не фокус и не иллюзия. Я провела сотни часов в пещере, ставя опыты, изучая границы и свойства этого сигила.

— Значит, ты можешь взять что-нибудь сломанное и починить это, — Галлант Стил медленно взвешивал каждое слово. — Но можешь ли ты с помощью этой магии… ну… мёртвых воскресить?

— Честно говоря, я ещё не проводила подобных опытов, и от всего сердца надеюсь, что никогда не придётся, — Твайлайт нахмурилась. — Кроме того, к моему великому сожалению, у эффекта есть ограничения. Если объект был повреждён слишком давно, если история его распада ушла глубоко в толщу времени, то мне не хватит сил «вытянуть» его обратно по временной линии. Но! Именно тут-то в игру и вступает ключевой элемент!

Твайлайт резко развернулась к столу и почти благоговейно подняла в сиянии рога шляпу.

— Это катализатор. Она способна в десятки, если не в сотни раз усиливать мою магию! С её помощью мне удавалось отматывать время для предметов, которые были повреждены несколько дней назад! И я абсолютно уверена, что это не предел!

— Но даже с ней… сможем ли мы таким образом оживить нашу Принцессу?

— Это не потребуется! В нашем со Спайком убежище остались дневники Старсвирла. Мне удалось расшифровать, возможно, одну из величайших его работ. Этот сигил обращения энтропии — лишь крошечная шестерёнка, частица огромного и сложного механизма, который Старсвирл использовал для плаваний сквозь время и пространство! Благодаря силе шляпы я вернусь в тот день, когда Найтмер Мун обрушилась на нас. Я предотвращу катастрофу. Я смогу убедить Селестию выслушать меня и исправлю всё, что случилось! Больше не будет Вечной ночи, всех этих смертей, и на небе снова засияет Солнце!

— Теперь-то я всё понял! — вскочил Старлайн. — Поле нулевой проводимости! Оно поможет тебе пережить путешествие во времени!

— В точку! — Твайлайт азартно топнула копытом. — И это решает главную, фундаментальную проблему! Магический распад при временном прыжке происходит из-за конфликта энергий внутри объекта. Но если надеть это… — она провела копытом по холодным звеньям кольчуги, — …то магия перехода будет течь вокруг, как вода огибает камень. Кольчуга станет защитной капсулой, скафандром хрононавта!

Её тень, искажённая светом рога Старлайна, растеклась по стене, накрыв собой полку с куклами вуду.

Твайлайт тяжело дышала, грудь её порывисто вздымалась под бинтами, а голос звенел от восторга. Она снова была прежней — той самой Твайлайт Спаркл, нашедшей элегантное решение нерешаемой задачи. Она жадно выискивала в глазах гвардейцев отражение своего триумфа.

Но триумфа не было. Было изумление Старлайна, растерянность Финча, скептический взгляд Галланта Стила. И ледяное молчание Зекоры.

— Ты говоришь так, — наконец нарушил тишину Стерлинг, — словно собралась прыгнуть в водопад, надев непромокаемый плащ. А что насчёт самого водопада? Ты знаешь, куда он тебя унесёт? В какое именно «тогда»? И что будешь делать, очутившись там?

— Я вернусь в день, предшествующий возвращению Найтмер Мун, — ответила Твайлайт, как будто это было само собой разумеющимся. — Предупрежу Селестию. Мы подготовимся, мобилизуем все силы.

— Но как ты попадёшь в нужную точку? — встрял Старлайн, его уши нервно дёрнулись. — Как ориентироваться во временном потоке? Там вряд ли расставлены указатели.

— Буду совершать короткие, контролируемые прыжки, пока не достигну нужной даты.

— Звучит умно! Не сомневаюсь, ты справишься! — единорог сделал шаг вперёд, его глаза загорелись ответным азартом. — И вообще, то, что ты сделала с волками, а теперь вот с этой посудиной… — Он кивнул на чашку, — это уровень архимага! С такой-то мощью ты запросто можешь дать бой самой Найтмер Мун!

Твайлайт потупила взгляд.

— Не думаю, что я уже настолько сильна. Кроме того, победа над узурпаторшей мало что нам даст. Солнце поднимала Селестия; она была единственным аликорном на всём белом свете, и больше нет никого, кто обладал бы подобным могуществом. Если бы вы только знали… — её голос стал тише. — Если бы видели то, что видела я. Я знаю, какую цену платили за свет солнца до неё. Уверяю вас, Эквестрия не готова платить её снова. Никто не будет готов. У нас лишь один путь — предотвратить гибель Принцессы.

— И всё же, — медленно заговорил Финч, потирая подбородок копытом, — я не до конца понимаю, как это должно работать. Что станет с нашим «сейчас», когда ты шагнёшь в своё «тогда»? Исчезнем ли мы? Или продолжим жить в мире, который ты… исправишь?

Твайлайт замялась, лихорадочно подбирая объяснение — убедительное, но не сеющее паники.

— У меня недостаточно данных, проведено недостаточно исследований. Уже послезавтра я отправлюсь за Спайком, заберу всё необходимое и вернусь сюда. Вместе у нас получится — мы преуспеем там, где в одиночку я была бессильна. — Она обернулась к Зекоре. — Если, конечно, ты позволишь мне привести сюда моего друга-дракона.

Все взгляды, словно по команде, устремились на Зекору. А Зекора, неподвижная, как идол, продолжала молча буравить Твайлайт взглядом.

— Она молчит, — прошептал Финч, ёжась. — Зекора молчит. Это плохой знак?

— Это не знак, — так же тихо прошипел ему в ответ Старлайн, не сводя глаз с шаманки. — Это просто она думает. У неё мысли длиннее, чем хвост у Министерской кометы.

Зекора думала ещё с минуту, затем заговорила:

— То, о чём ты твердишь, противно мирозданию. Не зря Бонди не вмешивается в дела живых — подобные игры грозят нашему существованию! И кто дал тебе право судить, какое «тогда» — истинное? — Она подалась вперёд, — Ты делаешь подкоп под фундамент, не зная, кто живёт в доме! Где гарантия, что твоё вмешательство не откроет ящик, из которого вырвется нечто пострашнее Вечной ночи?

Энтузиазм в глазах единорожки столкнулся с глубокой тревогой в глазах зебры.

— Гарантий нет, — честно, почти обречённо выдохнула Твайлайт, но тут же парировала: — Но их нет и здесь, в этом обречённом «сейчас»! Мир умирает, Зекора! Спасти Селестию — значит спасти всё! Это не право, это… долг!

— Долг? — Зекора поднялась и сделала решительный шаг вперёд. Её брови сошлись в суровой складке. — Перед мёртвой Принцессой? Перед этими жеребцами? Перед собой? Или перед той силой, что шепчет тебе на ухо из этой шляпы?

Твайлайт вздрогнула, будто её хлестнули плетью. Взгляд невольно метнулся к остроконечному силуэту на столе.

— Шляпа тут ни при чём! — выпалила она, но в голосе прозвучала фальшивая нота. — Это моё решение. Я опираюсь на знания и контролирую процесс!

— Осторожность и одержимость — два берега одной реки, — Зекора скорбно покачала головой. — А ты уже на середине, и течение несёт тебя к водопаду. Ты слышишь его грохот, но называешь музыкой грядущей победы. А знание твоё — острый нож. Им можно хлеб нарезать, а можно — горло перерезать. Ты держишь лезвие, не зная, что лежит на разделочной доске!

Внезапная всесжигающая ярость ударила Твайлайт в виски, и она сжала зубы, стараясь не подавать вида. Страх и злость боролись в ней. Страх — что Зекора права. Злость — что кто-то смеет ставить палки в колёса её единственной надежде.

— Я не безумна, чтобы действовать наобум! У меня есть план. Я всё проверю и перепроверю, — тихо, но с непоколебимой твёрдостью сказала Твайлайт. — Моя «одержимость», как ты её называешь, — это точный расчёт. И я не позволю слепым суевериям украсть у этого мира последний шанс!

Зекора долго всматривалась в неё. В глубине её глаз бушевали тревога и жалость, смешанные с чем-то непостижимым.

— Рискующий всегда слеп, пока не наступит расплата. Вижу, что слова мои — как горох о стену. Упрямство твоё крепче гранита. Поговорим утром, а сейчас все вы — идите спать. И не мешайте. У меня много работы.

Твайлайт резко отвернулась, её дыхание снова участилось. Она уставилась на сигил, на целую чашку, на кольчугу. Уверенность вернулась, подкреплённая осязаемым результатом. Она была права. Она обязана быть правой, потому что альтернатива была невыносима.

---

Наступившая вскорости тишина разрывалась оглушительным храпом Финча. Сдавленные вздохи и нервное ёрзанье тел гвардейцев, сбившихся в единую массу на грубых циновках, напоминали движения одного большого, встревоженного существа. Галлант Стил даже во сне оставался точкой притяжения — к его мощным бокам, точно жеребята, прижались Старлайн и Финч. Стерлинг, удостоившийся чести занять койку Зекоры, ворочался и бормотал что-то несвязное. Сны у всех были недобрыми.

Твайлайт проваливалась в забытье, то выныривала из него, точно утопающая. Мысли об одиноком Спайке где-то в тёмной пещере, о давящих сводах подземелий замка, о блистающих формулах временных переходов сплетались в тревожный узор. В редкие промежутки ясности она сквозь слипающиеся веки наблюдала за хозяйкой хижины. Та, казалось, совсем не нуждалась в отдыхе.

Сначала Зекора колдовала над котлом, смешивая порошки, чьи запахи — терпко-горький, приторно-сладкий и откровенно гнилостный — вели тихую войну за владение спёртым, тёплым воздухом. Затем к порошкам присоединилась горсть чего-то серебристого, мерцавшего, как пыльца под светом углей, капли густого тёмного масла из притёртых склянок и щепоть истолчённого в бархатистую пыль чёрного корня — это лишь то немногое, что Твайлайт удалось разглядеть. Источником света служил лишь очаг, едва освещавший пар, что начал подниматься над зельем. Наблюдая за этим гипнотическим действом, Твайлайт, сама того не заметив, провалилась в глубокий сон. Ей снова снился дом, охваченный багровым пламенем пожара, и тени метались за окнами, протягивая к ней обугленные копыта.

Она дёрнулась всем телом и проснулась с тихим вскриком, с сердцем, колотившимся о рёбра, и вся была мокра от холодного пота. В хижине стало душно от дыхания спящих и парящего котла. Храп Финча достиг апогея, лейтенант во сне скрежетал зубами. Должно быть, прошло несколько часов — поленья в очаге почти догорели, оставив после себя груду раскалённых докрасна углей. Приподнявшись, Твайлайт разглядела Зекору.

Шаманка сидела в дальнем углу, куда обычно не проникал свет очага. Теперь же тот угол окутывало иное, мерцающее сияние. На каменном столике, застеленном выбеленным холстом, Зекора устроила алтарь. Шесть толстых свечей из жёлтого воска были расставлены полукругом. Между ними в маленьких деревянных чашечках лежала земля разного цвета — чёрная болотная, серая из леса и жёлтая, похожая на песок пустошей.

На холсте были разложены предметы: иссохшее крыло летучей мыши; пучок разномастных перьев, перевязанный красной нитью, скорее всего принадлежавший ворону и ястребу; несколько отполированных речных камней с естественными отверстиями-глазами. В центре этой композиции, обложенная сушёными листьями шалфея и полыни, покоилась кукла — та самая, что Зекора смастерила в первую же ночь пребывания Твайлайт.

Зекора сидела перед алтарём в замершей позе, спиной к спящим. На ней был головной убор, обильно украшенный перьями казуара и совы, ниспадавший на плечи. Лицо скрывала большая, грубо вытесанная деревянная маска, тем не менее искусно расписанная; она изображала не то плачущий, не то кричащий лик с пустыми глазницами. Сквозь прорезь рта доносилось гортанное, монотонное пение. Зекора медленно покачивалась из стороны в сторону, словно маятник, и бусы из высушенных семян и мелких ракушек на её шее постукивали в такт древнему ритму.

Твайлайт замерла. Кошмарный сон понемногу растворялся в небытии, оставляя лишь липкий след тревоги. Она наблюдала затаив дыхание, чувствуя, как воздух в хижине заряжается иной силой — тёплой, влажной, пульсирующей, точно кровь в жилах самой земли. Вспомнились недавний спор, своя твёрдая уверенность и встревоженные глаза Зекоры. Решив, что больше не заснёт, единорожка поднялась с топчана, её копыта бесшумно коснулись тростниковых циновок. Стараясь не тревожить спящих, она приблизилась и остановилась в паре шагов от круга свечного света.

Ритуал длился ещё несколько минут. Песнопение то нарастало, превращаясь в тихий, яростный шёпот, то стихало до едва различимого бормотания. Затем напев Зекоры оборвался на высокой, почти срывающейся, хриплой ноте. Она судорожно наклонила голову вперёд, сорвала маску и швырнула её на алтарь. Когда она обернулась, Твайлайт увидела её лицо и отшатнулась, наступив на собственный хвост.

Шерсть на морде зебры была влажной от пота, аквамариновые глаза, обычно излучавшие покой, были широко раскрыты. В них стояла чистая, неразбавленная жуть — паника, которую Зекора не могла или уже не пыталась скрыть. Её взгляд метнулся по хижине, скользнул по спящим, по шляпе на столе и наконец ухватился за Твайлайт, но, казалось, не увидел её сразу — он был всё ещё там, в месте, откуда она только что вернулась.

— Ты видела? — хрипло прошептала Зекора. — Слышала?

— Я… я только что подошла, — тихо ответила Твайлайт, смущённая этим пронзительным взглядом. — Что случилось? Ты выглядишь—

— Здесь, — прохрипела Зекора, — здесь, в этом доме… чудовищное зло!

Она опасливо огляделась, будто тени на стенах могли её подслушать.

— После той ночи… — продолжила шаманка, — после поляны, что ты сотворила… Я стала слышать шёпот. Духи шепчут всегда. Но это не духи. Он шёл из теней. Из углов, куда не дотягивался свет. Шептало что-то… липкое. Невыносимо голодное. Оно здесь. И оно смотрит на нас оттуда.

Она ткнула копытом в сторону стола, где лежала шляпа. В тусклом свете свечей она казалась не просто головным убором, а неким чёрным паразитом, затаившимся в ожидании.

— Я ошиблась, Твайлайт! Страшно ошиблась! Это не просто вместилище силы! — Зекора с трудом ловила воздух, вставая на дрожащие ноги. — Его дух не ушёл! — настойчиво, с отчаянием в голосе, прошипела Зекора. — Он прирос к этой вещи, как плесень к хлебу. Он голоден! Он смотрит твоими глазами, слушает твоими ушами. И когда ты надеваешь её… он шепчет. Он предлагает силу. А взамен… — Зекора содрогнулась. — Взамен он точит твою душу. Чтобы в миг твоей слабости, в час твоего отчаяния, сломить твою волю. Эта шляпа не инструмент. Это гроб. И ты носишь его на голове!

Твайлайт почувствовала, как её собственный страх, тихо дремавший на задворках сознания, вдруг выпрямился во весь рост. Каждое слово находило отклик в самых тёмных уголках памяти: посторонние мысли, чужой гнев, сны, в которых голос Старсвирла звучал слишком ясно. Откуда она вообще знала этот голос? Почему была так уверена, что он принадлежал именно ему?

«Я что, одержима мертвецом?..»

— Нет… это невозможно, — попыталась возразить Твайлайт, но голос звучал слабо и неубедительно. — Это просто усилитель, артефакт с ментальным отпечатком создателя… Я… я ничего такого не чувствовала… —Она пыталась убедить больше себя, чем Зекору.

— Чувствовала! — хлёстко перебила её Зекора. — Ты боишься этой вещи! Не знаешь, как ей пользоваться! Ты сама сказала мне об этом! Глубоко внутри, тем местом, где прячется интуиция, ты прекрасно знаешь, что она такое. Ты не знаешь, как ею пользоваться. Ты лишь гадаешь, нащупываешь рычаги вслепую и надеешься, что следующее нажатие не откроет клетку со зверем!

— Что же мне делать?! — вырвалось у Твайлайт; в этом крике обнажилась вся её отчаянная растерянность. — Выбросить? Уничтожить? Но без неё мне не хватит сил на задуманное!

— Умоляю, пойди другим путём, — проговорила Зекора, и её голос внезапно смягчился.

Она приблизилась вплотную, почти касаясь плеча единорожки.

— Если ты настолько веришь в свой план и ни одна душа в мире не в силах тебя переубедить — тогда позволь мне доварить особый эликсир, над которым я тружусь.

Взгляд шаманки снова скользнул по шляпе, и в нём вспыхнуло острое отвращение.

— Я покажу тебе иную тропу. Но ты должна поклясться. Здесь и сейчас.

— Поклясться? — тихо переспросила Твайлайт.

Тишина между ними натянулась, точно струна.

— Клянись духами предков и тишиной меж звёзд, — прошептала Зекора, впиваясь в неё глазами. — Пока я пытаюсь помочь тебе — не смей надевать эту шляпу снова. Её сила тебе не принадлежит. А игры с чужим огнём всегда кончаются одинаково — пеплом. Она не друг тебе.

В хижине, казалось, затаили дыхание даже спящие. Всё внимание мира сузилось до двух фигур в полумраке. Твайлайт оглянулась на шляпу, лежащую в темноте: её силуэт казался теперь зловещим, похожим на надгробие. Затем взгляд единорожки снова утонул в глазах Зекоры, полных немой мольбы.

По спине под бинтами пробежал озноб. В памяти всплыли сны, где она тонула в чёрной воде, а с поверхности на неё смотрело лицо Старсвирла. Вспомнился и тот ужас, когда магия вырывалась из-под контроля, грозя поглотить её саму. Вспышки ярости, беспричинной злобы, презрение к гвардейцам, холодная готовность пожертвовать всем… Всё это всплыло в памяти Твайлайт, обретая новое, жуткое звучание. Была ли это она? Или это был голос шляпы, вкрадчиво направлявший её мысли?

— Ты не знаешь, как ей пользоваться, — повторила Зекора, словно видя эти воспоминания у неё в глазах. — Неужели ты не чувствуешь её голод? Голодная сила сожрёт тебя первой, ведь ты ближе всех. Обещай мне. Пользуйся своим умом, своей волей, своей магией. А если понадобится опора — я дам тебе трость и подставлю плечо.

Внутри Твайлайт бушевала война: блестящая, ясная математика спасения — кольчуга, сигил, шляпа, прыжок сквозь время — против тёмных, иррациональных, но до ужаса убедительных предостережений из мира духов. В глазах шаманки она видела не страх за себя, а искреннюю тревогу за неё, Твайлайт. Эта зебра спасла ей жизнь и выходила, не требуя ничего взамен. И тревога её была самой честной из всех, что она видела.

Единорожка глубоко вздохнула. Слова Зекоры оставили после себя пепел измождённой усталости и горького сомнения.

— Хорошо, — выдохнула она, и это слово далось ей невероятно тяжело. — Я обещаю. Я дождусь твоего эликсира. Клянусь, что больше не надену эту шляпу.

Зекора медленно, точно древнее дерево склоняясь под тяжестью лет, кивнула. В её взгляде мелькнуло что-то вроде облегчения. Напряжение в плечах чуть спало, но тревога не исчезла — она лишь отступила вглубь, став тенью, навсегда поселившейся за аквамариновыми глазами.

— Спи теперь, — тихо произнесла зебра, коснувшись плеча единорожки. — Это твоя последняя ночь под моей крышей. Завтра нас ждёт работа.

Она повернулась к алтарю и принялась гасить свечи одну за другой. С каждым угасшим огоньком тьма становилась плотнее, и вместе с ней, казалось, тяжелело то незримое присутствие, что витало в хижине. Твайлайт вернулась на лежанку, но сон не шёл. Она лежала, уставившись в потолок, на пучки сушёных трав и слушала, как Зекора тихо убирает атрибуты ритуала. В ушах звенела тишина, и в этой тишине ей теперь чудился тот самый шёпот — вкрадчивый, настойчивый, зовущий обратно к блестящему, ядовитому ключу от всех дверей.

---

Холодное, точно высеченное из камня лунное сияние впервые за долгие часы абсолютной тьмы дрогнуло и обрело себя. Оно просочилось сквозь круглое окошко хижины не яркой струёй, а бледной, рассеянной росой света, умывающей поляну за стеклом. Эта перемена была подобна тихому вздоху спящего неба. В хижине эти первые, робкие блики легли полосами на пол, зацепились за пылинки, витавшие в застоявшемся воздухе, и застыли на лицах спящих, смягчив суровые гримасы ночных кошмаров.

Пробуждение было не мгновенным, а ползучим, словно все они одновременно всплывали со дна глубокого тёмного колодца. Первым зашевелился Финч. Его оглушительный храп окончательно утих, сменившись едва слышным посапыванием. Пегас потянулся, переворачиваясь на живот; суставы его крыльев издали мягкий, сухой хруст. Не открывая глаз, он уткнулся мордой в собственное предплечье, бурча сквозь сон что-то о «слишком громких стрекозах».

Лейтенант Галлант Стил пробудился так, как привык просыпаться за годы службы — резко и полностью, будто на него плеснули ледяной водой. В одно мгновение — глубокий, умиротворённый сон; в следующее — его глаза широко распахнулись, и взгляд, острый и настороженный даже сквозь пелену дремоты. Он проверил дверь, окна и тени в углах. Мышцы, могучие даже в покое, мгновенно напряглись, готовые в любой миг подбросить тяжёлое тело на ноги. Он увидел свет в окне, услышал мирное дыхание товарищей, и лишь тогда позволил себе медленно, с глухим хрустом в затёкшей шее, повернуть голову. Взор его упал на Твайлайт, и в карих глазах на миг мелькнула смесь почтения и той хрупкой надежды, что проросла в нём за последние дни, как трава на вытоптанной земле.

Рядом с ним дрогнул Старлайн. Его длинные ресницы затрепетали, веки приподнялись, открыв на мгновение мутные глаза, полные остатков сновидений. Единорог сонно моргнул, обвёл взглядом знакомый потолок и, издав глубокий зевок, снова закрыл глаза.

Стерлинг беспокойно заворочался. Сев, он уставился в пространство перед собой; взгляд был пустым и потерянным, будто душа всё ещё брела по запутанным лабиринтам снов. Постепенно он осознал присутствие остальных, увидел свет, и медленно, очень медленно, на его морде расцвела робкая, неуверенная улыбка. Он был цел. Все они были целы. Какое же невыразимое облегчение — осознавать, что кошмар, каким бы реальным он ни казался, остался лишь тенью в голове. Гвардеец встал и, пошатываясь, вышел наружу, чтобы умыться ледяной водой из большого глиняного горшка.

Твайлайт спала. Без кошмаров, без видений горящих домов, падающих звёзд и голосов из прошлого. Её сон был глубоким, бездонным, тёмно-лиловым, как спелая виноградина. Дыхание сделалось ровным и тихим, грудь плавно поднималась под грубыми, потрёпанными бинтами. Грива рассыпалась по грубому шерстяному покрывалу, и в слабом лунном свете, что едва дотягивался до её ложа, пряди отливали глубоким цветом чернильного индиго. Она лежала на боку, подсунув одно копыто под щёку. Ритуал Зекоры, казалось, отогнал не только зловещие сущности, но и внутренних демонов, позволив ей погрузиться в благословенное забвение.

Твайлайт, как и остальные, плавно вынырнула из сна. Веки задрожали, приоткрыв фиолетовые глаза. Она лежала неподвижно, позволяя сознанию медленно собираться в единое целое из разрозненных осколков, точно капли ртути. Чувствовалась странная лёгкость, будто с плеч сняли невидимый каменный плащ, который она носила так долго, что успела привыкнуть к его весу. Единорожка потянулась, и тело отозвалось приятной ломотой хорошо отдохнувших мышц.

Сев на топчане, она оглядела хижину. На очаге мерно побулькивал котёл, но Зекоры нигде не было. Отсутствие хозяйки не удивило — шаманка часто исчезала посреди ночи.

— Доброе утро, Твайлайт, — раздался голос входящего в хижину Стерлинга. Он взял потертую тряпку, служившую полотенцем, и принялся тщательно вытирать морду.

— Доброе, — хрипловато ответила она, прочищая горло.

— Едва ли, — мрачно отозвался Старлайн, так и не открывая глаз. — Опять снилось какое-то дерьмо. Это начинает надоедать.

— А у тебя что было? — с любопытством спросил Финч. — Мне тоже снилось, как я от кого-то убегал.

— Да я уже забыл, — пожал плечами Старлайн. Он встал, потянулся и, подойдя к бочке, погрузил морду в воду, большими глотками осушив едва ли не половину. — А теперь, с вашего позволения, я пойду облегчусь. — Без дальнейших церемоний единорог скрылся за дверью.

— А Зекору кто-нибудь видел? — всё ещё сонно спросила Твайлайт.

— Я видел, — немедленно отозвался Стерлинг, — сейчас придёт.

Через минуту дверь открылась —беззвучно, насколько позволяли старые петли. В проёме возникла фигура Зекоры с корзиной на боку. Она казалась пленницей леса, который на время отпустил её погостить в родной дом. Её холщовый плащ был влажен от тумана и росы, в полосатой шерсти застряли хвоинки и мелкие обломки сухих веточек. На лице не осталось и следа ночного потрясения; черты снова стали спокойными и сосредоточенными. Оно вновь было спокойным и сосредоточенным. В аквамариновых глазах горела холодная решимость. Шаманка вошла, небрежно скинула плащ у порога и поставила корзину на стол.

— Всё спите, тунеядцы? А ну, просыпайтесь! Нам с Твайлайт предстоит работа. И что за запах здесь? Разит от вас! Сходите, искупайтесь.

Это привычное, слегка ворчливое обращение разрядило атмосферу. Финч фыркнул, лейтенант негромко пробухтел что-то нечленораздельное, и жеребцы, прихватив с собой упирающегося Стерлинга, ушли к реке.

Зекора подошла к Твайлайт.

— Время сбросить эту пелену, — произнесла она с привычной мягкостью. — Дай-ка под неё взгляну.

Твайлайт покорно встала и повернулась боком, потирая сонные глаза. Зекора ловкими, уверенными движениями принялась разматывать бинты. Ткань, пропитанная потом и остатками снадобий, с сухим шелестом падала на циновки. С каждым витком Твайлайт чувствовала, как её тело освобождается от стесняющих ощущений, словно сбрасывая старую, изношенную кожу.

Шерсть на боках, бёдрах и груди лежала ровным, лоснящимся слоем — без единой проплешины или следа былых ран. Рельеф мышц под ней, обычно скрытый, теперь проступал чёткими, упругими линиями. Казалось, следы всех тягот, что она пережила, просто испарились. И лишь у самой шеи, где начиналась грива, и почти до самого основания хвоста тянулся шрам. Тонкая, почти изящная линия, словно выведенная розовыми чернилами по лавандовой бумаге. Она повторяла изгиб позвоночника, точно клеймо, выжженное на плоти в назидание.

Когда последние полосы ткани соскользнули на пол, Твайлайт впервые за долгое время по-настоящему увидела своё тело целиком. Она повертелась, разглядывая бока и сильные ноги. Ни следов укусов, ни ран, ни воспалений. Кожа под шерстью была чистой, без синяков и припухлостей.

— Теперь дела ждут нас, — Зекора прервала минуту молчания, удовлетворённо кивнув и поворачиваясь к корзине. — Я принесла последнее.

Она извлекла из корзины несколько предметов. Первым оказался кусок янтаря, яркий как застывшая капля солнца. Внутри, в вечной золотистой мгле, навеки замерла крошечная бабочка. Её лапки и усики, тонкие как паутинка, застыли в последнем, отчаянном порыве к свободе, которой не суждено было случиться.

Следом появилась маленькая склянка из прозрачного стекла. Внутри переливалась, скатанная в шарик не больше горошины, микроскопическая пыльца. Она светилась собственным холодным сиянием, как горсть измельчённых звёзд, украденных с небосвода.

— Пыльца с крыльев параспрайтов, — пояснила Зекора, выставляя сосуд на стол.

И наконец, последним она вынула небольшой кристалл. Он был чуть меньше копыта, и в его глубине бушевала настоящая радуга. Цвета в нём жили своей жизнью: алые всполохи гнева сменялись сапфировыми глубинами покоя, а изумрудные струи перетекали в золотые отсветы.

— Сила солнца, запечатлённая в камне. Дыхание духов ветра. Хаос, что рождает порядок. Но им нужна душа. Влей в котёл свою магию. Влей саму её суть — ту жажду, что ведёт тебя сквозь мрак, ту волю, что не сломалась под грузом отчаяния. Направь в котёл всё, что делает тебя тобой.

Твайлайт закрыла глаза. Она отбросила сложные ментальные конструкции, отложила в сторону сигилы и теоремы. Она вернулась к самому началу: к дрожащей от восторга кобылке, впервые перевернувшей книжную страницу силой мысли; к упрямой студентке, засиживающейся ночами в библиотеке; к преданной ученице, слепо верящей своей наставнице; к израненной, но не сдавшейся беглянке. Она собрала все грани своего «я», всю эту сложную, противоречивую, живую сущность, и направила её в рог.

Мягкий, глубокий свет заструился в котёл мощным потоком. Булькающий отвар замерцал, впитав в себя это сияние, наливаясь цветом густого аметиста.

Зекора, наблюдая, медленно кивала; её губы шептали слова на языке предков. Затем с церемонной неспешностью она принялась добавлять компоненты. Янтарь, брошенный в кипящую смесь, растаял без следа, оставив лишь сладковатый дух хвои и смолы. Пыльца взметнулась коротким голубым фейерверком, прежде чем раствориться и наполнить воздух ароматом лунного света.

Последним стал кристалл. Зекора взяла его обоими копытами и опустила в самое сердце котла. Камень треснул, выпустив на волю бурю красок. Сполохи метались в объятиях золотых нитей и голубых искр, смешивались с магической основой, и постепенно, под негромкое, гипнотическое бормотание шаманки, хаос улёгся. Бурлящая жидкость успокоилась, став белёсой, словно сильно разбавленное молоко. Но в её глубине теперь пульсировал сдержанный, переливчатый свет — будто там билось маленькое, радужное сердце.

Мгновение — и котёл вспыхнул ослепительным белым светом, залившим хижину и отбросившим резкие чёрные тени. От варева пошла волна ошеломляющей прохлады, пахнущей озоном и свежеразрезанным арбузом. Сияние пульсировало, а затем начало сжиматься, втягиваясь обратно в котёл. Когда оно окончательно угасло, в котле осталось не больше трёх глотков.

Твайлайт помогла Зекоре снять котёл с огня и процедить получившуюся субстанцию через семь слоёв тончайшего шёлка. Получившаяся эссенция была абсолютно чистой, без осадка и цвета — лишь перламутровое мерцание выдавало её природу. Эликсир разлили по трём узким флаконам из синего стекла, похожих на пробирки, и запечатали воском.

— «Прозрение», — произнесла шаманка, передавая один сосуд Твайлайт. — Выпьешь — и на миг увидишь мир таким, каким его видят духи. Твоя магия станет острее и послушнее. Ты ощутишь её ток в земле, в воздухе, в себе. Эффект останется с тобой, пока не израсходуешь заряд. Но не пей больше одного за раз: сила не удвоится, а разум может не выдержать наплыва образов.

Твайлайт бережно приняла флакон. Он был тёплым, и сквозь синее стекло пробивалась лёгкая, ритмичная вибрация.

— Зекора… — начала она, глядя в глаза шаманке. — Я благодарна тебе. Больше, чем могу выразить словами.

— Благодарности после, — отмахнулась зебра, но в уголках её глаз собрались лучики морщинок. — Теперь слушай. Ты уверена в своём пути. Мне он не по душе — от него веет прахом и холодом одиночества. Но я вижу ту, что способна нести свет, даже сама того не ведая. Это — твоя сила. Не шляпы и не призрака в ней. Твоя.

Она помедлила, подбирая слова.

— Твоё предложение было верным. Иди за своим другом. Забери свои знания. И возвращайтесь сюда вместе. Не оставайся в сырой пещере — здесь, под защитой духов, под этой крышей мы станем работать сообща. Я сварю для тебя ещё «Прозрения», столько, сколько потребуется, и не только его. А они, — она кивнула на дверь, за которой уже слышались голоса и звук отряхиваемой от воды шерсти, — станут нашей опорой. Ты будешь практиковаться, становиться лучше. Не в спешке, не в отчаянии, а с ясным пониманием. Мы найдём способ исцелить наш мир.

Твайлайт слушала, и в её душе боролись две могущественные силы: холодная, кристально ясная логика плана и тёплый, живой призыв этого нежданного союза. И часть её жадно тянулась к этому призыву. К покою. К помощи. К уверенности, что она больше не противостоит Вечной ночи в одиночку. Это был путь учёного, а не одержимого мстителя.

— Я согласна, — наконец сказала она. — Но я должна отправиться за Спайком немедленно. Он один. И он… он, наверное, уже отчаялся увидеть меня. Думает, что я погибла в утробе про?клятого замка.

Зекора кивнула, удовлетворённая этой уступкой.

— Хорошо. Так и сделаем. А теперь ступай, ты должна опробовать эликсир. Но будь осторожна.

Задумавшись лишь на мгновение, Твайлайт ахнула, осенённая идеей.

— Я точно знаю, на чём провести тест! — воскликнула она, уже роясь в своих сумках.

Она вытряхнула их содержимое прямо на стол: мелкие камешки, прилипшая земля, давно пожелтевшие и иссохшие еловые иголки… И вот, наконец, из складки ткани выпала хрупкая, засохшая фиалка, месяц назад вынесенная из мрака катакомб.

Гвардейцы ввалились в хижину — освежённые, с мокрыми гривами и заметно повеселевшие. Увидев Твайлайт без бинтов, удерживающую сияющий флакон в магической ауре, они замерли.

— Что это? — первым нарушил молчание Старлайн, сразу учуяв нечто интересное.

— Помощь, — просто ответила Твайлайт. Она взглянула на Зекору, и та одобрительно кивнула. — Мне нужно испытать это. Я ненадолго.

Она вышла на поляну, затем, не раздумывая ни секунды, откупорила сосуд. Выпила залпом.

Эликсир поразил полным отсутствием вкуса. Это была сама Чистота. Холодная, как вода из горного источника, и одновременно тёплая, как первый луч солнца. Он тёк по горлу, не вызывая ни горечи, ни жжения, и растворялся где-то внутри, в самом центре её существа.

Внезапно воздух перестал быть пустым — он оказался пронизан тончайшими, переливающимися всеми оттенками серебра и бледного золота нитями-потоками. Они струились, вились, собирались в тугие узлы вокруг предметов. Твайлайт видела не деревья и камни, а их магические паттерны. Деревья Вечнодикого леса тянулись к небу не только ветвями, но и упругими сияющими жгутами древней, дикой магии, уходящими корнями в тёмную пульсирующую сеть, оплетающую недра. Луна превратилась в гигантский, медленный вихрь серебристой энергии, от которого расходились волны, омывающие мир. Твайлайт слышала тихий гул земли — тонкий, как звон хрусталя, — и шелест магического ветра, пронизывающего ткань реальности.

И её собственная магия… Она всегда ощущала её как резервуар внутри, как мышцу, которую требовалось напрячь. Теперь же она видела её воочию: лилово-золотой поток, сияющую реку, что вытекала из сердца, омывала рог и, сбегая по его спирали, растекалась в пространстве, готовая принять любую форму, которую подскажет воля. Контроль стал абсолютным, интуитивным. Больше не нужно было вычислять, концентрироваться. Достаточно было просто пожелать.

Она медленно пошла через поляну. Новые ощущения были головокружительными. Чем-то они отдалённо напоминали эффект того самого грибного супа, который они съели вместе со Спайком. Но не было хаоса, волнения, не было ничего, что вызывало бы в ней хоть каплю негативных эмоций. Твайлайт чувствовала каждую травинку на поляне как крошечный источник жизни, ощущая её слабое, но упорное свечение. Деревья пели тихую, медленную песнь земных соков.

Дойдя до большого замшелого валуна на краю поляны, она замерла. Теперь ей стало ясно, что чувствовал Старсвирл, создавая свои сигилы. Она видела структуру пространства, точки напряжения и линии силы — всю геометрию бытия, скрытую под обманчивой поверхностью материи. Больше не требовалось вспоминать сложные расчёты, они стали осязаемыми. Твайлайт слышала цвета и видела запахи. А затем, так же внезапно, как и появились, видения изнаночной стороны мира исчезли, свернувшись обратно в глубины восприятия. Мир снова стал привычным.

Направив рог на валун, Твайлайт отбросила даже мысль о том, чтобы расколоть его привычным магическим ударом. Вместо этого она нащупала камень в едином потоке реальности, ощутила его монолитную суть — и затем, одной лишь волей, разделила её надвое. Камень послушно разошёлся с тихим скрежетом. Срез получился идеальным, зеркально гладким. Магия повиновалась как естественное продолжение мысли.

На этой поверхности она вообразила сигил. И символ проступил на камне сам собой, выжженный волевым импульсом: каждая линия была безупречна, каждый угол в точности соответствовал скрытой геометрии мироздания.

Твайлайт была готова рассмеяться или закричать от восторга, но ощущения были настолько глубокими, что момент творения полностью вытеснил эмоции, оставив лишь звенящую ясность.

Она поместила засохший цветок в центр сигила. Теперь, вместо того чтобы «вливать» сырую магию, Твайлайт просто позволила ей течь. Энергия хлынула направленным руслом, сфокусированным «Прозрением». Узор на камне озарился ровным свечением, гармонирующим с её аурой, а затем вспыхнул ослепительным, чистым светом. На миг единорожка вместо камня увидела вихрь временных линий, сплетающихся и раскручивающихся вокруг хрупкого стебелька.

Фиалка на камне дрогнула. Сморщенный бутон налился цветом — сначала бледным, затем насыщенным, густо-фиолетовым. Стебелёк выпрямился, покрылся сочной зеленью, листочки расправились. Не было ни тёмных пятен перед глазами, ни гула в ушах от запредельного напряжения, ни кровавых подтёков из носа.

Твайлайт замерла, не в силах отвести взгляд от крошечного цветка. Она вернула ему жизнь, отринув месяц распада. В её груди что-то ёкнуло — не триумф, а глубокое, почти болезненное облегчение. Она может. Без шляпы, без исступлённой ярости, без риска потерять себя.

Бережно укутав фиалку в плотный кокон энергии, единорожка направилась к хижине.

— Ну? — коротко спросила Зекора.

— Получилось, — выдохнула Твайлайт с широкой улыбкой, демонстрируя живой стебель.

В глазах зебры мелькнуло одобрение.

— Видишь? В тебе есть всё, что нужно.

Эйфория, чистая и ослепительная, ударила Твайлайт в голову, заставив мир на мгновение поплыть. Это была её магия, не одолженная у мертвеца. Но, вспомнив об артефакте, Твайлайт против воли бросила взгляд на стол. Шляпа всё ещё лежала там, источая густую, плотную ауру того же оттенка, что и её собственное сияние. Сейчас она не чувствовала исходившего от неё зла, не видела чёрных щупалец, тянущихся к ней в ненасытном голоде. Та часть Твайлайт, что горела одержимостью, та, что слышала неумолимое тиканье невидимых часов, всё ещё протестовала против отказа от этой мощи.

— Зекора… — начала она дрогнувшим голосом. —Новый план… он лучше и разумнее. Я согласна со всем, о чём мы говорили, но я хочу, чтобы ты поняла: без неё… — она потупила взгляд. — Без неё тяжело. Это как если бы тебя лишили памяти о твоей родине. Она спасала меня столько раз… Я привыкла к её присутствию. К ощущению, что эта сила лежит у меня в сумке, даже если я к ней не притрагиваюсь.

Зекора долго смотрела на неё. В её глазах не было ни капли осуждения, лишь печаль.

— Так сильно ты нуждаешься в ней? Даже зная, что она тянет тебя на дно?

— Я верю в цель. Просто… позволь мне взять её с собой. Я поклялась, что не надену её.

Зекора вздохнула.

— Хорошо. Возьми. Но испив эликсир, ты, быть может, не просто почувствуешь, а увидишь то, что прячется в её складках. Следи за ней, Твайлайт Спаркл. Слышь её, но не слушай.

Твайлайт кивнула, ощущая странную смесь стыда и облегчения. Она быстро, почти по-воровски, спрятала шляпу в свою сумку. Затем взяла пузатый пузырёк с мазью Спайка, без тени сожаления вытряхнула засохшее содержимое, промыла склянку и бережно поместила внутрь оживлённую фиалку. Закупорив сосуд пробкой, она подняла его на уровень глаз — этот маленький, хрустальный талисман теперь будет с ней до тех пор, пока на небе не засияет Солнце — поклялась она самой себе.

— Мы решили, что пойдём с тобой, — раздался низкий, уверенный голос, не терпящий возражений. Галлант Стил выступил вперёд, облачённый в свой белый гамбезон. — До пещеры. И обратно.

Старлайн и Финч молча кивнули, встав рядом и образовав живую стену из мышц и решимости. Твайлайт открыла было рот, чтобы возразить, но Старлайн опередил её:

— Он прав. Лес опасен. Ты сильна, но также слишком важна, чтобы рисковать тобой. К тому же, — он усмехнулся, — кому-то надо будет нести твои вещи.

Финч энергично закивал:

— Да! И… и мы ведь теперь почти как отряд, верно? Команда!

Твайлайт обвела взглядом их лица — бывших дезертиров, потерянных солдат, в чьих глазах наконец-то горел огонь цели. Она посмотрела на Зекору. Та стояла чуть в стороне, и её глаза шептали: "Видишь?"

— Хорошо, — сдалась Твайлайт, и её губы растянулись в тёплой улыбке. — Но имейте в виду: на обратном пути вам придётся тащить кровать, а то и две.

— А я… — начал Стерлинг, робко выдвигаясь вперёд, но Зекора положила своё полосатое копыто ему на плечо.

— Он останется со мной, — загадочно улыбнулась зебра. — Поможет по хозяйству и будет собирать компоненты для новых порций.

В глазах жеребца вспыхнула радость. Он вытянулся, стараясь выглядеть солидно:

— Слушаюсь, госпожа Зекора! Приложу все силы!

Подозвав к себе Галланта Стила одним взглядом, шаманка шепнула ему на ухо так, чтобы никто не слышал:

— Следи за ней, лейтенант. Убедись, чтобы она сдержала свою клятву. Если она наденет шляпу — погибнет и сама, и все вы.

Лейтенант посмотрел ей прямо в глаза, и утвердительно кивнул.

Итак, под умиротворяющий гул сборов гвардейцев, Твайлайт готовилась к своему возвращению. Она смотрела на них, на мудрую зебру у очага, и мысль о прыжке в прошлое, о холодных сигилах и одиноком подвиге казалась теперь не единственной, а лишь самой отчаянной из многих дорог. В ней теплилось предвкушение. Она почти слышала голос Спайка, почти видела, как его глаза широко расширятся от изумления, когда он увидит её на пороге их пещеры: целой, невредимой и — не одинокой.

---

Твайлайт Спаркл шла впереди. Ее копыта уверенно впечатывались в мягкий, пропитанный влагой мох, оставляя следы, которые тут же смыкались — будто Вечнодикий лес стирал саму память об их присутствии. Её грива колыхалась в такт шагам, а рог тлел слабым сиянием, освещая путь сквозь густой подлесок, где корни вились словно змеи в брачном танце, норовя схватить за ноги.

Следом, растянувшись цепочкой, двигались лейтенант Галлант Стил и Скай Финч. Старлайн замыкал колонну, периодически бросая свет назад, чтобы лишний раз убедиться, что за ними по пятам не крадётся какое-нибудь чудовище. Закутанные в холщовые плащи, они двигались молча, экономя силы. Тишину нарушал лишь хруст палой листвы под копытами, да резкое уханье совы, чей внезапный крик всегда заставал их врасплох, заставляя вздрагивать.

Прошло уже несколько часов с тех пор, как они покинули хижину Зекоры. Бледная луна то пряталась за облаками, то выглядывала, омывая путников редкими пятнами света. Финч, летевший низко над тропой, наконец не выдержал и спустился, приземлившись рядом с Твайлайт.

— Леди Твайлайт… э-э, просто Твайлайт, — прошептал он дрожащим от напряжения голосом. — А откуда ты знаешь, куда идти? Этот лес — сплошной лабиринт. Я уже три раза заметил, что мы проходим мимо одного и того же кривого дуба. Или мне кажется?

Твайлайт улыбнулась уголком рта, не отрывая взгляда от тропы. Её рог вспыхнул ярче, и она мягко кивнула вверх, где сквозь разрыв в листве, будто в щели между мирами, мерцали далёкие звёзды.

Старлайн позади негромко фыркнул. Его бледно-голубая аура подсвечивала морду, отчего казалось, будто голова единорога плывёт в пустоте сама по себе.

— Разве ты не видишь, Финч? — отозвался он. Голос его звучал насмешливо, но с ноткой терпения, как у старшего брата, объясняющего азбуку младшему. — Она сверяется по звёздам всякий раз, когда те выглядывают из-за этих прокля?тых облаков. Вон там, видишь? Большая Медведица, а левее — Орион. Интересно, как еще ты стал бы ориентироваться в этой чаще, когда у тебя нет компаса, а сверху — сплошная завеса из листьев? По мху на деревьях? Ты же пегас, и должен знать такие вещи по умолчанию.

Финч моргнул, уставившись небо, где звёзды мигали, точно далёкие маяки. Его уши прижались от лёгкого смущения, но он всё же усмехнулся, качая головой:

— Ладно, ладно, проффесор Старлайн. Я просто… ну, я пегас, но привык ориентироваться по положению Солнца.

— Старлайн прав, — мягко подтвердила Твайлайт. — Звёзды — моя давняя страсть. Я изучала их с детства. Они не меняются даже в этой Вечной ночи.

Они продолжали путь, петляя между громадными, мшистыми стволами, обходя топкие чёрные лужи, в которых вода отражала свет их рогов, как зеркало. Ветер иногда приносил далёкие крики лесных тварей: то низкий рык, похожий на медвежий, то пронзительный вой, явно принадлежащий древесным волкам, от которого у Финча мурашки бежали по шкуре. В такие моменты отряд сбивался плотнее, и это единство делало лес чуть менее враждебным.

Спустя ещё несколько часов, когда лунный свет окончательно угас за плотной завесой облаков и древесных крон, шаги начали замедляться от усталости. Группа вышла на небольшую полянку, усыпанную мягким ковром изумрудного мха — здесь деревья расступились, словно давая передышку путникам. Воздух стал свежее, с ощутимым привкусом близкой воды — влажной прохладой, ласкающей ноздри. Твайлайт остановилась первой, прислушиваясь к дыханию спутников.

— Привал, — объявила она, указывая на небольшую впадину, укрытую от ветра густыми кустами папоротника. — Мы почти на месте. Пещера должна быть совсем рядом — ещё час-два, и окажемся там. Удивительно, правда? Мы жили здесь целый год, практически бок о бок с вами, и ни разу не пересеклись. Спайк и я… мы столько раз выходили в лес за провизией. Были в Понивилле, когда там еще не было этих патрулей; в Эпплузе, где прятались в амбарах как мыши; даже в Додж-Сити в первые месяцы, когда контроль Найтмер Мун был ещё слабым, и пони украдкой шептались о сопротивлении. А вы… вы были так близко.

Старлайн уселся на мох, стряхивая с гривы прилипшие листья.

— Судьба — странная штука, — проворчал он, опускаясь на мох и с облегчением выдыхая. Седельные сумки Твайлайт соскользнули с его плеч, и единорог потянулся, разминая затёкшие мышцы. — Мы скрывались в болотах, вы — в пещерах. Как два призрака в одном доме, блуждающие по разным этажам и не замечающие друг друга.

Финч, стуча зубами от холода, приземлился рядом:

— Не очень-то и с-странно. Мы никогда не отходили далеко от хижины, и то было страшновато. Но теперь мы вместе. Это… хорошо.

Лейтенант Стил оглядел группу.

— Я покараулю, — заявил он тоном, твердым как гранит. — А вы поспите.

Твайлайт попыталась уговорить его отдохнуть со всеми, но Галлант отрезал, что это его долг, и он будет служить ей до конца. Не как беглец в тряпье, а как гвардеец. Финч приподнял голову, его глаза слабо блестели во мраке, отражая сияние рога Твайлайт.

— Мы с тобой, лейтенант. Я тоже… не усну. Зябко, что аж выть хочется.

Старлайн кивнул, хотя его веки уже тяжелели.

— Поддерживаю. Мы отныне твоя личная стража, Твайлайт, и ты ничего не сможешь поделать с этим.

Услышав это, Галлант Стил поправил воротник гамбезона и, вопреки усталости, выпрямился так, будто на нём снова был сияющий панцирь.

— Старлайн, Финч, — скомандовал он, и этот голос, казалось, высек искру из самого воздуха. — В строй. К принятию присяги — приступить.

Жеребцы, уже успевшие поудобнее устроиться на мху, недоумённо переглянулись, замешательство на их мордах мгновенно сменилось суровой торжественностью. Они выровнялись в одну линию, плечом к плечу, замирая в безупречной стойке. Твайлайт, собиравшаяся прикрыть глаза, замерла, с тревогой наблюдая за ними.

— Что вы… что вы делаете? — прошептала она.

Лейтенант сделал три четких шага к ней и, не сводя глаз с её лица, склонил голову. Финч и Старлайн слаженно повторили движение, синхронно ударив копытами в мягкий мох. Галлант Стил положил копыто на то место, где должна была быть нагрудная пластина.

— Мы присягаем тебе, Твайлайт Спаркл, — голос Галланта Стила гулко разнёсся над поляной. — Мы, воины Эквестрии, чей долг был предан забвению, приносим священный обет.

— Ох, ну что за… Пожалуйста, встаньте! — Твайлайт вскочила, её рог испуганно вспыхнул, освещая их коленопреклонённые фигуры. — Галлант, это не время и не место! Старлайн, ну хоть ты-то не подыгрывай!

Но лейтенант не дрогнул:

— Клянёмся быть твоим щитом в тени и твоим мечом в свете. Клянёмся хранить твою жизнь превыше собственных, повиноваться твоей воле и следовать за тобой за пределы самой смерти. Да будет твоя правда — нашей правдой, а твоя победа — смыслом нашей службы. Пока не вернётся Солнце.

— Пока не вернётся Солнце, — эхом отозвались Старлайн с Финчем, склоняясь так низко, что их гривы коснулись земли.

Твайлайт металась взглядом между ними, чувствуя, как щёки заливает жар смущения. Ей хотелось рассмеяться от нелепости ситуации — измождённые пони в грязных плащах приносят клятву верности в сырой яме посреди леса — но их лица были пугающе серьёзны.

— Но я не принцесса! — почти вскрикнула она. — Я просто Твайлайт! Я не умею… я не должна принимать присяги! Пожалуйста, прекратите дурачиться!

— Это не шутка, — отрезал лейтенант, не поднимая головы. — Нам нужна была причина, чтобы не сдохнуть в той трясине. Ты дала её нам. Теперь прими наш обет.

Старлайн поднял на неё лукавый, но твёрдый взгляд:

— Смирись, Твайлайт. Нам нужно кому-то служить, иначе мы просто банда бродяг. Позволь нам быть твоими паладинами.

Твайлайт замерла. Она чувствовала, как этот акт благородства тяжёлым, невидимым грузом ложится на плечи, добавляясь к и без того непосильной ноше.

— Хорошо, — выдохнула она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я принимаю ваш обет. Клянусь быть достойной вашей верности. А теперь… теперь, ради всего святого, отдохните. Это приказ.

---

Они устроились на пышном мху — мягком, как перина, усыпанном крошечными каплями росы. Лейтенант отошёл чуть в сторону; силуэт поглотила тьма, но присутствие ощущалось как невидимый щит.

Старлайн, ворча под нос о «проклятой сырости», ненадолго скрылся из виду и вернулся с несколькими более-менее сухими ветками. Подобравшись к расчищенному пятачку, сложил их в аккуратную пирамидку и высекши из кончика рога сноп искр, разжёг небольшой костёр. Пламя вспыхнуло золотисто-оранжевым языком, освещая усталые мордочки. Тепло разогнало холод, воздух наполнился уютным ароматом дымка.

Старлайн закрыл глаза и мерно задышал. Но к Твайлайт и Финчу сон не шёл. Финч, вертя в зубах тонкую, гибкую веточку, повернулся к спутнице:

— Твайлайт… расскажи о капитане? О капитане Шайнинге, я имею в виду. Я служил под его командованием. Он был образцом для нас всех — строгим, но справедливым. Помню, как однажды устроил нам настоящий разнос из-за нечищеных доспехов, но потом сам помог привести их в порядок. А ты ведь его сестра.

Твайлайт замерла, глаза потемнели от воспоминаний. Шайнинг… Старший брат, лучший друг навеки, тот, кто всегда был рядом. Она закусила губу.

— Он самый лучший. Никогда меня не обижал. Не всегда совершал умные поступки, но он и правда сильный, и честь ставит превыше всего. Ты видел его в ту ночь? Когда Найтмер Мун напала на дворец? Я не знаю, что с ним случилось.

Финч покачал головой:

— Нет, не видел. Мы… ну, я бежал почти сразу.

Твайлайт вздохнула; смесь беспокойства и облегчения заныла в груди. «Хорошо… хотя бы не видел, что он погиб. Это уже что-то».

Повисла пауза, наполненная треском костра. Финч, видя грусть в её глазах и желая развеять тень, улыбнулся:

— Знаешь, а капитан был не только образцовым служакой. Вот тебе байка: однажды на построении он поскользнулся на мокрой траве и упал прямо в лужу. Весь взвод ржал, а он встал, весь в грязи, и сказал: «Вот так выглядит настоящий воин после битвы!» И сам засмеялся.

Старлайн внезапно хмыкнул и приоткрыл один глаз:

— О, это ерунда. Я слышал, как он на балу пытался танцевать с какой-то аристократкой. Шепнул ей на ушко: «Мой щит — для защиты, но моё копьё…», она дала ему пощёчину, копыта запутались, и он свалил весь стол с игристым сидром! А потом заявил: «Это было тактическое отступление!»

Финч усмехнулся:

— Да ладно, Старлайн, ты врёшь! Хотя… был ещё случай. Капитан как-то застукал нас на дворцовой кухне, когда мы крали пирожные. Вместо того чтобы наказать, присоединился и съел больше всех, а потом весь день газы пускал!

Твайлайт расхохоталась вместе с гвардейцами. Где-то неподалёку послышался смех лейтенанта Стила.

— Вы… вы ужасны!

Наконец смех утих.

— Ладно, ребята. Нужно вздремнуть хотя бы часик.

Костёр потрескивал, отгоняя холод; один за другим они уснули, укрытые плащами. Когда луна вновь выглянула из-за облаков, лейтенант разбудил спутников негромким окликом. Отряд двинулся дальше, цепочкой скользя по узкой, неизвестно кем проложенной тропе. Вскоре послышалось отдалённое журчание знакомого ручья.

Старлайн ускорил шаг, чтобы поравняться с Твайлайт. Рог сержанта мерцал, отбрасывая голубоватые блики на её бок.

— Твайлайт, — начал он, поправляя седельные сумки, — те эликсиры, что дала Зекора… Что это за зелья?

Она повернула голову, встречаясь с ним взглядом. Если вдуматься, Старлайн был во многом похож на неё саму. Твайлайт слабо, но искренне улыбнулась: в этом вопросе сквозила жажда знаний, которую единорожка понимала как никто другой. Путь изогнулся, огибая огромный дуб, чья кора была изрыта глубокими бороздами, словно шрамами от вековых битв.

— Зекора назвала его «Прозрением», — ответила она. — Эликсир не усиливает магию напрямую, как артефакты вроде шляпы Старсвирла. Он затачивает разум. Помогает сосредоточиться и лучше контролировать действия. На какое-то время даже начинаешь видеть потоки магии вокруг, как нити в ткани реальности. Словно сознание становится… шире. Чище. Без шляпы я чувствую себя слабой, но этот состав помог вспомнить, что сила сокрыта во мне, а не в вещах.

Старлайн обдумывал слова, пока тропа выводила их к ручью — широкой, ленивой ленты воды, петляющей сквозь чащу. Берега здесь были усыпаны гладкими камнями, а поперёк потока лежало дерево, толстое, как шея столетнего дракона. Покрытый мхом и лишайниками ствол едва доставал до середины ручья, так что переправиться по нему было невозможно. Вода журчала тихо, но настойчиво, огибая валуны на мелководье, по которым путники и решили перейти на ту сторону.

— Знаешь, — продолжил Старлайн после паузы, когда они остановились у кромки воды, оценивая путь, — мне довелось быть в свите охраны, когда Принцесса Селестия проводила ритуал Летнего Солнцестояния. Я стоял в двух шагах. Это было… невыразимо. Совершенно иной уровень магии.

Сержант вздохнул, устремив взор в тёмную воду, где отражение луны дробилось на тысячи бегущих серебристых осколков.

— А я так и остался сержантом. Может, потому что моя магия всегда была слабой? Едва удерживаю в левитации один тяжёлый предмет, и то если сильно сконцентрируюсь. Возможно, Принцесса с самого рождения жила в том состоянии, о котором ты говоришь? Видела мир этими нитями постоянно? Может быть, это просто часть её природы, как крылья у пегаса. От этого осознания становится как-то… горько. Грустно понимать, что вселенная с самого начала наделила кого-то безмерно больше, чем тебя.

Копыто Твайлайт зависло над первым камнем. Она кивнула и перешагнула на скользкий валун; вода плеснула у ног, холодная и бодрящая.

— Возможно, — ответила она, балансируя. Финч тем временем лёгким взмахом крыльев вспорхнул над ручьём, чтобы разведать путь. — Может, эликсиры Зекоры — способ прикоснуться к такому состоянию. Даже не могу вообразить, какой силой нужно обладать, чтобы двигать светило по небосклону…

Когда путники достигли другого берега, слегка намокшие, Старлайн вдруг замер, будто наткнувшись на невидимую стену.

— Твайлайт! — с чувством неловкости воскликнул он. —Я нередко дежурил в архивах, и часто видел тебя. Когда мы выловили тебя из реки и принесли к Зекоре, когда отправились за твоей шляпой… я ещё тогда подумал: «Где-то я её видел. Уж больно цвета гривы знакомые». Но никак не мог понять, кого напоминаешь. А ведь почти догадался! По крайней мере, чувствовал, что это ты. А ты… меня не помнишь?

Она повернулась, глаза сузились в попытке воскресить образ в памяти.

— Мне стыдно, но нет, — честно ответила Твайлайт, качая головой. — Вы, гвардейцы, в своей форме… все были почти на одно лицо.

Старлайн не обиделся — напротив, губы растянулись в улыбке, тёплой и немного грустной, как воспоминание об ушедшем детстве. Он засмеялся; звук эхом отразился от деревьев, напугав птицу, что с шумом вспорхнула с ветки где-то в вышине.

— Да не переживай ты! — махнул он копытом. — Я и не ожидал, что такая выдающаяся особа запомнит простого сержанта. Вот, к примеру, последний раз видел тебя в архивах. Ещё поздоровался, спросил, не планируешь ли задержаться до вечера? Целых три дня репетировал фразу: «Доброе утро, мисс Спаркл, замечательно выглядите, мисс Спаркл»! А потом увидел тебя и выдал вообще другое. Ты прошла мимо, а я весь день плакал в раздевалке, заедая горе чужими сэндвичами!

Финч, летевший впереди, обернулся с усмешкой, а лейтенант Стил хмыкнул.

— Погоди… Ты тот самый единорог, который вечно подмигивал мне, когда я проходила мимо?

Старлайн замер, глаза расширились в ужасе. Он отчаянно замахал копытами в отрицании:

— Я… я не подмигивал! — Голос предательски сорвался на фальцет. — Это был нервный тик! От хронического недосыпа! И ни за что не осмелился бы отвлекать такую блистательную учёную! Просто всегда очень хотелось хоть раз обменяться парой слов… А теперь вот мы вместе бредём навстречу приключениям. Кто ж мог подумать, что жизнь так круто повернётся?

Твайлайт улыбнулась, и нежданное тепло разлилось в груди.

— Да уж, не то слово… — тихо, больше для себя, прошептала она.

Лес постепенно расступался, пропуская отряд к подножию холма. Тишину нарушал лишь хруст подопревшей ветоши да шорох сухих ветвей. Пещера была близко — узнавая знакомые места, Твайлайт почувствовала, как сердце учащённо забилось в предвкушении встречи со Спайком. Но стоило подойти ближе, как в груди возникло болезненное напряжение.

— Здесь… здесь что-то не так, — голос дрогнул, точно натянутая до предела струна.

Твайлайт ускорила шаг, переходя на рысцу. Копыта скользили по мокрым камням, усеянным опавшей хвоей, которая хрустела под ногами, словно хрупкие кости. Вход в пещеру зиял впереди — тёмный провал, обычно приветствовавший живым светом костра, теперь казался зловещим, как готовая сомкнуться пасть. Магия рога вспыхнула резким фиолетовым ореолом, высвечивая знакомые неровные стены.

Первым, что бросилось в глаза, был разгром у входа — беспорядок, который не мог быть случайным. Стул валялся на боку с отломанной ножкой. Рядом лежал ещё один, новый, перевёрнутый вверх тормашками; сиденье было расщеплено надвое, будто по нему ударили топором.

Твайлайт шагнула вглубь, к «спальному углу». Копыта ступали осторожно, но каждый шаг отзывался в душе нарастающим ужасом. Дыхание участилось, свет рога на миг потускнел, прежде чем вспыхнуть с новой силой. Вот и кровать, которую Спайк доделал за время её отсутствия: простая рама из досок, переплетённых лозой, была превращена в груду острых обломков. Соломенный матрас оказался разорван, а набивка разбросана вокруг, словно внутренности выпотрошенного зверя.

Холодный ком подкатил к горлу. Поверх изголовья был накинут плащ Старсвирла. Теперь он был изрублен в куски, ткань разорвана в лохмотья. Клочки материи валялись вокруг, как опавшие осенние листья. «Кто это сделал? Зачем?» — мысли причиняли почти физическую боль, а глаза налились жгучими слезами.

— Спайк! — крикнула она в пустоту, но никто не отозвался.

Сердце колотилось в рёбра; Твайлайт панически ужасалась увидеть маленькое неподвижное тело в луже крови. «Нет, нет, только не это… он выжил, он умный, он спрятался», — шептала она, заставляя ноги двигаться дальше. Перешагивая через обломки, единорожка вошла в «библиотеку». Зал открылся перед ней: новые полки, сооружённые дракончиком — грубые, но крепкие, — стояли нетронутыми. Дневники лежали на них аккуратной стопкой, никем не потревоженные.

Финч замер у входа: глаза расширились, крылья плотно прижались к бокам. Лейтенант тихо выругался, подхватывая отломанную ножку стула. Старлайн, сбросив седельные сумки, осветил пещеру магией. В голубоватом сиянии каждый след разрушения предстал ещё отчётливее: камни, которые Спайк аккуратно складывал в стенку для защиты от задувающего ветра, валялись в беспорядке, как после землетрясения; остатки костра были растоптаны.

— Нет… нет, нет, нет… — забормотала Твайлайт. Слёзы хлынули, жгучие, как кислота. — Спайк! Где ты?!

Магия ярко вспыхнула, освещая каждый уголок. Она осмотрела каждый ящик и бочку, но дракончика нигде не было. Мир вокруг сжался, стены пещеры начали давить, а воздух стал густым, точно сироп. Ноги задрожали; Твайлайт ринулась обратно к выходу, спотыкаясь об обломки и скользя по углям, оставляя на полу чёрные следы. Ветер, ударивший в лицо снаружи, не принёс облегчения. Она упала на колени, вонзив копыта в землю, и рыдания вырвались наружу.

Старлайн опустился рядом, осторожно коснувшись её плеча. Прикосновение было мягким, но она вздрогнула, как от удара.

— Твайлайт… дыши, — настойчивый голос единорога прорезал шум в её голове. — Смотри на меня. Мы найдём его. Но сначала — дыши. Давай рассуждать логически. Спайк — ценный заложник, потому что связан с тобой, верно? Кто-то схватил его. Но он жив, Твайлайт. Обязательно жив.

Мысли, острые, как осколки стекла, вихрились в сознании. Внезапно, подобно ядовитому цветку, пробилось воспоминание: крошечная, дрожащая кобылка с огромными глазами, встреченная по пути от озера. «Неужели это она?» — подумала Твайлайт. Волна чёрной ярости смешалась с ледяной паникой. Она видела их! Это не могло быть совпадением… Она привела прислужников Найтмер Мун, и те забрали его.

Стук копыт по сырой земле вернул в настоящее. Финч и Стил подошли ближе; фигуры, подсвеченные бледным лунным светом, выражали готовность к бою. Твайлайт подняла голову, её глаза, красные от слёз, встретились со взглядом Старлайна — тёплым и полным поддержки. Она всхлипнула, вытирая нос.

— Ты прав, — выдавила она. Голос дрожал, но в нём проступила сталь. — Жив. Они не стали бы… Но что теперь делать?

Где-то в бескрайней дали вечной ночи, сквозь толщу леса и холмов, донеслись еле уловимые хлопки — тихие, как вздохи ветра, но настойчивые и повторяющиеся. Звук отозвался эхом в звенящей тишине. Четвёрка пони замерла, прислушиваясь.

Финч, не выдержав, вспорхнул вверх, его крылья рассекли воздух, и он взмыл над кронами, где луна серебрила листву.

— Эй, смотрите! — крикнул Финч сверху. Голос, полный удивления и тревоги, разнёсся над лесом.

Пегас завис в воздухе, всматриваясь на северо-запад, где небо мерцало далёкими вспышками — разноцветными, как осколки радуги в темноте.

— Там… вспышки! Красные, синие, золотые… это фейерверки! И это… в стороне Понивилля!

Твайлайт вскочила. Глаза вспыхнули яростью, чистой и обжигающей, как пламя в кузнечном горне. «Фейерверки… в Вечной ночи?» — пронеслось в сознании, и озарение ударило молнией. «Они что, празднуют его поимку?!» Слёзы оставляли на щеках солёные следы. Она повернулась к спутникам, и грива взметнулась от порыва ветра, словно боевое знамя.

— Это они, — произнесла Твайлайт голосом твёрдым, как клинок. — Забрали его туда. Я иду. Сейчас же. Я не прошу вас следовать за мной, но—

— Веди, Твайлайт, — лейтенант кивнул. Челюсть сжалась, в глазах загорелась решимость. — Мы с тобой.

Они сорвались с места, устремляясь сквозь мглу к далёким огням. Лес расступался, словно признавая её гнев: ветви изгибались, пропуская отряд, корни прятались под ковром листьев. В ярости Твайлайт чувствовала, как внутренняя сила пробуждается, готовая к битве. Спайк ждал — и она ни за что не подведёт его.

Глава 8

Финч спикировал вниз. Крылья хлопнули, взметнув вихрь опавших листьев; он приземлился рядом с лейтенантом, едва не поскользнувшись на сырой земле. Глаза пегаса, широко раскрытые, блестели от адреналина.

— Фу-уф… — выдохнул он, переводя дух. — Там… там всё сияет тысячами огней!

— Отдышись, Финч, — сухо оборвал лейтенант, не сводя прищуренного взгляда с лесной тени. — Твайлайт, слышишь? Нужно быть осторожными. Это может быть ловушкой. Помни — ты их главная цель.

Твайлайт не ответила. Разум захватил вихрь навязчивых образов: Спайк, его маленькие лапки, скованные тяжёлыми чёрными цепями; полные отчаяния глаза, молящие о спасении. Она рванула вперёд ещё быстрее.

Копыта стучали по земле, словно барабаны войны. Лес постепенно редел, деревья расступались, пропуская отряд в подлесок. Впереди, сквозь завесу ветвей, мерцало буйство красок: алые вспышки расцветали розами, синие — звёздными кластерами, золотые — солнечными коронами. Огни озаряли небо, которое казалось теперь не враждебным, а праздничным, словно сама тьма надела маску беззаботной радости.

Путники вырвались из последних объятий леса на открытую, продуваемую ветрами луговину. Пологий скат спускался к извилистой реке, петляющей меж холмов, как живая вена в теле земли. Слева возвышалась часовая башня Понивилля. Стрелки, отчётливо видимые в свете фейерверков, ушли далеко за полночь. Из открытых арок колокольни раздавались гулкие, весомые удары, что разносились над лугом и отражались от водной глади, точно сердцебиение гиганта. Каждый удар отзывался в груди Твайлайт, усиливая тревогу и напоминая об уходящем времени.

— Это что? — пробормотал Финч. — Сигнал тревоги?

— Праздничный набат, — отозвался лейтенант, пригибаясь к траве. — Будьте готовы ко всему!

Перейдя на шаг, они двинулись вдоль безымянного притока реки Грейт-Вэлли, на левом берегу которой стоял Понивилль. На воде плясали вспышки фейерверков, что превращало поверхность в непрерывно меняющийся калейдоскоп цветов. На противоположном берегу возвышались колоссальные, невероятные сооружения. Огромные теплицы-соборы из стали и призрачного стекла упирались вершинами в звёздный полог. Купола светились изнутри холодным сиянием, словно гигантские аквариумы, наполненные млечным светом. Стеклянные панели мерцали, отражая огни неба, а за ними гудели, точно лёгкие титана, таинственные механизмы.

Твайлайт остановилась, поражённая масштабами: «Вот о чём тогда Спайк рассказывал», — пронеслось в сознании волной воспоминаний. — «Те теплицы, что строили под контролем Найтмер Мун. Фермы под искусственным солнцем. Он говорил, что видел их издалека».

— Что это вообще такое? — с неподдельным изумлением выдохнул Старлайн. — Магия? Или… наука?

— И то, и другое, — отвечала Твайлайт, не отрывая глаз от сияющих куполов, голосом, начинённым желчью и презрением. — Всё-таки Найтмер Мун не дура. Прекрасно знает, что голод ломает сопротивление быстрее, чем страх. Хлеб на столе — её способ купить лояльность.

Они продолжили путь. Река журчала рядом, как пятый спутник, а впереди, на подступах к городу, грунтовая дорога расширилась, превратившись в мощёную. Из-за невысокой каменной ограды вынырнули фигуры — весёлые горожане, по-карнавальному разодетые. Одна — в чёрном костюме, изображающем бэтпони с нарисованными на боках крыльями; другая, единорожка — в платье и маске, имитирующей Найтмер Мун; третий, большой красный жеребец, нёсший в зубах фонарь — в венке из самых настоящих, живых цветов. Пони ели на ходу морковки в золотистом кукурузном кляре и пышные пироги с румяной корочкой, от которых шёл пар, до одури пропитанный ароматом печёных яблок. Беззаботный, звонкий смех разносился над рекой, как эхо забытого лета.

— С Ночью Вечного Сияния! — воскликнула белая кобыла, помахав копытом в приветствии. Её глаза блестели от возбуждения из-под маски, а шикарное платье из тёмно-синего тюля, усыпанное сапфирами, шуршало при каждом движении.

Лейтенант, шедший в авангарде, остановился. Брови сошлись на переносице, как тучи перед грозой.

— Что за «Ночь Вечного Сияния»? — настороженно спросил он.

Твайлайт почувствовала, как мир на миг замер: выходит, сегодня… ровно год. Год с той ночи, когда солнце угасло, когда всё перевернулось с ног на голову, а её упрямство и слепая самоуверенность обрекли Эквестрию на тьму. А они… они празднуют это? Как начало новой эры? Ярость вспыхнула внутри, обжигая расплавленной сталью. Она вспомнила Кантерлот — тот же блеск в глазах, ту же покорность и иллюзию нормальности под гнётом тирании. «Теперь так повсюду, — горько подумала она, отворачиваясь. Слёзы гнева навернулись на глаза. — Они привыкли. За год узурпаторша стала нормой. Солнце — мифом. А мы… мы — лишь призраки прошлого».

— Ха, вы что, с луны свалились? — хихикнула другая пони, оранжевая, в костюме бэтпони, протягивая им угощение. — Сегодня же праздник! Еда, фейерверки, танцы до упаду! Не стесняйтесь, берите, угощайтесь на здоровье!

Финч, чьи ноздри уже минуту судорожно вздрагивали, не устоял перед ароматом и схватил пирог. Глаза пегаса засияли жеребячьим восторгом, стоило убедиться, что это не обман и не злая шутка.

— Спасибо большое! — Он впился зубами в хрустящую корочку, заливая подбородок сладким соком. — М-м-м… настоящий… с корицей и мускатным орехом…

Лейтенант метнул в него неодобрительный взгляд, но Финч лишь отмахнулся крылом, продолжая жевать с упоением.

— Да что плохого-то? Это ж чёртов яблочный пирог! Не удержался!

Пони, посмеиваясь и перешёптываясь, пошли дальше, в сторону одиноко стоящего коттеджа у самой границы леса, а группа двинулась к мосту. Перейдя его, отряд окунулся в эпицентр праздника. Понивилль преобразился в вихрь красок и света. Карнавал бушевал в полную силу — улицы, усыпанные конфетти и блёстками, напоминали радужный ковёр. Их запрудили толпы: пони в масках и с венками на шеях танцевали под заводные звуки аккордеонов и барабанов, отбивавших пульсирующий ритм. Фейерверки то и дело взмывали вверх, оглушительно хлопая и озаряя окрестности яркими всполохами. В воздухе витали густые ароматы жареного миндаля, сладкой ваты и сидра, лившегося рекой из бочек у ратуши.

Твайлайт шла, озираясь по сторонам. Улицы были опутаны гирляндами из светящихся кристаллов и фонариков в виде летучих мышей. В центре всей этой вакханалии возвышалась статуя Найтмер Мун, чёрная, как обсидиан. Её глаза — два огромных аметиста — сверкали ледяным, всевидящим светом. Вокруг изваяния пони водили хоровод, скандируя гимны; голоса сливались в эйфорический хор, полный радости.

— Да что же это такое?.. — прошептала она, и слова бесследно растворились в гуле ликующей толпы.

Город преобразился до неузнаваемости: дома обросли новыми пристройками, крыши укрыли странные панели, ловившие лунный свет, а улицы лениво патрулировали стражники. Изредка в толпе мелькали иссиня-чёрные, отполированные до зеркального блеска доспехи гвардейцев-бэтпони. Они улыбались безупречными улыбками, обнажая клыки, а обычные жители решительно не обращали на них внимания.

Вдруг из гущи празднующих, словно розовый торнадо, выскочила пони. Её грива кудрявилась взбитыми сливками, а глаза пылали маниакальным весельем. Она подскочила к Твайлайт одним прыжком, и слова посыпались сплошным потоком:

— Эй-а-чего-такое-грустно-понуро-унылое-личико? А-ну-улыбнитесь-сегодня-ведь-праздник!

Незнакомка засунула в рот Твайлайт маффин, пропитанный кремом, сладкий до ломоты в зубах. Тот же фокус мгновенно проделала с лейтенантом, Финчем и Старлайном — её копыта мелькали молниями. Хихикнув, она нырнула в толпу, оставив после себя лишь облачко сахарной пудры.

Твайлайт, почувствовав вкус — слишком приторный, слишком фальшивый, — выплюнула маффин, скривив губы в отвращении. Лейтенант сделал то же самое, и их взгляды встретились — без слов, но полные понимания.

Финч и Старлайн, напротив, уплетали угощения, их морды расплылись в сияющих улыбках.

Но тут из толпы вынырнула обворожительная кобылка: белая шёрстка, грива в рыжих локонах, костюм с крыльями бабочки, мерцающими в свете фонарей. Она игриво подмигнула Финчу, и её глаза сверкнули озорными искорками:

— Эй, красавчик, пойдём в хоровод! — Она схватила пегаса за копыто, увлекая в водоворот танцующих.

Финч попытался сопротивляться, крылья его непроизвольно хлопнули:

— Стойте! Я… — но толпа зашумела, унося его с собой.

Лейтенант только и успел шепнуть ему на ухо:

— Разузнай всё, что сможешь! Встретимся у часовой башни!

Силуэт Финча окончательно растворился в море масок и смеха.

Ратуша Понивилля возвышалась в центре площади — величественная, но осквернённая новыми «украшениями». Фасад опутывала паутина гирлянд из синих и фиолетовых ламп в форме полумесяца, а с балюстрады свисали чёрные знамёна с изображением Найтмер Мун. Толпа вокруг бурлила: пони в костюмах — в большинстве своём летучих мышей — и звёздных духов кружились в хороводах, их хохот эхом отражался от стен. Воздух переполняли ароматы печёных яблок в карамели, глинтвейна и дыма от мангалов, на которых с шипением жарились каштаны.

Отряд протиснулся сквозь празднество, ловко избегая подвыпивших гуляк. Один из них, земнопони в деревянной маске совы, даже попытался сунуть Твайлайт кружку с пенящимся напитком, бубня: «За Вечную Ночь, сестрёнка!» Она лишь отмахнулась, фальшиво улыбнувшись.

Атмосфера была опьяняющей. Пони развлекались, как могли: пели, безостановочно кружились в хаотичных плясках, проливая сидр на мостовую, жонглировали яблоками и кольцами, играли в азартные игры у ярмарочных лотков. И всюду — смех. Чистый, беззаботный, как в старые времена, но он впивался в сердце Твайлайт, словно ржавый крюк.

Ища укрытия, она, лейтенант и Старлайн нырнули в укромный переулок за ратушей, где веселье не перекрывало голосов. Стены домов, выкрашенные в пастельные тона, казались фальшивыми декорациями, как и тогда, в Кантерлоте. Шум праздника — взрывы хохота, ритмичный топот и визгливая мелодия аккордеонов — доносился сюда приглушённо, словно из другого мира, где боль и утраты были лишь выдумкой, стёртой под слоем дешёвых праздничных украшений.

Но Твайлайт чувствовала эту ложь каждой клеточкой тела. Она жгла, как свежая рана, вопя о годе тьмы, о похищенном Спайке и о том, что этот «праздник» был оскорблением всего, что они потеряли.

— И всё-таки, думаешь, твой друг где-то здесь? — осторожно спросил лейтенант. В голосе сквозило сомнение, а взгляд скользил по толпе за углом. — Вдруг он сам всё сломал и ушёл, решив, что ты не вернёшься? Это… логично. Я сам бы, наверное, так и поступил от отчаяния…

Твайлайт развернулась к нему. Злоба сверкнула в глазах, грива взметнулась, как пламя.

— Спайк — дракон! — прошипела она сквозь зубы. Голос дрожал от эмоций, но был полон стали. — Он — моя семья и никогда бы не бросил меня. Он не смог бы вольно расхаживать среди них, его бы сразу схватили! Нас разыскивают, лейтенант!

Стил виновато опустил голову; уши прижались в жесте раскаяния. Стоящий рядом Старлайн, обсыпанный конфетти и праздничной мишурой, механически повторил движение.

Из-за угла донёсся новый взрыв ликования — толпа что-то скандировала. Очередной залп фейерверков со свистом взмыл в небо, осыпав переулок разноцветными искрами, что на миг осветили их лица, скрытые капюшонами плащей. Толпа между тем продолжала реветь: кто-то выкрикивал тост за «Королеву», и это слово болезненным эхом отозвалось в душе Твайлайт. Время тикало — неумолимое, невидимое. Каждый миг промедления приближал риск быть узнанными гвардейцами Найтмер Мун, чьи тёмные силуэты мелькали в толпе, как тени забытых кошмаров. Эта мысль заставила Твайлайт сильнее натянуть капюшон.

— Тогда делать нам здесь нечего, — твёрдо сказал лейтенант. — Пусть Финч поработает ушами, а мы вернёмся и подождём его у—

— Я не собираюсь ждать! — оборвала его Твайлайт. — Только не сейчас, когда Спайк в их мерзких лапах!

— И что же ты предлагаешь? — спокойно спросил лейтенант. — Штурмовать ратушу?

Твайлайт задумалась. Мимо входа в переулок лениво проходили пони; те, кто замечал странную троицу в тени, не проявляли ни малейшего интереса. Да и с чего бы? Для них это были просто уставшие выпивохи, ищущие кратчайший путь к подушке.

Твайлайт стала фиксировать детали. Стражники вели себя слишком вальяжно: флиртовали с кобылками, громко и глупо смеясь. Некоторые и вовсе сняли доспехи, оставшись в одних шлемах. Жеребята носились без присмотра, что говорило об ощущении абсолютной безопасности. Сам праздник кричал о расточительстве: столы ломились от еды, сидр лился рекой. Создавалось впечатление, что теплицы не просто выращивали пищу, а буквально порождали её из ничего — настолько сытно проходило мероприятие. Кроме того, перемещаясь по городу, она не заметила ни намёка на засады или иные тактические ловушки.

«Неужели… это и вправду не западня? Неужели разнузданная беспечность — не приманка, а обыденная реальность, в которой эти идиоты от всего сердца празднуют свой идиотский день? Неужели я снова ошиблась? Неужели Спайк… — внутренний голос дрогнул, — переполняемый болью и горечью, счёл, что я сгинула в замке Двух Сестёр? Возможно, лейтенант прав, и Спайк, сломленный отчаянием, просто разрушил всё в пещере и ушёл к… да хоть к Мунденсер? Нет, в Кантерлот после всего случившегося он бы не сунулся. Может, заблудился в лесу? Или, решив, что я мертва, отправился разыскивать родителей, чтобы сообщить горькую весть? Или вовсе присоединился к драконам, чтобы сражаться против Найтмер Мун?»

Внезапно музыка стихла, сменившись аплодисментами. На второй этаж ратуши вышел пони. Он водрузил передние копыта на резную балюстраду, театральным жестом призывая к тишине. Оратор был упитан, а из его осанки буквально сочилось напыщенное самодовольство. Жеребец разразился пламенной речью: расточал комплименты городу, хвастался, что Понивилль теперь на отличном счету у самой Королевы, которой чрезвычайно понравился их роскошный подарок на годовщину правления. Он заявлял, что отныне верные подданные не будут знать ни в чём нужды! И всё это, разумеется, — благодаря ему, их новому, самому проницательному и деятельному мэру за все годы.

Речь была недолгой и пустой. Закончив, он щедро осыпал толпу воздушными поцелуями, попросил не забывать голосовать за него на предстоящих выборах и скрылся в здании под новые, уже менее восторженные аплодисменты. Музыка вновь заиграла, и кутёж возобновился с прежней силой.

Лейтенант, так и не дождавшись ответа от погружённой в думы Твайлайт, тихо вздохнул и предложил план действий.

— Я пойду, разузнаю обстановку. У пьяных языки развязаны, возможно, кто-то что-то видел или слышал, — сказал он, готовясь выйти из тени.

В этот момент в переулок, пошатываясь, ввалился единорог. Тот тяжело дышал, а в магической ауре покачивалась полупустая кружка сидра. Пони явно зашёл в переулок, чтобы справить нужду, но в полумраке смутно различил очертания притаившихся фигур. Испугавшись грабителей, он тут же залепетал заплетающимся языком:

— Эй, тихо, тихо, братцы… с меня нечего взять! И бита ломаного нет, клянусь!

Твайлайт мгновенно переключилась и сделала шаг вперёд, стараясь говорить мягко, но уверенно:

— Успокойтесь. Мы не грабители. Мы — разведчики из Сэддл Мадре, и нам срочно нужна помощь.

Для убедительности она легонько вынула из-под плаща серебряную подвеску в виде полумесяца — знак, который мог сойти за опознавательный.

— Какая ещё помощь? — недоверчиво буркнул единорог, щурясь.

— Скажите, происходило ли в городе что-нибудь необычное за последние дни? — спросила Твайлайт.

— Необ-бычное? — единорог икнул и оживился, явно радуясь возможности поболтать. — Да ещё бы! Я сегодня сто-о-олько новостей наслушался! Позавчера какие-то жулики обчистили лавку на окраине. Потом, слышал, около железнодорожной станции нашли мертвеца — страшное дело! Говорили ещё, будто видели дракона, настоящего, мать его! А ещё в городских спа отменили скидки на—

— Дракона? — Твайлайт перебила болтуна. — Когда? Где именно?

— Сам-то не видел, — испуганно отмахнулся единорог. — Я только к празднику в город вернулся. Кто ж такое пропустит, а?

— Мы здесь как раз по этой причине, — быстро сориентировалась она. — У нас крайне важные данные. Скажите, кто в городе мог бы знать подробности? С кем поговорить о драконе?

— Без понятия, мисс, — пожал плечами собеседник. — Вам бы прямиком к мэру. Он как раз в ратуше, только что с балкона речь толкал. Только… — он окинул грязные, измождённые фигуры оценивающим взглядом, — не в таком виде, уж простите за прямоту. Сходите сначала в спа, приведите себя в порядок.

Твайлайт кивнула, отпуская пони. Тот, смущённо поклонившись, вдруг сунул свою кружку в копыто растерянному Старлайну и, пошатываясь, выбрался обратно на освещённую улицу. Старлайн посмотрел на лейтенанта тревожным взглядом.

— Твайлайт, не совершай импульсивных действий, — начал лейтенант. — Давай не будем горячиться. Для начала подумаем и составим план. Что ты хочешь сделать — вот так просто ворваться туда и требовать ответа?

— А что мне ещё остаётся? — прошипела Твайлайт в ответ, стискивая зубы до хруста. — Спайк где-то здесь! В плену этих самодовольных ублюдков! Если потребуется, я выбью правду из каждого в этой ратуше, заберу его, и никакая стража меня не остановит!

Сказав это, она выхватила у Старлайна кружку и одним решительным глотком осушила её. Твайлайт старалась, чтобы жест выглядел дерзко, но когда допила последние капли терпкого сидра, лицо исказила невольная гримаса отвращения. Швырнув кружку в угол, она бесцеремонно вышла из переулка, направившись к зданию ратуши. Лейтенант и Старлайн, обменявшись красноречивым взглядом, бросились вслед.

Окружённые галдящей толпой, они притворились пирующими и прильнули к одному из наскоро сколоченных столов на деревянных ко́злах. Столешница была завалена пустыми кружками и объедками, но пони вокруг слишком увлеклись весельем, чтобы обращать внимание на бардак. Угощения разносили беспрестанно и, судя по всему, совершенно бесплатно.

— У входа вижу двоих. Надо их отвлечь, — склонившись к Твайлайт, прошептал лейтенант.

Он указал взглядом на высокие дубовые двери. Там, подобно тёмным изваяниям, замерли двое бэтпони — гвардейцы Найтмер Мун. Их жёлтые глаза бесстрастно скользили по толпе, выискивая малейшую угрозу. Никто не проходил мимо них внутрь.

— Можно устроить потасовку где-нибудь рядом, чтобы выманить их с поста, — продолжил лейтенант.

— Или пожар, — добавил Старлайн.

— Нет, — резко оборвала их Твайлайт. — Обойдёмся без пожаров. И без драк. Мы не должны поднимать панику. Они не должны даже заподозрить о моём присутствии раньше времени. Нужно их обмануть.

— Что ж, тогда у меня созрел план, — ответил Старлайн. — Пойдёмте обратно.

Они протиснулись сквозь толпу и вернулись к переулку, который, однако, уже был «занят»: тот самый подвыпивший единорог снова оказался там, но был застукан двумя городскими стражниками, устроившими ему неспешную и унизительную «воспитательную беседу».

— Глядите! — восторженно сказал Старлайн. — Те двое, патрульные — как раз то, что нам нужно! Идеально. Сейчас я заманю их вглубь переулка, а вы поможете мне их скрутить. Ну или просто вырубить. Заберём доспехи и притворимся стражниками с тобой, лейтенант. Подменим караульных на входе и дадим Твайлайт проскочить внутрь.

— Это и есть вся твоя идея? — Лейтенант смотрел на него с откровенным недоверием. — С чего ты взял, что сработает? Это же гвардейцы! Ты, кстати, сам из их рядов. Поступил бы на их месте столь опрометчиво? Нас раскусят и навалятся всем скопом. У нас даже плана отхода нет.

— Это, конечно, не самая изящная мысль, — вмешалась Твайлайт, — но если уж рисковать, то по-крупному. У меня есть вариант получше. На почётную гостью в нынешнем виде я не слишком похожа, — она кивнула на потрёпанный плащ. — Так что вы проведёте меня внутрь как схваченную диверсантку. Скажете, что мэр должен разобраться со мной лично. Если не сработает и нас развернут, то хотя бы выглядеть всё будет правдоподобно.

Твайлайт натянула капюшон сырого плаща пониже, стараясь скрыть не только метку на боку, но и фиолетовые пряди чёлки.

Так они и поступили. Твайлайт и лейтенант наблюдали, как Старлайн, приняв развязную походку, прошёл мимо стражников и с преувеличенной небрежностью плюнул одному из них почти под ноги. Завязался короткий разговор, слов которого не было слышно из-за гула толпы, но по резким движениям головы стражника стало ясно — он весьма недоволен. Тогда Старлайн, с вызовом глянув тому под забрало, плюнул ещё раз — прямо в лицо, — и тут же метнулся в тёмный переулок, как вспугнутая ящерица. Стражники, позабыв обо всём на свете, ринулись за ним. Как только их хвосты исчезли в тенях, Твайлайт и лейтенант поспешили следом.

Когда они вбежали в переулок, Старлайн уже лежал на земле, потирая морду: один из стражников успел метко зарядить копытом в глаз. К счастью, это были не элитные бэтпони, а обычные городские стражи, следившие за порядком во время празднества. С ними Твайлайт справилась почти играючи: мощный, отточенный всплеск телекинеза сдёрнул шлемы и с силой приложил бедняг лбами друг к другу. Оба рухнули на булыжники.

Стащив доспехи и спрятав бесчувственные тела в пустые бочки неподалёку, они переоделись. Быстро набросали план действий на случай непредвиденных ситуаций и направились к ратуше.

— Куда идёте? — остановил их бэтпони у входа.

— Эта потаскуха — из Вечнодикого леса! — отчеканил Старлайн из-под закрытого забрала, грубо подтолкнув Твайлайт вперёд.

— Так ведите её прямиком в темницу, зачем сюда тащите всякую шваль? — огрызнулся гвардеец, не меняя позы.

— Это внештатная ситуация, — попытался выкрутиться лейтенант, заметив, как Старлайн начал нервно переминаться с ноги на ногу. — Она сновала возле теплиц, похоже, саботаж задумала или чего похуже! Так, дрянь? — Он ткнул Твайлайт в бок. — А ну, отвечай!

— Да пошли вы, ублюдки, со своими теплицами, вашим сраным праздником и мэром в придачу! Мы всё равно разнесём их вдребезги! — прошипела Твайлайт, не поднимая лица.

Она вложила в голос всю накопленную за год горечь и ненависть, и это прозвучало на удивление убедительно.

Один из стражников смерил скрюченную фигуру Твайлайт оценивающим взглядом, перевёл его на товарища и лишь пожал плечами.

— Вот глупая. Что ж, мэр с удовольствием побеседует с тобой насчёт порчи имущества, прежде чем тебя превратят в камень. За мной.

Второй гвардеец отворил массивные, на удивление незапертые двери. После неуёмной энергии народных гуляний отряд резко попал в иной мир — мир выверенной, утончённой аристократической жизни. Высокое, просторное здание ратуши было украшено шёлковыми флагами и гобеленами с вытканными изображениями луны и звёзд. По-видимому, на здание было наложено мощное заклинание звукоизоляции: здесь не было слышно ни уличной музыки, ни криков толпы, ни грохота фейерверков.

На одном из балконов, нависающих над холлом, расположился струнный квартет, негромко наигрывавший классику для собравшихся гостей. Их было немного, пять-шесть десятков, но каждый блистал холодным изяществом и демонстративной роскошью, словно редкая драгоценность в бархатной шкатулке нового мира.

Когда группа вошла в зал, несколько аристократов обратили на них внимание, брезгливо кривя носы. Они уводили взгляды в сторону, стремясь минимизировать любой контакт с «чернью». Сердце Твайлайт на мгновение сжалось от страха: она узнала несколько лиц — кантерлотские аристократы по какой-то причине решили отмечать праздник в Понивилле вместо столицы. Твайлайт было задумалась, почему они здесь, и что это могло значить, но её конвой остановился.

Бэтпони отсалютовал своему капитану, стоявшему у подножия лестницы, и быстро шепнул ему что-то на ухо. Капитан в парадных, отполированных до зеркального блеска латах лишь едва заметно кивнул, не выразив ни тени эмоций. Отсалютовав ещё раз, гвардеец развернулся и чинно вернулся на пост.

— Значит, поймали ещё одного террориста? — голос капитана-бэтпони, низкий и простуженный, был обращён к Старлайну. — Что ж, господин Филси Рич будет весьма доволен таким презентом. Тащите её наверх!

Они проследовали за капитаном на второй этаж. На просторном балконе, застеленном бордовым ковром, компания пони вела светскую беседу, наигранно посмеиваясь. Трое единорогов во фраках поднимали бокалы с вином и шампанским. Среди них стоял полноватый земнопони песочного оттенка с тёмной, зализанной назад гривой, одетый в деловой костюм мейнхэттенского кроя. Рядом с ним находилась розовая пони с фиолетовой гривой, уложенной в сложную причёску. Острые, тонко выщипанные брови и самодовольная, хищная улыбка делали выражение её мордочки откровенно злобным, а роскошное вечернее платье из переливчатого шёлка мерцало в свете хрустальных люстр. Шею обрамляло невероятно дорогое и настолько же безвкусное колье из крупных бриллиантов. Вокруг сновала суетливая фотограф-кобыла, камера которой щёлкала с нервирующей частотой.

Завидев капитана, мэр, казалось, повеселел ещё сильнее. Его широкая деловая улыбка стала ослепительной. Сделав извиняющий жест собеседникам, он властной походкой подошёл к прибывшим.

— Господин мэр, как и приказывали, — отрапортовал капитан, притопнув копытом. Его жёлтые пронизывающие глаза на миг задержались на лейтенанте Стиле.

Быстро сориентировавшись, лейтенант выпалил громче, чем следовало:

— Мы схватили её у теплиц, господин мэр! Она намеревалась учинить диверсию… Сломать конструкции хотела, подлая тварь!

— О, какая восхитительная неожиданность! — воскликнул мэр. — Ещё одна слепая бунтарка, осмелившаяся покуситься на зёрнышки нашего будущего? — Он рассмеялся коротко и отрывисто, а полуприкрытые глаза излучали не радость, а холодную нарциссическую эйфорию. — Надеюсь, она не успела воплотить гнусные замыслы в жизнь? — сладко протянул он, приближаясь к Твайлайт. — Иначе вам двоим не хватит всей жизни, чтобы рассчитаться со мной за ущерб.

— Вообще-то… э-э… успела, — имитируя страх и сжавшись, словно боясь расправы, пропищал Старлайн, явно пародируя Финча.

— Что-о? — Филси Рич понизил голос. Глаза сузились, улыбка мгновенно сошла с лица. Он шагнул ближе, пристально осматривая Твайлайт, словно трофей. Его дыхание пахло дорогим вином. — Ты осмелилась повредить мои теплицы? Мои жемчужины, что кормят мой город и половину Эквестрии в придачу? Вы, убогие саботажники, жаждете обречь всех на голод? Вечная ночь даровала нам эру технологического прогресса, а ты и подобные тебе отбросы цепляетесь за эру вечного застоя! Ха! Знаешь ли ты, ничтожество, что благодаря мне Понивилль процветает как никогда прежде? Королева лично отметила мои заслуги! Я — Филси Рич, мэр этого города, и моя воля здесь — закон! Хочешь, я отдам приказ казнить тебя прямо на месте?

Твайлайт медленно подняла голову. Глаза сузились от напряжения, но она, стиснув зубы, заставила себя сохранять маску покорности, продолжая разыгрывать роль.

Филси Рич демонстративно рассмеялся и наклонился так близко, что его морда оказалась в сантиметрах от её лица. Не чувствуя ни капли угрозы, он упивался моментом абсолютной власти:

— Что же, даже не попытаешься вымолить помилование, как твои дружки?

Розовая кобыла в шёлковом платье презрительно фыркнула. Она приблизилась лёгкой походкой и окинула всех ледяным взглядом. Фиолетовые локоны, уложенные в идеальную причёску, слегка колыхнулись, когда она надменно задрала острый подбородок.

— Дорогой, не утруждай себя общением с этой пакостью, — сладко проворковала спутница мэра. — Посмотри на неё: вся в нечистотах, как крыса из канавы. Вели вышвырнуть её отсюда, не порти гостям настроение. Она воняет.

Трое единорогов-аристократов стояли чуть поодаль, перешёптываясь. Находившаяся с ними изящная единорожка с умопомрачительно длинными и тонкими ногами, похожая на стилизованную античную статую, грациозно наклонила голову. Рог незнакомки мерцал едва заметной бледно-розовой аурой в тон гриве. Она лениво взболтнула вино в бокале, скрестив передние ноги, позируя для фотографа.

— Действительно, мэр Рич, — вставила она мелодичным, но надменным тоном. — Эта… балахвостка не заслуживает нашего внимания. Мы собрались здесь, дабы отпраздновать ваш триумф — эти теплицы, этот праздник! Королева будет в восторге от вашего отчёта.

Филси Рич рассмеялся — коротко, отрывисто и самодовольно. Глаза заблестели от лести; он выпятил грудь, поправляя красный галстук.

— Вы называете это прогрессом? — голос Твайлайт прорезал тишину. — Ты просто наживаешься на страданиях других! Вы — паразиты. А твоя «королева» — узурпаторша, и вы все пресмыкаетесь у её копыт, как черви! Все мы, кто ещё помнит солнце и верит в его возвращение — не только пони, но и грифоны, и даже драконы — никогда не склоним головы перед этой тварью на троне!

Капитан-бэтпони едва заметно напрягся. Лейтенант Стил уловил почти неосязаемое смещение центра тяжести в стойке противника и сам застыл в готовности.

— О, как мило! Какое красноречие! Неужто весь этот прекрасный год ты провела, роясь в сточных канавах? Грифоны побросали свои города и удрали в неизвестном направлении. Ха! А твои драконы — это ж надо было такое выдать — уже не помешают Королеве Найтмер Мун, потому что все поголовно истреблены Её волей. Ну ладно, признаю: горстка уродливых ящеров, видимо, уцелела, раз они осмеливаются являться в мой город.

Твайлайт замерла. Сердце забилось частой, тяжёлой дробью, заглушая музыку. Она резко вскинула голову, и широко раскрытые глаза вспыхнули холодной яростью.

— Где он? — прошипела она. — Что вы с ним сделали? Говори. Живо.

Филси Рич непринуждённо пожал плечами в такт мелодии, а его улыбка растянулась до ушей, словно он рассказывал анекдот:

— А ты как сама думаешь, что ждёт врагов короны?

Старлайн вовсю нервничал: копыто, которым он «сдерживал» Твайлайт, предательски задрожало, а из-под шлема выкатилась крупная капля пота и упала на паркет.

Лейтенант Галлант Стил мгновенно почувствовал напряжение в воздухе, как за мгновение до удара молнии. Он уловил движение краем глаза: копыто противника просвистело в воздухе, целя ему в челюсть. Стил резко откинул голову вбок, и удар прошёл вскользь. Понимая, что маскарад окончен, лейтенант рявкнул, раскрывая себя:

— ЗА СЕЛЕСТИЮ!

Он всем телом врезался в капитана-бэтпони, отбрасывая того к провалу лестницы. Они сцепились, катясь кубарем по ступеням; грохот доспехов эхом разнёсся по ратуше, заглушив музыку. В яростном клубке мелькали копыта, сыпались слепые удары. Бэтпони прошипел и вонзил острые клыки в незащищённую шею лейтенанта, и кровь брызнула на пол.

Старлайн ринулся на помощь. Рог сержанта вспыхнул, и, подхватив тяжёлый подсвечник, он вклинился в драку. Музыка прервалась, по залу прокатился испуганный ропот. Гости замерли, уставившись сначала на дерущихся у лестницы, а затем, как по команде, подняли головы к балкону, где стояла Твайлайт.

Больше ничем не сдерживаемая, она пришла в бешенство. Глаза полыхнули фиолетовым огнём, воздух вокруг задрожал. Филси Рич побледнел, самодовольство мигом испарилось.

— П-подождите! Что вы… Я не понимаю! — запинаясь, выпалил он, отступая. — Чего вы хотите? Золота? Драгоценностей?

Твайлайт стиснула зубы, её терпение лопнуло. Она перешла в наступление, и голос стал жёстче:

— Опиши дракона!

— Н… небольшой, зелёный… Я… я скажу всё, только не трогайте!

«Спайк!»

— Приведите его сюда. Немедленно! Мы заберём его и уйдём, или я сотру этот город в пыль. Выбирай, мэр!

Один из аристократов, белый как снег единорог с моноклем и голубой гривой, ахнул:

— Святые алмазные подковы… это же Твайлайт Спаркл!

Глаза Рича метались, ища хоть какую-то лазейку, хоть тень спасения в окружающей роскоши.

— М-мы пытались обойтись с ним м-мягче, но он сопротивлялся… Пожалуйста, пощадите! Это не моя вина!

«Пытались обойтись мягче!»

— ЧТО ВЫ С НИМ СДЕЛАЛИ?! — Усиленный магией голос Твайлайт грохнул ударом грома, сотрясая стёкла в высоких окнах и заставляя гостей вжать головы в плечи. Эхо покатилось под сводами.

Тихий лепет Филси Рича почти потонул в гуле схватки, продолжавшейся внизу, но слова, которые он выдавил, пробились сквозь шум с ужасающей ясностью.

— Д-дракона отправили как подарок Королеве! Десять лун назад… побили за сопротивление и увезли в Кантерлот! Пожалуйста, это всё, что я знаю!

Он отступил, пятясь к перилам балкона и сливаясь с перепуганной кучкой аристократов. Теперь накрахмаленные воротнички и безупречные смокинги казались им смертельными удавками.

Для Твайлайт мир сузился до точки. Грохот схватки бэтпони со Стилом и Старлайном исчез. Яростный гнев, пылавший в груди, погас. Наступила абсолютная, звенящая тишина, в которой пульсировала только одна чудовищная цифра.

Десять.

Десять восходов луны, которых он не видел, свернувшись калачиком на сыром, холодном полу темницы. Десять бесконечных ночей в каменном мешке подземелий Найтмер Мун. И пока он там — один, напуганный, избитый, — они здесь пьют. Смеются. Жуют канапе. Празднуют ничтожную, купленную предательством безопасность под сенью тирании.

Тишина внутри лопнула. Вернулся не гнев — нечто похуже. Холодная, всесокрушающая лавина вымела прочь здравомыслие, остатки сомнений и милосердия, оставив лишь пульсирующий кристалл ярости. Волна энергии взорвалась, расходясь от неё во все стороны.

«Они пытали его. Издевались над ним. Спайк в когтях этой твари, а эти мрази празднуют, обжираются и танцуют под луной, которую она навязала всему миру!»

Эта мысль стала последней каплей. Внутри что-то треснуло — последний хрупкий барьер, удерживавший остатки рассудка. Эликсир Зекоры, всё ещё бегущий по венам, нашептывал в уши и подталкивал, превращая боль в чистую, первозданную силу.

Аристократы, потеряв дар речи, ринулись к единственной лестнице. Путь им преграждала лишь одна фигура, но воздух вокруг Твайлайт колыхался маревом, искажая черты, делая её высокой и жуткой. От неё исходил не звук, а давление, сжимающее лёгкие и заставляющее сердца биться в панической аритмии.

Воздух на балконе закипел. Её рог вспыхнул ослепительным фиолетовым светом, и магическая волна хлестнула по балкону, как невидимый кнут, издав вибрирующий рокот. Хрустальные бокалы на столах взорвались градом осколков, впивавшихся в кожу гостей и оставлявших кровавые порезы на ухоженных мордах. Массивные дубовые столы сплющило в щепу, придавив к полу незримой тяжестью. Перила скрипнули, застонали и выгнулись наружу, словно вырванные рёбра. Твайлайт стояла в эпицентре шторма: грива и хвост метались в незримом урагане, плащ сорвало и унесло куда-то высоко под потолок, а глаза превратились в две узкие щели адского сияния.

Каждая мысль была взрывом, каждый образ — костром, испепеляющим остатки эмпатии. Она видела Спайка: маленького, смелого, до конца верного, в крови от побоев и в цепях, заклеймённого раскалённым железом. Видела его потухшие глаза, полные боли. Пока она спала в тёплой хижине, он валялся в сырой темнице и верил, что она вот-вот явится и спасёт его. «Почему он пришёл сюда? Почему я позволила себе задержаться на целый месяц?» — кричал голос внутри, но он растворялся в рёве ярости, превращавшей её в бурю неконтролируемой злобы.

С криками, в которых смешались ужас и отчаяние, аристократы стали один за другим прыгать с балкона. Их фраки и платья развевались, как крылья падших ангелов; тела шлёпались о деревянный пол с гулким стуком. Гости внизу завопили и ринулись к выходу, забаррикадировав двери сплошной стеной и не давая гвардейцам снаружи прорваться внутрь.

— ТВАЙЛАЙТ! — что есть мочи прокричал лейтенант Стил, видя происходящее. Он стоял внизу, прижимаясь к стене; его белый гамбезон был залит кровью. Рядом Старлайн, сидя верхом на бездыханном бэтпони, исступленно лупил того по морде. — Твайлайт! Остановись, прошу тебя! Это не то, кем ты являешься!

Она не слышала. Не могла услышать. В венах вместо крови полыхал холодный огонь зелья Зекоры, разрывая последние связи с реальностью, жалостью, сомнением. Он пульсировал, как второе сердце, нашептывая: «Отомсти. Накажи. Уничтожь». Контроль вопреки назначению эликсира был не просто потерян — он был сожжён дотла. Сознание превратилось в хаотичную круговерть, где образ Спайка в цепях сталкивался с лицами смеющихся аристократов, и каждое такое столкновение рождало новый слепой разряд энергии.

Рог изверг сноп фиолетовых молний. Они вгрызались в стены, вырывая куски штукатурки и древесины, словно когти плоть. Толстые балки потолочных перекрытий треснули, извергая облака пыли. Огромная многоярусная люстра сорвалась и рухнула вниз с оглушительным звоном, чудом никого не раздавив. Холл погрузился во тьму, нарушаемую лишь светом редких канделябров да сполохами бушующей магии.

Именно в этот миг, вдребезги разбив окно верхнего этажа, в зал влетел, словно снаряд из катапульты, ещё один бэтпони в чёрной броне. Его тактика была простой и смертельной: всем весом, всей мощью подкованных сталью задних копыт — в спину обезумевшей чародейке.

Мир превратился в застывшее желе.

Твайлайт почувствовала опасность, ощутив разрежение воздуха: восприятие сдвинулось, время замедлилось до темпа падения капель смолы, и каждый миг казался вечностью. Даже не оборачиваясь, она видела траекторию летящего гвардейца, искривление воздуха за его перепончатыми крыльями, решительную складку бровей на переносице и облако стеклянных осколков, следовавшее за ним.

Твайлайт повернула голову. Движение было плавным, бесстрастным, как поворот шестерни в смертоносном механизме. Безэмоциональное лицо встретилось со взглядом нападавшего. В её глазах не осталось ничего знакомого — только холодный, сфокусированный, нестерпимый свет сверхновой, разрываемой магией. Перед самым столкновением вокруг неё сформировался монолитный саркофаг, отсекающий её от мира. Бэтпони, не способный ничего изменить, движимый огромной скоростью и инерцией, впечатался в него. Собственный импульс стал для него орудием казни.

Сначала сдались копыта. Хрящи хрустнули с тошнотворной сочностью, затем волна разрушения побежала вверх по ногам. Большие берцовые кости вывернулись и разломились на острые части, которые, противостоя инерции тела, продолжили движение. Они разрывали изнутри мышечную ткань, сухожилия и кожу, вырываясь наружу в снопе алых брызг. Мышцы, сжатые чудовищной перегрузкой, превратились в кровавую пасту. Ноги сложились в уродливую гармошку из мяса и осколков.

Лицо бэтпони в этот миг оставалось неизменным — сосредоточенным, яростным, преданным своей королеве. Но когда волна столкновения докатилась до торса, когда кости таза треснули с сухим, гулким звуком, на морде медленно, мучительно медленно, как на фотобумаге, проступило непонимание.

Тело ещё не успело окончательно погасить скорость, как окружающий воздух сжался, а затем расширился с пронзительным грохотом. Огромный участок стены ратуши вырвало наружу, будто гигантская лапа выгребла кусок здания. Ударная волна, видимая кольцом искрящегося воздуха, со звуком рвущегося шёлка разнеслась в пространстве, выбивая оставшиеся окна и сметая всё на своём пути. Балкон обрушился с оглушительным треском, но Твайлайт не упала. Она зависла в воздухе; тело окутала аура левитации, вибрирующая от переизбытка силы. Её глаза горели ослепительным светом, освещая руины, как маяк в ночи.

Старлайна выбросило на улицу ударной волной, словно пушечное ядро. Он беспомощно перевернулся в воздухе, снёс шатёр с лимонадом, разметав стойки и бочонки, и наконец рухнул на землю, круша столы и посуду. Тело прокатилось по площади, собирая конфетти и обрывки гирлянд, сбивая с ног встречных пони.

Весёлая, пёстрая толпа вздрогнула, увидев, как стена ратуши обращается в облако мелких обломков. Единый пронзительный вопль поднялся от сотен глоток. Сборище празднующих, мгновение назад танцевавших под звёздами, бросилось врассыпную. Пони опрокидывали котлы с глинтвейном, топтали сорванные маски и сшибали друг друга в панике.

Оставшиеся стены ратуши затрещали. Со страшным скрежетом рухнула крыша, погребая под лавиной балок и черепицы тех немногих, кто оставался внутри. Туча пыли взметнулась к небу густым саваном, поглотив крики.

Финч, укрывшийся под столом и прикрывавший глаза от сора, с ужасом взирал на руины.

— Ребята! — Он сорвался с места, бросился вперёд и едва не сбил возникшего из марева одинокого пони. — Старлайн! Лейтенант! Твайлайт!

Буквально через несколько шагов пегас наткнулся на Старлайна. Его шлем слетел, нагрудник был помят, а в незащищённые участки тела впились многочисленные щепки и осколки стекла. Дыхание сержанта было тяжёлым. Он пытался перевернуться на спину, но задние ноги лежали неподвижно.

— Милостивое Солнце! Старлайн! Что… что произошло? Какого чёрта?! — Финч рухнул на колени. Голос дрожал, копыта замерли в сантиметре от тела друга: он боялся причинить ещё больше боли.

Старлайн закашлялся, выплюнув розовую слюну.

— Твай… Твайлайт… — прохрипел он, жадно глотая воздух. — Она… её не остановить. Финч… Она не видит нас…

Твайлайт не видела ничего. Ярость, сжатая до алмазной твёрдости, требовала выхода. Она медленно взмыла над руинами ратуши, словно сиреневое солнце в облике единорога. Грива и хвост метались вокруг, как живые существа, пронизанные статическим электричеством. Из её глаз били лучи ослепительного света, прорезавшие клубящуюся пыль словно лазеры.

Лейтенант Галлант Стил, чудом уцелевший, выбрался из-под груды досок. Кашляя от едкой пыли, он сбросил тяжёлые доспехи. Рядом из-под завала торчала голова молодого жеребца; его глаза были полны ужаса.

— Держись! — прохрипел лейтенант, подхватывая обломок балки. — Я вытащу тебя!

Напрягая все мышцы, он приподнял тяжесть, высвобождая несчастного. Тот всхлипнул, судорожно кивнул в немой благодарности, и они, поддерживая друг друга, поковыляли к ближайшему укрытию — перевёрнутому фургону на краю площади.

— Что это за демон? — прошептал лейтенант, глядя на парящую фигуру Твайлайт. — Это… она?

Финч со Старлайном оказались неподалёку. Сквозь завесу пыли и летающего мусора пегас заметил белый гамбезон командира.

— Лейтенант! — крикнул он, перекрывая вой ветра. — Нам нужно бежать! Она не в себе!

Крик вырвался из её глотки, но это был голос самой магии, голос бури — раскат грома, усиленный в тысячу раз магическим резонансом. Он прокатился над крышами, заставляя припасть к земле даже тех, кто уже добрался до окраин. Одно-единственное слово, в котором слились вся боль, отчаяние и ярость:

— СПАЙК!!!

Имя пронеслось над городом, сокрушая стёкла и сотрясая фундаменты. Казалось, сама Вечная ночь содрогнулась от этого звука.

Ветер завыл сильнее, подхваченный магическим полем. Вокруг Твайлайт начал формироваться вихрь из пыли и обломков. Торнадо рос, втягивая в себя всё: обрывки флагов, разбитые горшки, праздничный мусор. Воздух завибрировал от мощи, и она взмыла ввысь.

Финч инстинктивно накрыл Старлайна собой, пригибая голову от летящих камней.

— Мы не можем… не можем оставаться здесь! Она нас убьёт! Старлайн, нужно бежать прямо сейчас! Я… я унесу тебя! Куда угодно! В Эппллузу, к Зекоре, куда угодно — только бы подальше! Где нет… этого!

Пегас смотрел на друга умоляющими глазами, ожидая возражений или упрёка в трусости. Но Старлайн лишь закрыл глаза. Когда он снова их открыл, в них не осталось ничего, кроме смирения и бесконечной грусти.

— Ты прав, — тихо сказал сержант. Голос окончательно оборвался, превратившись в еле уловимый шёпот. — Беги. Уноси нас. Пока она не…

Фиолетово-чёрный смерч, мерцающий всполохами молний, поднимал с земли щебень, камни, растерянные шляпки, срывал с петель ставни и двери. Деревянные фахверковые постройки, окружавшие площадь, рассыпались песчаными замками. Соломенные крыши втягивались в безумный круговорот её горя.

Когда эхо крика раскатилось по пустынным холмам и замерло, торнадо прекратился, внезапно исчерпав мощь. Наступила тишина.

Твайлайт медленно опустилась. Ноги, дрожащие от магического истощения, коснулись земли. Ратуша исчезла. Остался лишь зубчатый оскал фундамента, из которого, как сломанные кости, торчали обломки балок. Окружающие дома стояли покосившись, с вырванными фасадами, обнажая интерьеры гостиных и спален, словно гигантские кукольные домики. Повсюду валялись перевёрнутые повозки и тряпки праздничных украшений. Растерзанные гирлянды мокли в лужах сидра, впитывая его, как бинты кровь.

И ни души. Ни одного живого звука. Праздник был мёртв. В уцелевших домах не горел свет — их обитатели затаились, боясь пошевелиться. Из-под развалин доносился тихий, надрывный плач — слабый, как мышиный писк. Потом и он стих.

Сила иссякла, словно кто-то выключил рубильник. Сияние в её глазах угасало, постепенно возвращая им обычный фиолетовый оттенок. Метка на боку померкла. Магическая буря рассеялась, и в наступившей тишине Твайлайт наконец прозрела.

«Это… это всё я?»

Она обвела взглядом руины. Разум, внезапно освобождённый от наркотического угара ярости, заработал с неумолимой ясностью. Твайлайт не видела тел, но понимала, где именно они сейчас лежат. Под тоннами этих обломков. В этих разрушенных домах. Невинные жертвы, чьими призраками она мучилась в своей пещере. Только что она создала новых.

Воздух внезапно стал ледяным. В горле встал ком, такой огромный и твёрдый, что мешал дышать. Сквозь воспоминания прорвался запах озона и крови, заливающей белоснежный мрамор Кантерлота, и безумный смех Найтмер Мун.

«Она вернулась. Это сделала Она! Я лишь свидетель. Она всё это устроила. Я не… Я не могла… Нет… Только не снова!»

Твайлайт отчаянно цеплялась за мысль, что это лишь кошмар. Сейчас она проснётся в пещере, почувствует ноющую рану на спине, а Спайк будет кормить её супом с ложечки, расскажет пару несмешных анекдотов, и всё это окажется просто дурным сном… Но холод камня под копытами был реален. Запах озона и палёного дерева был реален. Глухая, всепоглощающая тишина вокруг была ужасающей реальностью. Молчащие руины свидетельствовали против неё.

Она отшатнулась от леденящего ужаса перед самой собой. Споткнулась о кусок штукатурки, едва удержав равновесие. Посмотрела на копыта. На них не было крови, но она её чувствовала — липкую, тёплую, впитывающуюся в шерсть.

Не думая, не видя ничего перед собой, кроме расплывчатых пятен сквозь пелену слёз, Твайлайт развернулась и побежала. Прочь от площади. Прочь от руин. Прочь от этого зеркала, в котором отразилось самое страшное её воплощение. Ноги несли её по пустынным, усыпанным мусором улицам в сторону Вечнодикого леса. Он примет её — безмолвный и равнодушный, как принимал всегда: беглецов, изгнанников и чудовищ.

Она неслась сквозь аллеи и огороды, перепрыгивала через низкие заборы и плетни, сбивала бочки у задних дверей. Копыта глухо стучали, выбивая из земли комья грязи. За спиной город медленно погружался в абсолютную тьму. Ни одного огонька в окнах. Спрятались. Спрятались от неё.

Чаща сомкнулась за её спиной, поглотив последние признаки цивилизации. Твайлайт бежала, не разбирая дороги. Колючие ветки хлестали по морде и бокам, оставляя тонкие горящие царапины. Цепкие корни, коварно выползающие из темноты, норовили поймать ногу, бросить лицом в гнилую листву. Она падала. Поднималась. Бежала дальше.

Влетела в ручей, даже не заметив его. Холодная вода взметнулась брызгами и обожгла кожу ледяным прикосновением. Поскользнувшись на камнях, Твайлайт едва удержала равновесие и побежала дальше — мокрая, дрожащая от озноба. Внутри неё зияла ледяная, сковывающая пустота, переходящая в лихорадочную дрожь. Мысли скакали в голове, как испуганные зверьки, не цепляясь ни за что.

«Это не я. Это не я. Я уснула. Спайк разбудит. Скажет, что всё в порядке. Скажет…»

Образ маленького дракона, запертого в темнице, пронзал пустоту, но даже эта боль казалась сейчас чем-то далёким, словно прочитанным в книге.

«Кантерлот. Канализация. Тогда было так же. Это не я. Это Она. Она».

Маршрут, которым она пришла в город, остался далеко слева. Теперь ноги сами выбирали направление — прочь, вглубь, в самую чащу, где не будет никого, кто мог бы её увидеть.

«Это не я. Я была в ратуше. Потом всё закружилось. Это шляпа. Она овладела мной и…»

Но шляпа осталась в сумке. А сумка — в пещере. У неё не было ничего. Только она сама.

Дыхание стало рвать грудь на части. Каждый вдох обжигал лёгкие ледяными иглами. В ушах стучала кровь, и в её ритме чудился топот. Чей-то топот. Прямо за спиной. В двух шагах. Она резко оглянулась, едва не свернув шею, и осветила пространство рогом — там метались лишь тени, пляшущие в такт бешеному сердцу. Но Твайлайт знала. Они шли за ней. Все они. Солдаты Найтмер Мун. Пони из города. Тени из-под завалов с пустыми глазницами. Они не отпустят. Они никогда её не отпустят.

Она побежала быстрее, хотя казалось, что мышцы вот-вот откажут, порвутся и расползутся на волокна. Боль в груди срослась в сплошной огненный шар. Это было даже хорошо: боль заглушала мысли. Пока она бежала, пока каждый мускул кричал от напряжения, в голове оставалась лишь одна простая команда: «Вперёд. Вперёд. Вперёд».

Куда? Неважно. В Тартар. В небытие. В самое сердце тьмы — лишь бы не останавливаться и не заглядывать в пустоту, зиявшую внутри. Только не снова.

Силы покидали её, как вода — треснувший кувшин. Скорость снижалась сама собой. Галоп перешёл в тяжёлую, спотыкающуюся рысь, затем в шаг. Ноги подкашивались, будто налитые свинцом, особенно та, что была когда-то сломана. Твайлайт брела, почти не поднимая копыт и волоча их по прелым листьям.

И тут лес расступился, открыв небольшую, залитую лунным светом просеку. Прямо на пути оказался низкий, почти сгнивший и скрытый мхом пень, едва торчащий из земли. Она не увидела его. Вернее, увидела, но тело уже не реагировало. Копыто зацепилось за край. Мир кувыркнулся. Твайлайт тяжело рухнула на спину, и воздух вырвался из лёгких со звуком спущенного мяча.

Она лежала, уставившись в небо. В вышине между ветвями плыла Луна. Тёмный небосвод прочертил тонкий серебряный штрих и погас. Затем ещё один. Падающие звёзды. Они умирали красиво, беззвучно, никому не причиняя боли.

Где-то совсем рядом мерно и деловито застучал дятел. Тук-тук-тук. Жизнь. Простая, глупая, продолжающаяся жизнь. С опушки донёсся стрекот ночных насекомых. Интересно, о чём они говорят?

Очень далеко, на самом краю слуха, возник иной звук. Колокол. Понивилль. Он звонил не так, как прежде — не размеренным, праздничным благовестом.

Твайлайт слушала; дыхание постепенно выравнивалось, а бешеный стук сердца утихал, растворяясь в этих простых звуках. На мгновение показалось, что можно лежать здесь вечно, смотреть на звёзды и слушать, как дышит мир. Она почти коснулась призрачной грани между бодрствованием и забвением, когда за стеной деревьев снова раздался топот.

«Они идут за мной».

Мышцы, будто облитые кислотой, запылали с новой силой. Твайлайт перевернулась, с трудом встала на ватные, дрожащие ноги и заставила себя двигаться. Не бежать — тело на это уже не было способно, — а идти быстрым, неровным шагом, спотыкаясь на каждой кочке.

Она огляделась и с удивлением узнала местность. Кривое, скособоченное дерево с дуплом, похожим на лицо. Камень, напоминающий спящего медведя. Твайлайт была здесь со Спайком; когда-то давно они случайно забрели в этот странный уголок леса, от которого веяло недобрым. Тогда они пообещали друг другу никогда сюда не ходить, объявив место «запретной зоной».

Мысль о Спайке снова ударила с невыносимой силой.

Чаща впереди была особенно густой. Твайлайт, не раздумывая, рванулась в заросли, продираясь сквозь колючие ветки. Вдруг земля ушла из-под ног.

Крутой, обрывистый спуск. Она не успела даже вскрикнуть. Удар. Смрад тины и гнилых водорослей. Холод. Темнота.

Она беспорядочно забилась, пытаясь понять, где верх, где низ, пока ноги не нащупали илистое дно. Твайлайт оттолкнулась и вынырнула, отчаянно хватая ртом воздух. На поверхности колыхалось отражение Луны, разбитое её падением на тысячи трепыхающихся фрагментов. Это было то самое озеро. То, куда Спайк водил её. Вода показалась неестественно тёплой, почти живой.

«Спайк… — подумала она, закрыв глаза. — Она ведь убила тебя, да? Мой милый, глупый, верный Спайк…»

Твайлайт перевернулась на спину и позволила себе просто держаться на воде, глядя в небо. Луна висела прямо над ней: огромная, холодная, всё ещё прекрасная. Она ничего не требовала. Не осуждала. Просто была. Она так ярко освещала окрестности, что на секунду показалось, будто наступает утро.

Шаги раздались прямо над ней, на вершине обрыва. Кто-то стоял на краю и смотрел вниз.

«Пора», — решила Твайлайт без всяких эмоций. Она сделала глубокий, дрожащий выдох, опустошая лёгкие, и начала погружаться. Темнота и тишина принимали её. Здесь не будет ни кошмаров, ни запаха крови, ни собственного отражения.

— Твайлайт!

Голос лейтенанта Галланта Стила был надорванным от долгого бега. Он стоял на краю, грудь тяжело вздымалась, выпуская клубы пара в холодный воздух. Некогда белый гамбезон лейтенанта теперь был в грязи, на воротнике расплылось большое тёмное пятно. Грива выбилась беспорядочными прядями и лезла в глаза.

На поверхности показалась копна волос, потемневших от влаги, а затем и вся голова. Твайлайт не смотрела на него — взгляд был устремлён в тёмную чащу на другом берегу.

— Твайлайт, что ты делаешь? Ради всего святого, выходи!

— Зачем? — голос был плоским, безжизненным, как поверхность озера. Она повернула к нему голову; её глаза в лунном свете казались огромными и пустыми, точно окна в разрушенных домах. В них не было слёз — лишь глубокая, бездонная усталость, граничащая с помешательством. — Чтобы посмотреть на чудовище? Вот оно, перед тобой. Насмотрелся?

— Твайлайт, выслушай меня. Пожалуйста, — он сделал шаг вперёд, к самому краю, будто хотел спуститься, но удержался. — То, что было там… Я видел, видел всё. Но это не делает тебя чудовищем.

К его удивлению, она тихо засмеялась.

— Да? — она медленно покачала головой. — Ты видел, что я там устроила? Понимаешь, сколько их теперь? Я… — голос дрогнул, на секунду в нём прорвалось что-то дикое, истерическое, но она с силой загнала эмоцию обратно, продолжая странным, почти небрежным тоном: — Я наверняка убила кучу народа. Це-е-елую кучу. Веселящихся, танцующих, жующих пончики.

— Ты не чудовище, — повторил он, сжав челюсти. Лейтенант говорил не только ей: он боролся с чем-то внутри себя, заставляя слова звучать с убеждённостью, которой, возможно, не чувствовал. — Ты воин. Солдат. А война… — он замолчал, ища слова, которые не ранили бы ещё сильнее, но таких слов не существовало, — война не бывает чистой. Не бывает того, кто прошёл бы через неё, не запачкав копыт.

В её сознании, как отзвук кошмара, всплыл образ. Седая борода. Усталые, всевидящие глаза, смотрящие сквозь века. Старсвирл. Его дневники. Его шляпа. Его холодная, расчётливая философия, где цель оправдывает всё. Эти слова, эти оправдания… они пахли им. Проклятая шляпа. Проклятые дневники. Проклятые, никчёмные, разбитые вдребезги Элементы Гармонии. Будь всё это проклято. Пусть сгниёт! Рассыплется в прах и пепел!

— Не смей! — её крик разнёсся над озером, вспугнув птиц в лесной глуши. — Не смей говорить этого! Не смей повторять эти… эти мерзкие оправдания!

— Я хочу, чтобы ты осталась жива! — гаркнул лейтенант в ответ, и в голосе зазвучала боль. — И чтобы ты не сдавалась! Твайлайт, я давал клятву защищать Эквестрию и её жителей. Видел, как всё рухнуло в одну ночь. Видел, как Она… как Найтмер Мун… — он с трудом выговорил имя, переводя дух; грудь тяжело вздымалась. — А потом появилась ты. Ты продолжаешь бороться. Ты нашла в себе силы не просто выживать, а идти вперёд, искать ответы, рисковать всем. Если не ты, ученица Принцессы, носительница её надежды, то кто? Кто должен поднять знамя? Кто вернёт Солнце и восстановит справедливость?

Твайлайт смотрела на него, и в пустых глазах что-то шевельнулось.

— Справедливость, — повторила она. — Объясни, какую справедливость я только что принесла в тот город? Кто теперь принесёт её всем тем семьям? Понимаешь? Понимаешь ты или нет, кого сейчас защищаешь? Я — убийца. Убивал ли ты, лейтенант? Когда-нибудь? — голос Твайлайт стал ледяным. — Ты представляешь, что это такое — лишить жизни? Просто… выпустить силу, которая превращает живое, дышащее, думающее, любящее кого-то существо в кусок мяса и сломанных костей? Ты представляешь, каково это потом? Засыпать с этим? — её губы искривились в болезненном спазме, в безуспешной попытке сдержать рыдания, и она заплакала. — Просыпаться с этим? Чувствовать, как это прилипает к тебе, и понимать, что его ничем не смыть?

Она ждала ответа. Молчание между ними повисло тяжёлым, плотным пологом. Лейтенант Стил смотрел вниз, на свои копыта.

— Нет. — Он поднял на неё взгляд; в глазах отражалась та же мука, что бушевала в ней. — Я не знаю, каково это. И слава Солнцу, что не знаю. Но знаю другое: зло нужно останавливать. И иногда, чтобы остановить большее зло, приходится—

— Я убиваю, Галлант! Убиваю снова и снова! С каждым разом внутри что-то отмирает. И становится легче. Легче! И это… это самое страшное. Так кто я после этого? Скажи мне! Кто?!

Он осторожно спустился по крутому склону и зашёл по грудь в воду. Остановившись в нескольких шагах, лейтенант не решался приближаться дальше.

— Я не оправдываю того, что случилось. Но верю, что это была не ты. Это была неуправляемая боль. Отчаяние. Ярость. И если у этой ярости такая мощь… — он сделал паузу, подбирая слова, словно ступая по тонкому льду, — то, может быть, нужно направить такой потенциал… туда, куда нужно. На ту, кто виновата во всём по-настоящему.

Он протянул ей копыто.

— Я хочу увидеть Солнце. Всё ещё верю в Эквестрию. В принцессу Селестию. И верю, что её ученица — не чудовище. Она — последняя надежда.

Твайлайт смотрела на протянутое копыто, затем на измождённое, серьёзное лицо гвардейца, который вопреки всему остался рядом.

— На что? — спросила она шёпотом. — На что мне направить это? На разрушение? Я уже преуспела в этом. На месть? Она ничего не вернёт. На что?

Он не спеша опустил копыто.

— На исправление, — сказал он просто. — Сначала мы найдём твоего друга. Вырвем его из когтей Найтмер Мун. А потом… посмотрим. Но сначала — найдём его. Вместе.

Слово «вместе» повисло в воздухе. Оно было маленьким, хрупким, как первый ледок на луже, но Твайлайт медленно закрыла глаза и протянула копыто в ответ.

Лейтенант потянул, и она позволила вывести себя из воды на пологий берег. Ступив на землю, Твайлайт почувствовала, как ноги подкосились, и осела на мокрый песок. Стил сел рядом, не выпуская её копыта. Так они и замерли в тишине, слушая птичьи голоса и перестук падающих с шерсти капель.

Вдруг в голову Твайлайт, как обухом, ударила мысль. Она заставила её вздрогнуть.

— Там пони под завалами! Они ранены! Мы должны вернуться!

Она попыталась подняться, но тело, наконец осознавшее степень истощения, отказалось подчиняться. Твайлайт лишь судорожно дёрнулась и осталась сидеть. Лейтенант не отпустил её. Хватка стала твёрже.

— Нет, — сказал он тихо, но приказным тоном. — Это именно то, чего бы они хотели. Скоро в город подтянутся отряды из Кантерлота. Следопыты, маги, целые легионы. Они будут искать виновного. И они найдут тебя. Ты не поможешь никому, попав в темницу к Найтмер Мун. Лишь дашь ей ещё один трофей, став уроком для остальных. И Спайк останется там навсегда.

— Но я… я не могу просто—

— Ты можешь, — перебил лейтенант. Его голос приобрёл новые нотки — не только твёрдость солдата, но и странную, почти отеческую заботу. — Я дал тебе клятву, Твайлайт Спаркл, моя единственная задача — обеспечить выполнение твоей миссии. Я не заберу слова обратно. Я — твой гвардеец. Буду защищать тебя даже от тебя самой, если понадобится. Потому что если падешь ты, падет и последний шанс этого мира.

Она смотрела на него, не в силах найти слов. Разум, отупевший от пережитого, с трудом обрабатывал реальность.

— Тогда что… что же делать?

Лейтенант Стил встал и потянул её за собой, помогая подняться.

— Для начала, — сказал он, оглядывая тёмный лес, — надо подумать. А думать лучше в укрытии, у огня, а не на берегу ледяного озера. Мы идём в твою пещеру. Знаешь дорогу?

Она кивнула.

— Тогда веди. Я — за тобой.

---

Впереди показался знакомый тёмный провал, и Твайлайт едва не упала от облегчения. Она переступила порог, и запах пещеры обволок её, как грубое, но бесконечно родное одеяло. Здесь всё было на месте — и вместе с тем необратимо иначе.

Старательно сдерживаемая усталость обрушилась на неё и она медленно осела на холодный пол, прижавшись спиной к шершавой стене.

Едва поддерживая слабый магический свет, она наблюдала сквозь колышущуюся пелену беспамятства за движениями белой фигуры в полутьме. Галлант Стил, не говоря ни слова, поразительно ловко разжёг костёр, после чего подошёл к её старой лежанке из веток и плащей, на которой она спала, казалось, целую жизнь назад. Он аккуратно разобрал груду, вытряхнул мелкий сор и, сняв гамбезон, отбросил его в сторону. Только тогда лейтенант обернулся, встретил её отсутствующий взгляд и просто кивнул в сторону кровати.

Она не стала сопротивляться. Кое-как добралась до лежанки и провалилась в неё.

---

Во сне ей виделось, будто она лежит на берегу озера; вода по капле стекает с шерсти, а замёрзшая Луна светит прямо в лицо, зовя за собой. Открыв глаза, Твайлайт увидела давно изученные, знакомые до каждой щербинки неровности потолка, подсвеченные тёплым светом.

«Спайк развёл костёр. Опять переборщил с хворостом, дымно будет. Надо ему сказать…»

Она смотрела на игру теней на своде. Всё здесь было привычным: книги, каменный стол, тишина. Может, это и правда был лишь сон? Кошмар невероятной яркости. Её губы беззвучно пошевелились. Твайлайт лежала, впитывая ложное ощущение нормальности — эту хитрую, жестокую иллюзию. Боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть хрупкий мираж.

Со стороны входа послышался шорох — осторожный, мягкий звук.

«Ходит на цыпочках, чтобы не разбудить. Глупый».

— Спайк?

Шорох прекратился. Повисла тишина. Затем послышались шаги — не драконьи. В проходе, слегка склонив голову, стоял лейтенант Стил. В его глазах читались беспокойство и неловкость нарушителя чужого покоя.

Вспышка воспоминаний обожгла изнутри, но не вызвала ни новой волны паники, ни рыданий. Да. Так всё и было. Она сделала то, что сделала. Вина стала слишком огромной, чтобы о ней стоило переживать. Беспокоиться об этом было всё равно что беспокоиться о погоде на другой планете.

— Как ты? — спросил лейтенант, остановившись в паре шагов.

— Всё хорошо, — ответила она автоматически и приподнялась. Кость ноги пронзительно заныла, но боль стала уже чем-то привычным.

Она огляделась. Рядом с лежанкой стояла кружка, полная чистой воды. Седельные сумки, брошенные у входа в панике, теперь лежали рядом, а у костра на импровизированной сушилке из трёх длинных палок сох старательно выстиранный гамбезон. Грязь почти смылась, но кровавое пятно на воротнике осталось на месте.

— Я пытался найти что-нибудь съестное, — продолжил лейтенант, слегка отводя взгляд, будто извиняясь. — Окрестности пусты. Но хоть вода есть.

«Здесь всегда было мало еды», — машинально подумала Твайлайт, пока взор блуждал по языкам пламени, пожирающим сырые ветки. Лес кормил скупо, но Спайк знал каждый ягодный кустик и грибной уголок в радиусе пяти километров.

— Я не рискнул отходить далеко, не хотел потеряться, как только луна скроется. Ничего не видел и не слышал, тем не менее расслабляться нельзя — они наверняка отправили поисковые отряды после того, что случилось.

Твайлайт кивнула. «После того, что случилось». Эвфемизм. Удобная фраза, чтобы не называть вещи своими именами. После того, как она снова устроила бойню. После того, как разнесла полгорода. После того, как добавила в кровавый список ещё несколько десятков, а может, и сотен невинных жизней.

— Это неважно, — произнесла она вслух, отпивая из кружки. Вода была холодной и безвкусной.

---

Стил снова уходил на разведку. Возвращался и садился у входа — то снаружи, сосредоточенно наблюдая за лесом, то внутри, следя за Твайлайт с ещё большей внимательностью.

Она уже около часа в раздумьях бродила по пещере; копыта отмеряли один и тот же путь от костра к стене и обратно. Решив прерваться, Твайлайт подошла к поломанной кровати. Ножки, перекладины, изголовье… Всё было старательно обтёсано, соединено без единого гвоздя, на шипах и пазах.

Она провела копытом по резьбе. Древесина была почти гладкой, если не считать труднодоступных мест, куда Спайк просто не мог дотянуться своим скромным набором инструментов. Он старался. Должно быть, потратил на это недели, сидя здесь в одиночестве. На изголовье висели лохмотья, когда-то бывшие плащом. Движимая внезапным импульсом, Твайлайт молча собрала валяющиеся вокруг лоскуты ткани.

— Что это? — Голос Стила раздался неожиданно. Она и забыла, что он здесь.

— Плащ Старсвирла, — ответила она, не глядя на лейтенанта. — Достался в комплекте со шляпой. Так и не поняла, как он работает. Но оставлять его в таком виде… не хочу.

Она отнесла обрывки в центр пещеры, где до сих пор сохранились следы предыдущих экспериментов. Расчистив место от мусора, принялась чертить. Кончик рога засветился, и уголь медленно пополз по камню. Одним магическим импульсом Твайлайт развернула плащ и аккуратно расправила его. Ткань легла ровно, будто сама стремилась сохранить форму, несмотря на разрывы.

Закончив подготовку, она замерла на мгновение, закрыла глаза, ощущая пульсацию магии у основания рога. Потом тяжело выдохнула и опустила голову. Посмотрела на плащ, затем перевела взгляд на свою сумку — и успела сделать лишь шаг, как Стил заговорил снова.

— Твайлайт, — голос прозвучал предостерегающе. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять её намерение.

— Эликсир не виноват, — возразила она, уже доставая синюю бутылочку. — Он не создаёт ничего нового. Лишь снимает ограничители. Усиливает то, что уже есть внутри.

— А что сейчас внутри?

Она не ответила. Вытащила пробку и залпом выпила мерцающее содержимое. Мир вокруг стал невероятно чётким. Магическое чутьё улавливало распад древесины в пламени костра, участившееся дыхание и тревожный ритм сердца Стила. Она посмотрела на плащ, представив магический каркас, матрицу, на которую должна нарасти ткань — и выпустила импульс.

Воздух дрогнул. Края разрывов зашевелились, потянулись друг к другу, бесследно срастаясь, оставляя после себя идеально гладкую, непрерывную материю. Через несколько секунд от повреждений не осталось и следа.

Визуальные образы переплетающихся магических линий начали отступать, оставляя после себя пустоту и лёгкий, знакомый звон в ушах. Она бережно взяла плащ, ощущая тяжесть и гладкость ткани, которая, возможно, была старше самой Эквестрии, и сложила его в квадрат. Свёрток получился компактным и твёрдым, как кирпич.

Твайлайт подняла взгляд и встретилась глазами со Стилом. Он наблюдал за ней; лицо было невозмутимым, но во взгляде читалось напряжённое внимание.

— Ну что, — сказала она ровным, начисто лишённой эмоций тоном, — придумал что-нибудь?

Стил вздохнул, прислонившись к стене.

— Честно? Не очень. Думаю, самым разумным будет убраться отсюда как можно дальше. Мы слишком близко к Понивиллю. — Он помолчал, выбирая слова. — Ты как-то упоминала, что хотела бы узнать, что стало с родителями и братом. Может, стоит попытаться их отыскать? Это дало бы хоть какую-то цель.

Твайлайт долго смотрела на свёрток.

— Хотела, — наконец ответила она отчуждённо. — Но не уверена, что смогу взглянуть им в глаза. Теперь, когда вся Эквестрия знает. Совершенно точно знает, что я — преступница. Да ещё какая. — Она сделала паузу. — Но знаешь, я всё обдумала. На самом деле, я приняла это решение очень давно. Прямо здесь, на этом самом месте.

Её взгляд, всё ещё отуманенный действием эликсира, оторвался от плаща и устремился на Стила. В его глубине горел холодный огонь бесповоротного выбора.

— Если Спайк жив и я пойду за ним в Кантерлот, это будет ловушка. Самая примитивная, очевидная ловушка на свете. Найтмер Мун только этого и ждёт. Этим я ничего не добьюсь, кроме собственной гибели и, с большой вероятностью, его тоже.

— Тогда… — Стил сдвинул брови, следя за ходом её мысли, которая, как он чувствовал, ускользала в какую-то пугающую бездну. — Куда?

Твайлайт крепче прижала к груди плащ.

— В прошлое.

---

Твайлайт выбралась из душного устья пещеры, прижимая к груди сумку, и опустилась на тот самый участок отполированного ветром камня, где провела десятки часов, всматриваясь в сияющие страницы дневников. Она устроилась, прислонившись спиной к холодной, шершавой поверхности большого валуна. Мускулы тут же напряглись от контакта, но физический дискомфорт был предпочтительнее, чем ощущение чужого взгляда.

Она его не видела, но чувствовала: чёткая, неотрывная точка внимания исходила из-за спины — из зыбкого оранжевого ореола у входа. Лейтенант Стил так ни разу и не заснул с тех пор, как они вернулись, а тем временем прошло уже больше суток. Он сидел на своём посту, подбрасывая в огонь ветки, и тяжёлый, бдительный взор постоянно возвращался к её силуэту.

Твайлайт листала дневник, лежащий на коленях. Слова на страницах то проступали, то таяли, повинуясь движению облаков. Она позволила сигилам и витиеватым фразам поглотить себя целиком, вытесняя из сознания всё остальное. Рядом лежала стопка бумаги — десятки листов, испещрённых её почерком, геометрическими набросками и формулами. Чуть в стороне покоилась серебристая кольчуга; она блестела жидким светом, напоминая не доспех, а лужу ртути.

Её копыто отыскало в этой груде четыре листа плотного пергамента. Твайлайт разложила их на земле, совместив слегка обгоревшие от неосторожных магических всплесков края и придавив листы камнями, чтобы не унесло ветром. Из разрозненных фрагментов сложилось единое изображение, напоминающее карту спиральной галактики, увитую колючей проволокой неизвестных рун.

На окраине этого лабиринта, как отдельная звезда, располагался сигил обратной энтропии — один из десятков задействованных в схеме. Тот самый, что вернул иссохшей фиалке из катакомб месяц утраченной жизни. Успех того эксперимента дразнил её. Он был очередным доказательством принципиальной возможности, яркой, но крошечной вспышкой во всепоглощающей тьме задачи.

Зелья Зекоры, благодаря которым всё состоялось, были поразительны. Во всей кутерьме событий она даже толком не обдумала их значимость для магического сообщества. Твайлайт могла бы написать научную диссертацию, проливающую свет на неизвестные доселе эзотерические практики малоизученных народностей и альтернативные пути алхимии. Эх, как бы она щёлкнула этим по носу профессору Инквелл с её закостенелым мышлением…

Но она подозревала: для того, чтобы осветить путь к цели, потребуется не факел, а пламя целой звезды. Не минутная концентрация, а полное, тотальное слияние воли, разума и магии с самой структурой времени.

Эта мысль вибрировала настойчивым гулом, заглушая всё остальное. Есть лишь один шанс. Нужно больше сил. Нужно абсолютное, безупречное совершенство.

Твайлайт собрала листы в стопку, уложила кольчугу и дневник в сумку. Поднялась и направилась прочь от пещеры к своему «полигону» — низкому холму со стёсанной вершиной.

Работа поглотила её целиком. Часы перестали существовать, уступив место бесконечной череде выверенных движений: замер, сверка со схемой, точный росчерк. Кончик рога светился ровным сиянием, выступая одновременно пером, циркулем и резаком. Она вычерчивала борозды, углубляя и расширяя их, а затем заполняла древесной золой, чтобы контраст помогал не сбиться. Весь мир снова сузился до спиралей, углов и пересекающихся окружностей. Здесь не было Твайлайт Спаркл — беглой чародейки, убийцы. Здесь осталась только воля, воплощающая чертёж. Дрожь в ногах от волнения, холод, пробирающийся под кожу, навязчивая мысль о Спайке — всё отодвинулось на периферию сознания, став слабым фоновым шумом, таким же незначительным, как шелест листвы.

Шорох шагов по сухой траве заставил её вздрогнуть, но она не прервалась, продолжая выводить дугу с ювелирной точностью, замыкая её в идеальный круг.

— Как можно столько торчать на холодном ветре? — раздался голос Стила. Он звучал непривычно — не по-солдатски, а как-то неестественно мягко, бережно. — Погрейся у костра хоть немного, отдохни.

Лишь завершив круг, она позволила себе взглянуть на него. Стил стоял в нескольких шагах; лицо, освещённое бледным, скрывающимся за рваными облаками светом луны, напоминало каменную маску. Глубокие чёрные тени лежали в глазницах и под резко очерченными скулами.

— Я ещё не устала, — ответила она. — А вот тебе действительно стоит прилечь. На тебе лица нет.

Лейтенант промолчал, засмотревшись на большой сигил, занимавший почти всю вершину возвышенности. Его взгляд скользил по запутанным линиям без понимания, но с явственным, почти физическим ощущением исходившей от них мощи.

— Это и есть дверь в прошлое? — спросил он наконец.

— Чертёж замка́, — поправила Твайлайт, отряхивая копыто от золы. — И отмычка. И кувалда, если понадобится. Всё сразу.

Она тяжело опустилась на ближайший камень. Тишина обрушилась снова, наполненная воем ветра в высоких древесных кронах, скрипом веток и щебетанием ночных птиц.

— Стил, — начала она, глядя то на него, то на свои запачканные золой копыта. — Что стало со Старлайном и Финчем?

Он вздохнул.

— Знаю, о чём ты думаешь. Забудь. Они живы.

Камень, сжимавший грудь, на мгновение будто треснул, выпустив короткую, жгучую струю облегчения, но тут же вновь сомкнулся. Стил продолжил, и его голос вернул ровную, лишённую эмоций солдатскую интонацию:

— Я видел, как Финч взвалил его на спину, — сказал он, избегая её взгляда. — Потом разбежался и взлетел. Унёс его. Не оглядывался.

Твайлайт поймала себя на том, что пристально изучает его профиль. Ищет микроскопическую дрожь века, затаённое напряжение в челюстях — любой намёк, малейшую трещину в этом гранитном спокойствии.

— Они… отправились к Зекоре? — спросила она, не сводя с него широко раскрытых глаз.

— Сомневаюсь. — Стил покачал головой. Это движение показалось чересчур резким, почти демонстративным. — Финч всегда говорил, что когда-нибудь махнёт куда подальше, за океан, «за тридевять земель». Думаю, сейчас у него появился идеальный момент. Они взрослые, придумают что-нибудь. И, честно говоря, — он потёр переносицу долгим, усталым жестом, так и не встретившись с ней взглядом, — мне порядком надоело беспокоиться о ком-то.

Его слова, брошенные так, будто речь шла о надоевшей каше, не о друзьях, а об обузе, легли между ними неловким грузом. Твайлайт обхватила себя копытами, пытаясь согреться, но холод шёл изнутри.

— Я ненавижу, когда в мои планы пытаются вмешиваться, — проговорила она сквозь стиснутые зубы, скорее признаваясь самой себе, чем обращаясь к нему. — Сначала Спайк. Потом Зекора. Каждый со своими предостережениями, сомнениями, страхами. Я их выслушивала. Старалась понять. Кивала, делала вид, что соглашаюсь, а сама в душе уже отгораживалась стеной, кирпичик за кирпичиком. Потому что приняла решение. Я ненавижу, когда мне лгут, и не люблю лгать самой себе. Если бы я никого не слушала, то страдала бы в одиночку. Было бы легче всем.

Её взгляд скользил по его лицу, по свежей ране на шее, оставленной клыками бэтпони, по застывшим чертам. Твайлайт пыталась прочесть в них то, что он скрывал за маской усталой отрешённости. Она не могла понять, что он чувствовал на самом деле. Стоял ли Стил рядом из чувства долга перед Эквестрией? Или из-за присяги, данной ей из-за одной-единственной глупо брошенной фразы? Или здесь замешано нечто иное? Его каменное спокойствие бесило.

— Я отправлюсь в прошлое. Риск колоссальный. Шансы… даже не знаю, есть ли смысл их рассчитывать. Это самое безумное, на что я могла решиться за всю свою жизнь. И я сделаю это.

Она умолкла. Глаза Стила бродили по вырезанным в камне линиям, перешли на седельные сумки, перескочили на её копыта и наконец поднялись к лицу.

— Просто надеюсь, что ты не станешь мне мешать, — проговорила она холодным голосом. — Потому что уже слишком поздно. Работа завершена. Осталось только… решиться. И любая попытка остановить меня будет лишь пустой тратой того малого времени, что у меня ещё есть.

Стил несколько секунд молчал, глядя ей в лицо, теперь ярко освещённое вновь появившейся на небе Луной.

— Ты ведь решила, что вернёшься к Зекоре?

Твайлайт горько усмехнулась.

— Как видишь, всё как всегда пошло не по плану, — протянула она ровным, холодным тоном. — Спайк — самое дорогое, самое близкое, что у меня есть. Он вылупился у меня на глазах. Я кормила его, слышала его первые слова, наблюдала, как он делает первые шаги. Он не просто друг или помощник. Он — мой младший братик. И, наверное… наверное, я испытываю к нему нечто схожее с тем, что мать чувствует к своему жеребёнку. Я готова ради него на всё. И теперь знаю, что этому «всему» нет никакого предела. Я клянусь, что воссоединюсь с ним. Даже цель вернуть Солнце меркнет перед этой задачей. Мне всё безразлично, если рядом не будет его.

Она поднялась с камня. Движения стали резкими, полными новой энергии.

— Я отправлюсь за ним в прошлое. Прямо сейчас. Но сначала — последний тест.

Магическая аура вытянула из сумки кольчугу и пузырёк с фиалкой. Развернув кольчугу, Твайлайт уложила её в самый центр сигила — в точку схождения всех линий. Затем поместила в кольчужный кокон цветок.

— Ты собираешься отправить кольчугу в прошлое? — Стил сделал шаг назад, инстинктивно отдаляясь от края начерченных линий.

— Фиалку. Кольчуга лишь защитит её при переходе.

Закрыв глаза, она погрузилась в концентрацию. Рог снова вспыхнул ослепительным фиолетовым пламенем; свет ринулся вниз, заполнив каждую борозду и каждую линию. Сигил ожил. Он запел, издавая низкий, всепроникающий гул, от которого задрожала земля под копытами Стила. Воздух затрещал, зарядившись статикой. Свет стал настолько ярок, что лейтенант зажмурился, отпрянув ещё дальше, но даже сквозь веки видел фиолетовые всполохи. Когда гул стих, а сияние погасло, оставив после себя лишь звон в ушах, Стил открыл глаза. В центре сигила, на почерневшей породе, не было ни кольчуги, ни фиалки.

— Теперь следуй за мной, — голос Твайлайт прозвучал уже из темноты у подножия холма.

Лейтенант, всё ещё ослеплённый, спустился вниз, нащупывая путь. Когда они вошли в пещеру, то увидели у костра — на месте, где до этого лежали сумки, — аккуратно сложенную кольчугу. Твайлайт развернула её. Хрустальный пузырёк был цел. А когда она поднесла его к свету, стало видно: фиалка пережила путешествие во времени, оставаясь свежей и упругой.

Стил только молча кивнул. Это работало. Она победила. Время сдалось ей.

— Теперь ты сделаешь это? — спросил он. В его голосе впервые за всё время их знакомства звучал почти детский страх. — Отправишься в прошлое? Что… что дальше? Ты не знаешь, что будет со мной? Я просто исчезну? Ощущение будет как при засыпании? А может, я даже не замечу момента перехода — просто открою глаза, и мир вокруг станет другим, а я… я даже не буду знать, что потерял? Или я останусь собой? Но тогда кто будет сидеть здесь, в этой пещере? Другой я? Или никто?

Твайлайт не ответила. Ответа у неё не было. Она взяла кольчугу и начала облачаться. Невесомые кольца со звоном легли на плечи. В отличие от Стерлинга, для её изящной фигуры, изрядно исхудавшей за год, доспех был велик. Он болтался, провисал на груди и животе, делая её похожей на жеребёнка, нарядившегося в отцовские латы. Затянутая до предела шнуровка помогла мало.

— Я вернусь за Спайком, — сказала она, пытаясь исправить свой жалкий вид. Кольца позвякивали при каждом движении холодным, неуютным перезвоном. — Здесь, под кольчугой, ещё достаточно места. Он сможет залезть ко мне на спину, и она укроет нас обоих. А затем мы вместе придём к вам в хижину.

— Но ведь тогда… — Стил замялся, лихорадочно перебирая в голове слова, которые никак не хотели складываться в предложение. Он пытался облечь в форму мысль, слишком огромную и чудовищную для простого солдатского ума. — Тогда все мы… забудем тебя? Ведь так? Ткань времени… она же перешьётся?

— И это даже к лучшему. Но зато я буду всё помнить. Каждую деталь. Я смогу убедить вас. И мы продолжим нашу борьбу. Вместе.

Лейтенант тяжело вздохнул — звук был больше похож на стон. И снова кивнул, словно этот жест был единственным, что оставалось в его власти.

Твайлайт принялась снимать кольчугу, вздрагивая и поёживаясь: кольца цеплялись за шерсть и безжалостно вырывали спутанные клочки.

— Теперь я понимаю, что имел в виду Стерлинг, — проскрежетала она сквозь зубы. — Носить её — то ещё удовольствие.

— Ты ведь сама тогда сказала, что никто не надевает кольчугу на голое тело, — отозвался Стил. Он подошёл к костру, где на сушилке висел его гамбезон. Когда-то идеально белая ткань успела слегка пожелтеть, а на вороте виднелось кровавое пятно, которое так и не отстиралось. — Надень это под низ.

Твайлайт без возражений приняла простёганную куртку. Огрубевший материал, пропахший потом и дымом, показался ей невероятно мягким после леденящего прикосновения металла. Затем она достала из сумки кожаный пояс с квадратными латунными нашлёпками. «Вот он и пригодился», — мелькнула беглая мысль. Твайлайт туго затянула пояс на талии, и доспех наконец улёгся сносно.

— Есть ещё одна вещь, — сказала она, глядя на тлеющие, багрово-чёрные угли. — Я не знаю, что случится после прыжка. Даже не представляю. Надеюсь не вызвать парадоксов. Но если… если однажды, когда я вернусь со Спайком из прошлого, в реку с неба упадёт вторая Твайлайт…

Стил насторожился, уши напряжённо вытянулись вперёд.

— …я хотела бы спросить, кому ты поверишь больше?

— К чему этот вопрос? Почему я должен буду верить кому-то из вас?

— Зная себя, могу с уверенностью сказать: я-из-прошлого гарантированно попытается избавиться от меня нынешней. И будет права, с её точки зрения, потому что парадоксы не ведут к добру. Ответь честно: если я однажды появлюсь и расскажу всё, что с нами случилось, докажу, что всё это было правдой, поможешь ли ты мне решить эту гипотетическую проблему?

— Твайлайт, подожди, — он сделал шаг вперёд, и в голосе зазвучала отчаянная мольба. — Давай не сейчас, пожалуйста. Вернёмся к Зекоре. Всё обсудим и продумаем как следует. Вместе. У нас же ещё есть время…

— У меня его нет! — её голос сорвался. — Я уже всё продумала! Ночи напролёт корпела над тестами, изучила дневники вдоль и поперёк! Каждая лишняя минута здесь — риск. Я боюсь упустить момент. Вдруг пройдёт ещё день или неделя, и что-то пойдёт не так? Что если мэр соврал, спасая шкуру, и Найтмер Мун уже… превратила Спайка в статую, выставив на площади? Если я совершу прыжок, он в любом случае будет жив там, в том времени. А если ошибусь и сама обращусь в прах… что ж. Так тому и быть.

Стил закусил губу, челюсть напряглась.

— Ткань времени, аномалии… — он заговорил снова, пытаясь ухватиться за аргументы, которые сам не до конца понимал, помня лишь ужас в голосе Зекоры. — Зекора говорила… это опасно не только для тебя! В смысле… для всего! Для самой реальности!

— Я не хочу это слушать! — Твайлайт резко отвернулась, словно отсекая не только слова лейтенанта, но и его самого. Грива метнулась вслед за движением головы. Она принялась быстро скидывать в сумку жалкие пожитки: пузырёк с фиалкой да три тома дневников, заботливо обёрнутые в плащ — вот и всё, что у неё осталось.

С лицом, на котором борьба страха и долга прочертила глубокие морщины, Стил последовал за ней на вершину холма, храня гнетущее молчание.

Ветер усилился, с воющим завыванием гоня по небу рваные облака и раскачивая ветви сосен. Твайлайт взошла на холм, будто на плаху, и вступила в центр сигила. Замерла, плотно сомкнув веки. Грудь её медленно поднималась и опускалась в ритме дыхательного упражнения из учебников по медитации.

— Ты боишься? — слегка удивлённо спросил Стил.

— Конечно, — она распахнула бездонные фиолетовые глаза. — Я ведь сейчас могу умереть.

Стил нервно усмехнулся — сухим, безрадостным звуком, который тут же унёс ветер.

— Знаешь, я ведь тебя тогда правда повесить хотел… Но давай не будем об этом. Просто… сделай то, что задумала.

Он отступил к самому краю каменной площадки.

Решившись, Твайлайт снова закрыла глаза. От волнения внутри забушевала сила. Остатки предыдущего эликсира ещё бежали по венам. Она вспомнила слова Зекоры: пить дважды подряд — бесполезно и даже опасно. Но она помнила и другое: взрывную мощь, всепоглощающую ясность. «Что, если всё-таки удвоить дозу? — пронеслось в сознании быстрой ядовитой змейкой. — Просто чтобы убедиться. Чтобы использовать все возможности. Расширить границы до предела».

Её копыто, почти без участия разума, скользнуло в сумку и нащупало последний синий пузырёк. Она выдернула пробку и опрокинула содержимое в горло.

Сначала ничего не изменилось. Лишь знакомое ощущение жидкости, пробежавшей по пищеводу. Потом наступила тишина. Не обычная, а какая-то густая, ватная, в которой затих даже вой ветра. А следом мир начал отслаиваться.

Края предметов стали невероятно чёткими, будто кто-то обвёл их тушью. Каждое кольцо кольчуги, каждая морщинка на лице Стила в двадцати шагах — всё предстало перед ней в невыносимой детализации. А затем детали начали отрываться от предметов и уплывать, уноситься в огромную, медленно вращающуюся космическую спираль, центром которой была высоко висящая в небе Луна. Сила бушевала внутри, как пойманная в клетку буря, била изнутри сокрушительной приливной волной, угрожая смыть остатки самой «Твайлайт». Она уцепилась сознанием за одно-единственное имя. Спайк. Оно стало якорем, единственной точкой опоры в бушующем океане восприятия.

Энергия хлынула из неё мощным, сконцентрированным потоком. Твайлайт позволила ей свободно изливаться в сигил, насыщая каждую линию, каждую дугу и символ. Сигил ответил. Он засветился и загудел; вибрация пошла по земле, заставляя мелкие камешки плясать и подпрыгивать. Свет стал таким ярким, что Стил, стоя на краю, зажмурился и прикрыл глаза копытом.

Но ничего больше не происходило.

Твайлайт стиснула зубы. Издавая низкое, звериное рычание, она вложила в ритуал ещё больше силы. Ноги задрожали от напряжения, из ноздрей побежали две тонкие струйки крови. Сигил пожирал магию, как ненасытная пасть, но замок на дверях в прошлое оставался наглухо запертым.

— Что-то не так?! — крикнул Стил, пытаясь перекрыть гул магии и ветра.

Да. Кое-что было не так. У неё не хватало сил. Даже с двумя эликсирами в крови, даже выжимая из себя всё до последней капли. И в этот момент отчаяния, сквозь боль и рёв в ушах, пришло осознание — холодное и резкое, как удар кинжала.

Твайлайт всегда знала. С самого начала понимала: все эти эликсиры — детские игры по сравнению с истинной мощью. С силой, которая сейчас лежала в сумке, свёрнутая в безмолвный комок.

Она ослабила поток магии. Свет сигила померк, стал призрачным, едва заметным.

— Стил, — её голос прозвучал странно спокойно. Чисто и чётко, будто она говорила не через два десятка шагов, а прямо ему в ухо. — Ты по собственной воле присягнул мне. Я не просила, но ты поклялся. И теперь я требую: скажи, что Зекора произнесла перед нашим уходом. Последнее, что она тебе сказала.

Он колебался всего секунду, но Твайлайт увидела, как внутренняя борьба отразилась в его глазах.

— Она попросила нас следить за тобой! — выкрикнул лейтенант. — Внимательно следить! Чтобы ты… чтобы сдержала клятву! Клятву не надевать шляпу!

Твайлайт медленно кивнула. Движение было похоже на склонение головы перед приговором. На её лице, обращённом к нему, появилось выражение такой бездонной, всепроникающей печали, что у Стила перехватило дыхание.

И в этот миг он понял. Понял, что она собирается сделать.

— НЕТ! — крик разорвал ночь. Стил рванулся вперёд, к центру сигила, забыв обо всём на свете.

Её магия, быстрая как мысль, уже щёлкнула пряжкой на сумке. Клапан откинулся, и оттуда, из темноты, на свободу вырвалась она. Тёмно-синяя ткань, расшитая серебряными звёздами. Остроконечная, помятая, но, как и прежде, несущая в себе безграничную мощь.

Шляпа мгновение парила в воздухе, подхваченная аурой, а затем уверенно, будто обретая законное место, опустилась на голову. Щёки Твайлайт дрогнули, губы растянулись в широкой улыбке истинного удовольствия. Она подняла лицо к небу, к невообразимой космической воронке; грива замерла неподвижным, невесомым нимбом.

Она вдохнула полной грудью, расправила плечи — и отпустила поводья, выпустив силу артефакта на волю.

Шум ночи поглотил рёв размыкаемого пространства-времени. Сигил под копытами превращался в воронку ослепительной белизны, которая начала закручиваться, затягивая свет и тени. Ветер рванул со всех сторон, срывая с земли золу и листья, швыряя их в провал, ведущий в никуда. Твайлайт зажмурилась, чувствуя, как шерсть встаёт дыбом от статического электричества, а в ушах нарастает пронзительный, неземной звон.

В тот же миг Стил влетел в неё всем телом, пытаясь сбить с ног, вырвать из проклятого круга.

Звуки мира утонули в нарастающем вселенском гуле. Он шёл не снаружи, а изнутри — из самой глубины души, из каждой клеточки тела, воспламенённой двойной дозой эликсира и пробуждённой прикосновением артефакта. Шляпа на голове казалась живой. Тёплая, древняя, чужая жизнь снова сплеталась с её собственной, вплетаясь в мысли, в нервные импульсы, в самую суть магии. Сознание расползалось, теряя границы.

Последнее, что она успела увидеть перед тем, как её не стало, — лицо лейтенанта Стила. Его рот был открыт в беззвучном крике. Глаза отражали не её саму, а то, во что она превращалась: белое, неоформленное сияние, ядро зарождающейся звезды, вокруг которой воздух трескался и плавился, а лучи света выворачивались по немыслимым траекториям.

Потом не стало и его. Не стало холма, леса, Вечной ночи. Не стало времени.

Была только спираль. Бесконечная, уносящая вглубь непостижимого в своей абсолютной бесконечности космоса.

Было только падение, не имеющее ни направления, ни дна.

---

Грань между небытием и реальностью оказалась тоньше, чем между сном и пробуждением. Никакого «просыпания» не было — был только резкий щелчок в основании черепа.

Над ней раскинулось небесное полотно ослепительной синевы.

Свет.

Он бил сверху, горячий, пронизывающий. Твайлайт зажмурилась и зашипела от внезапного дискомфорта. Сияние пробивалось сквозь веки, выжигая последние клочки космического мрака, в котором она только что тонула.

В небе пылало оно. Не изображение на фреске, не воспоминание. Настоящее, палящее, закатное летнее Солнце. Его свет был физическим ударом, заставлявшим слёзы тут же выступить на глазах. На миг единорожка наполнилась чистой, иррациональной радостью, чувствуя, как забытое тепло ласкает мордочку. Она сделала глубокий, дрожащий вдох, и лёгкие, привыкшие к сырости, гнили и пеплу, наполнились чистотой.

Но разум, ещё скованный остатками ледяного ужаса нетелесного существования, отказался принимать эту информацию. Он забился в панике, как мотылёк о стекло. Перенос состоялся. Сигил сработал. Но она должна была оказаться в прошлом, на холме у пещеры, под сенью всё той же Вечной ночи. А здесь… Здесь был день. Чудовищно яркий, невозможный день.

Твайлайт с усилием оторвалась от земли и села. Растерянный взгляд метнулся по сторонам, ища хоть что-то знакомое, и нашёл.

Рядом, вмятый в сочную зелень, лежал Стил. Вернее, то, что от него осталось. Его тело было скрючено в неестественной позе, шерсть опалилась, а кожа высохла и обтянула кости, как старый пергамент. Он выглядел так, будто пролежал здесь целое столетие. Мумия. Хрупкая, иссушенная оболочка, из которой время высосало всё: влагу, жизнь, даже цвет. Глаза Стила были закрыты, но на высохшей морде застыла гримаса предельного ужаса. Он не пережил переноса.

Она медленно, с невероятным усилием, повернула голову. Поле. Бескрайнее, колышущееся под лёгким ветерком, уходящее к горизонту насколько могли видеть глаза, где синева неба мягко сливалась с золотом созревающих злаков. Ни деревьев, ни холмов. Никаких следов Вечнодикого леса. Только бесконечная солнечная равнина.

— Насколько?.. — прошептала она. — Как… как же так?

Она рассчитывала на ошибку в несколько дней, от силы — недель. Ожидала найти себя в знакомом лесу, в шаге от цели. Но этот закат, эта незнакомая равнина… Это была не погрешность в расчётах. Это был провал в бездну. Прыжок не через ручей, а через океан времени. От осознания ужас начал подбираться к горлу холодными, цепкими щупальцами.

Ей отчаянно захотелось двигаться. Дышать. Сбросить это удушающее облачение. Ремень, туго стянутый на поясе, впивался в тело, мешая вдохнуть. Твайлайт должна была снять его. Сейчас же.

Дрожащим копытом она потянулась к латунной пряжке. Инкрустированные камнями квадратики скользнули под подушечкой копыта. Она нащупала конец ремня, потянула, но пряжка не поддалась. Потянула сильнее, чувствуя, как от напряжения дрожат мышцы плеч. Ничего. Как будто металл спаялся намертво. Парализующая растерянность накрыла её горячей, кислой волной, вытесняя остатки ясности.

«Отстегнись, чёрт тебя дери!»

Твайлайт схватила ремень двумя копытами. Прочная кожа лишь скрипела, а язычок пряжки оставался неподвижным. Тогда она попробовала использовать магию. Из кончика рога вырвалась жалкая горстка искр, которая тут же угасла в лучах солнца, не достигнув даже земли. Пустота. Выжженная, бездонная пустота. Она истратила всё. Всё до последней капли в безумном рывке сквозь ткань времени. И шляпа… Шляпа!

Её копыто дрожащим движением дотронулось до войлочных полей. Артефакт всё ещё был на ней, но он молчал. Был просто безжизненным куском старой ткани. Ни гула силы, ни намёка на связь. Теперь он был лишь могильным камнем, придавившим и без того мёртвые способности.

Тошнотворное отчаяние ударило под рёбра. Она оказалась здесь, неизвестно где и когда, обессиленная, без магии, рядом с трупом последнего союзника. Твайлайт снова вцепилась в ремень, уже не пытаясь расстегнуть, а просто стараясь ослабить, сорвать, разорвать.

«Дайся! Дайся же, будь ты проклят!»

И ремень вдруг ответил резким, мощным движением, стянувшись на талии, словно питон. Не на пару сантиметров, а с такой чудовищной, неожиданной силой, что воздух с хрипом выдавило из лёгких. Стальные кольца кольчуги впились в гамбезон, сдавили рёбра. Боль, острая и безжалостная, пронзила её насквозь. В глазах помутнело, поплыли зелёные и багровые пятна. Она издала короткий, захлёбывающийся всхлип и рухнула на бок. Трава мягко приняла её падение. Солнце слепило, мир плыл перед глазами.

И так же внезапно, как сжался, ремень издевательски ослабел. Давление исчезло, в лёгкие хлынул воздух — сладкий и обжигающий. Твайлайт поднялась на колени, согнувшись и судорожно дыша; сердце колотилось где-то в горле. Шок сменился абсолютной неподвижностью. Она не могла пошевелиться, не могла думать. Разум был разбит в прах этим необъяснимым актом насилия со стороны бездушного предмета.

Она сидела опустив голову, глядя на трясущиеся копыта, погружённые в изумрудную зелень. Позади садилось Солнце, отбрасывая её тень далеко вперёд. Тень была длинной, неестественно чёрной на этом залитом светом просторе. Клочок абсолютной, беспросветной тьмы, занесённый сюда из другого мира.

Длинные, тонкие очертания, повторяющие её силуэт, вдруг задрожали на траве.

Тень приподняла голову. Контур спины изогнулся в напряжённой дуге, которой не было у самой Твайлайт. И в верхней части силуэта, там, где должна была находиться морда, чернота растеклась, оформляясь в широкую, хищную, растянутую до невозможности улыбку. Улыбку, полную бесконечного, ненасытного, вневременного голода.

✴

Послесловие от автора.

Спасибо, что начали это путешествие вместе со мной! Это моя первая работа: раньше я никогда не писал и сразу замахнулся на масштабную историю.
Изначально я задумывал нечто совсем иное. Те события начнутся ещё нескоро, но чтобы к ним прийти, главной героине предстояло начать меняться. Я не хотел сразу бросать в гущу событий Твайлайт с абсолютно другим характером. Мне было важно, чтобы вы поверили: такие перемены в ней возможны. Надеюсь, в первом томе, который стал своего рода большим прологом, мне это хоть немного удалось 🙃
Проделав этот путь, я осознал, насколько сложно писать. Буду рад, если мои труды не останутся незамеченными — ваш фидбэк станет лучшей мотивацией. Впрочем, я продолжу работу в любом случае: я пишу под влиянием музыки, а это для меня — самая важная вещь в мире. Так я выплёскиваю вдохновение.
Кроме того, вся эта история — один большой сценарий для моей основной работы. Будучи скульптором в фандоме Friendship is Magic уже 11 лет, я задумал создать одну из самых сложных фигурок. Чтобы она удалась, мне необходимо дописать эту историю до конца.
Пока вы читаете эти строки, я уже работаю над продолжением. Это займёт время, ведь я хочу, чтобы всё получилось именно так, как было задумано. Многие так говорят, но я буду честен: я пишу эту историю для себя. Просто решил, что не поделиться ею будет глупо.
Я планирую проиллюстрировать каждую главу и издать историю в виде физической книги, которую с удовольствием поставлю на полку как напоминание об этом периоде жизни. Если там, где вы читаете текст сейчас, иллюстраций ещё нет — они обязательно появятся позже.
Ещё раз спасибо за ваше время!

Shuxer

P.S.

Завершу я это послесловие строками из замечательной песни Егора Летова.

Каков вопрос, таков ответ
Какая боль, такая pадyга
Такая pадyга
Да будет свят Господь распят
Да будет свет, да будет облако
Да будет яблоко

Hа неведомой поляне тает одуванчик
А в оскаленном сердце зреет
Невыносимая лёгкость бытия

Кроты гудят, кроты плывут
В сырой земле — тепло и солнечно, легко и солнечно
Звезда чадит, звезда поёт, звезда горит
Шальная весточка, слепая ласточка

Hа израненной ладони сохнет подорожник
А в pазоpваной глотке зpеет
Hевыносимая легкость бытия

По пyстым полям, по сyхим моpям
По pодной гpязи, по весенней живой воде
По земной глуши, по небесной лжи
По хмельной тоске и смирительным бинтам
По печной золе, по гнилой листве
По святым хлебам и оскаленным капканам
По своим следам, по своим слезам
По свoей вине да по вольной своей кpови
Мимо злых ветров, золотых дождей
Ядовитых зорь и отравленных ручьёв
Мимо пышных фраз, мимо лишних нас
Заводных зверей и резиновых подруг
Мимо потных лбов, мимо полных ртов
Мимо жадных глаз и распахнутых объятий
Сквозь степной бурьян, сквозь стальной туман —
Проливным огнём по кромешной синеве

Ни смолистых дров, ни целебных трав
Ни кривых зеркал, ни прямых углов
Ни колючих роз, ни гремучих гроз
Ни дремучих снов, ни помойных ям
Никаких обид, никаких преград
Никаких невзгод, никаких соплей
Никаких грехов, никаких богов
Никакой судьбы, никакой надежды

Лишь одна дорожка да на всей земле
Лишь одна тебе тропинка на
Твой белый свет
Весь твой белый свет

Солдат устал, солдат уснул, солдат остыл —
Горячий камешек
Багряный колышек
Кому — медаль, кому — костыль, кому — постель
Колёса вертятся
Колёса катятся, катятся, катятся прочь

На покинутой планете
Стынет колокольчик
А в обугленном небе зреет
Невыносимая легкость бытия

Том II: Пролог

Пара слов от автора

Приветствую всех, кто решил продолжить путешествие и открыл второй том «Беглой Чародейки»!

Я пишу эти строки 18 апреля. Передо мной — завершённый черновик пролога. Он почти полностью удовлетворяет меня и выполняет те цели, которые я ставил перед собой, когда начинал работу над второй книгой.

Хочу сразу предупредить: этот пролог — довольно специфическая штука. Вы, возможно, несколько раз спросите себя: «Зачем я вообще это читаю?» Но мне было важно, чтобы второй том начался именно с такого повествования. Не беспокойтесь, как только я начну первую главу, всё станет привычнее.

Пролог можно воспринимать как отдельный рассказ, но я сильно рискую, выкладывая его без хотя бы пары готовых глав.

Если у вас возникнут вопросы (а они, скорее всего, появятся), не стесняйтесь писать комментарии. Мне будет очень интересно поболтать с вами, услышать ваше мнение и, конечно же, раскрыть задумку — в разумных пределах, разумеется.

Как только выйдут последующие главы, это предисловие будет стёрто.

На момент написания этих строк я работаю над сюжетом и деталями второго тома уже четыре месяца. Я поставил перед собой огромную задачу, с которой оказалось чертовски интересно разбираться. Пожалуйста, дайте мне время! Я хочу, чтобы эта история получилась именно такой, какой я её вижу, и очень надеюсь, что пролог не станет отпугивающим фактором🙃

Shuxer

 

Раньше в сказках говорили «за тридевять земель».Все думали, что это где-то далеко, за морями да горами. А не в том дело.За тридевять земель — это в другой соте.Наш мир как ячейка в пчельнике, а рядом их ещё тьма.Вот и говорили, чтоб попасть туда, надо путь длиной в сказку пройти.Не расстоянием, путём другим.Герой в сказке уходил не просто далеко, он переходил в чужую соту.Там и змеи, и вихри, и колдуны — всё другое, не наше.А потом возвращался обратно. Вы-то теперь забыли, что это значит, а старики помнят.За тридевять земель — это не про километры, это про мир за стенкой. Другая сота, вот где они жили.

Пролог

Когда это случилось, он ещё бегал под брюхом у матери.

Рыжий не помнил, как впервые поднялся на ноги. Казалось, они всегда были с ним — длинные, тонкие, ещё неуверенные, как у всякого жеребёнка. Всё вокруг было широким, мягким и полным запахов. Трава доставала почти до живота, а мать всегда была рядом — пахла молоком и покоем. Если страх вдруг подступал холодом к сердцу, достаточно было ткнуться мордочкой в её бок — и страх исчезал, словно роса под первым солнечным лучом.

Тогда копыта у Рыжего были ещё лёгкими, следы на земле — мелкими и неглубокими. Грива едва начала пробиваться короткими мягкими прядями, а мир вокруг звал играть без устали.

Кузнечик была старше. Её следы ложились глубже, и тяжесть в копытах чувствовалась крепче. Она знала всё: где трава слаще, как ловко прыгать через узкие ручьи и как одним взмахом хвоста прогонять всех мух со спины. По ночам, когда звёзды опускались низко над пастбищами, она ложилась рядом, прижималась тёплым боком и грела его своим теплом. Кузнечик тихо рассказывала ему о духах — тех, что шепчут в реке, прячутся в старых камнях и гуляют на ветру. Рыжий верил каждому её слову. Пока рядом был сестринский бок, мир держался ровно.

В тот день они отошли далеко от стойбища.

Трава там пахла особенно сладко, а воздух был полон трепещущих крыльев: бабочки садились на цветы и мягкие макушки трав, и, если подкрасться совсем тихо, можно было осторожно ткнуть в бабочку носом, — и она снова взлетала, лёгкая, живая, будто оторвавшийся лепесток.

Кузнечик звонко смеялась, гонялась за ними, разбрызгивая копытами солнечную пыль, поднятую с травы.

— Смотри, Рыжий! — крикнула она.

Бабочка взлетела прямо у самой её мордочки, едва не задев ресницы. Рыжий засмеялся от брюха. Ему было так хорошо, как бывает только жеребятам — когда нет в мире ничего, кроме бега, кроме сестры, кроме тёплого запаха прогретой земли. Этого хватало всему сердцу.

Он бросался за сестрой, пытаясь ухватить зубами её развевающийся хвост, но Кузнечик каждый раз ловко уворачивалась, и её смех разносился над травой.

— Догони! — звонко бросила она и помчалась вперёд, высоко вскидывая ноги.

Рыжий рванул следом. Солнце било в глаза, ветер трепал короткую гриву, а копыта радостно стучали по мягкой земле.

Так они забрели далеко.

Зелень под ногами постепенно редела, становилась жёстче, пока вдруг не кончилась совсем. Теперь под копытами лежали твёрдые камни, горячие от солнца.

Кузнечик внезапно замерла. Смех оборвался, будто его отщипнули зубами.

— Тихо, — прошептала она.

Рыжий прижался ближе и осторожно выглянул из-за её тёплого бока.

Впереди был Край.

Земля обрывалась резко и страшно, словно кто-то большой откусил и проглотил кусок пастбища. Дальше ничего не было — только пустота и далёкий шум реки внизу.

— Кузнечик… — позвал он. — Куда мы пришли?

Сестра не ответила. Стояла неподвижно, глядя вперёд. Ноздри её мелко дрожали, ловя ветер.

На самом краю, где земля кончалась, стоял белый.

Рыжий никогда не подходил к белым близко — они жили рядом со стадом, но не в стаде. Его грива тяжело развевалась на ветру, а взгляд был устремлён вниз, туда, где под обрывом текла река.

— Кузнечик… — снова позвал Рыжий чуть громче. — Что он там смотрит?

Сестра молчала.

Белый постоял ещё немного. Ветер принёс его запах — сухой как кости, долго лежавшие под солнцем. А потом он сделал шаг.

Казалось, сейчас он вернёт копыто назад. Так должно было быть. Земля кончилась — значит, копыто должно искать землю.

Но он шагнул ещё раз.

Передняя нога повисла над пустым. Ещё миг — и белый ушёл туда, где не было пастбища.

Рыжий моргнул.

Белого не стало. Только ветер продолжал трепать траву у самого Края.

Кузнечик тонко вскрикнула, как будто её укусил острый жук. Попятилась, толкнула Рыжего задом, и они оба едва не потеряли равновесие.

— Что… — начал Рыжий.

— Молчи, — оборвала сестра. Голос её стал совсем чужим. — Молчи и иди за мной. Сейчас.

Она развернулась и быстро пошла назад, не оглядываясь. Рыжий побежал следом, путаясь в собственных ещё неокрепших ногах.

Вопросы толкались в горле, но Кузнечик сказала молчать. Значит, рот должен быть закрыт. Так было правильно. Только внутри поселилось холодное. Там, где ещё недавно плескалось тёплое солнце.

Они шли вдоль низких утёсов. Взрослые всегда говорили не ходить под высокие скалы — там живут орлы, гнев Великой Ночи.

Кузнечик вела их там, где камни были мельче и не резали копыта. Рыжий плёлся следом, всё ещё не понимая, что только что видел.

Кузнечик внезапно остановилась. Бока её тяжело вздымались, дыхание вырывалось шумно и часто. Рыжий ткнулся мордочкой ей в шею, ища прежнюю сестру — тёплую, солнечную, пахнущую бегом и игрой. Но Кузнечик стояла твёрдо, как камень у воды, и не отзывалась.

— Кузнечик… — тихо позвал он.

Она не ответила. Только подняла голову и долго смотрела вверх. Потом двинулась дальше, уже медленнее, будто каждый шаг давался с трудом.

Солнце клонилось к кровавому краю неба. Тени от камней и сухих кочек вытягивались длинными тёмными языками, лизали землю, ползли навстречу друг другу, сливались. Рыжий смотрел на них и не мог понять, на что они похожи — то ли на чёрных змей, выползающих из нор, то ли на корни, которые тянутся из земли, чтобы обвить копыта.

И вдруг быстрая тень упала сверху.

Кузнечик вскрикнула — точно так же, как у Края, — и метнулась в сторону. Её копыта взбили пыль и сухую траву, и она исчезла из виду раньше, чем Рыжий успел моргнуть.

Воздух над головой разорвался хлещущим шумом. Так бьёт по воде тяжёлая ветка, сорванная бурей. Он припал к земле, вжался в неё всем телом, зажмурился так крепко, что за веками вспыхнули красные искры. Нечто огромное пронеслось совсем близко, задев гриву резким дыханием крыльев.

Раздался глухой, тяжёлый удар.

Рыжий лежал, не смея шевельнуться. Тишина набилась в уши мокрой глиной.

— Рыжий! Рыжий!

Кузнечик толкала его носом, трясла, быстро лизала мордочку. Он приоткрыл глаза. Сестра была цела, только вся дрожала, как лист на сильном ветру.

— Вставай! Скорее вставай!

Ноги слушались плохо. Земля качалась. Рыжий поднялся и медленно повернул голову туда, откуда пришёл глухой удар.

На камнях, раскинув широкие серые крылья, лежал орёл. Огромный. Из клюва тянулась тёмная кровь. Жёлтые глаза смотрели вникуда. Когти несколько раз сжались, будто искали живую спину, и замерли навсегда.

Орёл приходит с неба, хватает и уносит. Орёл должен быть наверху. На камнях лежать он не должен.

Рыжий смотрел, и жеребячье сердце не знало, как принять такое.

Кузнечик подняла голову, тревожно оглядела небо и утёсы. Взгляд её скользнул по мёртвому орлу — и застыл.

— Надо уходить, — сказала она дрожащим голосом. — Скорее!

Она сильно толкнула его в бок, и они побежали.

Бежали, пока трава снова не стала мягкой и знакомой, пока в нос не ударил родной запах большого табуна, пока впереди не показались спины сородичей.

В ту ночь Рыжий долго лежал, крепко прижавшись к сестре, и смотрел на звёзды. Веки тяжелели. Дыхание становилось глубже. Наконец он закрыл глаза — и ушёл. Кузнечик не спала. Мелко дрожала всем телом, будто уже знала: через много лун, произошедшее в этот день случится снова.

ᛉᛉᛉ

Рыжий почти забыл тот страх. Жеребячья память коротка, как хвост ящерицы. Но с тех пор голова чаще поднималась к небу.

В то утро они паслись недалеко от стойбища. Место было доброе — мягкий склон, широкий мелкий ручей внизу, а по берегам густо росли кусты.

С Рыжим были братья. Самого старшего звали Крепкое Копыто. Быстрые Ноги был младше, а Короткий Хвост получил своё имя совсем недавно. Старшие редко паслись вместе с мелюзгой, но сегодня позволили младшим пойти рядом.

Крепкое Копыто щипал траву, изредка поглядывая на жеребят, что брызгались и визжали в воде. Пя́тна и Полоска скакали вместе с Рыжим по ручью, выбивая копытами светлые брызги.

Вдоволь наигравшись, Рыжий вышел на берег, мокрый до самых ушей. Отряхнулся, наклонился к воде и посмотрел на своё отражение в воде.

Просто рыжий.

Интересно, какое имя дадут ему шаманы, когда тяжесть копыт станет по-настоящему взрослой?

Пятна тоже выбрался из воды и принялся щипать траву. Всё норовил отойти дальше, туда, где зелень казалась слаще. Полоска ещё немного гонялась за бабочками, но крыльев над травой было мало, и вскоре она присоединилась к Пятнам.

Быстрые Ноги стоял выше по склону. То опускал морду к траве, то снова вскидывал голову и смотрел в небо. Короткий Хвост, утомлённый утренней беготнёй, лежал в тени кустов и лениво отмахивался от мух.

Рыжий жевал траву и краем глаза косился на братьев, завидуя их взрослости. Уже скоро его копыта оставят такие же уверенные глубокие следы, и с ним будут говорить как с равным.

— Рыжий, смотри! — фыркнул Пятна.

Он ткнул носом в низкий куст, спрятавшийся за серой корой старого трухлявого пня. Меж веток краснели ягоды — яркие, будто на них попала свежая кровь.

— Там сладко!

Рыжий мотнул головой и поскакал к нему. Ягоды всегда были желанными. Они жевали их с хрустом, и сладкий сок стекал по губам, щипал язык, оставлял во рту тёплую терпкость.

— Мать вчера нашла добрую поляну, — похвастался Пятна, когда на ветках не осталось ничего красного. — Там клевер! Пойдём после звёзд с нами?

Рыжий кивнул, всё ещё чувствуя сладость на языке.

Солнце поднималось всё выше, тени поджимались к камням и кустам. Быстрые Ноги снова резко вскинул голову и замер.

— Крепкое Копыто, — позвал он негромко. — Смотри.

Крепкое Копыто задрал голову. Рыжий проследил за их взглядами.

Высоко в небе кружила тёмная точка. Она медленно спускалась, делая широкие круги.

— Видишь? — тихо спросил Быстрые Ноги.

— Вижу, — ответил Крепкое Копыто.

Он быстро отбежал к Короткому Хвосту и толкнул его в бок. Тот вскочил сразу, готовый бежать.

— Все ко мне! — громко позвал старший.

Тело Рыжего дёрнулось раньше мысли, бросившись к братьям. Рядом топотали Пятна и Полоска.

Они сбились в плотный живой ком. Крепкое Копыто встал впереди, Быстрые Ноги и Короткий Хвост — с краёв, закрывая младших. Рыжий оказался в самой середине.

— Бежим, — сказал Крепкое Копыто. Спокойно сказал, но твёрдо. — Не быстро. Ровно. След в след.

Они побежали. Копыта застучали по земле. Трава хлестала по ногам. Рыжий слышал дыхание братьев, слышал, как всхлипнула Полоска, споткнулась, но удержалась и снова попала в общий шаг.

Точка в небе стала крупнее. Покружила над ними, потом ушла вперёд. Теперь орла было видно ясно в свете высокого солнца.

— Не останавливаться, — сказал Крепкое Копыто. — На меня смотрите. Не вверх.

Рыжий опустил глаза на брата. На тёмную полосу вдоль его хребта. На мускулы, что ходили под шкурой.

Солнце грело спину. И вдруг — погасло.

Рыжий не понял сразу. Просто холодная быстрая тень накрыла его. Такая же, как тогда, возле утёсов. Это, словно из ниоткуда, появился другой орёл.

— В стороны! — крикнул Быстрые Ноги сорвавшимся голосом.

Живой ком распался.

Пятна сбило с ног чьим-то боком. Полоска метнулась не туда — прямо под раскрытые когти. Взвизгнула тонко, страшно, и земля потеряла её. Орёл намертво сжал когти и взмыл в небо.

А та тёмная точка, что прежде кружила впереди, уже не кружила. Падала. Камнем падала прямо на них.

Рыжий побежал. Не думая, не выбирая путь — просто прочь от тени. Не туда, куда рванули остальные, а в сторону, к старой коряге, выбеленной солнцем и дождями.

Но тень была быстрее.

Она росла за спиной, темнела, ветер от могучих крыльев уже бил по крупу. Тогда Рыжий нырнул под корягу, вжался в землю, зажмурился и замер, стараясь стать меньше травинки, меньше жука, меньше собственного дыхания.

Что-то тяжёлое рухнуло сверху. Ветки громко хрустнули, но выдержали. Над ним билось огромное тело. Когти скребли по дереву, крылья молотили воздух, перья сыпались на спину. Рыжий не дышал.

Потом всё стихло.

Долго было тихо.

Рыжий лежал неподвижно. Слышал только сердце — громкое, частое, будто копыта целого табуна стучали внутри.

Потом пришли голоса.

— Рыжий! Рыжий!

Крепкое Копыто осторожно приближался к коряге. Голова низко, ноздри широко раскрыты, уши насторожены.

— Здесь… — пискнул Рыжий.

Крепкое Копыто сунул морду под корягу и обнюхал его с головы до хвоста. Тёплое дыхание коснулось шерсти.

— Цел? — коротко спросил он.

И быстро лизнул Рыжего в лоб — так делала мать, когда тот падал и ушибался о камень.

Рыжий не ответил. Дрожь ходила по телу, не выпуская слов.

Тогда Крепкое Копыто ухватил его зубами за холку и осторожно вытащил наружу.

В глазах брата было что-то новое. Рыжий не знал, как это назвать. Не страх. Не радость. Что-то другое, от чего внутри стало ещё холоднее, чем тогда у Края.

Выбравшись, Рыжий увидел орла.

Тот висел на коряге. Толстый сук вошёл ему в грудь и вышел из спины, удерживая тяжёлое тело над землёй. Крылья обвисли. Голова склонилась набок. Жёлтые глаза больше ничего не искали.

Пятна стоял поодаль и тихо плакал тонким голосом, не решаясь подойти ближе. Братья приблизились осторожно, шаг за шагом, будто мёртвый гнев ветра мог вдруг ожить и снова ударить когтями.

— Надо рассказать белым, — сказал Короткий Хвост. — Бежим!

Всю дорогу Рыжий чувствовал на себе взгляды братьев. Внутри уже росло что-то совсем чужое. Мысль, которую он не мог сложить в слова.

Орёл приходит с неба — и кто-то уходит. Так знали все.

Но тень падала на Рыжего, а уходил орёл.

ᛉᛉᛉ

Шаманы перешёптывались между собой. Старый Белая Кость — тот, чья шерсть была светлее облаков, а глаза провалились глубоко, как омуты в тихой заводи, — подошёл к Рыжему с приходом звёзд. Долго стоял перед ним. Долго смотрел.

Потом сказал тихо, будто не Рыжему говорил, а самому небу:

— Духи земли дважды отвели когти. На то есть их воля.

Рыжий не понял тогда этих слов. Но запомнил их накрепко. Запомнил на всю жизнь — потому что после них шаманы начали смотреть на него иначе.

ᛉᛉᛉ

Когда земля снова стала мокрой от Большой воды, тяжесть копыт Рыжего уже не была жеребячьей. Тело вытянулось, грива отросла, ноги больше не путались на бегу. Теперь он мог мчаться целый день не сбивая дыхания, и знал каждое пастбище — от ближних утёсов до густой хвои.

Но в груди всё равно жил тот холодный, старый страх.

Когда шаманы объявили, что те, чьи копыта стали тяжёлыми, а следы глубокими — пойдут со старейшинами — страх этот шевельнулся особенно сильно.

Их собрали в сухой день, когда солнце только начало клониться к краю неба. Рыжий хорошо знал всех, кто стоял рядом. Был там и Пятна — его следы тоже стали глубже, но держался он в стороне. После того дня, когда орёл унёс Полоску, они редко бегали бок о бок.

Никто не объяснял, что будет. Сказали только:

— Идите за старейшинами.

Старейшины — самые мудрые сородичи — шли молча. Среди них была мать Рыжего. Держалась с краю, не поворачивала головы, но родной запах всё равно доходил до него — тёплый, молочный, знакомый с самых первых дней. Хотелось подойти. Прижаться. Спрятать морду в её шерсти как прежде, но она смотрела только вперёд, и он не посмел.

Их привели в низину между холмами. Здесь не было ничего, кроме голой земли и высохших, ломких кустов. Ни единой травинки для еды.

— Останетесь здесь столько восходов, сколько копыт под вами, — сказал самый старый старейшина, чьи бока были все пробиты сединой. — Воду пейте из ручья внизу, но не ешьте. А шерсть покройте грязью так густо, чтобы даже родная мать не узнала.

И старейшины ушли.

Долго Рыжий смотрел, как их спины медленно исчезают за холмом. Мать так и не обернулась.

Он первым спустился к ручью. Глина на берегу была жидкая, липкая и пахла тиной. Рыжий лёг в неё всем телом, перекатился на спину, поднялся, встряхнулся. Повторил. Уткнулся мордой в холодную грязь, измазал уши, шею, грудь, гриву.

Когда поднялся, шерсть стала серой, почти чёрной. Родной запах спрятался под запахом мокрой земли. В отражении воды он не узнал себя. Чужой жеребёнок смотрел на него круглыми глазами.

Остальные делали то же самое. Валялись в глине, толкались, брызгались водой и на время забыли думать, почему их сюда привели. К тому мигу, когда солнце ушло за кровавый край, все они стали одинаковыми — серыми, грязными, чужими друг другу.

С восходом смех пропал. Животы неприятно тянуло, а засохшая грязь на шкуре превратилась в жёсткую корку, от которой всё нестерпимо чесалось. Они лежали в тени холма и молчали. Только жеребчик и до грязи бывший серым — всё поднимал голову и смотрел туда, где скрылись старшие.

— Может, не придут? — прошептал он едва слышно.

— Придут, — ответил Пятна.

Рыжий молчал. Смотрел в небо. Там, высоко-высоко, кружила точка. Орёл. Он следил за ней, пока глаза не заболели.

С последним рассветом за ними пришли старейшины. Рыжий сразу узнал среди них отца — Широкого Лба, вожака.

— Встаньте, — сказал он низким, тяжёлым голосом.

Ноги дрожали и плохо слушались, животы тянуло к траве, но все поднялись.

Широкий Лоб обвёл их взглядом.

— Много Большой воды вы пережили, много шагов по мокрой земле сделали. Копыта ваши стали тяжёлыми, следы — глубокими. Вы сильны, иначе не стояли бы здесь.

Он сделал шаг ближе.

— Но сильное тело — ещё не взрослый. Взрослым делает то, что здесь.

Вожак наклонил голову и толкнул одного из старших лбом в грудь, туда, где под шкурой билось сердце.

— Сегодня вы войдёте в Чрево. Кто выйдет, тот родится заново.

Старейшины окружили их, и повели.

Шли долго. Солнце поднималось всё выше, тени становились короче. Впереди показался Край, откуда когда-то шагнул белый жеребец. Но старейшины свернули раньше. Они привели молодых к чёрной дыре в земле. Из неё тянуло холодом и сыростью.

Чрево.

Рыжий никогда не входил туда. Те, чьи копыта ещё легки, не касаются Чрева. Шаманы строго запрещали. Он слышал, как говорили: там живут духи, не светит солнце, и, если зайти слишком глубоко — уже не вернёшься к свету.

Внутри всё сжалось в холодный ком. Копыта хотели попятиться, но за спиной стояли старшие. Плотно стояли.

У самого входа ждал шаман.

Рыжий не узнал бы его, если б не знал, кто это. Белая Кость вывалялся в ягодах, и шерсть его стала тёмной как небо перед дождём. Лишь на крупе с обеих сторон остались светлые пятна.

Белая Кость долго смотрел на молодых оценивающим взглядом. Потом сказал тихо, но так, чтобы все слышали:

— Кто войдёт в Чрево — умрёт. Кто выйдет — родится заново. Если страх сильнее сердца — бегите. Тогда земля ещё не готова держать ваш след.

Белая Кость повернулся и вошёл в пещеру, и все отправились вслед за ним, оставив старейшин позади.

Сначала вокруг была только злая темнота. Рыжий не видел ни собственных копыт, ни спины впереди идущего. Были только запахи: сырой камень, плесень и что-то древнее — такое древнее, будто лежало здесь ещё до первого следа на земле.

А голос Белой Кости приходил отовсюду, отражаясь от невидимых стен:

— Здесь стойбище духов земли. Они держат пастбища на спинах. Если проснутся — всё провалится вниз. Ступайте мягко.

Копыта пошли тише. Даже дыхание стало осторожным. Вскоре впереди появился свет — кровавый, дрожащий.

Огонь.

Рыжий покосился на огонь — и сразу отвёл глаза.

Больно было смотреть на него. Он метался, рвал темноту зубастыми языками, пожирал сухие ветки, облизывал камни. Ни шерсти не было у него, ни копыт, ни дыхания, а всё же жил он. Сам двигался. Сам менял облик. Щипал воздух, щёлкал, плевался злыми искрами.

Ни у одного племени, ни в одном другом стойбище не было такого. Только белые умели держать огонь. Сажали его в каменную яму, не давали расползтись, не позволяли сожрать всё вокруг.

У костра собрались все остальные шаманы. Рыжий узнал Ходящего в Тени — старейшего из всех, чьи слепые глаза смотрели сквозь шкуру, будто видели то, что другим не положено. Напротив, склонив голову, дремал Ступающий с Грозой. Рядом, щурясь на огонь, сидел Лежащий под Солнцем. Поодаль стоял Пьющий Дым: в зубах у него был пучок высушенных трав, а ноздри широко ловили горький запах листьев, умирающих в огне.

Кто-то из белых ударил копытом по пустотелому бревну, и звук прокатился по Чреву — гулкий, низкий, будто сама земля застонала.

Молодые прошли мимо.

Ход становился уже, тёрся о бока. Рыжий чувствовал, как безудержно колотится сердце. Воздух сделался тяжёлым, мокрым, тесным.

Потом стены разошлись в стороны, и он увидел рисунки.

Они были везде. Кровавые, цвета спелой ягоды, чёрные, как ночная тень. Вот дух воды — длинный, гибкий, похожий на ручей. Вот дух земли — тяжёлый, широкий, вместо ног у него корни, уходящие в самую глубь мира. Глаз у него не было, только множество ноздрей, втягивающих тепло стада. А дальше тянулись духи ветра — тонкие, ломаные, похожие на хвосты испуганных кобылиц. Тел не было у них, только зубы, чтобы кусать шерсть. Их было много, они летели со всех сторон, и в свете огня казалось, что они движутся.

Уши Рыжего лихорадочно дёргались, пытаясь поймать звуки этих нарисованных духов. Но камень молчал, и это пугало сильнее всего.

Кто-то всхлипнул. Кто-то задышал часто-часто.

Сзади снова ударили по пустому бревну. Рыжий вздрогнул всем телом. Гул прокатился по Чреву. Потом удар повторился. Потом ещё. К нему добавился сухой шорох — будто ветер тряс мёртвые стручки.

— Это духи, — сказал Белая Кость, не оборачиваясь. — Они смотрят. Они слышат всё. Не кричите.

Рыжий боялся. Хотел развернуться и помчаться обратно к свету, но заставлял себя смотреть только вперёд. На спину шамана, на выкрашенную шерсть, и думал: «Если он идёт — значит, можно. Если он не боится — значит, нечего бояться».

Они спустились глубже, и там тоже горел огонь. Вода капала сверху тяжёлыми холодными каплями и каждый раз, когда капля ударяла по спине или голове, Рыжий вздрагивал — казалось, что невидимый дух коснулся шерсти мокрым носом.

Позади всё ещё гремело бревно. Шуршали сухие стручки. Потом к этим звукам прибавилось пение белых — низкое, тянущееся, без слов, которые могли бы лечь в ухо.

Потом и впереди зашумело. Рыжий услышал воду — быструю, громкую, полную силы. Они вышли к подземной реке. Шаман остановился.

— Здесь грань, — сказал Белая Кость. — Там осталось лёгкое копыто. Здесь начинается тяжёлый след. Переходите. Как хотите. Как сможете.

Он первым ступил на камень, торчавший из воды. Пошёл медленно, переступая с одного выступа на другой. Течение бурлило под ним, но не доставало его копыт. Белая Кость прошёл на другой берег, обернулся и стал смотреть.

Большинство тут же бросилось следом, перепрыгивая с камня на камень. Пятна тоже пошёл так: копыто его сорвалось, тело качнулось, но он удержался. Другие разбегались и перемахивали через поток одним сильным прыжком.

Один за другим молодые переходили реку, и вскоре все уже стояли на той стороне.

Все — кроме Рыжего.

Перед ним бежала вода. Холодная, сильная, злая. Мокрые камни редко торчали из потока — не угадаешь, поскользнёшься или нет. Прыгать он не умел так далеко.

И вдруг он понял: не хочет прыгать. Не хочет идти по камням. Ему захотелось войти в эту воду — встать против течения, почувствовать, как оно бьёт в грудь, как смывает всю засохшую грязь, которая так долго мучила его.

И он шагнул.

Поток сразу толкнул сильно, норовя сбить с ног и унести в темноту, где русло уходило под землю. Рыжий упирался, расставлял копыта шире, искал дно. Грязь сползала с него кусками, уносилась прочь. Он чувствовал, как шерсть становится чище, легче, как под коркой проступает рыжий цвет — его цвет.

На другой берег он вышел тяжело дыша. Мокрый. Дрожащий. Чистый. Вода стекала с него ручьями, падала на глину и размягчала её.

Рыжий сделал шаг. Копыто утонуло в мягкой глине и оставило след — глубокий, чёткий, будто сама земля запомнила его.

Белая Кость взглянул на этот след. Что-то изменилось в его глазах.

— Этот след останется здесь, — сказал шаман. Он подошёл совсем близко и посмотрел Рыжему прямо в глаза. — Крепко держит тебя земля.

Рыжий не понял. Но запомнил.

Подождав, пока все отдышатся, Белая Кость повернулся и пошёл дальше, ведя молодых за собой.

Ход раздался в стороны и вывел их в большой грот. Здесь было светло — белые развели и тут огонь — много огня.

Это было самое просторное место в Чреве, какое видел Рыжий. Свод уходил высоко вверх. Там, в темноте под самым верхом, висели каменные зубы, закопчённые дымом. Но взгляд Рыжего не поднимался туда. Его держала стена напротив.

На камне жил огромный след, нанесённый чёрным и кровавым.

Ничего страшнее Рыжий не видел.

Чёрная тень нависала над всем гротом, хотя была всего лишь краской на камне. Пасть её была раскрыта, полная длинных, острых зубов. Глаза — два пустых пятна — смотрели вниз, на маленьких нарисованных лошадей, припавших к земле у её ног.

Великая Ночь.

Рыжий знал это имя. Все знали. Но громко его не говорили. Только если ветер дул в другую сторону, можно было выпустить его шёпотом — и то боязливо оглянувшись.

Рыжий смотрел и не мог отвернуться. Ему казалось, что Ночь смотрит на него. Ещё миг — и сойдёт с камня. Шагнёт вниз. Схватит. А копыта не унесут. Ещё слишком хорошо помнили они лёгкий жеребячий шаг. Слишком мало ещё было в них тяжести.

— Опуститесь, — голос шамана прозвучал непривычно грубо, и эхо громко разнесло его.

Все жеребчики и кобылки вздрогнули и подогнули ноги. Рыжий опустился тоже. Рядом тяжело дышали другие. Кто-то тихо всхлипывал. Холод шёл снизу, через живот, через грудь, через ноги. Дрожала шерсть. Дрожали уши. Дрожало всё до самого хвоста.

Шаман медленно ходил между ними. Подходил к каждому, наклонялся низко, шептал что-то прямо в ухо.

Он остановился перед серым с тёмными боками. Шепнул. Тот поднялся, и страх ещё стоял в его глазах, но шея сама вытянулась выше.

Дошёл до Пятен. Шепнул ему тоже.

Рыжий ждал. Сердце колотилось так громко, что казалось, все слышат этот стук.

И вот Белая Кость остановился перед ним.

— Рыжий, — произнёс он тихо. — Ты видел, как уходят навсегда. Ты видел, как духи отводили от тебя когти. Ты перешёл воду и оставил след там, где не оставил никто. Ты готов к имени.

Рыжий замер. Внутри всё оборвалось и снова забилось — быстрее, чем прежде.

Белая Кость наклонился и коснулся губами его уха. Шёпот был тёплым, почти ласковым:

— Отныне ты — Уводящий Когти. Ты будешь отводить от племени смерть.

Белый отступил. Рыжий — нет, Уводящий Когти — поднялся. Имя легло на него тёплой тяжестью. Вошло в грудь, как вода входит в сухую землю. Будто всегда ждало там, в глубине, под прежним именем.

Белая Кость вышел в середину грота, встал перед огромной Ночью на стене и обернулся ко всем.

— Вы стали взрослыми, — сказал он. — И теперь узнаете правду. Та, кто дала нам долину, траву и воду, кто закрыла нас от тех, кто внизу, — это Она. Великая Ночь.

Огонь дрогнул, и чёрная тень на камне пошевелилась в красном свете.

— Она сильнее всех духов. Сильнее земли, сильнее воды, сильнее ветра. Она дала нам всё. Но голод есть и у Ночи. К ней уходят те, кому пришло время. Прыгают с Края — и несут ей свою траву, свою воду, своё дыхание. Если перестанем кормить её, она придёт сама. Тогда солнце закроется. Вода поднимется. Земля раскроется. И не останется ни жеребёнка под брюхом, ни старого бока у огня, ни копыта, что могло бы бежать.

Тишина стала такой густой, что Уводящий Когти слышал лишь треск голодного пламени да капли, что падали сверху и разбивались о холодный камень.

— Вы будете жить, — продолжал шаман. — Щипать траву. Пить из рек. Растить тех, чьи копыта ещё легки. А когда придёт срок — уйдёте к Ней. Так было всегда. Так будет всегда.

Он поднял голову к нарисованной тени.

— Великая Ночь — мать долины и пасть долины. Быть выбранными Ею — наша судьба. Мы отдаём себя, чтобы оставались другие. Это знание взрослых. Несите его в груди. Не разбрасывайте языком.

Он замолчал. Потом повернулся к выходу.

— Теперь бегите. Выходите к свету. Родитесь снова. Теперь вы — свои.

И они побежали. Мимо огней, мимо духов на стенах, мимо реки под землёй. Свет впереди становился всё ярче. Уводящий Когти мчался вместе со всеми, и новое имя стучало в такт копытам: Уводящий Когти, Уводящий Когти.

Он вылетел из Чрева, и солнце ударило в глаза, ослепило, согрело.

Перед входом кружили сородичи. Он сразу узнал мать, братьев, сестру. Всё племя бежало широким кругом, и голоса сливались в один гул, копыта взбивали пыль, сверкающую в солнечных лучах.

Уводящий Когти вбежал в круг, и его приняли. Толкнули тёплыми боками, ударили копытами о землю рядом с его копытами.

Ноги сами нашли общий бег, и он наконец почувствовал себя частью целого.

А в середине круга стоял вожак — Широкий Лоб. Смотрел на новых взрослых, и в его глазах была гордость.

— Уводящий Когти! — крикнул кто-то.

Имя покатилось над пастбищем, над рекой, над скалами.

Он бежал среди своих — мокрый, чистый, с именем, которое духи дали ему через уста шамана.

Рядом мчался Пятна, теперь Вольный Ветер. Восторг сиял на его морде. Чуть впереди скакал серый с тёмными боками — теперь Резвый Камень, и другие уже выкрикивали его имя.

В тот вечер Уводящий Когти впервые лёг на тёплую землю среди взрослых, смотрел на звёзды и беззвучно повторял про себя новое имя.

Уводящий Когти.

Имя грело.

Но пытаясь уйти, за закрытыми глазами ему ещё долго представлялась та тень со стены. Великая Ночь. Самый сильный дух.

Он знал теперь, зачем они прыгают с Края. Зачем отдают себя.

ᛉᛉᛉ

Трава сменилась. Потом сменилась ещё.

Небо раскрывалось тяжёлыми долгими дождями. Большая вода приходила и уходила в землю, оставляя после себя мокрые камни и густой запах прелой листвы.

Уводящий Когти больше не искал материнского бока. Шея и спина налились силой, след его стал тяжёлым.

Он научился читать небо.

Не так, как шаманы — те смотрели на звёзды и видели духов. Уводящий Когти смотрел на небо днём. Знал, где любит кружить старый орёл с выщербленным клювом, а где — молодой, с рыжими перьями. Замечал тень прежде, чем она ложилась на траву. Слышал свист крыльев раньше, чем табун поднимал головы.

Он смотрел за небом чаще других. Не потому, что был сильнее — Вольный Ветер был быстрее, а Резвый Камень — выносливее. Но Уводящий Когти замечал орла раньше, чем тот становился точкой. Читал тени на скалах, умел чувствовать, как ветер меняет запахи, и знал: если тишина вдруг густела — значит, кто-то смотрит сверху.

Много лун прошло с тех пор, как орёл забрал его брата. Самого малого, с ещё лёгкими копытами. Тот отбежал от матери на открытое место. Тень накрыла его, клюв вонзился глубоко в спину и кровь залила траву. Орла прогнали, но брат ушёл навсегда.

Уводящий Когти помнил крик. Не брата — тот не успел крикнуть. Мать кричала. Долго. Так долго, что шаманы потом дали ей дышать горьким дымом, от чего глаза мутнеют.

Сегодня он пасся недалеко от места, где это случилось: на отшибе, у старых деревьев. Здесь ветки сплетались над землёй, образуя навес. Воздух после долгого жаркого дня стоял тёплый, тяжёлый, полный запахов: хвои, размягчённой смолы, пряной свежей листвы и старой, гниющей под копытами.

Любил это место Уводящий Когти.

Трава здесь была жёстче, зато запах — глубже, а тишина держалась дольше. Здесь можно было укрыться от солнца и, если встать правильно, видеть сразу многое: пастбище, скалы, полосу неба над рекой.

Табуны рассыпались по низине: кто-то щипал молодые побеги у самой земли, кто-то лежал переваривая, кто-то просто стоял, смотря на облака.

Голову надолго он не опускал. Несколько вдохов — и взгляд снова шёл вверх: по гребню скал, по облакам, по светлой пустоте над пастбищем. Поднял голову в очередной раз, прожёвывая очередной пучок, и замер.

Точка. Высоко. Слишком высоко для малой птицы. Она кружила над дальним краем пастбища и медленно смещаясь к середине низины.

— Орёл! — крикнул он. Голос сорвался хрипом, но его услышали.

Табуны дрогнули. Кобылы сбивали жеребят в кучу, толкали их к хвое. Мелькнула рыжая спина матери.

А точка наверху перестала кружить. Уводящий Когти понял телом: тень идёт к нему — стоявшему на отшибе, где вокруг было слишком много пустого места.

Ещё мгновение — и тень ударила по земле, закрыв солнце. Уводящий Когти рванул к деревьям, к низким густым ветвям, куда не проходит широкое крыло.

Когти скользнули по шее. По шерсти побежало мокрое, но кроны уже приняли его. Он споткнулся о корни, упал, тут же вскочил и развернулся.

Орёл промахнулся.

Тяжёлое тело опустилось на камень, торчавший из земли. Крылья хлопнули, поднимая облако пыли, и хищник остался сидеть на валуне, широко расставив ноги. Жёлтые глаза смотрели на Уводящего Когти.

Шея горела, но рана была неглубокой. Можно было остаться под ветвями. Стоять там, где широкое крыло не пройдёт. Ждать, пока гнев ветра устанет и снова поднимется в небо.

Можно было.

Но он смотрел в жёлтые глаза и чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее. Не страх. Другое.

Он вспомнил брата. Траву под ним. Вытянутые ноги. Открытые глаза, в которых уже ничего не жило.

Духи ветра забрали его жизнь, он ушёл зря, не к Великой Ночи. Не к прямым лугам. Где теперь его дыхание? Кружит над горами, или её теперь нет вовсе?

Духи ветра не дают ничего. Они только забирают, посылая свой гнев. Земля даёт еду, даёт место для бега. А ветер только бросает сверху когти и уносит тех, кто ещё не успел узнать своего имени.

Горячее поднялось выше, подступило к горлу, и повело его копыта против воли. Он вышел из-под деревьев громко фыркая — резко, угрожающе. Шаг. Ещё шаг. Трава шелестела под копытами. Орёл повёл головой и прищурился.

Уводящий Когти знал: если ошибётся, клюв ударит в морду, когти вцепятся в спину, и тогда уже не спрячешься.

Он громко заржал — зло, хрипло, так, что сам не узнал своего голоса, — и ударил копытом оземь.

Гнев ветра взлетел. Тяжело, медленно, но сразу набирая высоту. Крылья распахнулись широко, закрывая небо.

Удар пришёлся в плечо. Когти рванули шкуру. Хищник дёрнул его вверх, стараясь взять крепче, но Уводящий Когти вывернулся всем телом, рванулся в сторону, развернулся — и лягнул задними копытами со всей силы.

Орёл кувыркнулся в воздухе и тяжело рухнул на землю. Забил крыльями, пытаясь подняться, но Уводящий Когти не позволил.

Копыта прижали его к траве. Вдавили в траву.

Удар.

Ещё удар.

Ещё.

Крылья ломались, перья летели во все стороны. Когти царапали грудь, оставляя кровавые полосы. Клюв щёлкнул совсем рядом с мордой. Он топтал, бил, давил, пока тело под ним не перестало трепыхаться.

Сородичи замерли, глядя на холм. Никто никогда не видел, чтобы гнев ветра пал под копытами.

Плечо саднило, по ноге текла кровь, но боли почти не было. Только удивление. И страх — но уже другой, не тот, что гонит прочь, а тот, что шепчет: так не должно быть.

Уводящий Когти смотрел в пустые жёлтые глаза, и боялся собственных копыт, сделавших это.

Когда всё племя собралось у водопоя, весть уже прошла через всех. Кто-то смотрел на него с уважением, кто-то — с опаской. Кобыла, потерявшая жеребёнка в одну из Больших вод, подошла к нему молча. Коснулась носом его раны. Постояла миг — и отошла, так и не издав ни звука.

За ней подошёл Вольный Ветер. Он смотрел на глубокие царапины, на запёкшуюся кровь.

— Правда? — спросил он. В голосе было недоверие и что-то ещё, словно тот сам хотел быть на его месте.

Уводящий Когти опустил взгляд на свои ноги. На них ещё держалась кровь орла.

— Он пришёл за мной. Я не хотел бежать.

Слова вышли тяжёлыми. Не хвастливыми.

— Может, духи смотрели, — добавил тише. — Может, проверяли, куда пойдут копыта.

Вольный Ветер ничего не ответил. Постоял ещё немного, втягивая ноздрями запах крови, и отошёл.

Ходящий в Тени тоже пришёл. Долго смотрел на него своими белёсыми глазами.

— Ты забрал орла, — сказал он наконец.

— Да.

— Орёл — гнев ветра.

Уводящий Когти молчал.

— Гнев ветра приходит сверху, — продолжил белый. — Берёт — и уходит. Так было всегда. А ты положил его под копыта.

— Я боялся, — ответил Уводящий Когти.

Ходящий в Тени усмехнулся — беззвучно, одними глазами.

— Ты первый, кто пошёл против воли духов. Кто знает, чем это обернётся.

Когда солнце ушло, Уводящий Когти долго смотрел на звёзды.

Раны болели. Плечо саднило. На шее тянуло запёкшуюся кровь. Но жалости к боли не было. Боль знала своё место: коготь рвёт шкуру — шкура болит. Таков мир.

Он вспомнил малого брата. Белые тогда сказали: ветер унёс его. Такова воля.

Чья воля?

Если Великая Ночь выше земли, выше воды, выше ветра, если все духи кланяются Ей, зачем Она позволяет ветру брать тех, кто ещё не дошёл до Края?

Он думал о тех, кто уходит к Ней. Так правильно, говорили белые. Так нужно, чтобы другие жили дальше.

Но куда уходят те, кого смерть нашла не у Края?

Куда уходит орёл? Куда уходит жук, раздавленный копытом?

ᛉᛉᛉ

Солнце клонилось к кровавому краю, когда Ходящий в Тени встал посреди стойбища, собрав всех взрослых. Старый шаман поднялся на плоский камень, и голос его разнёсся над головами:

— Великая Ночь голодна! Мы дадим ей пищу. Пусть пасть Её не придёт сама. Пусть долина останется целой.

Племя молчало. Это было так же неизбежно, как смена травы, как приход Большой воды, как-то, что после каждой сухой поры снова проливаются дожди. Так было всегда. Никто не спрашивал почему. Такое не спрашивают.

И шаманы ушли в разные стороны — в соседние племена, забирать избранных.

Пока их не было, старейшины выбирали своих. Уводящий Когти старался не думать об этом. Пасся. Смотрел за небом. Но под рёбрами всё равно скакало давящее напряжение.

Солнце уходило и возвращалось. Потом белые начали приходить обратно.

Один за другим выходили они к стойбищу, и за каждым тянулись чужие избранные. Уводящий Когти не знал их морд, только чувствовал чужой, усталый запах дороги. Они встали молча у одинокого старого дерева, и молчали. Смотрели туда, где небо темнело над Краем и готовилось принять ночь.

С последним погасшим лучом старейшины назвали тех, кого выбрали здесь, в собственном племени.

Когда ушли последние звёзды, все двинулись к утёсам, туда, где внизу шумит река.

Племя встало двумя длинными рядами — от чёрной пасти пещеры до самого обрыва. Жеребят не взяли. С ними осталась Та, Что Греет и ещё несколько кобыл.

Уводящий Когти стоял недалеко от отца. Он чувствовал запах — шаманы уже разожгли костры, и белый дым тянулся из чёрной дыры, стелился по земле, заползал в ноздри, щипал глаза. Где-то в глубине кто-то ударил копытом по пустотелому бревну — раз, другой. Глухие удары, друг за другом, всё чаще, всё быстрее.

Вскоре из чёрной пасти вырвались первые — вылетели, как испуганная стая птиц, сбились в плотный, дрожащий табун, гонимые шаманом с погремушками. Глаза их были дикими. Дым ещё клубился из их ноздрей.

Много их было. Слишком много. Копыта гулко били по камню, напоминая гром.

Уводящий Когти стоял с опущенной головой, как все, но смотрел.

Вот Крепкий Зуб — он скакал легко, и морда его была светлой, будто уже видел те ровные луга, о которых рассказывали белые.

Вот старая Длинная Грива — она смеялась громко, звонко, как смеялась, наверное, тогда, когда была ещё молодой и сильной.

Уводящий Когти невольно поднял голову выше, чем следовало. И увидел Резвого Камня.

Тот бежал в середине, зажатый другими боками. Глаза его были широко раскрыты, и не было в них радости. Не было покоя. Там было что-то другое — острое, безымянное.

На одно короткое мгновение их взгляды встретились.

Табун вырвался на открытое место. Копыта застучали чаще, громче. И один за другим бегущие исчезали за Краем.

Уводящий Когти слышал крики. Короткие. Обрывающиеся.

Шаман подошёл к Краю, посмотрел вниз, потом обернулся.

— Великая Ночь приняла жертву! — прогремел его голос, и слова эхом отразились от утёсов. — Пасть Её сыта! Долина будет жить!

Племя склонилось.

Потом все стали молча расходиться. Никто не смотрел на Край. Никто не оборачивался.

Уводящий Когти шёл рядом с отцом. Его морда была спокойной, как старый речной камень, который ничто не может сдвинуть.

— Ты первый раз видел, — сказал вожак, не глядя на сына.

— Да, — ответил тот. Голос плохо вышел из горла.

— Что лежит в груди?

Уводящий Когти долго искал ответ. В груди лежало много: дым, гул копыт, крик, глаза Резвого Камня, дрожащая земля. Всё лежало вместе и не становилось одним.

— Не знаю, — сказал он наконец.

Широкий Лоб прошёл ещё несколько шагов в молчании.

— Тяжело, — произнёс отец. — Так и должно быть. Лёгким такое не бывает. Но тяжёлое не значит неверное.

— Резвый Камень… — начал Уводящий Когти.

— Ему дана честь, — перебил Широкий Лоб. — Не клади на него жалость. Он теперь там, где трава не грубеет, где вода не мутнеет, где предки стоят бок к боку.

Уводящий Когти сглотнул.

— Он смотрел на меня. Перед тем, как…

Отец остановился.

Стадо текло дальше вокруг них, тёплыми боками обходя вожака и его сына. Широкий Лоб повернулся. Глаза его были спокойными.

— Смотрел, потому что знал тебя с лёгкого копыта. Потому что хотел унести твой запах в прямые луга. Не ищи в этом знака. Не ищи того, чего нет.

Уводящий Когти хотел сказать, что в глазах Резвого Камня не было прямых лугов. Было что-то другое.

Но слова не вышли.

Они вернулись в стойбище, когда ещё не потускнела на небе кровавая полоса заката. Стадо расходилось по своим местам. Кто-то ложился, кто-то стоял, прижимаясь боками.

Уводящий Когти опустился на землю, закрыл глаза. Долго лежал, но так и не смог уйти. Внутри всё шевелилось, тесно было под рёбрами. Он не понимал, что это. Не знал, как назвать. Но оно тянуло его. От стойбища. От тепла сородичей. Тянуло обратно к тому месту, куда не стоило возвращаться.

Он поднялся, когда луна уже прошла половину неба. Тихо обошёл спящих. Никто не вернулся. Даже сторожевые жеребцы, утомлённые тяжёлым днём, стояли с опущенными головами и не услышали его шагов.

Ноги несли сами. Он не думал. Не хотел думать. Просто знал, что должен посмотреть. Надо было понять, почему в груди пусто и больно, если всё было правильно.

Предутреннее зарево уже расползалось над долиной, когда Уводящий Когти добрался до утёсов.

Он медленно подобрался к Краю по гладким камням, боясь оступиться и упасть туда, откуда нет возврата.

Сначала он увидел реку. А потом — камни. Острые, белые, торчащие из воды. Отсюда они казались совсем маленькими.

А потом увидел их.

Они лежали внизу грудами.

Наваленные друг на друга, как сломанные ветви после большой бури. Ноги торчали в разные стороны. Шеи вывернуты, спины переломаны, бока пробиты острыми камнями.

Кровь была всюду. Так много её было, что казалась чёрной. Она залила всё вокруг, тянулась к реке тёмными ручьями.

А из реки уже выходили… кто-то. Уводящий Когти никогда прежде не видел их.

Длинные, как упавшие стволы, но живые. Спины их покрывала твёрдая кора. На коротких ногах они тяжело выползали из реки, волоча животы по мокрым камням. Пасти их раскрывались широко, показывая белые острые зубы. Они хватали то, что ещё недавно было лошадьми, тащили в воду, крутились, рвали, били хвостами.

Рядом мельтешили другие — меньше, с острыми ушами и полосатыми спинами. Эти ссорились друг с другом, выдёргивали куски, отпрыгивали, снова кидались, и морды их были окровавлены до самых глаз.

Уводящий Когти стоял.

Смотрел.

Не мог отвернуться.

Слова белых пришли в память.

Прямые луга.

Сладкая трава.

Чистая вода.

Слова стояли в голове, но глаза их не принимали.

Из разорванного живота выскользнуло что-то блестящее, мягкое, чему место было внутри. Малые страшилища тут же вцепились в это, потянули в разные стороны, и оно разошлось между их зубами. 

Если это и был путь к Великой Ночи, то почему он пах распоротыми боками?

Слова белых больше не держали увиденное.

Они рвались.

Распадались.

Уводящий Когти стоял ещё миг, а потом понял телом: больше нельзя.

Он развернулся и побежал.

Не в стойбище, прочь. Вдоль низких утёсов, по твёрдой земле, навстречу ветру. Бежал, пока дыхание не стало жечь грудь. Пока ноги не налились тяжестью. Пока внутри не осталось ничего, кроме грохота копыт и того страшного, безымянного, что теперь бежало вместе с ним.

Солнце уже поднялось, когда он вернулся.

Стойбище просыпалось. Кто-то потягивался, кто-то шёл к ручью. Уводящий Когти шагал спокойно, стараясь не привлекать внимания.

Но сестра заметила.

— Где ты был? — Та, Что Греет стояла на его пути. Глаза её были встревоженными.

— Бегал. Не смог уйти.

Сестра подошла ближе, обнюхала. Наверное, пахло от него кровью и страхом.

— Ты ходил туда, — сказала она. Голос дрогнул. — Зачем?

— Хотел увидеть, — ответил он, помедлив. — Понять, куда они ушли. Там нет прямых лугов. Там камни. Кровь. И зубы что едят их.

Та, Что Греет закрыла глаза.

На короткий миг он увидел перед собой не взрослую кобылу, а ту самую маленькую Кузнечик, что когда-то дрожала у Края и не знала, как объяснить ему увиденное.

— Тела остаются земле, — сказала она наконец. — Дыхание уходит к Ночи.

Ветер прошёл между ними.

— Наши предки, и предки наших предков и те, кто был до них — тоже шли к Краю. Если Великая Ночь не будет сыта, Она придёт сама. Тогда уйдут все. Не только выбранные. Все.

Коснувшись носом его лба — точно так же, как раньше — она ушла прочь, оставив его одного на тропе.

Уводящий Когти нашёл тихое место в стороне от табуна, лёг под куст, закрыл глаза и быстро ушёл. Там был Резвый Камень. Он стоял на Краю и смотрел вниз, и на морде его не было страха. Лишь удивление. Словно только сейчас понял, куда вели его копыта.

А кровь всё стекала в реку, и река уносила её, но новая кровь всё прибывала и прибывала.

ᛉᛉᛉ

Луны сменяли друг друга. Трава снова поднялась высокая и сочная, а жеребята, что недавно жались к матерям, уже носились по склонам, пробуя силу своих ног. Жертва ушла в память, как уходят в землю дожди: все знали, что она была, но жизнь брала своё, и табуны паслись, грелись на солнце, бежали по кругу привычных дней.

Однажды утром он пришёл к реке напиться. Здесь вода стояла спокойно, широкая и почти неподвижная, и в ней ясно отражалось небо. Уводящий Когти опустил морду чтобы сделать глоток — и замер.

Из воды на него смотрел чужой. Рыжий, как и он сам, но на лбу пятно. Маленькое, как бабочка.

Уводящий Когти резко отдёрнул голову. Вода дрогнула, чужой рассыпался кругами.

Он постоял, тяжело дыша. Затем снова наклонился.

Пятно было на месте.

Он тёр лоб о кору деревьев, о шершавые камни, о сухую траву. Шерсть становилась грязной от пыли и земли, но стоило отряхнуться, и светлое пятно проступало снова.

С того дня он перестал пить из той реки. Искал быстрые ручьи, где течение не давало отражению собраться. Но каждый раз, опуская морду, краем глаза замечал эту метку, которая росла, ползла по лбу, и не останавливалась.

Ночами, лёжа на земле, он чувствовал, как светлеет его шерсть, и боялся уйти — а вдруг вернётся уже совсем белым?

Минуло немного лун, и пятно захватило почти весь лоб, спустилось к глазам и ноздрям. Он смотрел на отражение и не узнавал себя. Тот Рыжий, который был всегда, уходил, и вместо него появлялся кто-то другой.

ᛉᛉᛉ

Однажды, когда солнце уже коснулось кровавого края, к нему подошёл Крепкое Копыто.

— Идём, — сказал брат. — Белые зовут.

Уводящий Когти молча пошёл за ним чувствуя, как тяжелеют ноги и холодеет внутри.

Они пришли к знакомой скале, к Чреву — туда, куда когда-то он вошёл с лёгкими копытами, а вышел с именем.

Внутри горел огонь.

Один большой огонь сидел в середине грота, терзая темноту зубастыми языками. Шаманы сидели полукругом. Уводящий Когти шагнул вперед и замер прямо между ними и пламенем, низко опустив голову.

— Ближе, — сказал Белая Кость.

Уводящий Когти сделал ещё один шаг. Огонь грел спину. На стене перед ним дрожала его собственная тень — длинная, ломкая, чужая. Она легла прямо на Великую Ночь, на раскрытую пасть, на маленьких лошадей у её ног.

— Знаешь, зачем позвали?

Уводящий Когти кивнул не сразу.

— Шерсть… — начал он. — Она светлеет.

— Белеет, — поправил Ступающий с Грозой. — Великая Ночь метит своё.

Уводящий Когти сжался. В животе похолодело так, будто напился ключевой воды.

Белая Кость поднялся. Медленно подошёл к стене, где на камне была Великая Ночь — чёрная и кровавая, с раскрытой пастью, нависшая над нарисованными лошадьми и над живыми тоже.

— Смотри, — сказал он.

И кивнул ниже, под огромную тень.

Под рисунком виднелись тёмные пятна. Уводящий Когти не заметил их сразу — они почти сливались с тенями. Но, присмотревшись увидел: отпечатки носов, сделанные углём, въевшимся в камень за многие-многие дожди.

— Это мы, — сказал Белая Кость. — Когда нас выбрала Великая Ночь, каждый оставил свой след.

Огонь треснул, и Уводящий Когти вздрогнул.

— Духи земли хранят тебя, — продолжал шаман. — Когда был мал, они отвели когти. Потом ты прошёл воду и оставил след, который земля не отпустила. Потом вырос — и положил гнев ветра под копыта.

— Ты крепко держишься земли, — прохрипел Ходящий в Тени. — Крепче многих.

— Мы стары, — снова заговорил Белая Кость. — Ходящий в Тени уже не видит солнца. Пьющий Дым еле жуёт. Ступающего с Грозой и Лежащего под Солнцем почти не держат ноги. Нужен тот, кто будет слушать Великую Ночь после нас.

Уводящий Когти поднял голову.

— Почему никто не стал шаманом после вас?

Белая Кость помолчал. Потом сказал:

— Великая Ночь не объясняет. Она ждёт. И выбирает. Может, те, кто были до тебя, не выдержали её взгляда. Может, их следы не держались в земле. Может, духи не берегли их.

Он подошёл ближе.

— Но ты оставил след. Там, у воды. Мы видели. След остался, и никто из тех, кто переходил до тебя, не оставлял такого глубокого.

Уводящий Когти смотрел на тени.

Они бежали по стенам, прыгали, кружились, и все тянулись к Великой Ночи, будто хотели слиться с ней.

— Если не оставить следа, можно уйти слишком далеко и не найти обратной тропы, — заговорил Ступающий с Грозой. — Шаман не уходит, как другие. Шаман всегда на краю. Между жизнью и смертью. Между светом огня и тенью за ним. Как думаешь, свет сильнее тьмы?

Уводящий Когти молчал, не понимая вопроса.

— День приходит и прогоняет ночь, но она всегда возвращается. Ждёт, когда день устанет, и тогда поглощает всё. Свет и тьма — неразделимы. Один не может быть без другого. Чем ярче свет, тем темнее тень. Этот огонь горит с самого начала, с того дня, когда Великая Ночь дала нам долину. Мы следим, чтобы он не погас.

— Если к приходу Большой воды ты станешь белым весь, — сказал Ходящий в Тени, — значит, быть тебе шаманом. Такова воля Великой Ночи. А если нет — значит, её взгляд лёг на другого.

— Но я не хочу, — сказал Уводящий Когти, склонив голову. Голос его прозвучал глухо, и он сам испугался своих слов.

Шаманы переглянулись. Белая Кость грустно усмехнулся:

— Никто не хочет. Но выбирает Великая Ночь. Не мы.

— Почему не хочешь? — спросил вдруг Лежащий под Солнцем.

Уводящий Когти поднял голову. В его груди всё кипело, и слова рвались наружу, но он сдерживал их.

— Я видел, что за Краем, — сказал он тихо. — Видел, как их рвут. Как кровь течёт в реку. Я не хочу… не хочу стоять там и гнать других вниз.

Тишина стала долгой.

— Шаман не гонит, — сказал наконец Ходящий в Тени. — Шаман провожает. Говорит с духами. Просит принять тех, кто уходит. Это не то же самое.

— Я буду стоять у Края, когда они бегут. Буду смотреть, как они падают. Это то же самое.

Ходящий в Тени медленно поднялся, подошёл к нему, и коснулся носом его лба, там, где белое пятно уже захватило почти всю морду.

— Ты сильный. Земля держит тебя крепко. Орлы падали, а ты стоял. Устоишь и теперь.

Уводящий Когти не ответил, лишь глядел на огонь, и думал о том, что они правы: он действительно сильный. Но не хотел быть сильным. Не хотел быть шаманом.

Из Чрева он вышел, когда уже пришли звёзды. Крепкое Копыто ждал у одинокого камня, и когда увидел, подошёл, ничего не спросив. Просто пошёл рядом, и они молча вернулись в стойбище.

Уводящий Когти не ложился в ту ночь. Стоял в отдалении, смотрел на звёзды и думал.

Вспомнился день, когда он был ещё малым. Когда сестра увела его от Края, а потом тень упала сверху, и орёл разбился оземь. Тогда не понял, что видел. Но теперь — теперь знал, почему тот белый шагнул за Край. Он не был выбранным. Он был отмечен Великой Ночью чтобы стать шаманом.

Но решил выбрать свою судьбу сам.

ᛉᛉᛉ

В день, когда отец объявил, что Та, Что Греет уходит в соседнее племя, она медленно опустила голову. Губы её дрогнули, но не издали ни звука. Нельзя было плакать, когда вожак объявляет волю.

И только когда все разошлись, Уводящий Когти подошёл к ней. Слов не было.

— Это честь, — сказала сестра, и голос её дрогнул. — Я должна гордиться.

— Ты не хочешь.

Она дёрнула ухом и посмотрела в сторону холма, где Широкий Лоб стоял среди старейшин.

— Не важно, чего хочет одно сердце, — прошептала она. — Стаду нужен общий шаг. Так надо. Так всегда было.

Уводящий Когти хотел сказать: общий шаг не должен ломать ноги.

Хотел сказать: не должно быть правильным то, от чего в груди рвётся живое.

Но посмотрел на её глаза, на сжатые губы, на прямую спину, будто она несла на себе всё небо, — и промолчал.

— Я пойду с тобой, — сказал он вдруг. — Провожу. Отец не откажет.

Сестра подняла глаза. Что-то мелькнуло в них — но она быстро отвела взгляд.

— Зачем? Ты нужен здесь.

— Я нужен там, где ты, — ответил он. — Ты была рядом, когда я боялся. Теперь моя очередь.

Та, Что Греет ткнулась мордой ему в шею, и он почувствовал её дрожь.

— Рыжий, — прошептала она.

Он стоял, чувствуя её тепло, и думал о белизне, которая уже почти добралась до плеч. А если уйдёт с сестрой, если окажется далеко от шаманов, от пещеры с негаснущим огнём — может, тогда белизна остановится? Может земля, которая всегда его хранила, поможет ему сбежать от судьбы?

Он закрыл глаза и представил, как идёт вдоль реки, оставляя позади утёсы, пещеры, запах дыма и крови. Как солнце греет спину, и на морде его — только рыжая шерсть, чистая, без единого белого волоска.

«Останусь там, — подумал он. — Не вернусь. Не побелею. Не стану шаманом».

На следующий восход он подошёл к отцу и попросил позволения проводить сестру.

Широкий Лоб долго смотрел на него. Тяжёлым взглядом смотрел. Таким, что, казалось, видел всё: и белизну на шее, и страх в глазах, и то, что застряло в горле, не вырвавшись наружу.

— Хорошо, — сказал вожак. — Проводишь её. А после вернёшься.

— Вернусь, — ответил Уводящий Когти.

И это слово обожгло губы.

ᛉᛉᛉ

Солнце только поднялось из-за скал, когда они вышли. Уводящий Когти шёл рядом с сестрой, чувствуя, как её бок то приближается, то отдаляется — она дышала ровно, но ноздри были широко открыты, будто пытаясь запомнить каждый запах родной земли.

Позади тесно сбились кобылы. Их отдавали в соседнее племя, и они часто оглядывались.

Впереди шли жеребцы, которых старейшины дали в сопровождение. Они уже не раз провожали кобыл в чужие земли.

Путь тянулся вдоль реки, против её бега. Слева поднимались песочные скалы, местами поросшие кривыми деревьями. Справа лежала низина, где трава стояла по грудь, а дальше снова вырастали каменные стены. Небо было чистым, солнце припекало спины, но ветер с реки нёс прохладу.

Уводящий Когти смотрел на скалы, на изгибы берега, на тени, которые менялись с каждым шагом, и думал: если не вернётся, то никогда больше не увидит этих скал. Ни этой реки. Ни запаха травы, где играл с Резвым Камнем.

Он отгонял эту мысль, но она возвращалась, как назойливая муха. Смотрел на сестру — на её тёмную спину, ровные ноги, гриву, которую трепал ветер. Та, Что Греет не оборачивалась. Хотелось сказать ей что-то, но слова не шли.

В пути не говорили без нужды. Только копыта стучали по камням, только вода шумела в перекатах, только ветер гулял над травой.

Несколько раз пришлось перейти реку. Первый брод был узким, и они прошли его быстро, не сбавив шага. Следующий оказался глубже — вода доставала до брюха, и дно скользило под копытами. Последний брод встретил их в сумерках. Солнце уже спряталось, и в ущелье быстро темнело. Вода казалась чёрной, и слышно было только как она гудит, разбиваясь о камни. Сопровождающие вошли первыми, проверяя путь. Уводящий Когти пошёл за ними, слыша, как фыркают кобылы позади.

На ночлег остановились в ложбине между холмами, где скалы нависали с боков, защищая от ветра. Кобылы встали плотным кругом, бок к боку. Та, Что Греет легла с краю, Уводящий Когти опустился возле неё и положил голову ей на спину. Под щекой ходило её дыхание. Родное тепло поднималось сквозь шерсть.

На следующий день шли быстрее, и к коротким теням добрались до места, где река делала широкий изгиб и уходила туда, где пряталось солнце. Там сопровождающие остановились.

Один из жеребцов поднял голову, втянул воздух и сказал:

— Дальше чужая земля. Нам туда нельзя. Кобылы пойдут сами.

Уводящий Когти шагнул вперёд.

— Мне позволено проводить сестру до конца.

Жеребец посмотрел на него долго. Взгляд скользнул по белой морде, по шее, по плечам. Задержался там, где рыжего оставалось всё меньше. Потом кивнул.

— Ступайте. Мы будем ждать здесь, пока восход не сменит восход.

Здесь они и расстались.

Река преградила им путь в последний раз. Вода сперва казалась неглубокой. Холодная, быстрая, но не страшная. Затем дно внезапно ушло из-под копыт, и пришлось плыть.

Чужая земля встретила их запахом сухой травы. Пастбища здесь были узкие, а вдали виднелась одинокая гора с крутыми склонами, изрезанная ущельями.

Говорили, что это племя уважает духов воды больше иных, ибо здесь, среди сухих холмов, лишь Большая вода пробуждала зелень. Трава поднималась медленно, и, если дожди запаздывали, становилось голодно. Но с их приходом пастбища оживали, и племя могло кормиться досыта.

Вскоре они увидели лошадей, стоящих на склоне — чёрные, рыжие, серые — и ни одного белого. Их было много, они смотрели на пришлых, а ветер доносил их чужой запах.

Племя собралось на широкой поляне у подножия горы, встречая чужих кобылиц, пришедших из дальних земель, где дыхание уходит к Великой Ночи.

Вожак этих высот вышел из тени скал. Молодой был он. Сильный. Чёрный, как ночь под камнем. Широкая грудь. Тяжёлая шея. Копыта его били по сухой земле коротко и глухо, и каждый удар будто говорил: здесь держит меня земля, здесь лежит мой след, здесь моё дыхание первое.

Та, Что Греет первой шагнула ему навстречу, не склонив головы. В тёмных глазах её стояла холодная гордость родных пастбищ.

Вожак приблизился. Он обдал её горячим, влажным дыханием, пробуя на вкус её запах. И в тот миг Та, Что Греет резко вскинулась на дыбы и ударила копытами о воздух прямо перед грудью вожака.

Уводящий Когти замер.

Вожак не отшатнулся. Навалился всем весом своего плеча, заставляя уступить. Сестра оскалила зубы, готовая укусить, но в последний момент тело её дрогнуло и обмякло. Голова опустилась. Челюсти начали мелко, часто жевать пустой воздух.

Она признала его право вести.

Потом остальные кобылы одна за другой повторили тот же танец. Каждая показывала зубы и силу своей шеи, проверяя: выдержит ли он? Не отступит ли? Не дрогнет ли перед той, кого должен будет вести?

А потом вожак шагнул в самую гущу пришлых — туда, где стояли все они, чужие, с ещё не остывшим запахом дальней дороги. Кобылы сомкнулись вокруг него плотным живым кольцом. Бока коснулись боков. Ноздри втянули новый общий запах.

И когда круг закрылся, над склонами разлилось ржание — оно сказало всем, кто слышал: отныне они не чужие. Отныне они — его табун.

Уводящий Когти стоял в стороне, и никто не смотрел на него.

Когда всё кончилось, вожак подошёл к нему. Он был тяжелее и выше в холке, а на горле блестели шрамы от зубов — глубокие, давно зажившие, но всё так же рассказывающие о былых битвах.

Он посмотрел на Уводящего Когти пристально, потом спросил:

— Как твоё имя? Ты уже шаман?

— Уводящий Когти, — ответил тот. — Не шаман ещё. Я только провожаю сестру.

Вожак фыркнул.

— Твоя сестра теперь с нами. Когда свет вернётся, с тобой уйдут наши, и станут вашими. Жди у реки.

Но ещё до прихода света пришли дожди. Небо разверзлось, и вода хлынула сплошной стеной. Река вздулась, потемнела, вышла из берегов, и броды исчезли в мутной пучине.

Племя уходило в ущелья. Уводящий Когти смотрел, как лошади тянутся вверх по склону, туда, где скалы сходились узкими проходами. Там, в глубине горы, были пещеры, где поколениями укрывались от ветра и воды.

К нему вышел вожак.

— Наших кобыл теперь не поведёшь, — сказал он. — Вода взяла броды.

Уводящий Когти посмотрел на реку, что залила низину, на сестру, что стояла у входа в ущелье, и сказал:

— Прошу позволить остаться, пока Большая вода не уйдёт.

Вожак посмотрел на его шею, где рыжий цвет уже почти уступил место белому.

— Оставайся, — сказал он. — Посмотрим, что принесёт вода.

ᛉᛉᛉ

Уводящий Когти задержался на много долгих шагов по мокрой земле.

Дожди всё шли. Ручьи превращались в злые потоки, пастбища — в вязкую топь. Туда не спускались без нужды: все знали — вернёшься с больными копытами.

Племя кормилось на склонах. Здесь, на уступах, среди камней, росли горькие кусты, кислые ягоды, незнакомая трава. В дни, когда дождь слабел, лошади расходились по горе, искали, что можно съесть. В дни, когда дождь не шёл совсем, они спускались вниз, паслись там, где могли, наедаясь вдоволь.

Уводящий Когти быстро понял, почему вожака зовут Тот, Кто Владеет Тропами. Он знал каждый выступ, каждую расселину. Вёл по таким кручам, что у Уводящего Когти замирало сердце, но ни один камень не падал из-под копыт.

Белела его шерсть быстро. Белое уже захватило грудь, начало проступать на боках. Однажды, когда они снова поднимались в гору, вожак сказал:

— Ты уже почти белый, тот, кто забрал орла.

Уводящий Когти молчал.

— О тебе говорят. Оставайся насовсем. Будешь нашим.

— У нас есть свои шаманы, — продолжал он. — Они слушают воду, просят не гневаться. Но они не белые. Слово белого сильнее. Если научишься говорить с водой, здесь тебя будут держать высоко.

Уводящий Когти не ответил.

Но слова вошли внутрь.

Остаться.

Не возвращаться, не становиться шаманом Великой Ночи. Быть с сестрой. Быть здесь, где нет белых, нет огня, нет тени с разинутой пастью.

И если вода сама взяла броды, разве не она удержала его?

Разве не она сказала: останься?

Та, Что Греет узнала о словах вожака вечером. Она подошла к брату, когда тот стоял на краю утёса, и глаза её блестели.

— Тебе нельзя оставаться, — сказала она грустно. — Ты обещал отцу. Твоя судьба — стать шаманом.

— Почему? — Голос его был тихим, но внутри всё поднималось. — Шаманы говорят: Великая Ночь выше всех. Она дала долину. Духи клонятся перед Ней. Если шерсть белеет — значит, Она метит своё. Но тогда почему вода держит меня здесь? Почему не даёт идти туда, куда зовёт Ночь?

Он сглотнул.

— Если всё под Ночью, почему духи встают поперёк Её воли? Может, шаманы ошиблись?

Сестра вздрогнула. В её взгляде был страх.

— Не говори так.

— Я хочу остаться, — сказал он растерянно. — Хочу быть здесь. С тобой. Не хочу стоять у Края. Не хочу говорить тем, кто бежит, что их ждут прямые луга, если глаза мои видели зубы.

— Ты сомневаешься, — прошептала сестра. — Говоришь, что шаманы ошибаются. Но я видела.

Уводящий Когти поднял голову.

— Что видела?

— Сердце мне говорило: не ходи к Краю. Внизу земля чужая, нечего смотреть на неё. Но пошла. Видела я там тень, не нашу тень. Как в Чреве.

Та, Что Греет закрыла глаза, будто снова увидела это. Потом добавила тише:

— Что-то смотрело оттуда. И я больше не хочу говорить, будто шаманы ничего не знают.

ᛉᛉᛉ

Дожди всё шли. Земля не просыхала. Реки разлились так широко, что ни один конь не смог бы переплыть. Уводящий Когти ходил по горе, искал еду, и думал.

Если он не вернётся, Великая Ночь может разгневаться. Тогда сестра, мать, отец, братья — все племена исчезнут, и не станет никого.

Но другая мысль шла рядом.

Здесь, в этой земле, вода смывает все следы. Здесь путь может исчезнуть, будто его никогда не было.

Он не знал, как быть.

А потом дожди кончились.

Вода ушла, грязь перестала засасывать копыта, и в тот же день, когда броды открылись, на холме показались они.

Пьющий Дым шёл впереди. За ним — братья. Крепкое Копыто, Быстрые Ноги, Короткий Хвост, и ещё несколько сородичей. Все они были угрюмы и нервно били хвостами.

Тот, Кто Владеет Тропами вышел им навстречу. Ему не понравилось, что чужие вошли на его землю без зова. Но пришедшие не остановились. Пьющий Дым подошёл к вожаку, поднялся на дыбы, и голос его прогремел так, что Уводящий Когти вздрогнул.

— Я говорю волей Великой Ночи! — закричал он. — Тот, кто ушёл от нас, должен вернуться! Уводящий Когти! Ты обманул отца, ты покинул племя! Большая вода шла дольше обычного! Ступающий с Грозой и Лежащий под Солнцем не поднялся после неё! Это ты разгневал духов!

Все отступили. Никто не хотел стоять на пути белого.

Уводящий Когти вышел вперёд. Ноги плохо слушались. Но он шёл.

Братья смотрели на него. В их глазах не было радости встречи. Только упрёк, острый, как камень, впившийся в копыто.

— Ты обманул отца, — сказал Короткий Хвост. — Ты вернёшься! Вернёшься и примешь свою судьбу!

Уводящий Когти посмотрел на братьев, на шамана, на его горящие глаза. На чёрного вожака, который стоял в стороне и молчал. Внутри всё сжималось.

— Я вернусь, — сказал он тихо, и опустил голову.

ᛉᛉᛉ

Они уходили на рассвете. Пьющий Дым шёл впереди, за ним — выбранные, которых старейшины назвали накануне, и кобылы, что должны были уйти в их племя взамен тех, кто пришёл сюда перед Большой водой. Уводящий Когти шёл последним, и копыта его ступали тяжело.

Прощались на краю пастбища, там, где начиналась тропа к броду.

Та, Что Греет стояла перед ним, и глаза её были мокрыми.

ᛉᛉᛉ

— Отец, я вернулся, — позвал Уводящий Когти.

Вожак молчал, только дёрнул ухом.

— Нет, — сказал он наконец. Голос был ровный, но от этой ровности всё сжалось внутри. — Тебя привели.

— Я хотел… внутри меня сказало…

— Молчи, — Широкий Лоб повернулся. Глаза его были тяжёлыми. — Великая Ночь завещала нам обмениваться кобылами, чтобы кровь не слабела, чтобы жеребята рождались крепкими, чтобы род не угасал. Твоя сестра сделала то, что должна была. А ты…

Широкий Лоб замолчал.

Потом отвернулся.

— А ты хотел оставить нас.

Уводящий Когти стоял, теряя землю под копытами. Он хотел сказать, что это духи задержали его. Что не знал, куда идти, если земля, вода и Ночь тянут в разные стороны.

Но слова не вышли.

Мать он нашёл у водопоя. Та стояла одна, смотрела на воду.

— Мать.

Она вздрогнула, но не обернулась.

Уводящий Когти подошёл ближе. Вода была тёмной после дождей, и отражение в ней дрожало: белая морда, белая шея, белая грудь. Рыжего не осталось.

— Я не знаю, что мне делать, — сказал он. — Я запутался. Шаманы говорят, Великая Ночь создала долину и держит всех духов под своей пастью. Но земля хранила меня. Орлы падали, а я оставался. Вода задержала меня в чужой земле, не дала вернуться. Если всё под Ночью, почему духи тянут меня в разные стороны? Почему я должен служить Ей, если земля и вода говорят иначе?

Мать медленно повернулась. Глаза её были сухими, но в них стояло что-то, от чего стало ещё тяжелее.

— Я помню, как ты родился. Рыжий, как солнце. Помню, как ты ткнулся мне в бок в первый раз. Помню, как ты учился стоять. Ты был мой.

Она прильнула щекой к его щеке. К белизне, которая съела прежний цвет.

Уводящий Когти закрыл глаза.

На миг ему показалось, что он снова малый, что бок матери рядом, что стоит только ткнуться мордой — и страх уйдёт, как роса под солнцем.

Но страх не ушёл.

Мать отстранилась.

— Но теперь ты белый, — сказала она тихо. — Ты принадлежишь Великой Ночи, не мне. Если не примешь свою судьбу, то никто не сможет смотреть на тебя. Мы будем отворачиваться. Не потому, что не любим. Потому что боимся. Боимся, что страх твой станет нашим.

Он хотел сказать, что он не боится. Но это была ложь.

— Прими то, что должно случиться. Я буду просить землю держать твои копыта. Воду — не уносить твой след. А Великую Ночь — не раскрывать пасть шире, чем нужно.

Мать повернулась и ушла.

Уводящий Когти остался у воды.

Смотрел вниз.

Из тёмной дрожащей глубины на него смотрел белый.

ᛉᛉᛉ

Он бродил по стойбищу, как тень, которую никто не отбрасывал. К нему не приближались. Братья отворачивались, стоило оказаться рядом. Кобылы уводили жеребят, едва завидев его белую шерсть. Даже те, кто раньше смотрел с уважением, теперь проходили мимо.

Через несколько восходов вернулись остальные шаманы, ведя за собой выбранных. Потом старейшины назвали тех, кого выбрали здесь. Уводящий Когти не слушал имён. Знал: его не назовут.

Его ждало другое.

ᛉᛉᛉ

Племя выстроилось двумя рядами. Из пещеры тянуло дымом. Шаманы запели, застучали по брёвнам, и из Чрева вырвался табун. Лошади бежали, спотыкаясь, глядя вперёд пустыми глазами.

Уводящий Когти стоял опустив голову, и не смотрел.

Копыта сами рвались вперёд. Один шаг — и будешь среди них. Один шаг.

Бежать вместе. Падать вместе. Уйти навсегда, прежде чем белые посадят у огня. Прежде чем сородичи начнут слушать и бояться. Прежде чем придётся самому стоять у Края и говорить другим, что там ждут прямые луга.

Но он не двинулся.

Остался слушать, как крики обрываются внизу.

Как ему стать шаманом, если сердце уже пошло криво?

Шаман должен слышать Ночь. Должен знать её волю. Должен стоять у Края и не сомневаться, когда другие бегут вниз.

А он сомневался.

Видел зубы за Краем и не мог поверить в прямые луга.

Если Великая Ночь увидит страх?

Увидит неверие?

Разве примет такого?

Что сделает она с тем, кто бел снаружи, но дрожит внутри?

Как отвести Её взгляд? Как спрятаться? Белая спина так хорошо видна в темноте. Она всегда будет видна.

ᛉᛉᛉ

Ночью шаманы пришли за ним. Просто встали вокруг не сказав ни слова, и повели за собой.

Его привели к пещере, о которой он не знал. Она была у самой реки, заросшая вьюном, и пахло от неё сыростью и тиной.

Белые остановились у входа.

— Здесь начинается твой путь, — сказал Ходящий в Тени. — Когда выйдешь, увидишь Край. Под ним лежит камень. Чёрный камень. Возьми его и неси туда, куда поведёт река.

— А что потом? — спросил Уводящий Когти.

— Если Великая Ночь примет тебя, — сказал Пьющий Дым. — она научит. И вернёт обратно. Как нас.

— А если не примет?

— Тогда останешься там, — сказал наконец Белая Кость. — Иди. Найди свой путь сам.

Уводящий Когти шагнул вперёд. Темнота сомкнулась за спиной, и он услышал, как шаги шаманов удаляются.

Пещера уходила вниз, и воздух становился всё сырее. Ничего не видя, он шёл на шум воды, вытянув шею, боясь удариться мордой о камень.

Река текла сверху вниз, била по камням, взлетала брызгами. Уводящий Когти смотрел на неё, вспоминая другую реку — в Чреве, где когда-то переходил грань между лёгким копытом и тяжёлым следом.

Путь был только один — сквозь неё.

Вода ударила в спину. Холодная, тяжёлая, и сила её была такова, что ноги подкосились. Он упёрся, расставил копыта шире, чувствуя, как шерсть намокает и прижимается к телу, как вода заливает глаза, нос, уши.

Поток кончился. На той стороне оказалась заводь, где вода доходила до плеч. Он вышел на берег мокрый, дрожащий. Сзади осталась пещера, скрытая теперь падающей рекой.

Берег был каменистым. Уводящий Когти пошёл вдоль воды, и река текла рядом. Вскоре над ним навис Край.

Подойдя ближе, в его ноздри ударил такой густой запах, что он чуть не отступил. Кровь. Кровь и ещё что-то, чего он не знал, чего не мог назвать. Разложение. Смерть.

А среди тел уже бродили твари.

Уводящий Когти замер, рвануть прочь. Ждал, что они кинутся на него, что станет таким же — разорванным, растерзанным, открытым для мух.

Было так страшно, что ноги не слушались. Но твари не обращали на него внимания. Они были заняты.

Ели.

Живой им был не нужен.

Тогда он нашёл в себе силы двинуться дальше, обходя груды тел, стараясь не наступить на чью-то ногу, не задеть чей-то бок. Голова кружилась. Воздух был густым и тяжёлым, каждый вдох — словно глоток крови. Её вкус лежал на губах, хотя он не пил её. Внутри всё кричало, но он шёл.

Костей почти не было у подножия скалы. Большая вода уносила их вниз по течению. Туда же, куда теперь должен был идти он.

Наконец перед глазами предстало неправильное.

Кровавый ручей. Сила его давно угасла. Он тёк по ровному, гладкому руслу в скале. Ничто не могло сделать его таким. Ручей вёл к небольшой полости в камне — круглой, как полная луна. Там, в луже крови, лежал камень.

Чёрный. Чернее ночи, чернее шерсти самого чёрного жеребца.

Уводящий Когти остановился. Он смотрел на камень, и внутри всё кричало: не бери. Не трогай. Уходи. Но он знал, что должен.

Расставив ноги пошире чтобы не свалиться в кровавую лужу, он опустил голову, зажмурился, разжал зубы и взял камень. Ручей пах страшно.

Камень был тяжёлым. Тяжелее, чем любой камень такого размера.

Зубы крепко сжали его. Кровь стекала по губам, по шее, капала на грудь. Голова кружилась, и мир плыл перед глазами — груды тел, кровавая вода, пасти, что рвут, глотают, едят.

Он не выдержал и побежал. Копыта скользили по камням, но он бежал не останавливаясь, не оглядываясь, лишь чувствуя, как ветер бьёт в морду, как вкус крови заполняет рот, как сердце колотится, а в ушах шумит, шумит, шумит.

ᛉᛉᛉ

Кровь на губах давно засохла коркой. Камень тяжело лежал во рту — будто сердце, вырванное из чужой груди. Уводящий Когти шёл, не поднимая головы. Копыта ступали по мокрым камням, порой проваливаясь в мягкую грязь. Солнце уже сползало к краю неба, кровоточило, как рана, и тени тянулись всё длиннее.

Не знал он, сколько прошёл. Думал об одном: донести. Отдать. И тогда, может быть, его отпустят к своим, к сестре, к запаху знакомой травы.

Река вдруг свернула резко, будто кто-то огромный толкнул её в бок.

Глаза уловили свет. Слишком яркий. Будто все закатные лучи собрались в один огромный ком и опустились на склон горы. Уводящий Когти остановился. Сердце ударило так сильно, что камень чуть не выскользнул из зубов.

На горе стояло нечто.

Белое.

Белое, как самые старые кости, выбеленные солнцем и ветром с тех пор, как первая река раскинулась по земле.

Слишком ровно стояло оно.

Слишком прямо.

Будто сам мир вытолкнул из земли огромный белый зуб и поднял его к облакам.

А наверху этого зуба лежало что-то круглое, выгнутое, похожее на огромное брюхо рыбы, поднятое кверху. И от этого брюха отражался свет — так ярко, что глаза резало. Будто само солнце растеклось по нему и застыло навсегда.

Застывшее солнце.

Оно сияло даже теперь, когда настоящий закат уже почти угас.

Уводящий Когти стоял и не дышал.

Только духи могли сотворить такое.

Только духи.

Или то, перед чем сами духи склоняют головы.

От подножия горы, где вздымался белый зуб, вверх тянулись длинные ровные уступы. Один над другим. Один над другим. Они были гладкие, вылизанные, как камень в быстром потоке, но не потоком сделанные. Слишком ровно лежали они. Слишком послушно.

Уводящий Когти сделал шаг, копыто встало уверенно. Так и пошёл вверх, чувствуя, как каждый новый уступ поднимает его всё выше к белому зубу. Сердце колотилось. Ноги дрожали. Но он шёл.

Стоило лишь подняться на самую вершину, как его охватило другое потрясение.

Здесь росли растения. Но не так, как в долине. Они стояли ровными рядами, будто чья-то воля поставила каждое точно на своё место и велела не шевелиться. Цветы были яркими — таких он никогда не видел. Одни были цвета языка новорождённого жеребёнка. Другие — раздавленной спелой ягоды.

Уводящий Когти смотрел на них и чувствовал, как по шкуре идёт холод.

Даже трава не смела здесь расти, как ей хочется.

Он пошёл между ровными рядами. Запах поднимался густой, сладкий, тяжёлый, чужой. Каждый шаг уводил его дальше от знакомой земли.

В конец концов ряды расступились, и перед ним вырос сам белый зуб.

Теперь, стоя под его тенью, Уводящий Когти понял: это не кость.

Камень был это.

Ровный, и такой высокий, что казалось — и правда касается неба. А в нём — две огромные ровные глыбы, гладкие и блестящие, как камни на дне быстрого ручья, где вода течёт с незапамятных дождей. Они стояли плотно друг к другу, преграждая путь. По ним тянулись тонкие прямые полосы — слишком прямые, слишком одинаковые.

Уводящий Когти остановился перед ними.

Всё внутри кричало: беги. Это не для живых. Это мир духов, куда нельзя входить.

Но камень нужно было отдать. Он осторожно толкнул мордой тяжёлые плоские глыбы.

Они подались легко, без звука.

Внутри открылась светлая пещера. Свет был не такой, как у солнца. Не такой, как у огня. Не такой, как у луны. Он лился отовсюду — из круглых камней, висящих сверху. Эти камни не горели, не дымили, не трещали. Они просто светили. И от этого света стены казались ещё белее.

Уводящий Когти стоял и дрожал, осматривая своды пещеры. Долго не смел шевельнуться. А когда всё же решился сделать шаг, копыто ушло во что-то мягкое. Под ногами лежала густая шкура цвета свежей крови. Она покрывала весь пол ровно, как мох, но это был не он. Это было что-то невообразимо чужое. Что-то огромное, плоское, прижавшееся к полу. Оно притворилось мёртвым, как те страшилища внизу, что лежали среди разорванных тел, а потом вдруг хватали добычу зубастыми пастями.

Уводящий Когти замер, не смея ступить дальше. Ждал, что сейчас шкура вздрогнет, вздыбится, и из-под неё вырвутся когти, челюсти, голодные глаза. Но плоский зверь не дышал.

Может, спит? — подумал Уводящий Когти. Осторожно перенёс вес на другое копыто. Шкура прогнулась, но не шевельнулась. Тогда он сделал ещё шаг. Потом ещё один. И только когда ступил на холодный камень у стены, позволил себе выдохнуть. Зверь так и не проснулся.

Перед ним белые стены поднимались дальше вверх. Они закручивались уходя в высоту, как раковина огромной улитки. Уводящий Когти ступил на первый выступ и начал подниматься.

С каждым новым витком открывалось ещё больше неправильного. Стены были покрыты знаками и образами — но не такими, какие оставляют белые в Чреве. Здесь линии были тонкими, ровными, и цветов было много — таких, которых не бывает. Некоторые изображали растения, другие — звёзды, третьи — непонятные формы, похожие на застывшие облака.

Страх медленно сплетался с чем-то другим. С чувством, от которого холодеют копыта, а голова сама клонится ниже. Если бы язык не прилип к нёбу, если бы горло не сжалось так крепко, Уводящий Когти, может быть, выдохнул бы: белые не лгали. Они видели это.

Наверху, на новом витке костяного хребта, место вдруг стало шире.

Здесь было ещё светлее. Вдоль стен стояли высокие, ровные куски дерева — будто молодые стволы, очищенные от коры, только слишком гладкие, без единого сучка. А в них теснились тонкие пластины разного цвета, похожие на высушенные листья, только гораздо ровнее и тоньше. Они были покрыты разными мелкими чёрными следами, похожими на муравьёв.

Посреди этого места жил огонь. Он сидел в стене, зажатый в камне, и горел ровно, смирно, будто над ним стояла воля крепче его голода и велела: стой так. Не бушуй. Не рвись наружу.

А возле этой огненной пасти…

Оно сидело.

С закрытыми глазами сидело оно на странном возвышении — высоком, на тонких древесных ногах.

Уводящий Когти замер.

Это было похоже на лошадь… и совсем не похоже.

Тело — слишком малое для такой головы. Голова — круглая, тяжёлая, будто спелая ягода, налившаяся до предела и вот-вот готовая треснуть. Морда — короткая, плоская, словно кто-то придавил её камнем. Изо лба торчал длинный острый отросток — гладкий, блестящий, с завитками. Шерсть была цвета неба перед самой тяжёлой грозой — тёмная, глубокая, неправильная. В гриве виднелись пряди: одна — как молоко, в которое капнула кровь; другая — как последний жар ушедшего солнца, когда день уже умер, а небо ещё не остыло.

Глаза — даже закрытые — казались огромными. Они занимали почти всю морду, выпирали, как две луны, готовые выпасть из своих берегов.

На груди и плечах лежало что-то твёрдое, блестящее, как рыбья шкура, только не живая. Оно было собрано из множества малых круглых чешуек, сидевших одна к другой так тесно, будто их нарочно прижали вместе. И при каждом дыхании эта чужая кожа тихо звякала.

Уводящий Когти попятился. Внутри всё рухнуло куда-то вниз.

Неправильным было это существо. Во всём неправильным! Голова слишком велика. Морда слишком коротка. Отросток на лбу — чужой, страшный. Шерсть — цвета того, чему нет места под этим солнцем. Казалось, будто шаманы попытались нарисовать лошадь, но ошиблись во всём.

Мысль ударила в него сразу, без слов, как холодная вода в грудь: вот Она.

Он смотрел — и ноги переставали держать его.

А потом существо шевельнулось.

Отросток на лбу вспыхнул, непомерно огромные глаза распахнулись и сразу нашли его.

Уводящему Когти показалось, что взгляд прошёл сквозь шкуру и кости. Проник глубже — туда, где ещё таился жеребячий страх. Увидел его сомнения, сестру, мать, отца и братьев, ушедшую рыжесть, весь его короткий путь от лёгких копыт до этого мгновения.

Уводящий Когти попятился, коротко вскрикнул, и выронил камень. Тот упал перед ним с глухим стуком, весь в засохшей крови и слюне. Он хотел развернуться и броситься вниз по костяному хребту, прочь от этого света, прочь от этих глаз. Но земля вдруг перестала держать.

Он взмыл вверх.

Копыта беспомощно дёргались, пытаясь найти опору. Он висел, как жеребёнок, которого схватил орёл, но орла здесь не было. Была только Великая Ночь.

И Она заговорила.

Голос её был странный. Текучий, мягкий, почти как журчание ручья в тёплый день. Но слова… слова входили не через уши. Они раскрывались прямо внутри головы. Он понимал их, хотя никогда не слышал.

— Кто ты? И что здесь делаешь?

Из горла вырвалось лишь жалкое мычание. Он дёргался в воздухе, глаза его побелели от ужаса.

Существо чуть наклонило голову. Свет на его лбу стал мягче. Уводящий Когти почувствовал, как его медленно опускают. Ноги подкосились, и он рухнул на бок, дрожа всем телом.

Он сжался, прижал уши к голове, зажмурился и замер, ожидая конца. Ждал, что сейчас огромные зубы сомкнутся на его шее, или отросток пронзит его, или тьма просто проглотит целиком, без следа.

Но вместо этого раздался тихий шорох.

Уводящий Когти приоткрыл один глаз.

Камень поднялся вверх сам. Без зубов, без копыт, и повис перед мордой Великой Ночи, медленно вращаясь. Она долго смотрела на чёрный камень, будто видела в нём что-то скрытое.

Потом развернулась и пошла в середину пещеры.

Камень поплыл за ней.

На гладком камне вдруг проступили знаки. Сначала тонкие линии, бледные, как след улитки. Потом они налились светом. Два круга раскрылись один рядом с другим, соединённые тонкой прямой жилой.

В первый круг Великая Ночь опустила чёрный камень. Во второй легла странная вещь — мягкая на вид, высокая, с острым верхом, покрытая знаками звёзд и лун.

Уводящий Когти отполз к стене и прижался боком. Дрожал так сильно, что зубы ходили из стороны в сторону.

Отросток снова засветился. Комнату залил свет — яркий, белый, проникающий даже сквозь закрытые веки. Когда свет погас, странная предмет взмыла вверх словно птица, и мягко опустилась на голову Великой Ночи, сев ровно, будто всегда там была.

На Её плоской морде мелькнуло удивление. Потом глаза закатились, веки тяжело опустились. Рот растянулся в широкую улыбку, обнажившую слишком ровные, слишком белые зубы.

— Наконец-то… — выдохнула она.

Удовлетворение в её голосе было таким глубоким, что Уводящий Когти почувствовал его каждой шерстинкой, каждой костью. Будто кто-то огромный, старше скал, старше дождей, старше самой долины, долго поднимался на самую высокую гору — и наконец достиг вершины.

Великая Ночь повернулась к нему.

Он сжался ещё сильнее, пытаясь стать меньше, вжаться в стену, исчезнуть.

Шаги её были лёгкими, почти бесшумными, когда она подошла ближе.

— Не бойся, — Голос теперь звучал мягче. — Ты принёс мне то, чего я ждала очень долго. Ты в безопасности.

Уводящий Когти не двигался. Только дышал часто-часто, как загнанный жеребёнок, у которого нет сил бежать дальше.

— Встань, — приказала она.

Он поднялся медленно и неуверенно, будто в самый первый раз. Поднял голову и посмотрел в её глаза.

Вблизи они были ещё огромнее. В них будто лежало то, что было прежде, и то, что ещё не пришло, и то, чего не должны видеть живые. Непостижимость этого взгляда вводила в оцепенение.

Только теперь он понял: каждое её слово ясно ему. Голос был приятным — совсем не таким, каким должен быть голос самого страшного духа.

Если дух велел не бояться, значит, надо не бояться, сказало в нём что-то малое, ещё не успевшее умереть от ужаса.

Он попытался унять дрожь, но взгляд был слишком тяжёлым. Он отвёл глаза.

Великая Ночь засмеялась. Смех был звонкий, почти жеребячий.

— Ты принёс мне радость, — сказала она. — И я вознагражу тебя. Я отвечу на всё, что ты захочешь узнать.

Вдруг раздался громкий чистый звук. Похож был он на птичью трель — но слишком ровный, слишком громкий. Ни одна птица так не звала.

— О! Как вовремя! — воскликнула Великая Ночь весело. — Пойдём со мной. Осторожно, лестница скользкая.

И осторожно ступая, пошла вверх по закрученному костяному хребту, напевая себе под нос какую-то песенку — будто всё это было не страшным испытанием, а забавной игрой.

Уводящий Когти постоял мгновение, и осторожно последовал за ней, всё ещё дрожа так сильно, что копыта выбивали по выступам мелкую дробь.

Выше стоял плотный, незнакомый запах — тёплый, сытный, сладковатый. Такой запах, от которого внутри начинало щемить, а ноздри сами собой расширялись, пытаясь втянуть его глубже. Запах был невозможным. Он будоражил что-то глубоко в груди — там, где живёт голод, только голод этот был не от пустого желудка, а от чего-то другого, чему у него не было имени.

Он вошёл и замер.

Здесь было ещё больше безымянного. Плоские выступы тянулись вдоль стен, ровные, как слои глины после ушедшей воды. На них стояли вещи. Много вещей. Малые, гладкие, круглые, плоские, блестящие, непохожие ни на камень, ни на кость, ни на дерево. А в середине — камень, внутри которого что-то тихо гудело и пахло теплом.

Великая Ночь подошла к нему. Отросток на её лбу засветился мягким светом. Камень раскрыл пасть, и из неё само выплыло плоское широкое нечто — горячее, солнечное, источающее тот самый сытный запах. Оно повисло в воздухе, не касаясь ничего.

Великая Ночь повернулась к нему и улыбнулась.

Уводящий Когти смотрел на неё и не мог ничего сказать.

В голове было пусто. И в той же пустоте билось столько вопросов, что было страшно даже подумать о них — вдруг она услышит.

Как дух может быть таким?

Разве белые не говорили, что духов нельзя видеть?

А дух ли это?

У Неё есть глаза.

Ноги.

Уши.

Она смеётся.

Она поёт.

Зачем же она требует столько крови? Зачем?

И вдруг в нём поднялось горячее.

Не страх. Злость.

Если Она живая…

Если у неё есть кости…

Если копыто может ударить в грудь, если зубы могут сомкнуться на шее, если тело можно повалить, как орла…

Тогда, может быть, можно остановить Её?

Может быть, если Великая Ночь упадёт, больше никто не побежит к Краю.

Может быть, стадо перестанет отдавать дыхание.

Может быть, кровь перестанет течь в реку.

Но мысль не успела лечь ровно.

Великая Ночь уже закончила свой ритуал. Она села на малое возвышение за плоским камнем и посмотрела так спокойно, будто ничего страшного не было.

— Садись.

Уводящий Когти попытался сесть так же, как она. Но возвышение было слишком узким для его тела. Он неловко переступил, попробовал согнуть ноги, но ничего не получалось.

Великая Ночь тихо хихикнула.

— Сядь на ковёр. Так будет удобнее.

Он опустился на кровавую мягкую шкуру.

Рядом с Великой Ночью поднялись две малых круглых вещи из гладкой тонкой глины. Одна вдруг изменилась: стала плоской, широкой, с загнутыми вверх краями, как высохший лист кувшинки. В эту плоскую вещь она налила воду из другой — с длинным птичьим клювом.

Плоский предмет медленно подплыл к Уводящему Когти и опустился перед ним.

— Попробуй.

Он осторожно коснулся воды языком.

Жар ужалил так сильно, что Уводящий Когти резко отдёрнул голову и фыркнул. Глаза защипало. Ноздри раскрылись от испуга.

Великая Ночь улыбнулась.

— Не так быстро. Подожди немного.

Он ждал, пока пар перестал подниматься. Потом снова наклонился и осторожно глотнул.

Вкус был… невозможный. Будто солнце долго лежало в луже, а потом в эту лужу упали сладкая ягода, горькая трава, сухой лист и что-то ещё, чего не знала ни его пасть, ни память племени. Что-то тёплое разлилось внутри, согревая грудь так, как не согревал даже бок матери в холодную ночь. Ощущение было таким ярким, что на мгновение страх отступил — просто исчез, будто его и не было.

Пока он пил, Великая Ночь безмолвно повелела горячему солнечному куску подняться вверх. Он разделился сам на ровные тонкие кусочки. На них она положила что-то густое и тягучее.

Один кусочек подплыл к нему.

— Что это? — прошептал он наконец.

— Это называется хлеб, — ответила Великая Ночь. — А сверху — немного ягод, мёда и орехов. Ты ведь никогда не ел такого, да? Это твоя награда. Ешь, сколько хочешь.

Было так вкусно, что на мгновение он забыл, где находится. Мягкое внутри, хрустящее снаружи, сладкое, сытное, тёплое — оно таяло на языке и оставляло после себя такой вкус, какой хотелось удержать навсегда, спрятать где-нибудь глубоко, чтобы потом снова и снова находить.

Ничего похожего не знала его пасть. Ни трава, ни ягоды, ни даже самый сладкий клевер не могли дать такого.

Когда кусок закончился, Великая Ночь уже приготовила новый. На этот раз орехов и ягод было гораздо больше.

Уводящий Когти ел медленно. Боялся, что если поторопится, всё исчезнет. Каждый кусок был теплее прежнего. Каждый — вкуснее. Он не замечал, как слёзы текут по морде — не от страха, а от чего-то другого, чему не было имени.

Великая Ночь сидела напротив, подперев морду копытом, и улыбалась. Странная вещь со звёздами и лунами сидела на её голове чуть криво. В огромных глазах мигали искорки.

А вокруг продолжались чудеса: вода сама доливалась, ветки сами ложились в огненную пасть, воздух становился теплее. Запах хлеба заполнял всё, забирался в ноздри, в горло, в грудь, туда, где ещё недавно лежал один только холод.

Уводящий Когти осторожно проглотил последний сладкий комок. Внутри уже снова росли вопросы. Гораздо тяжелее чёрного камня, который он принёс в зубах.

Собрав последние крохи храбрости, он тихо, почти шёпотом произнёс:

— Великая Ночь обещала ответить, — голос его дрожал, но в нём уже не было прежнего ужаса. — Так скажи… ты дух?

Великая Ночь засмеялась смехом, от которого под шерстью снова побежал холод.

— Великая Ночь… — повторила она, будто пробовала имя на вкус. — Я и забыла, что вы меня так зовёте.

Уводящий Когти моргнул.

— А как же тогда звать тебя?

— У меня много имён, — ответила она, чуть склонив голову набок. — То, каким я называю себя сама, ты всё равно не сможешь произнести.

Она улыбнулась шире.

— И нет. Я не дух. Духов не существует. Я живая. Такая же живая, как ты. Только могу гораздо больше. Гораздо больше чем ты, и все кто похож на тебя.

Слова ударили, как копыто в грудь — тяжело, неожиданно, вышибая дыхание.

— Значит… — выдохнул он. — Это была ложь? Шаманы обманывали нас?

Внутри вдруг поднялось горячее, упрямое — то, что однажды вывело его из-под деревьев к орлу. Он выпрямился, насколько позволяли дрожащие ноги.

— Зачем ты велела нам умирать? — голос сорвался, стал громче. — Зачем Край? Зачем кровь? Зачем Резвый Камень? Зачем все, кого рвали внизу?

Великая Ночь помолчала. Потом ответила спокойно, но в голосе появилось что-то похожее на усталость.

— Так было… нужно. Ваш мир пуст. Мои слова не сделают легче, но мне неприятно. Это был единственный выход. Для меня.

Так было нужно.

Уводящий Когти стиснул зубы. Злость кипела внутри.

— А мы? — Голос его дрогнул, но не упал. — Мы что? Грязь под твоими копытами? Наши жизни — пыль, которую можно стряхнуть? Ты сидишь здесь. Ешь. Смеёшься. А мы умирали, потому что так было нужно?

Великая Ночь чуть прищурилась. Улыбка исчезла, и на её плоской морде не осталось ничего — только огромные глаза, смотрящие сквозь него.

— У тебя раздутое самомнение, — произнесла она, и в голосе впервые засквозил холод. — Мотылёк, летящий на отражённый свет, не вправе судить о реальности. Для такой, как я, такой, как ты… что бы ты почувствовал, если б в твою башню заполз воображаемый червяк, и стал задираться? Время, что я нахожусь в этом отражении — лишь мгновение для меня. Я пережила столько миров, сколько травинок в этой долине, и каждый из них я оставила позади. Я стара… стара, как первые камни, из которых сложилась земля. И я предлагаю тебе подумать, сколь незначительным я нахожу тебя. Ешь. Вкусно, правда?

Он почти ничего не понял из того, что она сказала. Слова были чужими, слишком большими для его ушей. Но тон… тон он понял. Она смотрела на него сверху вниз — как на жука под копытом, которого можно раздавить, даже не заметив.

Её взгляд изменился. Уводящий Когти понял: он сказал что-то неправильное! Сейчас Великая Ночь разгневается и проглотит его!

Но она сидела молча. Смотрела на него своими невообразимыми глазами, будто ждала, что ещё выползет из его маленькой головы.

— Хочу спросить… — выдавил он наконец дрожащим голосом. — Сколько… сколько Большой воды прошло над тобой?

Великая Ночь чуть улыбнулась — одними уголками рта. Улыбка не коснулась её глаз.

— Я стара, как весь ваш вид. Может, и старше. Я не давала твоим предкам слов, которыми можно понять мой возраст.

Уводящий Когти смотрел ей в глаза со страхом — настоящим, всепоглощающим. Но под страхом вопреки всему горела злоба — маленькая, но упрямая.

Она это увидела.

Конечно увидела.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — сказала Великая Ночь равнодушно. — «Смогу ли я сразить её? Смогу ли ударить копытом, впиться зубами в горло?» Нет. Не сможешь. Ты не первый.

Уводящий Когти вдруг понял:

Маленькое тело, огромные глаза, мягкий голос, широкая улыбка — лишь пустая шкура.

А за ней стояло другое.

То, что не помещалось в тело.

То, что не должно было иметь глаз, но смотрело.

То, что не должно было иметь пасти, но голодало.

И тогда тень Великой Ночи шевельнулась.

Она метнулась по полу, взлетела на стену, перекинулась на потолок.

И начала расти.

Шире.

Чернее.

Глубже самой темноты.

Она исказилась, вытянулась нависая надо всем, став неописуемым чудовищем. А потом разверзла пасть — безмерную, полную острых зубов.

Уводящий Когти издал крик полный ужаса, который некуда деть. Рухнул на пол, прижал уши к голове, зажмурился так сильно, что в глазах вспыхнули огни, и замер.

— Я обещала, что ты не умрёшь, — произнесла Великая Ночь. — Я могла бы велеть тебе вернуться к своим и сказать, что всё кончено. Что Великая Ночь больше не требует жертв. Что вы вольны жить, как хотите… Но всё это уже не имеет смысла. Вы сделали то, что должны были. Дали мне возможность двигаться дальше. А ваш мир… он перестанет существовать, как только я покину его.

Тень медленно спустилась вниз и почти ласково обвилась вокруг тела Великой Ночи, словно змея. В ней не было глаз, и всё же она смотрела. Не одним взглядом, а многими; невидимые взгляды копошились в её глубине, как муравьи в гнилом пне, и каждый из них находил Уводящего Когти, где бы тот ни пытался спрятаться внутри себя.

Что-то в нём надломилось. Живот сжался в каменный ком. Сердце билось так, будто хотело вырваться и убежать первым. Шерсть на спине встала дыбом.

Это был ужас старше страха.

Ужас того, что весь мир, в котором ты жил — лишь тонкая кожа, под которой шевелится нечто неизмеримо большее. Нечто равнодушное. Нечто, для которого ты — ничто.

Он не помнил, как вскочил.

Ноги сами понесли его вниз по закрученному костяному хребту. Он мчался, не видя ничего перед собой, скользя по мягкой кровавой шкуре, ударяясь боками о белые стены, а дыхание рвалось из горла хрипло и больно.

Солнце уже совсем ушло. Снаружи стояла густая звёздная ночь. И только когда копыта снова коснулись обычной земли, он осмелился обернуться.

Высоко на белом выступе стояла Великая Ночь.

Она смотрела вниз, прямо на него. В огромных глазах не было ни злости, ни жалости — только древняя, бесконечная усталость.

А затем она исчезла в яркой фиолетовой вспышке.

В следующее мгновение Великая Ночь появилась внизу, у самого подножия белой стены. Вспыхнул ослепительный свет, и по земле побежали линии — ровные, сияющие, невозможные. Они извивались, пересекались, соединялись в огромный круг, полный знаков, от которых глазам становилось больно.

Свет внутри круга стал нестерпимо ярким.

Стена дрогнула, начала таять, уходить сама в себя. Всё сжималось, сворачивалось в точку, и в следующее мгновение — с тихим, почти нежным вздохом — всего не стало.

Осталась только пустая скала и ветер.

Уводящий Когти долго сидел на камнях, всматриваясь в пустое место, где только что было стойбище Великой Ночи. Голову его заполнила пустота и тяжёлая, холодная тишина.

И не осталось в этом мире никого, кто мог бы ответить на его вопросы.

Глава 1

Ещё до того, как чужое солнце коснулось горных хребтов, она уже стояла на краю каменного уступа. Небо над миром было густым, тёмно-синим, с фиолетовым отливом — словно сталь, долго пролежавшая в крови. У зубчатого горизонта, где пики вспарывали предрассветный сумрак, медленно проступала узкая ржавая полоса зари.

Единорожка подняла голову.

В каждом новом измерении она первым делом вглядывалась в звёздный свод. Надеялась, что узор светил наконец сложится в знакомые эквестрийские очертания. Крыло Пегаса. Рог Единорога. Пояс Ориона. Эти созвездия она помнила яснее, чем лица многих пони, которых когда-то любила.

Четыре года она провела в этой реальности, вычерчивая пунктирные линии своего пути по карте мира, которому было неведомо даже её имя. Всё это время она жила одной целью: собирала крохи артефактной силы в потрёпанный войлочный конус, давно ставший тяжелее любой короны. Умело заметала следы. Исчезала прежде, чем за ней успевали начать погоню. И ни разу не позволила себе сбиться с курса.

Ничто не могло отвлечь её. Ни красота чужих земель, ни их опасности. Цель возвышалась над всем остальным — холодная, неподвижная, как маяк среди бесконечного шторма измерений. Твайлайт следовала к ней с упорством одержимой.

Чужие звёзды оставались бледным фоном, который она замечала лишь краем сознания.

До самого последнего момента.

В нижней трети небосвода, у самого силуэта горного гребня, горела одна-единственная точка.

Весперито́н.

Его пронзительный свет превращал прочие светила в тусклую пыль. Глядя на него, невольно казалось, будто и вправду заглядываешь прямо в зрачок космического божества, подёрнутый золотистой дымкой.

Но три года назад в этом сиянии появилась лихорадочная дрожь, словно великое сердце звезды начало сбиваться с ритма.

Голубой сверхгигант на пороге коллапса. Что может быть величественнее и трагичнее?

Резкий порыв ветра, пронзительный и ледяной, рванул полы плаща, пытаясь сорвать его с плеч. Кольчуга, давно ставшая второй кожей, тихо шелестнула. Звук напомнил шорох сухих листьев по камню.

Завтра на рассвете она могла бы начертить круг. Шагнуть в разрыв реальности и оставить позади эту горную тишину, разрежённый воздух и запах полыни. Путь домой тянулся за горизонт событий, готовый привести её в очередной случайный мир.

Но свет вверху не отпускал.

Она тихо вздохнула, поправив лямку седельной сумки.

Твайлайт не выглядела старой. Черты лица оставались чёткими, взгляд — внимательным и острым. Однако в уголках глаз уже залегли тонкие морщины, а в движениях поселилась выверенная неторопливость существа, которое давно перестало бояться опоздать, потому что время для него больше не имело линейного смысла.

В её гриве серебрились первые нити седины — тонкие, словно лунные лучи, вплетённые в пряди. Спина же оставалась прямой.

Усталость, не старость.

Разница была важна. Она всегда хорошо отличала одно от другого.

Если мерить мерками обычных пони, ей давно перевалило за пятьдесят. Но под кольчугой скрывалось не дряхлое тело, а отточенная грация хищника, научившегося безупречному выживанию.

У её копыт тьма вдруг ожила.

Она расползлась по неровному камню густой маслянистой лужей и потекла вперёд, точно разлитая тушь. Мгновение — и чернота собралась в изящный силуэт сидящей кошки. В плоском контуре прорезались две узкие щели глаз.

Тень склонила голову набок с безмолвным вопросом: что дальше?

— Ещё немного задержимся, — тихо произнесла Твайлайт. — Хочу увидеть её поближе.

«Портал ждёт. Энергии достаточно. Развей свои грёзы, и поверни обратно к башне».

Она поморщилась и отогнала чужую мысль. За века научилась чётко отделять призрачные отголоски мёртвого мага от собственной воли.

Башня могла подождать.

Сейчас её неудержимо тянуло вниз по серпантину — к монастырскому городу над холодным морем, к обсерватории на самом краю скалы. К телескопу.

Единорожка шагнула вперёд. Ветер ударил в лицо, принеся с собой тонкий запах печных труб. Тень потекла рядом, повторяя изгибы тропы и временами забегая чуть вперёд, словно разведчица.

Копыта ступали по камню. Облака рвались о вершины. Весперитон горел, не мигая.

ᛉᛉᛉ

Серпантин спускался узкой лентой, высеченной в теле горы, будто древний дракон в ярости однажды полоснул по склону когтем.

Каждый шаг Твайлайт был взвешенным. Здоровая задняя нога уверенно находила опору, а левая — с неправильно сросшейся костью — осторожно перекатывалась следом, не позволяя себе ни единого резкого движения. Боль стала старой знакомой, с которой давно научились договариваться.

Внизу, в чаше долины, приютился Кломи́рис — скромное горное поселение, где едва ли насчитывалось две тысячи душ. Дома лепились к крутому склону, точно пчелиные соты: глинобитные стены цвета выгоревшей охры, плоские крыши из обожжённой черепицы, несущие следы горной непогоды. Улочки вились вверх и вниз, узкие, как трещины в старом пергаменте, и столь тесные, что два встречных путника едва могли разминуться, не коснувшись плечами.

Воздух пах дымом очагов и едва уловимой сладковато-восковой нотой.

Повсюду на террасах и каменных уступах стояли ульи. Тёмные, плетёные из прутьев и глины, они походили на крошечные крепости, расставленные по склону в строгом, почти шахматном порядке. Сейчас, поздней осенью, воздух был тих и пуст, но Твайлайт легко могла представить, как здесь будет гудеть в разгар лета — миллионы крыльев, несущих нектар и пыльцу, чтобы потом превратиться в ровные, жёлтые свечи для монастырских ночей.

«Усердие науки измеряется не числом книг, а количеством воска, сожжённого ради неё» — подумала она и едва заметно улыбнулась.

Чем ниже спускалась тропа, тем отчётливее проступал монастырь. Основное здание из серого камня, массивное и строгое, расходилось крытыми галереями в меньшие корпуса, огибая внутренний двор. Невысокая, но крепкая стена опоясывала обитель; за ней угадывались ряды общих келий послушников и уединённые покои старшей братии.

А венчало весь ансамбль, прижавшись к самому краю отвесного утёса, одно из крыльев главной постройки. Над ним возвышался широкий бронзовый купол, давно потемневший от времени, словно древний памятник под слоем благородной патины.

Обсерватория. Твайлайт распознала её мгновенно — с той же тёплой узнаваемостью, с какой узнают старого друга в толпе незнакомцев.

Целый месяц она карабкалась по обледенелым перевалам, кралась мимо застав, точно призрак, и отыскивала обходные тропы, чтобы оказаться здесь.

И за всё это время ни разу не усомнилась. Взглянуть на Весперитон через знаменитый телескоп Кломирисского монастыря стоило любых трудов.

На краю поселения она остановилась. Ветер трепал серебряные пряди в её гриве. Чародейка тяжело вздохнула и медленно сняла с головы остроконечную шляпу. На самом кончике мягко качнулась золотая звезда, повторявшая форму её собственной метки на боку.

Сердце скрипнуло, точно старая дверная петля. Копыто на миг задержалось на потрёпанных полях, словно прощаясь, и отправило головной убор в глубину седельной сумки.

Следом за ним отправился плащ, расшитый лунами и звёздами. Вместо них она извлекла простой войлочный бурнус — грубый и безликий, пропахший пылью тысяч дорог. Закуталась в него плотно, почти до самых глаз, так, чтобы ни одно звено кольчуги не блеснуло под холодным лунным светом. Маскировка вышла топорной, но в месте, где её никто не ждал, этого было достаточно.

«Не хочу, чтобы кто-то пострадал из-за моей прихоти, — подумала она с редкой для себя виноватой горечью. — Пусть всё пройдёт тихо».

Четыре дня она провела в Кломирисе, поселившись в крошечном гостевом домике на самой окраине, у молчаливой семьи земнопони. Заплатила медяками, но щедро. Могла бы и золотом, но не стала, чтобы не привлекать лишнего внимания. Хозяева не задавали вопросов. Она — тоже.

Днём Твайлайт бродила по серпантину, делая вид, что просто наслаждается горным воздухом, а сама краем глаза изучала монастырь, и осторожно, словно распутывая паутину по ниточке, наводила справки. К ночи возвращалась в свою каморку, зажигала единственную свечу и вслух пересказывала прожитый день. Этот ритуал давно стал её щитом против предательских провалов памяти.

А память предавала её всё чаще, и это пугало сильнее любой погони.

Критически важные детали расплывались, точно чернила под проливным дождём, в то время как сознание упрямо сохраняло никчёмный мусор из прошлых жизней. В голове чётко отложилось, что на пятнадцатой книге цикла о Дэринг Ду сменился редактор, и что именно в седьмой главе, пятьдесят девятом абзаце, этот бездельник пропустил опечатку: «Деринг» через «е».

Зато всё хорошее исчезало первым. Вкус обеденной похлёбки. Лица случайных добряков, пустивших её переночевать. Приятная компания у костра. Иногда ей казалось, будто память стирает всё, что делает жизнь хоть немного теплее.

На четвёртую ночь, когда луна спряталась за тучами, Твайлайт тихо выскользнула из домика. Копыта ступали почти беззвучно по утоптанной земле.

Стена монастыря была ниже, чем казалась издали. Единорожка замерла у самого основания, оценивая препятствие. Рог затеплился сдержанным фиолетовым светом. Левитация требовала глубокой концентрации и огромной магической силы — качеств, которых у Твайлайт было в избытке, но даже ей это давалось нелегко. Она зажмурилась, собирая волю в тугой пульсирующий узел. Магия послушно отозвалась, медленно отрывая её от земли.

Копыта покинули каменистую почву. С почти неслышным шелестом Твайлайт плавно перенеслась через стену, миновав зубцы наверху, и мягко опустилась по ту сторону.

Внутренний двор встретил её тишиной, запахом воска, ладана и дрожжевой закваски. В нескольких окнах келий мерцали слабые огоньки. Твайлайт двинулась вдоль стены, держась теней. Её походка была медленной — каждое копыто опускалось так, чтобы не потревожить ни единого камешка.

И вот она добралась до четвёртого дома от восточной стены. Пересчитала их дважды, и выбрала именно этот.

В самой ближней к монастырю лавке, болтливый хозяин, услышав просьбу о самых толстых свечах, заявил, что «брат Виджил в этом месяце ещё не объявлялся», так что ей повезло. Твайлайт тогда небрежно, словно между делом, задала ещё пару вопросов — и получила куда больше, чем рассчитывала.

Она запомнила. Член коллегии. Астроном. Тот, у кого есть доступ к обсерватории. Тот, кто, возможно, проведёт её туда без лишнего шума… или хотя бы хранит в своём жилище расписания, планы дежурств — что угодно, что позволит не оставить после себя кричащих следов.

Из приоткрытого окна, обрамлённого простыми деревянными ставнями, доносился приглушённый гул спора.

Твайлайт ещё раз обвела взглядом внутренний двор. Пусто. Только ветер лениво гонял сухие листья, да вдалеке мерцал одинокий фонарь ночного обходчика, медленно плывущий сквозь темноту. Единорожка скользнула за угол дома. Под самой стрехой темнело маленькое вентиляционное окошко.

У её копыт шевельнулась Тень и превратилась в силуэт кошки. Хвост медленно покачивался из стороны в сторону, словно метроном. Голова склонилась набок.

— Разведай, — едва слышно прошептала Твайлайт. — Что происходит внутри. Кто там. Не показывайся.

Тень моргнула, затем плавно вытянулась, утратив кошачью округлость, и превратилась в длинную, текучую змею. Чёрная лента поползла вверх по стене, прижимаясь к шероховатой каменной кладке. Достигнув вентиляционного окошка, она беззвучно юркнула внутрь, стекла вниз по груде одинаковых ящиков, доверху забитых жёлтыми свечами — ровными, словно солдаты на параде. Проползла вдоль плинтуса, на ходу сменив облик, и превратилась в крошечную мышь. Выглянула из-за косяка.

За столом сидели трое. Все в одинаковых коричневых рясах с откинутыми капюшонами. Двое — пожилые, третий — моложе, но не шибко.

Тень вернулась тем же путём. Спустилась по стене и растеклась перед Твайлайт чёрным пятном на земле. Затем сложилась в три угловатых силуэта единорогов — грубых, словно нарисованных неумелым жеребёнком. Один комично надувал щёки, второй тыкал копытом в третьего, а третий просто стоял, слегка склонив голову.

— Молодец, — прошептала Твайлайт. — Кто-то из них, видимо, и есть наш Виджил.

Тень мгновенно сменила обличье. Теперь она вновь была кошкой — пушистой, насколько может быть пушистой плоская чернота. Уселась, мягко покачиваясь из стороны в сторону, и принялась «мурчать»: хвост ритмично постукивал по земле, а прореха-рот растянулась в самодовольной улыбке. Глаза-щели прищурились от удовольствия, превратившись в два тонких лунных серпа.

— Не зазнавайся, — тихо добавила её хозяйка с тёплой усмешкой.

Прошло не больше десяти минут.

Дверь дома отворилась. Троица вышла наружу, с уже надвинутыми капюшонами, и быстрым шагом направилась в сторону главного здания.

Твайлайт дождалась, пока их шаги стихнут за поворотом галереи. Только тогда шагнула к двери.

Замок оказался элементарным, рассчитанным на честных монахов, а не на беглых чародеек с многовековым опытом взлома самой ткани реальности. Её рог едва заметно мигнул мягким фиолетовым светом. Магия коснулась механизма — лёгкое, почти ленивое движение ауры — и язычок послушно отскочил, словно обрадовался неожиданной гостье. Дверь открылась на хорошо смазанных петлях без малейшего скрипа.

Твайлайт переступила порог и заперла её за собой.

Внутри было тепло. Пахло воском, чернилами, старой бумагой и едва уловимым ароматом сушёных трав — тимьяном и полынью, которыми монахи обычно окуривали кельи перед молитвой. Дом был одноэтажным, без подвала и чердака: лишь голые деревянные стропила под покатой крышей. Две комнаты, разделённые аркой без двери.

Первая служила чем-то вроде прихожей-кладовой. Небольшая железная печь тихо потрескивала углями; её труба уходила прямо в потолок. На печи стоял простой глиняный чайник. Рядом высились одинаковые деревянные ящики и аккуратная груда колотых дров. На маленьком столике у входа — миска с водой и чистое полотенце, сложенное идеальным квадратом. Пол был тщательно выметен. Ни соринки.

Твайлайт прошла дальше.

Вторая комната была заметно просторнее и одновременно служила спальней и кабинетом. Узкая койка у стены застелена шерстяным покрывалом без единой складки. Над ней висело маленькое деревянное изваяние с вырезанным символом щита.

На столе у окна громоздились книги, стопки пергамента, линейки, циркули, чернильницы и астролябия из полированной меди. Большой серебряный подсвечник отбрасывал на стены дрожащие отблески. Свечи ещё горели — хозяин явно рассчитывал скоро вернуться.

По углам стояли два высоких шкафа, плотно забитые книгами. На абсолютном большинстве корешков вместо названий виднелись лишь цифровые пометки.

А между шкафами, занимая почти всю стену, висела большая грифельная доска, исписанная до краёв. Твайлайт подошла ближе и прищурилась. Почерк — мелкий, точный, почти каллиграфический — выстраивал символы в строгую математическую архитектуру. От простых орбитальных поправок взгляд скользнул к многомерным интегралам и сложнейшим дифференциальным уравнениям. Это был труд математика высшего уровня.

Её внимание зацепилось за блок вычислений в левом нижнем углу. Среди плотных рядов коэффициентов проступала модель запаздывающего потока: кривые распада ионизирующего излучения, разделённые на две фронтальные волны с разными скоростными константами.

Твайлайт медленно провела кончиком копыта по грифелю, оставляя едва заметный след.

— Тень, ты видишь это? — пробормотала она себе под нос. — Он именно тот, кто нам нужен.

Тень мгновенно скользнула по деревянному полу, обвила её переднюю ногу и замерла, словно прислушиваясь к биению сердца хозяйки.

Твайлайт с трудом заставила себя оторваться от доски. Обогнула стол и уселась на низкий стул. Выдвинула верхний ящик в поисках того, ради чего пришла: расписаний, заметок, ключей — чего угодно, что позволит проникнуть в обсерваторию без лишнего шума.

Внутри лежали промокашки, тяжёлая бутылка чернил, множество исписанных листов и десяток заточенных перьев.

И в этот самый миг в замке входной двери тихо клацнул ключ.

Твайлайт замерла. Тень мгновенно стала обычной и ничем не примечательной.

Дверь отворилась.

Через порог шагнул серый единорог лет сорока, с гривой, остриженной под ноль. В мягкой зелёной ауре он удерживал связку ключей, а в зубах нёс свиток. Янтарные глаза жеребца расширились от потрясения: за его собственным рабочим столом сидела совершенно незнакомая фигура и спокойно рылась в его вещах.

Заклинание мгновенно сорвалось с его рога — вязкий усыпляющий кокон магии метнулся вперёд, стремясь сковать волю и утянуть сознание в глубокий сон. Ключи, лишившись поддержки ауры, с громким звоном ударились о пол.

Но Твайлайт даже не дрогнула.

Заклинание врезалось в неё и исчезло. Кольчуга поглотила магию без остатка — точно сухая губка каплю воды.

Единорог застыл. Свиток выпал из его зубов.

Он резко рванулся назад, собираясь броситься наружу, но фиолетовая аура Твайлайт уже метнулась к двери. Замок щёлкнул.

Когда жеребец снова обернулся, она уже лениво покачивала в воздухе связкой его же ключей. Из-под капюшона виднелась лишь лавандовая мордочка и уголки губ, тронутые улыбкой.

— Ты кто такой? — монах не мигая уставился на незнакомую фигуру, закутанную в бурнус. Голос его не выдал ни малейшего напряжения.

— Добрый вечер, Виджил Уайт, — произнесла Твайлайт любезно. — Простите за столь внезапное вторжение. Мне нужна ваша помощь. Точнее — ваш телескоп. И, пожалуй, чашка чая. Если вы не против, конечно.

— Что?.. Кобыла?! Кто посмел учить кобылу магии? — в глазах жеребца отразилось не столько возмущение, сколько изумление. — Ты явно нездешняя. У тебя акцент. Иначе знала бы, что бывает за проникновение на территорию монастыря… тем более кобыле.

Виджил гордо выпрямился, и холодно продолжил:

— Обсерватория принадлежит ордену. Доступ запрещён. Особенно для кобыл. Закон гласит…

— Кобыла, кобыла, кобыла! — нетерпеливо перебила Твайлайт, закатывая глаза. — Закон — это просто чернила на пергаменте. А звезда над нашими головами не читает ваших уставов. Она умирает, и вы знаете это. Я прочитала ваши формулы. Вы ведь не просто монах. Вы учёный. Так помогите мне, как учёный — учёной.

— Учёная… — он фыркнул. — Ну да, конечно. В смысле нет! Я не стану тебе помогать. Ты хоть понимаешь, о чём просишь?

Твайлайт откинула капюшон. Серая ткань соскользнула с плеч, открыв тускло блеснувшую в свете свечей кольчугу и тёмно-синюю гриву.

— Ладненько, — произнесла она почти ласково. — Я ожидала отказа.

Её аура лениво потянулась к краю стола. Увесистый фолиант, лежавший в стороне от россыпи пергаментов, поднялся в воздух. На обложке из полотна, пропитанного слоем жёсткого лака не было ни названия, ни имени автора — только одинокая, гордая восьмиконечная звезда.

— Послушайте, — голос Твайлайт оставался ровным, почти будничным. — Вы, должно быть, потратили кучу времени на эти труды. А я очень люблю книги. По-настоящему. Но, к сожалению, умею жертвовать тем, что люблю, ради того, чего хочу сильнее. Буду сжигать по одной, пока вы не согласитесь.

Том медленно поплыл к подсвечнику.

Виджил сглотнул. Мгновенно изменившись в лице, он сделал короткий шаг вперёд. В янтарных глазах наконец-то пробился настоящий страх.

— Если ты сожжёшь мои записи…

— Я могу, — пожала плечами Твайлайт.

Пламя свечей предательски качнулось ближе к краю книги.

— Уж поверьте, я способна сжечь всё здесь. Дом. Обсерваторию. Весь монастырь целиком. И вас вместе с ним. Но именно поэтому стараюсь избежать подобного развития событий.

Взгляд монаха метнулся по её кольчуге, задержался на цветных прядях гривы и наконец остановился на лице. Хвост резко дёрнулся, выдавая вспышку паники.

— Ты же… ты та самая ведьма, что украла корону во время Избрания! За тебя назначена награда, на которую можно купить половину этого города. Я позову стражу если ты сейчас же не уйдёшь.

— Стражи в городе нет. И в стенах вашего монастыря тоже.

Виджил сглотнул. Копыта нервно переступили по полу. Он явно пытался восстановить контроль над ситуацией, но в глазах читалась откровенная растерянность.

— У нас есть дубинки, — выпалил он.

Твайлайт моргнула.

В этом заявлении прозвучало столько неубедительной угрозы, что она невольно склонила голову набок.

— Тяжёлые, — добавил Виджил ещё менее уверенно. — И мы не станем ждать, пока ты…

— Дубинки меня не пугают.

Твайлайт аккуратно опустила фолиант обратно на стол — нарочито бережно, словно это была не книга, а хрупкая яичная скорлупа.

— Предлагаю сделку, — продолжила она, не сводя с него взгляда. — Вы даёте мне доступ к телескопу на одну ночь. Затем я исчезну. Никто ничего не узнает. А вы… продолжите писать свои прелестные глупости.

Виджил нервно рассмеялся.

— Ты серьёзно думаешь, что я предам орден? По своей воле позволю какой-то… проходимке прикоснуться к реликвии кобыльими копытами? И смотреть на мою звезду?

Твайлайт чуть приподняла бровь.

— Вашу звезду?

— Мою, — отрезал он.

И в этом коротком слове прозвучала такая собственническая, почти болезненная нежность, что сердце Твайлайт на миг сбилось с ритма.

Его дыхание участилось. Он резко махнул копытом в сторону грифельной доски.

— Я единственный, кто по-настоящему её слышит. И да, я знаю, что она умирает! И если не успею доказать это коллегии… если они продолжат молиться вместо того, чтобы готовиться…

Пока Виджил разражался тирадой об упрямых магистрах, слепой вере и догмах, Твайлайт молча подхватила тяжёлый фолиант и раскрыла его.

Страницы зашуршали. Её взгляд заскользил по строкам, и мир вокруг мгновенно перестал существовать.

Она впитывала данные, её разум вдруг встрепенулся — точно хищник, учуявший долгожданную добычу. Спектральные линии, выведенные с ювелирной точностью. Кривые блеска, откалиброванные по трём стандартам. Расчёты гравитационного линзирования, поправки на межзвёздную пыль, модели распада нейтронной оболочки…

И даты. Сотни дат.

Тридцать один год непрерывных наблюдений. Ночь за ночью, год за годом, без пропусков, без выходных.

Этот монах не просто изучал звезду — он прожил рядом с ней половину собственной жизни.

Он присвоил ей классификацию. Вывел спектральный класс. Построил модель угасания.

Твайлайт ощутила, как где-то глубоко внутри, под слоями усталости, льда и пепла, шевельнулось нечто давно забытое.

— …они считают это ересью! — голос Виджила прорывался обрывками сквозь её мысли. — Говорят, Весперитон — око самого Создателя! Что он не может угаснуть! А я показываю им графики, доказываю, что оболочка истончается, что коллапс неизбежен…

Она не заметила, как прошло несколько минут. Пламя свечи дрогнуло, оплавив воск. Твайлайт моргнула, подняла взгляд — и поняла, что Виджил уже давно замолчал. Теперь он просто стоял и наблюдал за ней.

— Ты умеешь читать? — растерянно спросил он. — Разумеется, ты ничего не поняла из написанного, это не для… кобыл… То есть… я к тому, что…

Он замялся, явно решив, что перед ним особа, чей разум бесконечно далёк от академических высот. Голос его стал мягче. Почти снисходительным — как у преподавателя, объясняющего элементарные вещи особенно тугому ученику.

— Видишь эти волнистые линии? Это не орнамент. Это спектр. Он показывает, из чего состоит звезда. А эти цифры… они обозначают время. Просто… время до конца.

Единорожка тихо фыркнула.

— Кобыла, — повторила она, слегка дёрнув хвостом. — В вашем мире это, видимо, синоним слова «неспособна».

Она мягко закрыла книгу.

— Тем не менее, должна сказать: ваши схемы потрясающи, Виджил.

Тот удивлённо моргнул.

— Согласно вашим расчётам, Весперитон находится на расстоянии сорока семи световых лет. Когда он взорвётся, если расчёты коллапса оболочки верны — поток релятивистских протонов на скорости ноль целых четыре десятых скорости света достигнет планеты приблизительно через семьдесят лет после световой вспышки. К тому моменту околозвёздная оболочка, которую вы так красиво называете «золотым щитом», уже не спасёт. Ионизация атмосферы, массовое вымирание, почти всё живое на планете погибнет. Жаль только, что вы остановились на поправке для эллиптической аномалии, проигнорировав релятивистское отклонение в приповерхностных слоях и магнитогидродинамическую турбулентность в зоне лучевого переноса.

В комнате повисла тишина. Где-то за окном ветер гонял сухие листья.

Виджил смотрел на неё с приоткрытым ртом. Потом тряхнул головой, будто пытаясь прийти в себя, и тихо спросил:

— Простите… как вас зовут?

Снисходительность, страх, ирония — всё это стёрлось, уступив место чистому изумлению.

Твайлайт мимолётно взглянула на исписанную доску и спокойно ответила:

— Не спрашивайте. Я здесь ненадолго.

Он перевёл взгляд с её лица на книгу, потом обратно. Плечи жеребца, до этого напряжённые, как тетива, наконец немного расслабились. Виджил неловко поправил рясу, и Твайлайт заметила, как по его морде медленно расползается румянец смущения.

— Извиняюсь, — проговорил он тихо, уже без тени прежней резкости, переходя на «вы». — Я… не хотел вас оскорбить. Вы просто появились так внезапно, и я подумал…

— Что я пришла красть книги, не умея читать? — Твайлайт приподняла брови. — Я пришла ради телескопа. Но теперь мне, признаться, не менее интересны вы сами.

— Тогда… — он осторожно потянул к себе стул и сел напротив. Голос его стал заметно тише, словно боясь спугнуть хрупкое равновесие момента. — Тогда, возможно, вы захотите взглянуть на спектры за последний год? Я собирался представить их коллегии. Но, боюсь, они снова назовут это бредом.

Твайлайт смотрела на него — внимательно, будто пыталась запомнить каждую черту этого серого лица с янтарными глазами. Впервые за очень долгое время в её груди шевельнулось нечто опасно похожее на симпатию.

Она кивнула и неожиданно широко улыбнулась.

— Покажите. И налейте чаю. У меня достаточно времени.

ᛉᛉᛉ

— Ну же, не молчите, — мягко попросила единорожка, допив чай и вновь поднимая взгляд на жеребца. — Вы ведь отслеживали изменение радиуса? И золотистую дымку вокруг диска? Её видно даже невооружённым глазом.

Виджил неподвижно просидел несколько долгих секунд. Уши чуть подались вперёд, ловя каждое её слово.

— Вы разговариваете так, будто сами десятилетиями наблюдали за звёздами, — пробормотал он наконец. — Но это невозможно. Во всей Альтерии… да что там, во всём мире нет телескопа, равного нашему. И всё же ваши слова… они пугающе точны.

Твайлайт смотрела на монаха, и внутри неё медленно, против воли, разворачивалось что-то тёплое и опасное. Она не ожидала встретить здесь — в этом маленьком горном поселении — разум, говорящий с ней на одном языке. На языке звёзд и чисел, вечности и неизбежной конечности.

Единорожка в очередной раз перевела взгляд на доску. Среди тесных рядов формул выделялся тот самый блок вычислений, который зацепил её ещё в момент проникновения.

— Вы гениальны, Виджил, — произнесла она неожиданно даже для самой себя. — То, как вы рассчитали запаздывающий фронт ионизации… Это по-настоящему красиво.

В углу комнаты Тень резко шевельнулась.

Контур головы обратился в сторону Виджила, а прореха-рот на миг растянулся в беззвучном раздражённом оскале. Но Тень осталась на месте. Маскировалась. Терпела.

— Не вздумай, — тихо бросила Твайлайт в пустоту. — Он интересный собеседник.

Тень замерла, мгновенно расправилась и вновь стала безобидным плоским пятном, в точности повторяющим очертания хозяйки.

Виджил задумчиво посмотрел на собеседницу. Слишком многое сейчас происходило в его голове, чтобы всерьёз цепляться за её странности.

— Вы… льстите мне, — проговорил он голосом, содержащим смесь смущения и плохо скрытой гордости. — Мне никогда не говорили подобных вещей. Особенно… кхм… кобылы.

Он тут же поморщился от собственного слова.

— Прошу прощения.

Твайлайт хмыкнула.

— Тем более грустно. Представьте, насколько большего мог бы достичь этот мир, если б половина населения не была забракована.

Разговор разгорелся, точно сухой хворост в огне. Они перескакивали от спектральных линий к гравитационному сжатию ядра, от поведения сверхгигантов — к теориям коллапса. Слова летели между ними искрами, высекаемыми двумя кремнями. Напряжение постепенно исчезало, растворяясь в общей страсти к познанию — в том особом безумии, которое оба мгновенно распознали друг в друге.

Твайлайт чувствовала, как её усталый, измученный разум наконец-то получает настоящее удовольствие. Не от приближения к цели. Не от удачно сработавшего плана. А от простого, почти забытого счастья — говорить с кем-то, кто действительно способен её понять.

ᛣᛣᛣ

— …и вы наблюдали за ней тридцать один год, — произнесла единорожка. — В одиночку.

— Да, — Виджил тяжело вздохнул. Хвост нервно дёрнулся, ударив по ножке стула. — Не совсем в одиночку, само собой. В монастыре есть талантливые астрономы: брат Лоуренс, брат Степуэлл, и брат Авгус тоже. Но все они твердят, что Весперитон священен. Они боятся признать, что звезда умирает.

Он смотрел в пол, говоря голосом, в котором сквозила давно накопившаяся, но так и не выплеснутая боль. Твайлайт молчала, давая ему говорить.

— Мои расчёты… — горькая усмешка тронула его губы. — Я показывал их дважды. В первый раз мне сказали, что я «слишком сильно привязался к цифрам и разучился смотреть сердцем». А во второй… аббат Биллигрем подошёл ко мне лично и прямо заявил: «если ты продолжишь распространять эту ересь, мы будем вынуждены признать, что ты утратил веру. А без веры — какой из тебя учёный?»

Он осторожно поставил на стол давно опустевшую чашку со сколотым краем. Копыта слегка дрожали.

— Признать мои выводы — значит признать, что орден триста лет ошибался. Что их власть, их статус, вся их истина построены на заблуждении. Им проще объявить меня еретиком, чем усомниться в древних текстах.

Он наконец поднял взгляд — усталый, но всё ещё горящий тем же огнём, что и у Твайлайт.

— Я посвятил ордену всю жизнь. Меня вырастили здесь. Я не знаю другого дома. Я одинок. Я живу этой звездой, потому что у меня больше никого нет. А теперь… теперь они готовы меня изгнать только за то, что я пытаюсь их спасти.

— А что будет, если вы докажете свою правоту? — мягко спросила Твайлайт. — Они снимут с Весперитона ореол святости? Признают, что их божественное око — просто гигантский шар раскалённого газа, который вот-вот сожжёт всё живое в радиусе сотен световых лет?

Она чуть склонила голову.

— Немудрено что они сопротивляются, ведь вы пытаетесь убить их бога.

Виджил посмотрел ей прямо в глаза. В янтарной глубине бушевал целый океан боли и непреклонной решимости.

— Да, — твёрдо ответил он. — Именно так. Потому что правда важнее молитв.

На несколько секунд между ними повисла тишина.

Затем Твайлайт тихо выдохнула:

— Вы действительно готовы потерять всё ради этого. Ради того, чтобы мир узнал правду о смерти своего божества.

Она сама не заметила, как в её голосе прозвучало что-то похожее на уважение.

— А вы были готовы сжечь бесценные труды, — тихо ответил он с грустной улыбкой, — ради ночи у окуляра.

Единорожка первой отвела взгляд. Подошла к окну и чуть приоткрыла ставни. В комнату ворвался холодный горный ветер, несущий запах моря.

Некоторое время она просто стояла молча.

— Ладно, — сказала наконец Твайлайт, не оборачиваясь. — Я не стану ничего жечь. Я просто… останусь здесь на неделю. Почитаю ваши записи. А вы расскажете мне всё, что знаете о Весперитоне.

Виджил замолчал. Взгляд его стал тяжёлым, устремлённым куда-то сквозь стены. Осознание ударило резко и неприятно: он сидит перед преступницей, которую разыскивает вся страна. Если кто-нибудь увидит их вместе… если узнают, что он пустил её к себе в келью… Всё, чему он посвятил жизнь, обратится в пепел. Карьера. Репутация. Сам смысл его существования.

— Вы правы насчёт коллегии, — тихо произнесла Твайлайт, вырывая его из тяжёлых мыслей. — Они не будут слушать. Догмы сильнее данных.

Она медленно повернула голову.

— А страх почти всегда сильнее правды.

ᛣᛣᛣ

— Здесь… — копыто единорожки скользнуло по пергаменту, едва касаясь поверхности. — Вы учли поправку на собственное движение системы?

— Разумеется. — Виджил поднял взгляд, полный сдерживаемого любопытства. — По данным астрометрии, Весперитон смещается на ноль целых две сотых угловой секунды в год в сторону созвездия Подковы.

Твайлайт медленно кивнула.

— Верно. Но посмотрите сюда.

Она мягко подсветила аурой нужный участок страницы.

— Линия H-бета. Это уже не движение. Это расширение. Внешние слои начинают отходить от ядра.

Виджил подался вперёд, тепло его дыхания смешалось с паром от кружки. Ноздри слегка раздулись.

— Вы… вы видите это…

Твайлайт снова кивнула. Тёмно-синие пряди гривы, прошитые серебром седины, качнулись в такт движению.

— Конечно. Происходит рекомбинация. И когда давление излучения упадёт ниже критического порога… — она замолчала, всматриваясь в расчёты, — …гравитация возьмёт своё. И коллапс будет стремительным.

Виджил медленно откинулся на спинку стула. Дерево скрипнуло. Он перевёл взгляд с графиков на Твайлайт. Она ещё раз пробежалась взглядом по конспектам, затем — по исписанной доске, и на её лице медленно расцвело изумление.

Виджил поправил ворот рясы. По шее снова пополз лёгкий румянец. Уши чуть опустились, выдавая растущее смущение.

— Я вижу, вы осознали, что грядёт. Теперь понимаете, почему я так одержим попыткой доказать, что Весперитон взорвётся…

— …менее чем через год, — одновременно закончили они.

Единорожка уставилась на монаха широко раскрытыми глазами.

— Это значит, что Весперитон… — начала она.

— Уже взорвался, да! — выдохнул Виджил с почти болезненным восторгом. — Где-то семьдесят лет назад!

По спине Твайлайт пробежали мурашки.

Виджил поспешно налил им ещё чаю. По келье вновь разнёсся аромат трав и мёда. Это была уже пятая кружка. Рукава его рясы едва заметно дрожали от возбуждения.

— Ещё раз простите меня за прежний тон, — проговорил он тихо. — Я был груб. Вы не просто учёная. Вы…

Он запнулся, явно пытаясь подобрать слова, достаточно точные для того чувства, которое внезапно охватило его. Ноздри чуть дрогнули, втягивая тёплый пар.

— Вы именно тот компаньон, которого мне не хватало всё это время.

В его голосе звучала такая искренняя теплота, что Твайлайт невольно отвела взгляд.

Тень на стене тут же дрогнула, сжалась, став чуть плотнее, будто втянула голову в плечи в знак немого протеста. Твайлайт почувствовала этот укол ревности. Детский, эгоистичный, но вполне понятный.

— И всё же, — мягко произнесла она, возвращая разговор в безопасное русло, — откуда вы взяли данные для настолько точного расчёта? Почему решили, что коллапс произойдёт именно через год?

Виджил мгновенно оживился, выпрямив спину.

— О! Ну, как вы знаете, обычные стеклянные линзы не способны уловить ультрафиолетовый спектр. А Весперитон излучает именно в нём.

Он наклонился вперёд, глаза блестели.

— Но у нашего телескопа линзы из кристаллов магического кварца. Они растут в пещерах под горой. Их структура позволяет фокусировать не только свет, но и само магическое излучение звезды. Линзы реагируют даже на потоки нейтрино. Через год или около того, свет Весперитона ослепит нас, и небо изменится навсегда.

Свечи догорали, фитили чернели, медленно утопая в воске. Но они не замечали этого. Сидели в темноте, и говорили. О звёздах. О космосе. О хрупкости жизни и вечности цифр. Голос Виджила звучал всё увереннее, а Твайлайт ловила каждое слово, сопоставляя услышанное с собственными знаниями — и с удивлением обнаруживая пугающе мало ошибок.

Это заставляло её сердце биться чуть чаще.

ᛣᛣᛣ

Прошло три дня, за которые единорожка успела уничтожить месячный запас чая и свечей.

Эти дни казались одним долгим, тёплым, немного нереальным сном, где стирались границы между ночью и днём, между гостьей и хозяином, между беглой преступницей и монахом-затворником.

Мир за стенами продолжал жить своей жизнью. Где-то пели хоры, стучали копыта по каменным дорожкам, мерно звонил колокол. А здесь, в маленьком кабинете под покатой крышей, время словно замедлилось, подчиняясь ритму перелистываемых страниц, скрипу мела по грифельной доске и двум тихим голосам, звучавшим далеко за полночь.

Твайлайт спала на узкой монашеской койке Виджила. Матрас, набитый сухой гречишной лузгой, был жёстким и неприятно шуршал при каждом движении, но она не жаловалась.

Каждое утро, ещё до первых солнечных лучей, Виджил уходил на службы и дневные послушания. Он старательно сохранял привычное сосредоточенное выражение лица, однако в коридорах монастыря уже начали перешёптываться: «Брат Виджил в последнее время как-то странно улыбаться…»

Сам же он лишь скромно опускал голову и отвечал, что «наблюдения за Весперитоном особенно вдохновляют в эти дни».

Но Твайлайт знала настоящую причину. И предпочитала не формулировать её даже мысленно.

Келья постепенно превратилась в её личную библиотеку. Стол, подоконник и даже пол вокруг были завалены книгами, свитками и конспектами монаха. Единорожка читала, погружаясь в тридцать один год чужого, но до боли знакомого одиночества.

Иногда она зачитывала вслух особенно удачные фрагменты.

Те места, где Виджил внезапно переставал быть сухим учёным и позволял себе почти поэтические строки о «дыхании звезды» или «серебряной дрожи в её спектре».

В такие моменты в глазах Твайлайт вспыхивал блеск.

А когда жеребец возвращался с такими же горящими глазами, они садились за стол и разговаривали. Говорили до хрипоты, до тех пор, пока пламя свечей не начинало чадить, а головы не наливались тяжестью.

Вечером третьего дня Виджил вернулся, удерживая в ауре мешок из той же грубой ткани, что и его ряса. Он выглядел измождённым после нескольких почти бессонных ночей подряд, но на морде у него сияла тихая, совершенно неприлично счастливая улыбка.

Единорожка помогла монаху разгрузить мешок. Внутри обнаружились свежий, ещё тёплый хлеб с хрустящей корочкой, полголовки твёрдого сыра, масло в керамической мисочке и две пузатые бутылки густого тёмного пива, настолько плотного, что оно больше напоминало похлёбку.

Тень на полу, до этого спокойно повторявшая силуэт хозяйки, едва заметно дрогнула. Контур чуть резче, а на голове проступил тонкий, угловатый излом, напоминающий недовольно поджатые губы.

Твайлайт едва уловимым движением головы дала понять: «Тише».

Тень нехотя разгладилась, вновь превратившись в неприметное пятно. Но Твайлайт чувствовала её недовольство. Капризное ворчание существа, которому совершенно не нравилось делить внимание хозяйки с кем-то ещё.

Виджил опустился на стул, тяжело выдохнул и потёр переносицу копытом.

— Еда. Пиво. И… — он чуть приподнял ещё одну папку, зажатую под мышкой, — расчёты за последний месяц.

Он разлил по чашкам густую пенящуюся жидкость и кивнул на закуску.

— Угощайтесь. Сыр в этом году вышел весьма недурный.

И они говорили, а скромная еда почему-то казалась им почти королевским пиром.

— Посмотрите сюда, — Виджил пододвинул к ней свежий свиток. Копыто слегка дрожало от волнения. — Я пересчитал. Если принять во внимание турбулентность в зоне лучевого переноса, которую вы упомянули… оболочка истончается быстрее, чем я предполагал.

Твайлайт низко склонилась над пергаментом, и пряди её чёлки рассыпались по бумаге тёмно-синим водопадом. Хвост слегка дёрнулся от удовольствия.

— Вы учли магнитное поле? — спросила она, не отрывая взгляда от формул.

— Учёл. И даже внёс поправку на возможное влияние космической пыли. — Виджил чуть горделиво вскинул подбородок.

Твайлайт подняла глаза. В фиолетовых радужках светилось искреннее восхищение.

— Вы потрясающий математик. По-настоящему. Большинство учёных, которых я встречала, не добрались бы и до половины этих выводов.

Виджил всегда краснел, когда Твайлайт хвалила его работу, а Тень неизменно принимала насупленный, колючий вид.

В какой-то момент разговор стих. Некоторое время они ели молча, слушая, как за окном гудит ветер.

Потом Виджил осторожно поставил чашку на стол и заговорил снова:

— Ересь у нас карается изгнанием. Или хуже. Они глухи. Глухими и останутся… Я окончательно понял это сегодня, во время мессы.

Он замолчал. В его словах прозвучала не жалость к себе, а холодное осознание. Он уже убедил себя в этом. С каждым словом, каждым вздохом он возводил стену между собой и орденом.

Сердце Твайлайт неприятно сжалось.

Она слишком хорошо знала, как звучит это состояние.

Когда предупреждаешь о катастрофе, а тебе улыбаются в ответ.

Когда тот, кому ты доверял больше всех, смотрит тебе в глаза и врёт, что времени ещё достаточно.

Единорожка повернула голову к тёмному углу у книжного стеллажа. Там, слившись с каменной кладкой, лежала Тень.

— Слышала? — тихо произнесла Твайлайт, почти шёпотом. — Говорю же. Они всегда выбирают слепоту.

Тень шевельнулась. Контур головы чуть наклонился набок.

Виджил заметил это движение. Он замечал его и в первый день, и во второй, когда Твайлайт обращалась к пустоте, улыбаясь чему-то невидимому.

— Прошу вас… перестаньте.

Единорожка перевела на него взгляд.

— Перестать что?

— Разговаривать сами с собой, — Виджил уткнулся глазами в чашку. — Либо я окончательно схожу с ума, либо безумны вы. И, признаться… второго я боюсь куда больше.

Он поднял взгляд.

— Скажите честно. С кем вы говорите?

Твайлайт несколько секунд молчала. Потом глубоко вздохнула.

— С той, кто слушает лучше, чем подавляющее большинство. Не пугайтесь, Виджил. Она не причинит вам вреда.

Твайлайт сделала приглашающий жест в сторону угла.

— Выходи. Только спокойно. Без представлений.

На секунду показалось, что Тень проигнорирует просьбу. Но вот она медленно, с демонстративной неохотой, начала перетекать по стене.

Сперва её очертания оставались привычными, но вскоре резко исказились. Существо явно злилось на то, что его выставляют напоказ, а хозяйка делит тайну с кем-то посторонним. Плоская чернота сжалась, став угольной, лишённой малейшего просвета. Силуэт вытянулся, сделался ломаным и угловатым, напоминая теперь скрюченного паука с непропорционально длинными лапами.

Виджил замер. Дыхание у него сбилось, будто на мгновение он вовсе забыл, как дышать. Он смотрел на это искажённое, гротескное отражение, не в силах отвести взгляд. Твайлайт затаила дыхание, ожидая его крик.

Но серый единорог медленно подался вперёд.

— Это ведь не магическая иллюзия, — выдохнул он. — Иллюзия преломляет свет. Или отражает его. А она…

Он замолчал, заворожённо наблюдая, как пламя свечей меркнет у самого контура Тени, будто свету становилось невыносимо существовать рядом с этой чернотой.

— Как такое вообще возможно?..

Виджил придвинулся ещё ближе. Копыта упёрлись в край стола. Он наклонял голову так и сяк, изучая аномалию.

Тени это не понравилось.

Видя, что её совсем не боятся, она «показала зубы»: тонкое чёрное щупальце скользнуло по полу, и выдернуло пучок волос из короткого хвоста монаха.

— Ай! — жеребец вздрогнул от неожиданности.

Твайлайт тут же шикнула на Тень. Та сползла со стены и обвилась вокруг её тела.

— Поразительно… — пробормотал монах с чистым изумлением. — Это не магическая конструкция…

Он поднял взгляд на Твайлайт. Глаза у него буквально сияли.

— Это пространственная аномалия? Или… симбиотическая сущность? Что она такое?

Единорожка смотрела на него с медленно растущей улыбкой. Она видела сотни реакций на Тень. Крики. Мольбы. Попытки бежать. Попытки убить. Но абсолютно никто и никогда не смотрел на древний ужас с таким искренним любопытством.

— Вы… — Твайлайт тихо рассмеялась. — Вы правда её не боитесь?

— Бояться? — Виджил моргнул, искренне удивлённый самим вопросом. — Да это же чудо.

Тень мгновенно застыла.

— В смысле… посмотрите на неё! — продолжал он, всё больше увлекаясь. — Эта абсолютная чернота… будто кусок пространства просто вырезали из мира. Это невозможно. Совершенно невозможно! И при этом она… живая.

Тень, почувствовав, что ей восторгаются, резко сжалась. Она стекла по телу Твайлайт, и свернулась в угрюмый чёрный клубок у её ног, демонстрируя всем своим видом: «Я не милая. Я ужас. Бойся меня».

Но Виджил лишь тепло улыбнулся в ответ.

— У неё даже характер есть…

— О да, — фыркнула Твайлайт. — И отвратительный.

Тень раздражённо шлёпнула хвостом по полу.

Твайлайт покачала головой, всё ещё улыбаясь.

— Её зовут Тень. Она часть меня. Или я — часть её. Мы до сих пор не решили, кто из нас чья проблема. У меня есть что вам рассказать. Наливайте ещё пива.

ᛣᛣᛣ

— Так значит, её вместилище — этот ремень? — Виджил наклонился так близко, что Твайлайт стало почти неловко.

— Да. И очень прошу — не пытайтесь его трогать. — Она криво усмехнулась. — Снять его невозможно, уж поверьте, я пробовала.

Латунный ремень плотно охватывал её талию поверх кольчуги. Квадратные сегменты, наклёпанные на старую тёмную кожу, поблёскивали в свете свечей тусклым золотом. Инкрустированные самоцветы — красные, зелёные, синие — сияли всё так же ярко, как в тот день, когда она нашла артефакт глубоко под руинами замка Двух Сестёр.

— И Тень понимает все наши слова? — Виджил сонно потёр глаза копытами, продолжая разглядывать пряжку. Было видно, как отчаянно он борется со сном, но сдаваться не собирается.

— Она как маленький капризный жеребёнок, — Твайлайт бросила косой взгляд под стол.

Тень притаилась там, неотрывно следя за Виджилом огромными, немигающими кошачьими глазами — напряжённая, точно взведённая пружина.

— Понимает почти всё, о чём я прошу… но далеко не всегда хочет слушаться. Мы очень глубоко связаны ментально. Она безошибочно чувствует моё настроение и эмоции. Не могу сказать того же в её адрес, но сейчас отчётливо ощущаю ревность.

— Она ревнует? Вас ко мне? — Виджил зевнул и улыбнулся.

— О, ещё как. Мы слишком давно вместе. Ей не нравится, когда я начинаю кому-то симпатизировать.

Твайлайт откусила кусочек сыра, прожевала и продолжила:

— Признаюсь честно, мне крайне редко удаётся побыть в компании таких пони, как вы. Моя жизнь… Как бы так выразиться… не слишком располагает к долгим отношениям. Или вообще к любым отношениям.

Она на мгновение замолчала. Улыбка поблекла.

— Я не та, кем вы меня считаете Виджил. Вы даже не представляете, кто я на самом деле.

Виджил медленно сложил передние копыта на столе и устроил на них голову. Глаза у него покраснели от недосыпа и едва держались открытыми.

— Тем больше причин узнать, — пробормотал он сонно.

— Уже поздно. Вам бы выспаться хорошенько.

Виджил лишь кивнул, зевнул ещё раз и тяжело поднялся со стула. На мгновение его качнуло — усталость последних дней наконец взяла верх. Твайлайт мягко подхватила его магией, помогая сохранить равновесие, и проводила до койки. Когда единорог укрылся покрывалом, веки его уже почти слипались.

— Сегодня кровать снова ваша, — тихо сказала Твайлайт. — А я ещё почитаю. Сон наверстаю днём.

Виджил что-то невнятно пробормотал в ответ, уже проваливаясь в небытие.

Единорожка постояла над ним ещё немного, глядя на спокойное серое лицо, освещённое тусклым огоньком почти догоревшей свечи. Во сне Виджил выглядел моложе.

Твайлайт поймала себя на том, что смотрит слишком долго, и тихонько отошла к столу.

Плоский силуэт Тени резко вытянулся вверх по стене. Контуры стали рваными и колючими, будто у взбешённого дикобраза. Проступила угловатая морда с прижатыми ушами и широким зубастым оскалом, будто хотела укусить.

Твайлайт бросила на неё понимающий взгляд.

— Тише, — прошептала она едва слышно. — Я знаю, тебе некомфортно. Но что, если он действительно сможет помочь нам вернуться?

Тень замерла. Потом медленно сползла вниз и вновь стала обычной тенью — неотличимой от любой другой. Но в самой её неподвижности чувствовалось недовольное бурчание.

Тем утром Виджил впервые не проснулся сам. Твайлайт пришлось осторожно растолкать его, и монах, сонный и хмурый, безмолвно натянул рясу поверх белой рубахи, подпоясался конопляной верёвкой и ушёл умываться.

Монахи, в отличие от большинства пони, носили штаны — деталь, которую Виджил ещё в первую ночь объяснил с лёгким смущением: устав запрещает светить голым крупом. Особенно перед кобылами.

Твайлайт потом смеялась над этим минут десять.

Попрощавшись с ней, единорог выскользнул в холодный, неуютный внешний мир.

Вечером Виджил вернулся, вновь принеся сыр, овсяные лепёшки, мёд, немного вяленых ягод и одну бутыль монастырского пива, который они тут же откупорили.

Это тёмное, плотное питьё было удивительно сытным. Виджил как-то между делом рассказал, что во времена долгих постов некоторые монахи могли неделями жить на одном пиве.

И как обычно, они проговорили до глубокой ночи. Иногда спорили — Твайлайт указывала на возможные ошибки в старых расчётах, а Виджил горячо бросался их защищать. Потом оба замолкали, начинали пересчитывать всё заново — и через полчаса обнаруживали, что ошиблись оба. После чего смотрели друг на друга несколько секунд и одновременно начинали смеяться.

Глубокой ночью, когда Виджил заснул, а за окном завывал горный ветер, Твайлайт читала его старые дневники.

Иногда у неё начинали дрожать губы.

Иногда по щекам тихо скатывались слёзы от какого-то щемящего, почти невозможного умиления.

Эти записи слишком сильно напоминали ей саму себя, ту давнюю Твайлайт, что засыпала прямо среди книг в библиотеке Кантерлота, обнимая тяжёлые фолианты по космологии, пока Спайк сопел рядом.

Тот же голод. Та же готовность отдать годы жизни ради одного-единственного верного ответа.

Утром, когда Виджил проснулся, она отложила очередной том и тихо произнесла, глядя в потолок:

— Я думала, что уже никогда не встречу никого, кто смотрел бы на звёзды так же, как я.

— А я думал, что умру, так и не встретив никого, кто смог бы меня услышать.

Он неловко улыбнулся.

— Вы… иногда мне кажется, будто вы вообще пришли из другого мира.

Уголок рта Твайлайт едва заметно дрогнул, но отвечать она не стала.

Единорожка чувствовала, как что-то внутри неё — давно замороженное — начинает медленно оттаивать. Она ловила себя на том, что невольно улыбается, когда слышит шаги Виджила за дверью. Что ей нравится звук его голоса, когда он увлечённо рассказывает о новой поправке. Что ей приятно видеть, как его уши радостно приподнимаются, когда она хвалит его работу.

И с каждым днём, чувствуя радость хозяйки, оскал Тени становился всё шире.

ᛣᛣᛣ

К концу седьмого дня в келье уже почти не осталось места для тишины.

Воздух пропитался запахом воска, сушёных трав, прогоревших фитилей и едва уловимой сладости мёда, который они добавляли в чай. Свечи догорали неровно, их пламя дрожало, отбрасывая на стены длинные, нервные тени, будто даже они чувствовали: нечто важное вот-вот должно произойти.

Виджил долго молчал, собираясь с духом. Наконец он поднял взгляд и заговорил едва слышимым шёпотом, будто не хотел, чтобы его слышали:

— Я… — уши прижались, выдавая смущение и страх. — Я никогда… никогда в жизни не встречал никого похожего на вас.

Твайлайт медленно отвела глаза к окну, за которым уже сгустилась ночь. Горный ветер тихо постукивал ставнями, словно хотел войти и напомнить ей о реальности.

«Он всего лишь ещё один пони, которого ты забудешь».

Эта мысль кольнула острее обычного. Потому что на этот раз воспоминания были только светлыми. Ни крови, ни предательства, ни горечи. Только тёплый свет свечей, аромат крепкого чая и мягкий блеск янтарных глаз.

Её копыто невольно поднялось к воротнику гамбезона под кольчугой. Ткань до сих пор хранила едва заметный след старой крови — крови того, кто носил эту вещь до неё. Ещё один пони, кто умер по её вине. Ещё одно лицо, которое время полностью стёрло из её памяти.

«Как же мне жаль тебя, Виджил Уайт, — горько подумала Твайлайт. — Ты даже не представляешь, насколько скоро всё это исчезнет…»

— Вы даже не представляете, насколько я старше, чем выгляжу, — произнесла она вслух. — Намного старше, чем вы можете вообразить.

Виджил не отвёл взгляда. Лишь щёки его порозовели от чувств, которые уже не помещались в груди.

— Мне всё равно, — ответил он твёрдо. — Сколько бы вам ни было лет… это ничего не меняет. Я никогда не чувствовал ничего подобного. Это глупо. Мы оба уже немолоды. Вы — беглянка, за голову которой назначена награда. Я — монах, готовый предать всё, чему служил всю жизнь. Но я… я готов пойти на это. Ради вас.

Он сделал глубокий, дрожащий вдох.

— Я согласен, — выпалил он так быстро, будто боялся, что передумает. — Я проведу вас к телескопу. Проведу по коридорам, сниму сигнальные чары, сделаю всё, что потребуется. Но… — голос стал совсем тихим, — есть условие.

Твайлайт повернула голову и посмотрела на него. В фиолетовых глазах уже стояла грусть, которую она не смогла полностью скрыть.

— И что же это за условие? — спросила она, хотя уже догадывалась.

Виджил сглотнул. Уши окончательно прижались к голове.

— Поцелуй, — выдохнул он. — Просто… потому что я никогда не испытывал ничего подобного и уже никогда не испытаю. Они узнают, что сигнальные чары снял я, и уж если отдавать свою жизнь, то хотя бы ради чего-то по-настоящему особенного.

На губах Твайлайт появилась усталая улыбка, в которой было больше печали, чем радости.

— А ещё чего? — тихо спросила она, предательски дрогнувшим голосом.

Виджил отвёл взгляд и нервно фыркнул.

— Я понимаю, как это звучит. Глупо. Я старый монах с остриженной гривой, который всю жизнь смотрел только на звёзды… и вдруг готов рискнуть всем ради кобылы, которую едва знает. Но когда вы говорите… я чувствую себя живым. По-настоящему живым — живее, чем за все прожитые годы. И я не понимаю этой иррациональности. Не понимаю, почему готов потерять всё.

Твайлайт опустила взгляд. Она подумала о портале. О том, как нарисует круг, шагнёт в разрыв реальности и оставит этот мир позади. Как бедный Виджил Уайт — единорог с янтарными глазами просто перестанет существовать.

«Как жаль…» — подумала она снова.

У её копыт Тень медленно расплылась шире. Она предвкушала. Каждая чашка чая, каждый взгляд, полный понимания и тепла, каждый миг, когда Твайлайт позволяла себе улыбнуться, откладывался в её чёрной сущности, как золотые монеты в бездонную копилку. Она уже чувствовала вкус этих воспоминаний — сладких, чистых и ярких. Она готовила себе настоящий пир. И чем теплее становилась Твайлайт к этому единорогу, тем ярче и голоднее горели прорехи-глаза.

Твайлайт ощутила этот древний, ненасытный голод — и устало вздохнула.

Потом медленно поднялась. Больная нога тут же напомнила о себе тупой вспышкой боли. Подошла к окну.

Ветер снаружи стих. Высоко над заснеженными пиками ярко горел Весперитон, глядя вниз на маленькую келью, будто знал: именно здесь, в эту ночь, началась история, которая изменит всё.

Или хотя бы одного серого единорога и одну очень усталую, очень одинокую волшебницу.

Твайлайт закрыла глаза и позволила себе подумать:

«Может быть… задержусь чуть дольше».

А Виджил Уайт, не зная ещё, что только что впустил в свою жизнь, просто стоял и слушал, как неистово бьётся его сердце — громче, чем за все тридцать один год наблюдений за мёртвой звездой.

Глава 2

Твайлайт стояла рядом с Виджилом у грифельной доски, наблюдая, как безупречные строки формул медленно исчезают под влажной тряпкой в его зелёной ауре.

Единорожка покачала головой.

— До сих пор не могу поверить, что это происходит наяву, — призналась она. В голосе скользнула непривычная для неё самой нотка растерянности.

Виджил коротко кивнул, не отрываясь от доски. В нём бушевала внутренняя буря, которую он тщетно пытался запереть за привычной монашеской сдержанностью.

— А я не могу поверить, что делаю это сознательно, — отозвался он наконец. Его янтарный взгляд встретился с её фиолетовым. — Но такова природа чуда. Оно всегда случается лишь тогда, когда ты уже смирился с неизбежным поражением.

Твайлайт сделала шаг ближе. Посмотрела на остатки полустёртых уравнений.

— Этот мир обречён. Даже если мы убедим всех, что Весперитон взорвётся через год… даже если золотая оболочка спасёт нас от излучения и мы не сгорим в первые секунды… через семьдесят лет всё равно придёт настоящая катастрофа. И тогда уже не помогут ни вера, ни молитвы, ни правда, ни ложь.

Виджил нервно посмеялся — коротко и сухо, почти через силу.

— По крайней мере, к тому времени я уже буду мёртв. Хоть какое-то утешение.

Твайлайт на мгновение представила вспышку: ослепительно-голубой Весперитон, превращающийся в яростное светило, видимое даже рядом с Солнцем. Ночь, стёртая с лица мира на долгие месяцы.

«Иронично, — подумала она. — Когда-то всё началось с вечной ночи. А теперь я стану свидетельницей вечного дня. Как же причудливо сплетаются нити судьбы…»

— Это будет красиво, — сказала Твайлайт вслух. — Мы увидим рождение туманности собственными глазами. Представляешь? Она будет расти прямо на небосводе. День за днём.

Виджил смотрел на доску так, будто в стираемых формулах видел собственное будущее.

— По сути… я проиграл, — проговорил он после паузы. — Может, я и не «убил» Создателя, но все всё равно увидят гибель его символа. После такого монастырь уже не сможет оставаться прежним. Всё, во что мы верили, рухнет.

Твайлайт молчала несколько секунд, затем осторожно, почти робко, положила копыто ему на спину, где под грубой тканью рясы ощущалась напряжённая линия позвоночника.

— Вера просто сменит свой вектор. Наука возобладает. Все поймут, насколько ты был прав. Тебя запомнят не еретиком… а пророком.

Виджил посмотрел на неё. В глазах мелькнуло что-то новое.

— Надо же, мы перешли на «ты».

Твайлайт фыркнула себе под нос, но копыто не убрала.

— Знаешь… — переступая через прежнюю дистанцию, он впервые примерял на себя новую степень близости — и слово в этой форме непривычно обжигало язык.

Он опустил взгляд, продолжая:

— Глубоко внутри мне до боли не хочется оказаться правым. Лучше бы я ошибался. Лучше бы звезда сияла ещё миллионы лет, а я тихо сходил с ума в своей келье, считая себя безумцем, как все вокруг.

Поколебавшись всего мгновение, он решительно провёл тряпкой по остаткам последних цифр. Меловая пыль осыпалась на пол, будто прах чего-то прожитого и невозвратного.

— Мосты сожжены, — произнёс он твёрдо. — Пути назад больше нет.

— Я понимаю, как тебе тяжело.

— Не просто тяжело, — ответил монах, полностью повернувшись к ней. Голос его стал ниже, было заметно, насколько нелегко слова давались ему. — Я рву со всем своим прошлым. А взамен… у меня не будет будущего. Я вижу тщетность всего, чем жил. И выбираю свою судьбу сам.

Он коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

— Веду беглую ведьму в святая святых. — Он покачал головой. — Если вдуматься… это ведь настоящее самоубийство.

Он вдруг ухмыльнулся — в этой усмешке мелькнула искра прежнего, чуть застенчивого монаха.

— Ещё неделю назад я бы ни за что не пошёл на самоубийство. А теперь… смотри, как легко мне это даётся. Воистину правы те, кто говорят: никогда не поздно пробовать себя в чём-то новом.

Твайлайт почувствовала, как мысль о портале уходит куда-то на периферию сознания. Жалость к этому серому единорогу, поначалу острая и почти болезненная, теперь превращалась в тихую, глубокую решимость.

«Он считает свой выбор верным, даже несмотря на всю его тяжесть. Сколь же незначительна тогда тяжесть моего…»

— Ты не обязан жертвовать собой, — мягко сказала она. — Такой математик как ты… нужен не только этому монастырю.

Она запнулась на мгновение.

— Пойдём со мной.

Виджил замер. Несколько долгих секунд он просто стоял, глядя на неё так, будто услышал нечто совершенно невозможное. Уши его неуверенно приподнялись.

— Бежать?.. — переспросил он почти шёпотом. — Из монастыря?

Твайлайт молча кивнула.

Впервые за сорок с лишним лет Виджил Уайт пытался представить себя не братом ордена. Не смотрителем обсерватории. Просто… собой.

— Я ведь даже никогда не думал о том, что могу уйти, — признался он тихо. — Для меня всегда существовал только один путь.

Она наблюдала, как меняется его лицо, пока он осознавал возможность побега.

— Однажды кое-кто мудрый сказал мне: чтобы увидеть путь под ногами, нужно перестать смотреть только на звёзды. Тогда я не поняла смысла этих слов, но сейчас они как нельзя кстати.

Виджил моргнул, затем решительно отвернулся к доске, взял мел и начал рисовать. Из уверенных, размашистых линий рождался подробный план монастырских помещений.

— В обсерваторию можно попасть только одним способом, — объяснял он, всё быстрее покрывая доску схемами. — Минуя весь путь от главного входа. Никаких тайных лазов и чёрных ходов. Ритуалы наблюдений начинаются в ноль часов и длятся до трёх. Если… хочешь увидеть Весперитон по-настоящему — нам нужно проникнуть туда до этого времени. После трёх начинаются ритуальные службы, а днём обсерватория вообще никогда не пустует. Окно у нас крошечное. Всего пара часов — с девяти до одиннадцати.

Твайлайт внимательно слушала, время от времени кивая.

Виджил закончил чертить центральный коридор и повернулся к ней. В его глазах было парадоксально много счастья для пони, который в одночасье решил избавиться от всего, чем жил.

Они провели в келье ещё один день, обсуждая предстоящее. Твайлайт предлагала варианты, Виджил вносил поправки, спорил, иногда смеялся над её внезапными, почти безумными идеями.

К вечеру план наконец обрёл форму. Монах подошёл к книжному шкафу, долго смотрел на ряды книг. А потом взял со стола лишь одну — толстый том с одинокой серебряной звездой.

Он прижал книгу к груди, и тихо сказал:

— Всё — прах.

Твайлайт бережно убрала книгу себе в седельную сумку и накинула плащ. Виджил последовал её примеру. Они переглянулись, и выскользнули в густеющий сумрак.

ᛣᛣᛣ

Луна играла в прятки, то заливая двор серебристым светом, то скрываясь за рваными облаками, погружая всё вокруг в бархатную темноту.

Единорожка и монах двигались быстро, но бесшумно, держась южной стены, прячась в густых тенях, отбрасываемых кельями. Твайлайт ступала осторожно, но старая травма упорно отзывалась болью, однако она не позволяла себе замедлиться. Виджил шёл чуть впереди, ведя её за собой, и только шуршание рясы да лёгкий звон кольчуги выдавали их присутствие.

Луна снова исчезла, на миг оставив мир в полной темноте. Где-то неподалёку ветер шумел в кронах горных сосен, и сквозь него доносился тоскливый крик какого-то зверя. Когда серебристый диск выглянул вновь, беглецы уже достигли противоположной стороны двора, где стоял старый хозяйственный сарай.

Виджил толкнул дверь. Петли скрипнули — жалобно, словно упрекали за поздний визит. Твайлайт прикрыла створку за собой.

Внутри царил полумрак, пронизанный слабыми лунными лучами, пробивавшимися сквозь редкие щели в стенах. Виджил позволил себе слабое заклинание света, и окрасил всё вокруг зелёными тонами.

Четыре небольшие двухколёсные телеги стояли в ряд. Рядом — бочки с дёгтем для смазки осей. Груда сломанных ульев в углу. На гвоздях висели сетчатые шляпы пасечников, а в раскрытом ящике покоились медные дымари, потемневшие от частого использования. У дальней стены штабелями лежали мешки с крупной солью для обледеневших троп.

Виджил заметно нервничал. Копыта то и дело переступали по земляному полу, взгляд метался по тёмным углам сарая.

— Я понимаю, что ты не можешь быстро бежать, — заговорил он дрожащим от напряжения шёпотом. — Если нас обнаружат… телега могла бы помочь. Но, честно говоря, вряд ли мы до неё доберёмся в случае тревоги.

Твайлайт обернулась. В полумраке её фиолетовые глаза казались почти бездонными.

— Об этом не беспокойся, — ответила она спокойно.

Единорожка прошлась вдоль телег, внимательно осматривая каждую, пока не остановилась возле самой крепкой на вид — с широкими колёсами и мощным кузовом, усиленным железными полосами.

Фиолетовая аура мягко вспыхнула, окутывая дерево и металл, словно саван. Телега начала уменьшаться. Она съёживалась до размера детской игрушки, скрипя и потрескивая, словно сопротивляясь.

Твайлайт подхватила её телекинезом. Виджил заметил, как напряглись плечи чародейки.

— Вес всё тот же, — пояснила она с улыбкой, заметив его взгляд. — Заклинание лишь заставляет атомы потесниться. Сжимает расстояния между ними.

Виджил подошёл ближе, глядя на крошечную телегу с восхищением и лёгким недоверием.

— Ты говоришь об этом так, будто объясняешь, как заварить чай. А я сейчас наблюдаю невозможное.

Твайлайт тихо усмехнулась.

— Поверь, это далеко не самое невозможное из того, что мне доводилось делать.

Они покинули сарай и двинулись дальше. Луна снова спряталась, превратив двор в лабиринт теней. Твайлайт несла уменьшенную телегу в ауре, спрятав под плащ, стараясь минимизировать свечение рога.

Виджил шагал рядом. Он явно сдерживал десятки вопросов одновременно. Твайлайт почти слышала, как они роятся у него в голове.

Впереди вырос силуэт монастырского бювета — высокий «журавль» над колодцем, похожий на занесённое в небо копьё. Они скользнули мимо, затем вдоль низких каменных заборов, пока наконец не замерли у главных ворот.

Огромные створки, окованные потемневшим металлом, нависали над ними, надёжно отсекая обитель от внешнего мира.

— Они стары как сам монастырь, — шепнул Виджил, подходя ближе. — Говорят, их ковали ещё при Звездочёте.

Он потянулся к поясу за связкой ключей, собираясь открыть небольшую калитку в правой створке, но Твайлайт остановила его жестом. Лёгкое фиолетовое касание — и замок щёлкнул, покорно сдаваясь за считанные мгновения.

Виджил застыл, глядя на неё с удивлением.

— Ты даже не взглянула толком.

Твайлайт лишь многозначительно улыбнулась, игриво поведя бровью.

Они проскользнули через калитку внутрь. Снаружи монастырь казался суровым нагромождением серого камня, почти крепостью, лишённой всякой красоты, но внутри всё неожиданно преображалось. Стены здесь были аккуратно оштукатурены и покрыты тонкими цветными узорами, а между колоннами тянулись фрески, рассказывавшие истории тех, кто жил и трудился в этих стенах сотни лет. Твайлайт замедлила шаг, разглядывая изображения монахов — строгих, просветлённых, склонившихся над книгами, прильнувших к телескопам, воздевающих к небу огромные свитки, больше похожие на свёрнутые ковры.

Виджил словно забыл об опасности, заметив её интерес.

— Наш монастырь дал Альтерии одних из лучших умов последних пяти веков. Вот Кварус Риверфлоу — он вывел формулы, по которым теперь рассчитывают все линзы. А это Фетон Голдтейл… — монах указал на фреску с худощавым единорогом, держащим книгу у самой груди. — Он разработал систему счисления, позволявшую точно предсказывать затмения на десятилетия вперёд. Я всегда равнялся на него… Ох, я мог бы рассказывать о каждом из них часами.

В его глазах на миг вспыхнула искренняя гордость — было очевидно, что Виджил любит это место несмотря ни на что. Но он вдруг умолк, словно споткнувшись о собственные слова, и тихо добавил:

— Хотя теперь, кажется, я собираюсь предать их всех.

Коридоры утопали в мягком сиянии. Свечей в нишах было так много, что казалось, будто всё здание дышит светом. Наплывы воска застывали на стенах причудливыми каскадами.

Твайлайт тихо фыркнула.

— Теперь я понимаю, зачем монастырю на самом деле столько пасек. Кто-то однажды очень буквально понял выражение «учение — свет».

Виджил в ответ хмыкнул и прошептал:

— Я тоже считаю, что свету здесь уделяют избыточное внимание. Мы шутим, что воск на самом деле — просто мусор. Истинная причина в мёде. Каша аббата — медовый злакосодержащий продукт. Там проще найти пчелу, чем овёс.

Твайлайт прыснула со смеху, тут же прикрыв рот копытом, и они двинулись дальше вдоль боковой галереи, стараясь обходить центральные проходы. Несмотря на поздний час, монастырь не спал. Вдали мелькали рясы, слышались приглушённые голоса, скрип дверей и тихий звон посуды. Несколько раз им приходилось останавливаться и прятаться за колоннами, пережидая случайных служек.

Единорожка послала свою Тень вперёд. Тёмный силуэт скользнул по плитам и заглянул за угол, но тут же метнулся обратно. Его очертания нервно дёргались, отчаянно сигнализируя об опасности.

Они едва успели нырнуть в узкую боковую нишу между колоннами. Виджил прижался к Твайлайт так близко, что она почувствовала, как быстро и тяжело он дышит. В следующее мгновение шаги отозвались и сзади, приближаясь сразу с двух сторон.

Тень, не дожидаясь приказа резко разрослась, становясь чернее самой ночи. Она накрыла их плотным вязким покровом, сливаясь с темнотой ниши так совершенно, что даже воздух вокруг будто потемнел.

Прямо перед укрытием остановились двое монахов.

Твайлайт ощущала напряжение Виджила почти физически. Его плечи закаменели, дыхание замерло где-то в груди.

Один из жеребцов коротко кивнул другому.

— Идем, в погребе нужна помощь с бочками.

Второй устало вздохнул, и они скрылись за поворотом.

Виджил готов был поклясться, что их заметят — его сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разносится по всему коридору. Но Тень сотворила невозможное, буквально стерев их из реальности.

Когда шаги стихли, чернота медленно сползла на пол, снова принимая форму плоского силуэта у ног Твайлайт. Виджил выдохнул, прогоняя ощущение сырого холода и липкой темноты, глядя на это существо с суеверным трепетом.

Миновав еще пару переходов, они предстали перед дверями обсерватории. Виджил сосредоточился, склонив голову к замку. Его рог тлел мягким зелёным сиянием, а в воздухе перед створками проступали тончайшие нити сигнальных чар — такие бледные и сложные, что Твайлайт еле различала их. Они переплетались в несколько слоёв, уходили в каменную кладку, дробились на вторичные контуры и вновь сходились у замочной скважины, словно паутина.

Твайлайт невольно задержала дыхание, наблюдая за тем, как осторожно он распутывает магические узлы.

— Я даже не распознала её с первого взгляда, — призналась она. — Тонкая работа.

Теперь уже Виджил многозначительно улыбнулся. К своему раздражению, единорожка так и не смогла считать, что скрывалось за этим взглядом.

Последняя нить мягко растворилась в воздухе. Только тогда он повернул в замке тяжелый кованый ключ. Створка поддалась с натужным вздохом, и единорог, отступив в сторону, пригласил войти коротким жестом головы.

— Прошу, — прошептал он слегка дрожащим голосом, будто впускал её в самую сокровенную часть собственной души.

Твайлайт переступила порог. Внутри было темно — хоть глаз выколи. Стоило копытам коснуться пола, как пространство ответило низким, гулким эхом, раскатившимся где-то высоко над головой.

«Все обсерватории звучат одинаково», — подумала она, и по спине пробежал холодок ностальгии. Кантерлот, чужие миры, купола под незнакомыми созвездиями — везде этот особенный резонанс пустоты, который ни с чем не спутать.

Твайлайт зажгла рог — ровно настолько, чтобы разогнать мрак. Узкий луч скользнул вверх, выхватив из темноты свод.

Бронзовые листы купола были отполированы почти до зеркального блеска, но далеко не идеально. Твайлайт видела грубые швы ковки, следы молотов и тонкие отметины зубила, следы многократных ремонтов. Но каким-то образом несовершенство делало купол живым и более запоминающимся, чем те, что она успела повидать в своём бесконечном путешествии.

— Погоди секунду, не порть впечатление, — торопливо произнёс Виджил, поспешно прикрывая за собой дверь.

Он потянул за тяжёлую цепь, и подошёл к массивному постаменту с чеканной панелью, покрытой старинными надписями.

— Магия света — лишь детская забава по сравнению с этим, — проговорил он с почти церемониальной торжественностью. — Здесь мы заставляем саму материю петь во славу Весперитона.

Где-то в недрах пола с утробным лязгом провернулись тяжелые шестерни; звук был громким, и монах невольно поморщился. Под копытами пробежала дрожь, переросшая в низкий вибрирующий гул, который постепенно растёкся по залу и так же медленно угас.

Вдоль стен, скрытые за бронзовым парапетом, начали одна за другой открываться заслонки. По обсерватории прокатился сухой шелест, словно на металл сыпалась каменная крошка. В глубине ниш, в хрустальных чашах-реакторах, ожила «звёздная соль». Потревоженные резонансом частицы сталкивались друг с другом, высекая не искры, а потоки чистого холодного сияния.

— Гляди! — выдохнул Виджил.

Он резко рванул второй рычаг. Над нишами в торжественном вальсе раскрылись бронзовые зеркала-лепестки, и десятки ослепительных лучей вонзились в отполированный купол.

Бронзовый свод принял этот удар, преобразив холодное сияние в тёплое золото. Купол превратился в гигантское вогнутое зеркало, и отражённый поток обрушился вниз, в центр зала.

Твайлайт ахнула и непроизвольно зажмурилась. Когда же она открыла глаза, дыхание перехватило. В самом сердце золотого ливня возвышался телескоп.

Световые потоки сходились вокруг него, омывая бронзовый корпус и заставляя сиять каждый изгиб механизма. Чёткая, величественная тень инструмента легла на мозаичный пол. Воздух, наполненный медленно кружащими пылинками, превратился в столбы сакрального пламени, внутри которых купалась железная плоть реликвии. Обсерватория стала храмом, а телескоп — его алтарём, воздвигнутым на границе между земным и небесным.

Твайлайт медленно обвела взглядом помещение. По окружности зала тянулись книжные полки и узкие металлические мостики. На стенах висели огромные звёздные карты, исписанные пометками нескольких поколений. На столе стоял странный прибор из стеклянных колец и подвешенных латунных гирь, назначение которого она пока не могла определить.

— Полировка этого купола, — усмехнулся Виджил, безжалостно разрушая величие момента, — пожалуй, самое ненавистное послушание в монастыре. Сидишь там на верхотуре, дышишь пылью. А поскользнешься — летишь прямиком на камни. Десять лет назад я сам… эм-м… приобрел личный опыт.

Он машинально потёр круп сквозь рясу.

— Приземлился прямо на ведро. Даже шрам остался. Красивый такой, в форме колец Каприки. Но показывать не буду.

Он кашлянул и отвел взгляд, пряча улыбку.

Твайлайт хмыкнула, аккуратно опустила «игрушечную» телегу на пол и подошла к телескопу.

Он оказался… меньше, чем она ожидала. Значительно меньше, но она была даже рада этому. Огромный купол не подавлял инструмент масштабом; напротив, казалось, всё пространство здесь существовало ради него одного, словно гигантский бронзовый череп хранил внутри единственную, но безупречно отточенную мысль. На миг единорожка даже испытала лёгкое разочарование, однако стоило подойти ближе — и оно мгновенно испарилось.

Четырёхметровая труба была отлита из цельной бронзы. Ни заклёпок, ни стыков, ни малейшего следа сборки — будто металл не ковали, а вырастили целиком, заставив принять нужную форму. Поверхность мягко сияла в золотом свете купола, отражая дрожащие отблески реакторов. Рядом с основным корпусом, точно оруженосец возле рыцаря, крепился небольшой «пристрелочный» искатель — изящный, тонкий, с окуляром, украшенным гравировкой в виде венка из незнакомых Твайлайт цветов.

Сама система освещения впечатляла, но не поражала воображение — нечто похожее она уже видела пару месяцев назад, когда пробиралась в королевскую сокровищницу за короной. А вот лафет…

Он, как и сам телескоп, был шедевром механики. Множество идеально подогнанных шестерёнок с крошечными зубьями, колодки из тёмного дерева и полированной меди. На колесе настройки деления были настолько крошечными, что для работы с ними использовалось специальное увеличительное стекло на подвижном кронштейне. Всё здесь дышало перфекционизмом и почти болезненной любовью к деталям.

Твайлайт медленно обошла механизм.

«Если присмотреться, — подумала она, — он напоминает кантерлотский. Не формами, но исполнением. Такое создают не ради славы и не ради практической пользы. Такое создают пони, которые по-настоящему любят звёзды».

— Он прекрасен, — восхитилась единорожка. — Я не видела в этом мире ничего подобного. Уровень механики… он выше, чем я могла предположить.

Виджил бесшумно подошёл ближе, и Твайлайт всем сердцем разделила ту тихую, благоговейную гордость, которой он был переполнен.

— Монастырь вырос вокруг него, — произнес он с придыханием. — Легенда гласит, что более пяти веков назад великий Звездочёт — сейчас его уже считают скорее мифом, чем настоящим пони — поднялся на эту гору и установил телескоп прямо здесь, на краю обрыва, прежде чем впервые направить его на Весперитон. Никто не знает, где он его взял.

Он медленно провёл копытом по бронзовому лафету, почти ласково.

— Потом сюда начали приходить другие. Те, кто тоже жаждал узреть тайны неба. Так появился Кломирис. — Виджил на секунду улыбнулся краешком губ. — Говорят, сам Звездочёт похоронен где-то внутри этих стен. Но где именно — знает только камень.

Твайлайт почти не слушала последние слова. Её взгляд блуждал по конструкции, оценивая размеры, нагрузку, скрытые механизмы.

— Виджил… а сколько он весит?

— Где-то пять тонн целиком, вместе со станиной и механизмами. Но сама труба — примерно семьсот килограммов.

Он бросил взгляд наверх, туда, где за бронзовыми створками скрывалось ночное небо.

— Сейчас Весперитон ещё слишком далеко на западе. Если я начну вращать купол — грохот разнесётся по всему монастырю. Придётся подождать часок.

Они устроились на широкой каменной скамье у стены. Тень, приняв форму котёнка, ловко вскарабкалась на лафет. С крайне серьёзным видом она приникла к окуляру, затем потянулась лапой к регулировочному колесу и начала деловито его «настраивать».

Твайлайт хихикнула.

— Тень, не шали.

Виджил улыбнулся, наблюдая за ней.

— Она напоминает мне местных котов, — прошептал он. — Те тоже ведут себя так, будто весь монастырь принадлежит им.

— О нет, — фыркнула Твайлайт. — Тень всю вселенную считает своей.

Чёрный силуэт тут же довольно задрожал, явно польщённый характеристикой.

— Знаешь… — тихо произнёс он, не сводя глаз с Тени, — мне кажется, она довольно милая.

— Милая?

— Ага. — Виджил задумчиво повёл ушами. — Хотя иногда выглядит так, будто готова укусить.

Тень немедленно продемонстрировала крошечные зубы.

Твайлайт не удержалась от смешка.

— Это её стандартное состояние.

Они немного помолчали, а затем неизбежно заговорили о Весперитоне.

— Когда он вспыхнет… — начал Виджил, — это будет величайшее зрелище в истории мира. Мне жаль тех, кто не доживёт до этого момента.

Твайлайт кивнула, глаза её заблестели, будто отражая уже случившийся взрыв:

— Всего через пять лет туманность станет размером с Луну. Пройдет каких-то тридцать коротких лет — и её пыль застелет полнеба. Поверить не могу.

— И Луна порой будет тонуть в её сиянии, — подхватил Виджил, поежившись от восторга. — Невыразимая красота.

Твайлайт повернулась к нему. В ее зрачках золотыми искрами дрожали блики купола.

Он смотрел на неё, и в какой-то момент его голова дрогнула в попытке отвести взгляд, но он воспротивился самому себе. Медленно кивнул.

— И я увижу это вместе с тобой. Даже если придётся заплатить всем, что у меня было.

Твайлайт молчала несколько секунд. Затем осторожно коснулась его копыта своим.

— Заплатим, — тихо ответила она. — Но на сдачу кое-что унесём с собой.

Тень перестала паясничать и уселась рядом, обвив ногу Твайлайт. В прорехах её глаз мерцало странное предвкушение.

Час ожидания пролетел незаметно. Виджил поднялся и взглянул на астрономические часы:

— Пора.

Его магия мягко потянула тяжёлую цепь. Створки купола начали расходиться с протяжным шелестом роликов, и в обсерваторию ворвался холодный горный воздух, пахнущий снегом и камнем.

Высоко над ними, в прорези раскрывшегося свода, горел Весперитон.

Виджил осторожно крутил настроечные колодки. Шестерёнки тихо зашуршали. Тень тут же приняла облик крошечного монаха-помощника: она комично пыхтела, упираясь в платформу и виляя хвостом, будто именно её усилия заставляли вращаться многотонную конструкцию.

Твайлайт улыбнулась. Слишком часто единорожка лишала себя права на такие простые улыбки.

Телескоп замер, поймав цель.

— Готово, — прошептал Виджил, уступая место у окуляра. — Наконец-то ты увидишь его так, как видел я все эти годы.

Твайлайт шагнула вперёд. Сердце вдруг ускорило ритм. Она склонилась к окуляру затаив дыхание, и в этот миг…

— Брат Виджил? Это ты здесь? Поче…

Голос раздался внезапно, вырвав души из их тел. Оба вздрогнули и одновременно обернулись.

На пороге застыл молодой монах — тёмно-красный единорог с растерянной мордой. Его глаза расширились так, что белки вспыхнули точно две луны. Взгляд его метался от Виджила к незнакомой фигуре у телескопа, направленного в раскрытый купол.

Виджил был готов провалиться сквозь землю. В порыве чувств он совершил роковую ошибку — забыл запереть дверь!

— Брат… Виджил? — голос сорвался на писк. — Кто это с тобой? Это… Что она делает?!

Тень на полу хищно оскалилась, готовясь к броску, но Твайлайт едва заметно качнула головой. Нет.

Виджил не успел даже рта открыть. Молодой монах попятился, споткнулся, развернулся и припустил по галерее, вопя что есть мочи:

— Тревога! Чужаки в обсерватории! Кобыла у телескопа! Тревога!!!

Эхо заметалось по каменным коридорам. Вдалеке захлопали двери, послышался нарастающий топот копыт. Виджил обернулся к Твайлайт; на его глазах уже блестели крупные слёзы.

— Святые небеса… — выдохнул он побелевшими губами.

— Дверь! — рявкнула Твайлайт. — Запри её и задержи их!

Единорог рванулся к выходу, захлопнул тяжёлую створку и навалился на неё всем телом.

— Это надолго их не остановит! — простонал он, лихорадочно перебирая ключи дрожащей аурой.

— Мне хватит пары минут.

Твайлайт уже действовала. Телега, до этого лежавшая на полу игрушечной безделушкой, вспыхнула фиолетовым светом и с треском вернула себе настоящий размер.

По щекам Виджила текли слёзы. Глубоко внутри он до последнего надеялся, что им удастся провернуть авантюру незамеченными. Теперь же его братья неслись по коридорам, чтобы скрутить осквернительницу и навеки проклясть имя того, кто впустил её сюда.

«Старый дурак, — колотилось в его голове. — Какие мерзости они должно быть сейчас думают обо мне. Как же тошно предавать, даже если уверен в собственной правоте».

За дверью уже гремели копыта. Голоса множились, наслаиваясь друг на друга.

— Виджил! Во имя квадрата гипотенузы, что ты творишь?!

— Он рехнулся! Я видел кобылу!

— Виджил, открой немедленно!

Монах сильнее вжался лбом в створку. Внутри него бурлила смесь ужаса, вины и какого-то почти пьяного исступления.

— Да я вам глаза пытаюсь открыть, идиоты! — взревел Виджил неожиданно яростно. — Семь лет я твердил, что Весперитон мертв! А вы не слушали!

Снаружи в дверь ударили уже всем весом.

— Открой! Аббат тебя отлучит!

— Пусть Аббат идёт к крабам! — огрызнулся Виджил. — И вы все вместе с ним! Убирайтесь, или мы разнесём телескоп вдребезги!

С этими словами он обернулся к Твайлайт и похолодел. Единорожка зря времени не теряла: её аура с яростным скрежетом выкручивала последний из крепёжных болтов.

— Чт… что ты творишь? — просипел Виджил. — Я же не всерьёз это сказал!

Прежде чем он успел осознать план единорожки, она вскинула голову, и в её улыбке мелькнул тот самый озорной огонёк, от которого Спайк когда-то обречённо закатывал глаза:

— Раз они не дают нам полюбоваться на звезду, значит, мы заберём её с собой.

С металлическим звоном труба отделилась от лафета. Бронзовый цилиндр протестующе заскрипел, когда магия Твайлайт начала сжимать его — металл дрожал, будто живой, пока громадина не уменьшилась до метра в длину. Единорожка подхватила телескоп телекинезом и бережно уложила в телегу, стоявшую посреди зала, словно колесница перед битвой.

— Впрягайся, — бросила она Виджилу. В голосе заплясали нотки шкодливого жеребёнка, которого она давно считала похороненным под грузом прожитых веков. — Быстрее, я удержу их!

Виджил, окончательно потеряв связь с реальностью, послушно нырнул в оглобли. Твайлайт запрыгнула в телегу и уселась на телескоп, поправляя плащ. Тень скользнула следом, и обвилась вокруг её шеи живым чёрным шарфом.

Дверь содрогалась всё сильнее. Не сумев справиться с замком, монахи уже били по створкам магией. Сквозь щели просачивались ядовитые вспышки. Дерево трещало, но пока держалось.

— Сейчас ворвутся, — процедил Виджил, до предела напрягая мышцы.

— Мы только этого и ждём, — ответила Твайлайт. И коварно улыбнулась.

С грохотом внутрь хлынула толпа — десятка два монахов в наспех подпоясанных рясах. Возглавлял их старый брат Ньювард, сжимая в розовой ауре тяжёлую дубинку. Тот самый, что спорил с Виджилом неделю назад в его келье.

— Дурак! — рявкнул он, едва увидев Виджила. — Ты совсем спятил?!

Виджил не стал отвечать. Он рванул с места, вкладывая весь вес в рывок. Телега загремела, набирая ход, и понеслась прямо на ошарашенных монахов. Те бросились наперерез: в ход пошли чары замедления, барьеры и телекинетические путы.

Твайлайт отразила всё это парой ленивых движений. Фиолетовый купол вспыхнул вокруг телеги, и заклинания отскочили рикошетом, оставляя на стенах обсерватории опалённые отметины.

Один из монахов метнул магический аркан, целясь в Виджила. Заклинание обвилось вокруг беглеца, но вместо того, чтобы остановить, сдернуло с него рясу и штаны одним ловким рывком. Одежда полетела в сторону, а штаны, зацепившись за оглоблю, остались болтаться на ней, точно снятая шкура.

Виджил издал вопль, в котором смешались стыд и ярость:

— Голый круп в святом месте! Позор! Какой кошмар!

Серый единорог мчался в одной рубахе, задранной почти до груди. И именно тогда Твайлайт увидела метку на его боку. Серебряная восьмиконечная звезда.

Чародейка откинулась на спину и расхохоталась — громко, звонко, почти истерически. Смех метался под куполом, отражаясь от бронзы и перекрывая крики преследователей.

— Наконец-то веселье! — выкрикнула она, азартно размахивая копытом. — Тень! Сравняй счёт!

Чёрная молния сорвалась с телеги. Она металась по полу, по стенам, ныряла между ног преследователей — неуловимая и беспощадная. Один за другим штаны срывались с крупов и летели в телегу. Тень аккуратно складывала добычу стопкой, сортируя по размеру, словно библиотекарь, наводящая порядок в каталоге. Вскоре гора монашеских портков уже возвышалась рядом с Твайлайт, а по коридору неслись полуголые пони, вопя от возмущения.

Виджил бежал как одержимый. Его копыта выбивали из камня такую дробь, будто хотели пробить дыру прямиком в преисподнюю.

Серый круп влажно блестел в свете свечей, короткий хвост метался из стороны в сторону, тщетно пытаясь прикрыть то, что уже стало достоянием общественности. На морде Виджила застыла гремучая смесь паники и дикого восторга. Он виртуозно лавировал между стариками, преграждавшими путь. Один едва успел вжаться в стену, другой запутался в собственной рясе и рухнул прямо под колёса.

Фиолетовая аура вспыхнула вокруг повозки, и Твайлайт с Виджилом взмыли в воздух.

— А-а-а-а-а! — одновременно завопили все трое.

Телега перелетела через ошарашенного старика и с грохотом приземлилась обратно. Колёса жалобно взвизгнули. Виджил едва не впечатался мордой в пол, но удержался и продолжил нестись дальше.

Старый монах так и остался сидеть посреди коридора, прижимая копыто к сердцу и провожая взглядом удаляющееся безобразие.

— Центральный коридор! — крикнул Виджил через плечо. — В галерее не протиснемся!

— Скачи как ветер, мой голозадый скакун! — расхохоталась Твайлайт, вцепившись в борт и откидываясь назад, будто каталась на ярмарочном аттракционе.

За ними летел многоголосый рёв. Последние разбуженные монахи высыпали из келий: кто в ночном колпаке, кто в одной пижаме. Сонные лица вытягивались от ужаса при виде несущегося Виджила.

Чёрная тварь металась по коридору с азартом дорвавшегося до праздника жеребёнка. Она ныряла под рясы, срывала пояса, путалась между ног, неумолимо продолжая сбор трофеев. Твайлайт заливалась смехом, лениво отражая летящие в спину заклинания. Штукатурка дождём сыпалась на преследователей.

Впереди возникла баррикада. Послушники как раз заканчивали вытаскивать из погреба бочки с пивом. Деревянные ёмкости громоздились поперёк пути.

— Не тормози! — скомандовала Твайлайт.

Фиолетовый залп разнёс заграждение в щепки, и могучая хмельная река хлынула по коридору. Телега влетела в поток, Виджил коротко взвизгнул, едва не растянувшись на мокром камне, но Твайлайт магией помогла ему удержать равновесие. Бег превратился в безумный, почти танцующий галоп — копыта скользили по пиву, разбрасывая вокруг белые веера пены. Телега понеслась ещё быстрее, оставляя за собой бурлящий след.

Твайлайт вдруг заметила среди обломков уцелевший маленький бочонок. Фиолетовая аура тут же подхватила добычу и швырнула поверх горы штанов.

— Чудовища! — вопил кто-то позади, захлёбываясь пивом.

— Можно срезать через кухню! — выдохнул Виджил, резко сворачивая в боковой проход.

— Отличная идея! — немедленно оживилась Твайлайт. — Прихватим и сыр!

Они ворвались в монастырскую кухню подобно стихийному бедствию. Повара, готовившие еду для ночной смены, в ужасе шарахнулись в стороны. Телега пронеслась меж столами, опрокидывая котлы с кашей, сбивая горшки с морковной ботвой и корзины яиц.

Твайлайт тем временем совершенно внаглую грабила кухню.

Фиолетовая аура сгребала в телегу головки сыра, булки хлеба, мешочки с орехами и даже огромный шмат масла, который едва не упал на Тень. Та возмущённо «зашипела» и отползла подальше, обнимая гору штанов как величайшее сокровище своей жизни.

В следующий миг в воздухе рванул мешок муки, и все вокруг мгновенно стали похожи на призраков. Невесть откуда взявшаяся курица, перепуганная до смерти, с истошным кудахтаньем врезалась Виджилу прямо в лицо и в панике захлопала крыльями.

Твайлайт, скрутив первые попавшиеся штаны в подобие кнута, звонко стегала Виджила по крупу, хохоча до слёз. Тот, покрытый пивной пеной, мукой и куриными перьями чихал, отплёвывался, но ржал во все горло.

Они вылетели обратно в главный коридор, оставляя за собой шлейф из продуктов и кухонной утвари и совершенно дезориентированную курицу, продолжавшую нестись впереди процессии как герольд конца времён.

Но впереди их уже ждали.

Выход к воротам перекрывали восемь монахов. На этот раз никто не паниковал и не кричал. Они стояли плотной стеной, плечом к плечу, рога светились готовыми заклинаниями.

Твайлайт поднялась во весь рост в раскачивающейся телеге. Её глаза полыхнули фиолетовым пламенем, а в голосе прорезалась властная сталь:

— Прорвёмся!

Рог вспыхнул. Монахов мягко, но неумолимо сорвало с места и впечатало в стены коридора. Вокруг них тут же замерцал защитный барьер. Чародейка ударила по воротам концентрированным разрядом. Дерево взорвалось фонтаном щепок и искр, но ни один осколок не задел обездвиженных братьев.

Ворота разлетелись наружу, выпуская беглецов в холодную горную ночь.

Они пронеслись через двор и вылетели на серпантин, круто уходящий вниз. За спиной остался монастырь, утопающий в криках, пивном кляре и абсолютном раздрае.

А впереди лежала новая жизнь.

Колёса грохотали по булыжнику, телега подпрыгивала на ухабах, а похищенный телескоп тихо позвякивал, словно одобряя происходящее помешательство.

Хриплый, надрывный хохот Виджила разносился над спящим Кломирисом, будя горожан и заставляя в окнах зажигаться робкие огни. Тень из последних сил удерживала стопку трофейных штанов — они развевались на ветру, точно знамёна какой-то новой, безумной ереси.

Твайлайт откинулась на борт телеги, глядя в бездонное ночное небо. И тоже смеялась — так звонко и искренне, как смеялась бесконечно давно.

ᛣᛣᛣ

Ветер донёс отчётливый топот множества копыт. Твайлайт обернулась: несколькими витками выше по серпантину клубилось густое серое облако пыли, подсвеченное редкими огнями фонарей. Погоня дышала им в спину — монахи отставали всего на пару минут, и даже отсюда были слышны яростные выкрики, перемешанные с проклятиями.

— Они ближе, чем хотелось бы, — процедила она, щурясь в темноту. — Твои братцы, кажется, разозлились не на шутку.

Виджил хрипел, его движения стали тяжёлыми и вязкими. Пот тёмными дорожками стекал по серой шерсти, пропитывая рубаху.

— Я… начинаю выдыхаться, — просипел он, не оборачиваясь. — Я не жеребёнок уже… Эти ноги не привыкли к таким… марафонам!

Серпантин становился всё опаснее. Дорога сужалась, повороты делались круче и злее. Справа склон обрывался в чёрную бездну, где ветер выл между скал так, будто внизу кого-то пытали. Слева нависала почти отвесная каменная стена, поросшая редкими кустиками сухой травы.

Твайлайт быстро оценила расстояние до погони и нахмурилась.

— Ты главное не останавливайся. А я задержу их.

Она нырнула копытом в сумку, нащупала родной войлок и решительно нахлобучила широкополую шляпу. Грива слегка встопорщилась от прилива силы. Рог вспыхнул глубоким, насыщенным фиолетовым. Твайлайт вскинула голову, прицеливаясь в нависающий над дорогой карниз.

Магия ударила в скалу мощным лучом. Гора ответила утробным стоном, и глыба размером с дом, сорвалась вниз, увлекая за собой лавину камней и щебня. Пыль взметнулась густым вихрем.

— Вот это да! — выдохнул Виджил, на миг оглянувшись.

Но камни не завалили дорогу полностью, как рассчитывала чародейка. Вместо этого валуны с оглушительным грохотом поскакали по склону следом за беглецами, набирая скорость на спуске, словно стадо обезумевших горных козлов, решивших поиграть в догонялки.

— Проклятье, — пробормотала Твайлайт, глядя на летящий в спину камнепад. — Кажется, гора решила дать сдачи. Быстрее, Виджил!

Они мчались по серпантину, колёса опасно скользили у самого края обрыва. Из кузова во все стороны летела добыча: сыр, овсяные лепёшки, украденные с кухни овощи и связки трав. Бочонок пива выскочил наружу, подпрыгнул на камне и, вращаясь, унёсся в темноту обрыва, разбрызгивая пену.

И только Тень держалась героически.

Она распласталась поверх огромной кучи трофейных штанов, цепляясь за них десятком длинных теневых отростков, словно матрос, спасающий драгоценный груз во время шторма. Каждый особо сильный толчок заставлял её недовольно скалиться, но ни одну вещь она отдавать не собиралась.

Виджил справлялся с телегой с мастерством, которого сам от себя не ожидал. Позади с грохотом прыгали валуны, высекая искры из скал и с воем улетая в бездну.

Дорога резко ушла влево. Виджил, уже порядком измотанный, не смог вписаться в поворот. К счастью, под ними был уже не отвесный обрыв, а крутой каменистый склон.

Левитационное поле окутало их, гася скорость, а затем фиолетовый купол вспыхнул вокруг, спасая от летящих следом камней. Один особенно крупный валун с чудовищной силой врезался в барьер, прокатился по нему сверху, заставив землю содрогнуться. По склону побежали трещины, грунт под колесами просел.

— Плохо дело! — выкрикнула Твайлайт.

Секунду спустя горная порода разверзлась под ними, и они полетели вниз.

Падение было коротким, но оглушительным. Единорожка успела окутать их полем левитации, но инерция оказалась слишком велика. Телега ударилась о каменное дно с глухим деревянным стоном. Колёса с треском разлетелись в стороны и укатились во тьму.

В пещере воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием жеребца и далёким грохотом продолжающегося камнепада.

Твайлайт медленно выдохнула, чувствуя, как адреналин бурлит в крови, точно крепкое вино. Она зажгла рог, и мягкий свет разогнал мрак.

Они оказались в просторном гроте — естественной нише в теле горы, достаточно глубокой, чтобы спрятать их от погони. Стены вспыхнули сотнями бликов, и единорожка мгновенно распознала кристаллы кварца. Целые жилы кристаллов тянулись по камню, отражая магическое сияние так, будто внутри пещеры рассыпали звёзды.

Прямо над разломом с грохотом прокатился очередной валун. Каменная крошка дождём осыпалась вниз.

Виджил вскочил, рванул оглобли, пытаясь оттащить телегу вглубь пещеры. Без колёс тяжёлый кузов лишь бессильно заскрежетал по камню. Он замер и вдруг тихо рассмеялся.

— Мы… мы сделали это, — прошептал он, глядя на Твайлайт так, словно она была богиней, сошедшей с небес. — Я думал, всё. Либо раздавит, либо поймают. Или… даже не знаю, что хуже! А мы живы. С телескопом. И с… — он покосился на кучу штанов.

Твайлайт не сдержала улыбки. Она тут же тщательно осмотрела прибор, проверила целостность линз. Убедившись, что чудо механики не пострадало, единорожка выбралась из телеги и мягко коснулась плеча Виджила.

— Ты был смелее многих воинов, которых я знала, — произнесла она. — Обвал вышел знатный. Скорее всего, они решат, что мы остались под завалом, или бросятся искать нас у подножия.

Высоко над ними, в узкой трещине разлома, виднелся лоскут ночного неба. Сквозь оседающую пыль пробивался холодный свет Весперитона — будто звезда следила за ними, не желая выпускать из виду.

Виджил наконец выпрягся и встряхнулся, словно мокрый пёс. Силы окончательно покинули его, и он рухнул на спину, раскинув ноги во все стороны. Грудь ходила ходуном, на морде застыла широкая, блаженная улыбка. Монах вывалил язык и абсолютно счастливым, нечленораздельным мычанием обратился куда-то в потолок пещеры.

Твайлайт опустилась на ближайший камень, вытянув больную ногу. Кость пульсировала привычной, почти родной болью.

— Ты знаешь, — нарушил тишину жеребец, не отрывая взгляда от звёздной щели в потолке, — когда мы падали… странно, но я не испугался. Твоя магия — это нечто запредельное… — он повернул голову к ней. — Ты так мало рассказала о себе за эти дни. Я до сих пор не знаю, как тебя зовут! Но… почему-то был уверен, что не зря тебе доверился.

Она посмотрела на Виджила: на его растрёпанный хвост, на дрожащие от усталости ноги и янтарные глаза, в которых всё ещё плясали искры недавнего безумия.

В этот миг Твайлайт вдруг ясно ощутила, как что-то внутри неё окончательно встаёт на место.

«Я останусь, — подумала она. — Доживу с ним до его последнего вздоха. Пусть этому миру суждено исчезнуть — но не сейчас. Не сегодня. И уж точно не вместе с ним».

— У нас будет много времени, — тихо произнесла единорожка. — Я столько всего хочу тебе рассказать.

Ей действительно хотелось открыться. Но так, чтобы её прошлое — её истинная, пугающая суть — не коснулось его чистой души. Виджил не должен знать, сколько миров беглая чародейка оставила за спиной. Сколько разрушенных жизней и судеб. Даже если всё это, включая самого Виджила, было лишь призрачной проекцией Эквестрии.

Твайлайт поднялась и протянула монаху копыто. Он ухватился за него, поднялся, и в следующий миг они столкнулись в объятии.

Они стояли так долго. Виджил прижимался к ней с отчаянной силой, будто боялся: стоит отпустить — и всё исчезнет: пещера, телескоп, сама Твайлайт. Сквозь тонкую ткань рубашки он чувствовал холод стальных колец кольчуги, но это не отталкивало. Напротив, это было единственным доказательством того, что он не видит очередной несбыточный сон на своей узкой монастырской койке.

Твайлайт закрыла глаза, вдыхая его запах: пот, пыль, терпкий дух пива и нечто живое, тёплое, своё.

Виджил же, наоборот, боялся сомкнуть веки. На дальней стене пещеры, освещённой лишь призрачным сиянием рога, он увидел Тень.

Но это была совсем не та игривая Тень…

Силуэт в точности повторял контуры кобылы, но это была точность кривого зеркала. Пропорции корчились в судорогах, словно природа этого мира пыталась отторгнуть чужеродный след, вытолкнуть его за пределы реальности. Морда превратилась в гротескную маску, а безгубая пасть разошлась в оскале, за которым начиналось Ничто. Там, в глубине чёрной дыры, вибрировали тысячи крохотных игл — не зубов, а живых зазубрин, копошащихся, точно личинки в разлагающейся плоти.

Из бездонной пустоты её глаз веяло холодом столь древним и абсолютным, что само время в пещере замедляло бег, густея вязкой смолой. Тень смотрела на Виджила так, как смотрят на мотылька, чей удел — сгореть в мгновение ока, не оставив после себя даже пепла.

Виджил замер. Дыхание застряло в горле комом ржавого железа. То был страх, какого он не ведал за всю свою жизнь. И всё же он не вскрикнул. Не отпрянул. С тупым, отчаянным упорством единорог зажмурился и ещё крепче прижался к Твайлайт, пытаясь спрятаться в её тепле от того, что не знало тепла вовсе.

Они медленно отстранились. Виджил всё еще дрожал, но на губах появилась робкая улыбка. Они сели друг напротив друга, и Твайлайт, чуть нахмурившись, магией выудила из кучи штанов одну пару. Гигантская дыра на заду вызвала у неё короткий смешок; она покрутила трофей в тусклом свете рога; от тяжёлой ткани разило застарелым монастырским духом.

— Что скажешь, пойдут на замену твоим?

Жеребец улыбнулся уже увереннее, но ответить не успел — в пещеру ворвался яростный поток света. Твайлайт инстинктивно вскинула щит: фиолетовый купол вспыхнул, а извилины опалила паническая мысль — «Нашли. Придется…». Но нет. Это был не свет заклинаний.

Сияние хлынуло сквозь узкую щель разлома, мгновенно заполняя пещеру, и стены, усыпанные кварцем, ответили вспышкой, превращая грот в сияющий чертог. Свет был невыносимо ярким — электрически-голубым, с лихорадочным белёсым оттенком.

Виджил вскочил. Глаза его расширились до предела.

— Святые небеса… Это… это происходит? Прямо сейчас?! — закричал он, перекрывая гул собственного сердца. — Направь телескоп! Быстрее! Линзы сами выставят затемнение, только бы успеть поймать фокус!

Твайлайт осознав, что происходит, мгновенно собрала камни, и заставила их сложиться в импровизированный лафет. Затем чародейка увеличила трубу телескопа до обычного размера, устанавливая её. Корпус царапался о камень с протяжным, жалобным скрежетом. Виджил грыз копыта.

— Держи ровней… вот так… ещё чуть левее! — бормотал он дрожащим голосом, уже прильнув к окуляру. — Нет, назад!

Твайлайт корректировала угол. Пот стекал по вискам от напряжения, но внутри всё пело от первозданного восторга. Вот оно!

Виджил застыл у окуляра, перестав дышать и словно выпав из мира. Минута растянулась в вечность. Твайлайт замерла рядом, боясь шелохнуться и разрушить это хрупкое безмолвие. Она попыталась взглянуть наверх, но свет был нестерпимым: яркость прибывала с каждой секундой, превращая глубокую ночь в ослепительный, пугающий полдень.

Наконец Виджил оторвался от телескопа. По его морде катились слёзы, прокладывая дорожки в мучной пыли. Он посмотрел на Твайлайт — и в его глазах было такое ликование, что у неё перехватило дыхание.

— Я… я… — он не договорил и просто рассмеялся. — Это прекраснее всего, что можно вообразить!

Она засмеялась вместе с ним. Они схватились за копыта и закружились в неловком, счастливом танце посреди звёздной пещеры. Тень на полу тоже танцевала — чёрная и плоская, но полная жеребячьей, неукротимой радости.

В порыве этого восторга Твайлайт внезапно замерла, притянула Виджила ближе — резко, но нежно, положив копыто на его загривок. Их морды оказались совсем рядом. И она поцеловала его.

Виджил застыл, словно поражённый молнией, уши его взметнулись вверх. Но спустя мгновение он осторожно, почти неуверенно ответил на поцелуй.

Когда они наконец отстранились, Твайлайт посмотрела ему прямо в глаза.

— Можешь звать меня Старкейв Небула.

Глава 3

Твайлайт вскинула голову.

На миг единорожка выжидающе замерла. Не похоже, чтобы она ждала звука или движения — ощущалось что-то другое, какая-то фальшь вокруг. Вдруг уши её дёрнулись, и рог тут же отозвался рваным сполохом.

Бирюзовые нити статического электричества побежали по шерсти, запутались в гриве, затрещали в складках плаща. Они вспыхивали и гасли, перескакивая по телу с неприятной частотой, словно невидимые насекомые. В нос ударил густой запах озона — настолько резкий, будто молния расколола воздух в нескольких шагах. По коже вдоль позвоночника пробежал раздражающий зуд.

— Ох… — выдохнула чародейка, болезненно поморщившись. — Да что с тобой не так…

— Со мной? — растерянно переспросил Виджил.

— С магией, — она недовольно тряхнула головой. — Магическое поле словно наждаком по рогу трётся.

Он открыл рот, чтобы спросить что-то ещё, но левитация уже подхватила единорожку. Стальной силуэт скользнул в щель между каменными стенами и исчез в бело-голубом сиянии.

Монах остался один.

Некоторое время над ним слышался лишь свист ветра, гуляющего среди скал. Потом тишина стала неуютной.

— Старкейв?.. — неуверенно позвал он.

Ответа не последовало.

— Ты где?

Только теперь он понял, насколько непривычно звать её по имени. Жеребец поморщился, добавив уже тише:

— Зараза, аж язык не поворачивается. И как к этому привыкать? Ты для меня всё ещё...

Лавандовая мордочка тут же высунулась из-за края.

— Всё ещё кто?

— Ну… — он кашлянул. — Ладно, не важно. Подними меня, пожалуйста!

Она тихо хмыкнула. Знакомая аура обхватила его под грудью и животом, воздух дрогнул, и копыта оторвались от земли.

Виджил взвизгнул так неожиданно тонко, что сам же зажмурился от стыда.

— Уф, заткнись и не позорься, — процедил он себе под нос, пока его тащило вверх рывками.

— Не дёргайся, — донёсся сверху голос Твайлайт. В нём слышалось непривычное напряжение. — У меня что-то… неладное с контролем.

И словно в подтверждение её слов, заклинание резко швырнуло его вверх. Виджил с руганью судорожно вцепился копытами в край скалы. Каменная крошка посыпалась вниз. Ещё несколько секунд он беспомощно болтал ногами, пока Твайлайт наконец не втащила его наверх.

Тяжело дыша, он рухнул на живот и тут же застонал. Даже сквозь сомкнутые веки свет резал глаза.

Рядом тяжело выдохнула Твайлайт:

— Не смотри прямо на звезду.

Виджил медленно убрал копыто от лица. И замер.

Над горизонтом висел гигантский распухший Весперитон. Его ослепительное ядро пылало столь ярко, что взгляд мгновенно срывался, не в силах задержаться на нём и на секунду. Вокруг разливался индиговый ореол, растворяясь в болезненно-бирюзовой вышине, а во все стороны тянулись тонкие лучи. Длинные, острые, точно трещины на стеклянном куполе мира.

Все скалы, каждый уступ и камень утопали в мертвенно-бледном свете. Но тени не исчезли — наоборот, они стали куда гуще и глубже. Чёрный цвет налился невероятной плотностью, превращая щели между валунами в провалы в бездну.

Оранжевые лишайники на скалах выглядели грязно-бурыми. Жёлтые пятна сухой травы светились ядовитым кислотным оттенком. Белые валуны стали почти невыносимы для взгляда — их контуры окружал льдистый ореол, и казалось, будто камни сами испускают свет.

А небо...

Виджил никогда прежде не видел ничего подобного. Там, где раньше смыкался привычный небесный свод, теперь висела колоссальная многослойная конструкция из сияния и полупрозрачных облаков. Они больше не выглядели плотными серыми массами: свет просвечивал их насквозь, превращая в слои тонкого тумана, создавая иллюзию бесконечных, уходящих в высь уровней. Между ними били световые колодцы, словно прорубленные в небе гигантским топором.

Высоко над головой мерцали исполинские кольца и кресты гало. Кристаллики льда в верхних слоях атмосферы преломляли излучение гиперновой, рождая калейдоскоп оптических миражей в половину небосвода. Купол мира словно внезапно опустился, стал ближе и тяжелее. Казалось, протяни копыто — и коснёшься его.

Смотреть по сторонам было тяжело: глаза быстро начинали слезиться, ведь каждый цвет ощущался чрезмерным. Твайлайт не могла понять, что именно вызывает это ощущение неправильности. То ли непривычно резкий контраст, то ли сами краски, внезапно ставшие чужими и агрессивными. Скорее всего, и то и другое.

Виджил медленно опустился на валун рядом. Слёзы текли по его щекам, но он будто вовсе не замечал их.

— Создатель всемогущий... — только и смог выдохнуть монах.

Некоторое время они молчали. Перед ними лежал прежний мир — и одновременно совершенно другой. Земля, пережившая прикосновение глубокого космоса.

Твайлайт смотрела на пейзаж осознавая, что не может отвести взгляд. Всё происходящее кричало об опасности. Любая здоровая часть её разума сейчас обязана была просчитывать риски и оценивать последствия. Вместо этого она просто сидела и любовалась.

— Красиво, да?

— Красиво?! — переспросил Виджил. — Да я сейчас в штаны наложу от восторга и ужаса!

— Не забывай, штанов на тебе нет, — хмыкнула Твайлайт.

— Вот именно! Прикинь масштаб катастрофы?

— И мы видим только самое её начало.

— Угу.

Под светом гиперновой бок жеребца отливал холодным стальным неоном, словно шерсть покрылась тонкой коркой инея. Твайлайт опустила взгляд на собственные ноги. Под пронзительными лучами Весперитона звенья её доспеха вспыхнули ледяным блеском. Тени в промежутках между кольцами стали угольно-чёрными, прорисовав плетение с пугающей резкостью. Стоило ей шевельнуться, как кольчуга взрывалась тысячами ослепительных, колючих искр — словно её заковали в осколки застывшей молнии.

Она сдвинула край гамбезона — привычная лавандовая шерсть под ним налилась пугающей грозовой синевой.

Виджил вдруг нервно усмехнулся:

— Знаешь… я столько раз представлял этот момент. Но даже не думал, что это будет настолько красиво… и так жутко.

Твайлайт смолчала. Возразить было нечего. Они оба понимали, что смотрят на начало чего-то необратимого.

Наконец она резко мотнула головой, обрывая тяжелые мысли.

— Ладно. Надо вытаскивать вещи.

Только теперь она по-настоящему сосредоточилась на внутренних ощущениях и сразу почувствовала раздражение у основания рога. Оно усиливалось с каждой минутой. В магии появилось что-то неправильное — будто само пространство вокруг стало шероховатым и теперь цеплялось за любое заклинание тысячами невидимых заусенцев.

Твайлайт нахмурилась.

— Похоже, взрыв выбросил колоссальное количество высокоэнергетических частиц, — задумчиво произнесла она. — Ионосфера буквально кипит. Магическое поле… возможно, резонирует с этим.

Виджил немедленно зажёг рог, подхватывая булыжник. Бледно-зелёная вспышка коротко треснула, послав во все стороны тонкие голубоватые искры. Камень взлетел так резко, что едва не ударил его по носу.

— Ого! — Виджил отшатнулся, но почти сразу расплылся в ошарашенной улыбке.

Обычно чародейство напоминало послушную мышцу: прикладываешь усилие, и оно отвечает ровно той силой, какая требуется. Сейчас же это было похоже на запуск воздушного змея в бурю. Стоило едва заметно ослабить нить, как безумный порыв ветра вырывал её с силой, многократно превосходящей любые ожидания.

— Да-а, — протянул он. — Чувствую.

— Контроль хуже?

— Хуже.

Он снова поднял камень. Тот взлетел едва ли не вдвое быстрее прежнего.

— Но мощь… — Монах ошеломлённо покосился на собственное свечение. — Силы будто стало больше.

Твайлайт кивнула:

— Именно это меня и беспокоит. Не люблю непредсказуемость.

Она помолчала, задумчиво потерев подбородок.

— Ионизация, — предположила чародейка, буркнув себе под нос. — Очень сильная…

Виджил перевёл взгляд на неё.

— Как думаешь, насколько?

— Не знаю.

Это ему не понравилось. Твайлайт ещё ни разу не говорила «не знаю».

Единорожка хмыкнула, и подошла к краю разлома. Её рог вспыхнул, и спустя мгновение из тёмной глубины поднялся телескоп. Тяжёлая труба плыла по воздуху с неожиданной лёгкостью, словно потеряла половину веса. Следом показалось то, что совсем недавно было телегой.

Зрелище получилось удручающим. Лишившись колёс, она напоминала выброшенный на берег скелет огромной рыбы. Перекошенная рама, согнутая дугой ось, измятые железные скобы…

Разбитый транспорт тяжело рухнул на камни.

Виджил поморщился:

— Мда-а… Отъездилась наша ласточка.

Твайлайт молча разглядывала развороченные обломки, словно пыталась прикинуть, стоит ли вообще тратить на них силы. Виджил стоял рядом. Невыносимая яркость выжимала из него слёзы, и он то и дело раздражённо вытирал глаза рукавом рубахи.

Наконец он переступил с ноги на ногу и заговорил:

— Старкейв, я думаю, что этот свет… — единорог осёкся и недовольно скривился. — Нет, ну вот не могу привыкнуть. Ощущение, будто обращаюсь не к тебе, а к какой-то разбойнице из трактирных баллад. Такой, знаешь, которая обманывает купцов, соблазняет дворян и по ночам прячет награбленное золото в пещерах.

— Очень специфические баллады ты читал в монастыре, — заметила Твайлайт.

— Библиотека была нашей гордостью.

Виджил усмехнулся, но продолжить прежнюю мысль так и не успел.

Твайлайт подошла к обломкам и опустила голову. Вокруг рога неровным маревом вспыхнула магия, сразу осыпав воздух бирюзовыми искрами. Привычное течение силы больше не напоминало плавный поток, идущий по знакомому руслу. Теперь энергия двигалась рывками, словно ей постоянно приходилось преодолевать невидимые пороги. Предсказать, в какой миг случится следующий скачок, было невозможно.

Это раздражало. Твайлайт едва заметно дёрнула ушами.

Валуны вокруг телеги заскрежетали и начали отползать в стороны, затем пришла очередь самой площадки. Порода дрогнула под воздействием воли чародейки. Острые выступы плавились, трещины затягивались, мелкая крошка словно проваливалась в толщу монолита. На глазах у Виджила грубый склон превращался в безупречный диск серого камня.

— А вот сейчас ты выглядишь как самая настоящая ведьма, — с иронией пробормотал он.

— Ведьмы обычно менее педантичны в геометрии, — сухо заметила Твайлайт.

Фиолетовый луч вонзился в гранит, оставляя глубокую борозду. Затем ещё одну. И ещё. Линии стремительно разбегались по площадке, с пугающей скоростью соединяясь в сложный узор.

Виджил почти сразу бросил попытки хоть что-то разобрать. Его интеллектуального азарта хватило секунд на десять, после чего он окончательно капитулировал перед происходящим.

— Ладно, — честно признался монах. — Даже притворяться не стану, будто понимаю, на что смотрю.

— И правильно, — Твайлайт продолжала вести луч, не мигая.

— Из соображений секретности?

— Из соображений душевного здоровья. Те, кто пытаются осмыслить логику сигилов, обычно зарабатывают нервный тик.

Последняя линия замкнулась. Чародейка переместила телегу в центр узора, по камню пробежала волна фиолетового света, и сигил вспыхнул.

Повреждённый транспорт содрогнулся. Расщеплённые доски заскрипели и поползли навстречу друг другу. Обломки и щепки задрожали на земле, одна за другой втягиваясь обратно в древесину. Трещины затягивались прямо на глазах, а погнутые металлические скобы распрямлялись с мерзким визгом. Из ниоткуда появились колёса и заняли свои места на оси с такой уверенностью, будто никогда её не покидали.

— А колёса откуда?! — опешил Виджил.

Твайлайт вытерла пот со лба. Темпоральная магия никогда не была лёгкой, а сейчас, когда весь эфир сошёл с ума, сигил потребовал от неё втрое больше концентрации, чем обычно.

— Там, где они лежали, теперь их нет, — пояснила она. — Заклинание вернуло всю структуру в прежнее состояние. Меньшие детали притянулись к самому крупному объекту, частью которого являлись.

Виджил посмотрел на неё. На колесо. Снова на неё. Какое-то время монах беззвучно хватал ртом воздух.

— Да это же… это же… это не магия! Это натуральное надругательство над причинно-следственной связью!

Она не выдержала и рассмеялась.

— Не смейся! Я серьёзно! Если ты можешь чинить вещи временем, значит, вся наша физика в канаве дохлая валяется!

— Она там уже давно.

— Но ты-то её зачем ещё и ногами пинаешь?!

Он снова уставился на колесо с выражением глубоко оскорблённого учёного, которому только что объявили, что законы мироздания носят исключительно рекомендательный характер.

— Нет. Нет-нет-нет. Нет, так нельзя. Это мошенничество! Ты не можешь просто взять и сказать материи: «сделай вид, что всего этого не было»!

Твайлайт устало опустилась на камень, с откровенным удовольствием наблюдая, как монах мечется вокруг телеги.

— Вообще-то могу.

— Да не можешь! Это… это… — он аж задохнулся от возмущения. — Это чудовищная темпоральная инверсия локального состояния объекта!

— В точку.

Телега тихо скрипнула, окончательно собираясь воедино. Наступила короткая тишина.

— Стой… — пробормотал Виджил. — Точно! У нас ещё остались проблемы.

— О чём ты? — Твайлайт вопросительно повела ухом.

— Свет! — его копыто указало в сторону неба. — Может, нам вообще не стоило вылезать наружу?

Её веселье тут же угасло. Сощурившись, она окинула взглядом залитые бело-голубым неоном хребты.

— Будь это смертоносное излучение, мы бы уже превратились в пепел, — ровно ответила она. — Атмосфера держит удар. До земли пробиваются лишь фотоны. Но их слишком много.

Резкий порыв ветра заставил края её бурнуса яростно захлопать. Твайлайт перехватила ткань копытом.

— В любом случае, забиться в нору на полгода не выйдет — мы остались без еды. И без пива. Двигаться дальше придётся под этим небом, а значит стоит придумать защиту для глаз.

Она развернулась и решительно зашагала к телескопу.

Тяжёлая труба лежала рядом с телегой, отражая бирюзовые блики гиперновой. Твайлайт остановилась возле прибора и как бы невзначай окинула взглядом конструкцию. Затем очень выразительно посмотрела на Виджила.

Тот сначала нахмурился, пытаясь понять, к чему она клонит, но догадавшись, стремительно выпалил:

— Ты чего?! Нет!

— Давай не будем драматизировать. Линзы ведь автоматически затемняются, прекрасное свойство. Если использовать их для очков, мы сможем нормально смотреть по сторонам.

— Нет.

— Виджил...

— Нет! — Он решительно заступил дорогу, закрывая собой инструмент.

— Дай договорить. Я предлагаю снять лишь одну линзу с малого искателя.

— Ты говоришь это так, будто он совсем не важен!

— Наши глаза важнее.

— Да на кой мне они без телескопа? Одно без другого теряет смысл!

— Виджил…

— Нет, серьёзно! На что мне смотреть? На камни? На кусты? На дорогу?

— Обычно именно для этого зрение и используют.

— Не в моём случае.

Он уселся на бронзовую трубу словно курица на насест.

— Послушай. Если мы хотим идти ночью, проводить наблюдения и не выжечь сетчатку, нам нужна защита.

— Тогда придумай другой способ.

— Это и есть другой способ. Я бы починила его сигилом позже.

— Магия с ума сходит. А что, если у тебя не выйдет?

— Ты невыносим.

Твайлайт несколько секунд молча смотрела на него, ожидая, что он прогнётся, но этого так и не произошло.

— Ладно. Дело твоё. Нам нужно выдвигаться, путь неблизкий.

Он подозрительно прищурился, но всё же встал. Твайлайт натянула шляпу чуть пониже, укрываясь от ослепительного неба. Виджил, всё ещё поглядывая на неё с недоверием, помог поднять тяжелый прибор и осторожно уложить его в телегу.

Когда работа была закончена, он наконец впрягся в оглобли и несколько секунд молча стоял, разглядывая родной мир, ставший чужим. Потом повернул голову к Твайлайт.

— Ну и куда подадимся?

Единорожка перевела взгляд на юг. Где-то там, за холмами, лесами и реками высилась белая башня.

— Далеко.

ᛣᛣᛣ

Они не без труда вернулись на горный серпантин и двинулись вниз. Поначалу дорога шла среди голого камня, цепляясь за склон узкой, неровной полосой. Телега натужно скрипела на каждом повороте, а Виджил, ещё не привыкший к упряжи, недовольно потряхивался и ворчал под нос об астрономах, которым по статусу не положено становиться тягловой силой.

Твайлайт устроилась на краю повозки, зажав копытами замотанный в штаны телескоп. Она притворялась, будто увлечена пейзажем, и упорно игнорировала его короткие взгляды. Каждые несколько минут Виджил косился назад — словно проверял, не растаяла ли лавандовая единорожка в воздухе. Он будто до сих пор не мог поверить, что всё случившееся в пещере не было сном.

Твайлайт узнавала этот взгляд. Разум пони всегда сбоит одинаково, когда сталкивается с чем-то, что полностью переписывает его жизнь. В первые дни катастрофы, когда Эквестрию накрыла Вечная ночь, они со Спайком смотрели друг на друга точно так же — словно застряли между явью и кошмаром. Она тогда наотрез отказывалась верить в гибель Селестии, и Спайк видел в её глазах глухое отрицание реальности.

Но Виджил не отрицал реальность. Он ею захлёбывался. В его глазах застыло такое благоговейное, робкое счастье, что у чародейки ёкнуло в груди. Наблюдая за его немым ликованием, Твайлайт против воли задалась вопросом: не натворила ли она глупостей?

Однажды, когда оглобля неприятно перекосилась у него на лопатке, единорожка наклонилась вперёд. Она подтянула ремень магией и ослабила узел ровно настолько, чтобы дерево больше не натирало. Виджил остановился и оглянулся, открыв было рот для благодарности, но Твайлайт его опередила:

— Если ты будешь благодарить меня всякий раз, когда я спасаю твою холку от технических несовершенств нашего транспорта, мы доберёмся до цели уже после следующего конца света. — Она мельком взглянула на яростно пылающее небо и криво усмехнулась. — Хотя, наш конец света — это, скорее, самое настоящее начало света.

Чем ниже они спускались, тем теплее становился воздух. Наверху, в горах, трава уже давно пожелтела и легла сухой, ломкой щетиной вдоль троп, но здесь осень будто запаздывала: по склонам ещё держалась зелёная поросль, не успевшая выцвести под последними днями мягкого тепла.

Каменные стены ущелья постепенно раздвигались, серпантин выпрямлялся, и вскоре дорога вывела их в узенькую межгорную долину. Справа тянулась полоса низких туй с густыми кустами можжевельника, а слева зиял длинный обрыв.

Путники не успели пройти и нескольких сотен шагов, как Виджил вдруг остановился. Он поднял уши, повернул голову к деревьям и долго вслушивался. Твайлайт уже собиралась спросить, что случилось, когда до неё тоже донёсся слабый писк — тонкий, едва слышный за шумом ветра.

Виджил вышел из оглобель и поспешно полез к кривому деревцу, растущему из трещины между двумя валунами. Он дважды поскользнулся и один раз очень выразительно выругался. Твайлайт сухо заметила, что его монастырские добродетели стремительно деградируют под открытым небом.

В ветвях действительно обнаружилось гнездо. Два птенца, уже оперившихся, но ещё не способных летать, сидели в нём, прижавшись друг к другу. Они испуганно раскрывали клювы и дрожали всем телом под ярким лучом, бьющим сквозь крону.

Виджил, подобравшись ближе, признал в них зарянок; иногда, мол, у них случаются поздние выводки, особенно если осень мягкая. Родители, должно быть, сорвались с места в панике: решили, что наступил рассвет, испугались вспышки или просто поддались древним инстинктам.

Малыши остались одни.

Виджил зажёг рог, но магия вновь сработала рывком. Первый же сук рванулся слишком резко и хлестнул его по щеке. Монах зашипел, прижав копыто к морде и негромко заметил, что явился с гуманитарной миссией и не заслуживает физического сопротивления со стороны флоры. Вторую ветку он согнул уже осторожнее, третью подтянул поверх гнезда, а четвёртую закрепил так, чтобы образовался неровный, но плотный навес.

Птенцы сперва запищали громче, но постепенно стихли, укрывшись в тени.

Твайлайт молча наблюдала за ним с телеги. Это молчание, видимо, показалось Виджилу слишком красноречивым, потому что, спускаясь обратно, он смущённо нахмурился и буркнул:

— Не смотри так. Моя добродетель ещё не окончательно деградировала. Если можно помочь существу, которое даже не понимает, от чего страдает, было бы глупо не помочь.

Она хотела ответить какой-нибудь лёгкой колкостью, но слова почему-то не пришли. Поэтому Твайлайт лишь улыбнулась.

Наконец монах снова впрягся, аккуратно тронулся с места и негромко произнёс, обращаясь скорее к спрятанному в тени гнезду, чем к своей спутнице:

— Откуда птице знать про долг или ответственность? Она увидела вспыхнувшее небо, испугалась да улетела. Инстинкт приказал, а этот закон постарше всех наших книг.

Твайлайт ответила, что большая часть живых существ вообще живёт не в пространстве понятий, а в системе сигналов: светло — просыпайся, темно — прячься, холодно — ищи тепло, пахнет кровью — беги.

Виджил возразил: пони не так уж сильно отличаются. Просто их сигналы сложнее и наряднее. Одним достаточно солнца, другим — колокола, королевской печати или приказа аббата.

Твайлайт посмотрела на ледяные кольца, дрожащие в верхних слоях атмосферы, и тихо заметила: разум часто не отменяет инстинкт, а лишь придумывает ему красивое объяснение, чтобы не было так тошно признавать в себе диких животных.

Через несколько минут над дорогой раздался беспорядочный шум крыльев. Мелкие горные птицы пронеслись над ними в полном хаосе: одни круто взмывали вверх, другие тут же ныряли к кустам, третьи кружили над повозкой, не понимая, куда податься. А несколько пичуг вдруг завели короткие утренние трели, обрывая их на середине — словно сами испугались собственного голоса.

Одна птица, с круглой грудкой и сердитой посадкой головы, опустилась у обочины. Сверкнув чёрным глазом, она методично осмотрела Виджила, затем пассажирку, потом глянула на небо и снова на двух единорогов. Будто пыталась определить, кто из присутствующих несёт персональную ответственность за этот бардак.

Выдав напоследок гневный чирик, пернатая особа скрылась в можжевельнике. Виджил со всей строгостью крикнул ей вслед:

— Жалобы и предложения направляйте в канцелярию Создателя!

Вскоре Твайлайт заметила странное копошение на земле — прямо перед ними путь пересекала бурая колонна муравьёв. Беспорядочными петлями поток насекомых струился через тропу: одни рабочие тащили белые куколки к небольшому отверстию в сухой почве, другие почти сразу выносили их обратно, третьи сцеплялись за одну ношу с разных сторон и тянули каждый на себя.

Виджил, разумеется, остановился. Твайлайт, разумеется, тут же легла на живот, чтобы рассмотреть суету поближе, и монах после секундного колебания последовал её примеру. Они немного поспорили о причинах муравьиного безумия, а затем в процесс вмешалась Тень. До этого момента она никак себя не проявляла, растёкшись под единорожкой плоской чёрной лужей, всем своим видом показывая, что дела подземного народа ниже её достоинства.

Но один муравей забрался на её край. Потом второй. Целая цепочка решила, что странная холодная чернота — прекрасный мост через слишком ярко освещённый участок. Клякса тьмы содрогнулась и попыталась отползти. Муравьи двинулись следом. Потеряв терпение, Тень взвилась, приняв очертания оскорблённой кошки, выгнула спину и беззвучно зашипела. Насекомые угрозу проигнорировали, упрямо продолжая домогательства. Виджил сначала наблюдал молча, а потом очень осторожно заметил, что, кажется, только что обнаружил её естественных врагов.

Монах наотрез отказался пускать телегу по живой гурьбе, и тогда Твайлайт просто перебросила повозку по воздуху, после чего они продолжили путь.

Спустя минуту жеребец снова затормозил, разглядывая придорожные рудбекии. При нормальном солнце эти цветы показались бы невзрачными: жёлтые лепестки, тёмные сердцевины, пыльная придорожная стойкость. Но сейчас их центры казались провалами в бездну, окружёнными венчиками ядовитого, пронзительно-кислотного оттенка.

Виджил склонился к одному цветку и осторожно коснулся стебля копытом. От этого лёгкого прикосновения тот задрожал. Монах долго смотрел на рудбекию, а затем тихо произнёс:

— Пожалуй, это и есть самое страшное в катастрофах — они начинаются с того, что мать бросает птенцов, а бутон распускается не вовремя.

Твайлайт отметила, что Виджил умел замечать малое. Придавать вес тому, мимо чего она давно научилась проходить не останавливаясь. Ведь любая мелочь, если впустить её в сердце, со временем превращается в боль.

К этому моменту монах уже горько жалел, что не прихватил из кельи перо с чернилами. Словно прочитав его мысли, Твайлайт посоветовала диктовать наблюдения вслух — ей это всегда помогало. Ухватившись за эту идею, монах принялся бубнить вполголоса, надеясь удержать всё в памяти: птицы реагируют на ультрафиолет; у муравьев путаются световые и тепловые сигналы; цветы раскрылись из-за спектрального обмана. А Тень — проиграла муравьям.

Твайлайт хмыкнула и заметила, что финальный пункт обязан войти в хроники: академический долг велит регистрировать даже позорные для древней тьмы поражения. Тень, которая старательно отряхивала себя от несуществующих насекомых, вытянулась в длинную чёрную стрелку и указала строго вперёд, явно напоминая, что вообще-то у путешествия имеется направление.

Виджил поклонился ей с неожиданной церемонностью и сказал: «Простите, госпожа древняя навигация».

Тень тут же перестроилась и указала в сторону обрыва.

Виджил снова впрягся, а Твайлайт уселась в кузове, опустив поля шляпы пониже. Несколько секунд они молчали, прислушиваясь к скрипу колёс, тихому шуршанию гравия под копытами и тревожной перекличке сбитых с толку птиц где-то позади.

Потом Виджил вдруг спросил, сколько, по её мнению, прошло времени. Твайлайт не слишком уверенно предположила, что минут двадцать. Он, морщась от рези в глазах, посмотрел на положение Весперитона, а затем назад — туда, где дерево с зарянками всё ещё виднелось между кустами. Прошёл почти час. За который они одолели, в лучшем случае, сотню метров.

Жеребец натужно вздохнул, налегая на ремни:

— Твоя правда. Если станем тормозить у каждой букашки, то прибудем аккурат к следующей сверхновой. Зато с роскошными полевыми заметками.

Твайлайт вдруг поняла, что совершенно не раздражается. Раньше малейшее промедление довело бы её до исступления, ведь цель оставалась единственным, что удерживало её от падения в бездну. Всё лишнее нужно было отсекать. Всё тёплое — избегать. Всё малое — не замечать. Теперь же она сидела в повозке, смотрела на беглого монаха, который тянул её через перевёрнутый мир и что-то бормотал себе под нос, и ей правда хотелось, чтобы эта дорога действительно оказалась долгой. Не месяц. Дольше. Насколько возможно.

ᛣᛣᛣ

Утро пришло не как положено. Не мягким рассветным румянцем, а странным, почти издевательским добавлением ещё одного сияния к тому, что и без того уже выжигало долину. Солнце выкатилось из-за хребта — бледное, привычное, — но Весперитон ещё не успел скрыться за противоположным краем мира, и какое-то время небосвод делили сразу два светила.

Затормозив, чтобы поправить ремни, Виджил скосился вниз и оцепенел. От него тянулись сразу два силуэта. Один — солнечный: мягкий, тёпло-серый, слегка размытый по краям. Другой — от звезды, резал почву угольной чернотой и синеватым контуром. Они расходились в разные стороны, и в этом было что-то настолько противоестественное, что монах несколько секунд растерянно переминался с ноги на ногу, проверяя, не разыгрывает ли его Тень. Но силуэты на земле с неприятной точностью повторяли каждое движение.

Тогда Виджил обернулся к Твайлайт. У неё тень оставалась одна и продолжала жить по собственным правилам. Она обвилась вокруг шляпы, обняв тулью и устроившись на потрёпанных полях, и безмолвно созерцала раздвоившееся отражение монаха. О чём думала в этот миг древняя тьма, оставалось только гадать.

Дальше дорога становилась шире, а мир — населённее. В этой части страны не было больших городов, только россыпь сёл, постоялые дворы на перекрёстках да маленькие поселения в три дома, лепившиеся к ручьям, садовым террасам и узким полосам пашни. При обычных обстоятельствах их путь оказался бы скучным до жути: пыльные обочины, куры во дворах, старики на лавках, следы копыт на утоптанной глине, запах хлеба и печей. Но теперь каждое такое место выглядело либо спешно покинутым, либо отчаянно переполненным.

В одних деревнях двери стояли распахнутыми, бельё продолжало висеть на верёвках, а по улицам гулял только ветер, гоняя солому. В других, напротив, жители сбежались со всех окрестных ферм и хуторов, до отказа забив площади, дворы, амбары и храмы. Пони молились, спорили, плакали, смотрели на небо и снова молились. Но пустые и переполненные поселения объединяло одно: страх царил везде, просто принимал разные формы.

В селении у каменного моста толпа била копытами в двери храма, требуя, чтобы настоятель немедленно объяснил, почему Создатель зажёг второе солнце посреди ночи. На площади к столбам были привязаны трое несчастных, лишившихся рассудка. Один хрипло смеялся, другой монотонно повторял какую-то бессмыслицу, а третья, кобыла, не мигая смотрела прямо на Весперитон. Виджил, поймав её безумный взгляд, тут же опустил голову — словно сам ощутил острую боль в зрачках.

Он пытался говорить с ними. На первых порах ещё с надеждой, потом с упрямством, под конец — почти с отчаянием. Он вставал возле колодцев, у телег, на которые семьи в панике грузили мешки, сундуки и плачущих жеребят, и объяснял, что яркий свет не вечен. Что вспышка ослабнет, через несколько месяцев небосвод перестанет гореть так невыносимо, и это не кара за грехи, а естественное следствие гибели звезды.

Но его почти не слушали. Обещание «нескольких месяцев» для тех, кто ожидал немедленной смерти, звучало как издевательство; рассуждения о «гибели звезды» для уже разбивших лбы в молитве, казались ересью. Доводы астронома не имели веса перед бело-голубым сиянием, которое прямо сейчас резало глаза, выбеливало шкуры и превращало родные улицы в чужие.

Один старик плюнул Виджилу под копыта. Другой, совсем молодой жеребец, вцепился в его рубаху умоляя назвать точный день, когда всё кончится, потому что его жена на сносях. Виджил ответил честно, слишком честно — и от этих слов пони только побледнел.

Быстро выяснилось, что добыть еду стало весьма непросто. Поначалу Виджил питал наивные иллюзии, рассуждая, что лишние штаны — а их у беглецов после монастырского разгрома действительно накопилось неприлично много — послужат надежным средством обмена. В конце концов, ткань была крепкой, не роскошной, но практичной, а практичность в трудные времена всегда чего-нибудь да стоит. Эта теория умерла в первом же постоялом дворе. Они попытались выменять одежду на несколько яблок, но кухарка посмотрела на предложенную валюту так, будто Виджил совал ей дохлую крысу.

Встречные путники за две пары предложили ему носовой платок, уже многократно побывавший в употреблении. Твайлайт поначалу держалась с достоинством, но к четвёртой попытке начала откровенно посмеиваться. Виджил воспринимал каждый провал как личное оскорбление. Он мрачно заявил, что мир, в котором добротные монастырские штаны не имеют ценности, обречён.

В итоге большую часть гардероба они просто выбросили в овраг, оставив пару для Виджила. Он долго провожал взглядом покинутую кучу ткани с таким видом, словно хоронил несбывшуюся торговую империю.

Твайлайт, у которой в седельной сумке оставалось немного золота, решила действовать старым добрым способом. Однако и золото внезапно потеряло значительную часть своей убедительности. В мире, где никто не понимал, стоит ли ему бежать, молиться или копать себе могилу, блестящий металл уже не казался универсальным решением всех проблем. За сумму, на которую ещё вчера можно было купить не то что обед, а маленькую таверну вместе с хозяином, запасом вина, цепным псом и будкой в придачу, Твайлайт кое-как выторговала мешок сушёной хурмы. На последние четыре монеты у встречного земнопони удалось купить несколько чёрствых краюх хлеба и свёрток чая.

Виджил, скрепя зубами, не удержался от комментария, что только что стал свидетелем финансового преступления против здравого смысла. Твайлайт ответила, что здравый смысл лежит там же, где и физика.

Последний эксперимент со штанами случился после полудня у придорожного двора, где несколько пони пытались устроить подобие рынка прямо под навесом для зерна. Виджил, уязвлённый провалом предыдущих сделок, решил доказать, что проблема крылась не в товаре, а в неверно выбранной аудитории. Он тщательно встряхнул сукно, пригладил складки и направился к торговцам. Твайлайт наблюдала из-под полей шляпы.

Торг вышел коротким. Хозяин двора, изучив вещь, почесал подбородок и предложил взамен крошечный горшочек мёда. «Нет», — твёрдо заявил монах.

Твайлайт отвернулась, чтобы скрыть улыбку. Вскоре они оставили злополучную одежду на дорожном указателе. Виджил сохранил только одни, самые приличные, и с мрачным достоинством сообщил, что цивилизованный пони обязан иметь хотя бы теоретическую возможность снова стать одетым.

Так они двигались от селения к селению. К полудню оба устали не столько от пути, сколько от чужого страха. Он прилипал к шерсти хуже пыли, забивался под одежду, оседал в горле и мешал говорить. Виджил всё ещё оглядывался на молящихся, но с каждым разом делал это всё реже. Твайлайт всё чаще замечала, как он сжимает челюсть, когда кто-то проклинал Создателя, и как никли его уши, когда очередной пони отмахивался от объяснений.

Виджил хотел спасти каждого встречного. Твайлайт давно разучилась сострадать столь безгранично. Глядя на спутника, она не могла понять, чего в ней больше: нежности к этой еще живой в нем чуткости или грусти от того, как беспощадно мир ломает подобные души.

День выдался необычайно долгим, и к вечеру реальность снова стала двухслойной, словно написанной парой спорящих художников.

Сперва все вскорости возникшие неприятные ощущения списывались на усталость, пыль и постоянную резь в глазах. Виджил начал подозрительно дёргать боками, пару раз пытался почесать шею о край оглобли прямо на ходу. Наконец Твайлайт, раздражённая этим тихим скрипучим ёрзаньем, велела ему остановиться и сказать, что происходит. Он смущённо признался, что у него горят уши, холка и круп.

Спутница осмотрела его и сразу поняла, что они вели себя преступно легкомысленно. Кожа под шерстью не была горячей, как от обычного солнечного ожога, но воспалилась и налилась болезненным лиловым оттенком. Виджил попытался пошутить, что у него, видимо, началась аллергия на свободу, но чародейка не улыбнулась. Она корила себя за то, что позволила красоте происходящего заглушить элементарную осторожность.

Виджил попытался возразить, когда она накинула бурнус ему на спину, но Твайлайт даже не дала развернуть благородную глупость в полноценный спор. Она просто натянула капюшон на его лысую голову и подтянула ткань магией, закрывая грудь. Оставив снаружи только морду, единорожка велела спутнику не изображать святого мученика. Тот спорить не стал.

Твайлайт достала из седельной сумки плащ Старсвирла, встряхнула его — и вышитые звёзды на потёртой ткани жадно поймали лучи Весперитона. Полог лёг на её плечи. Шляпу она напялила до самых бровей, и золотая звезда на кончике конуса качнулась в свете этого странного закато-восхода.

Ночевать решили в одиноком доме у старой развилки, где просёлок расходился к лесу и сухому руслу ручья. Жилище стояло чуть в стороне, окружённое низкой каменной оградой, перекошенным сараем и парой неопрятных грядок. Семья бежала невесть куда и зачем: дверь осталась настежь распахнутой, у остывшего очага лежала недоплетённая корзина, а под лавкой сиротливо валялся деревянный солдатик. Виджил заметил, что Твайлайт задержала на нём взгляд дольше, чем тот заслуживал.

После непродолжительного обыска отыскались старые плащи, несколько широких платков, грубые рабочие рубахи, жеребячья шапочка и длинный шерстяной шарф, пахнущий грязной шеей.

Хозяйничать в чужом доме Виджилу было почти физически неприятно. Твайлайт заметила это, но не стала оправдываться. Просто сказала, что иногда выживание даётся непросто.

Проснулись они после восхода солнца, когда Весперитон уже скрылся. Всю ночь за окном истошно кричал петух. Когда единорожка в порыве мести отыскала его у сарая, виновник недосыпа расхаживал возле пустой кормушки с видом последнего законного правителя этой земли.

Виджил, высунувшись в окно, крикнул:

— Помилуй его, у него и так тяжёлый период.

Твайлайт посмотрела на Тень. Тень посмотрела на петуха. Петух посмотрел на Тень и, к его чести, не сразу понял, что находится в пищевой цепочке значительно ниже древней тьмы.

Следующие несколько секунд были хаотичны, полны пыли, хлопанья крыльев и достоинства, стремительно покидающего всех участников драки. Клякса мрака метнулась по двору чёрной полосой. Петух взмыл на бочку, оттуда перемахнул на забор и запрыгнул на крышу сарая, где победно закудахтал. Но Тень взвилась по стене плоским пятном и хищно выдрала из его хвоста пару длинных перьев. Птица издала оскорблённый крик и скрылась в лопухах за сараем.

Виджил, который всё это время не знал, возмущаться ему или смеяться, наконец спросил:

— За что вы его так, живодёрки?

— Он пострадал во имя науки, — спокойно ответила Твайлайт. — Теперь ты сможешь вести записи.

Она насыпала в старую сковороду песок, нагрела его магией до ровного жара и уложила туда перья, чтобы вытянуть лишнюю влагу. Затем принялась затачивать кончики тонким фиолетовым лезвием заклинания. Магия по-прежнему шла рывками, искрила и раздражала рог, но с такой мелкой работой Твайлайт справлялась без труда.

Чернила пришлось делать из того, что нашлось: сажа из очага, крепко заваренный чай, несколько капель смолы и немного соли. Вышло не идеально, зато достаточно стойко.

Когда первое перо было готово, Твайлайт протянула его Виджилу без всякой торжественности, но он принял его так осторожно, словно это был артефакт великой силы. Затем монах достал из седельной сумки толстую книгу с серебряной звездой на обложке — единственную, которую унёс из кельи. Открыл на чистой странице и долго сидел неподвижно, прежде чем поставить дату. Ту самую, которую они оба теперь воспринимали не как число в календаре, а как границу между прежним миром и новым.

Наконец перо скрипнуло по бумаге: «Первый день после вспышки. Полевые наблюдения. Свидетели: брат Виджил Уайт и Старкейв Небула». Помедлив несколько секунд и искоса глянув на Тень, единорог решительно поставил точку.

Решив двигаться дальше, путники укутались по самые уши. Виджил своим видом теперь напоминал огородное пугало: поверх бурнуса Твайлайт намотала ему на шею длинный шарф, а на голову надела широкополую соломенную шляпу, найденную в сарае. Себя она тоже не обделила защитой — накинула поверх кольчуги тёмную накидку, обмотала тканью ноги над копытами, а голову повязала платком так, что видны остались только глаза.

Тень брезгливо следила за переодеванием с порога, видимо, пытаясь понять, зачем живые существа так настойчиво заворачивают себя в чужие оболочки, если у них и без того есть шкура.

Уже выйдя из дома, единорожка вернулась обратно, достала из-под лавки деревянного солдатика, отряхнула, и аккуратно поставила на стол.

Первое время им везло. То и дело попадались сараи, где удавалось передохнуть, просушить пропотевшую одежду, проверить ожоги, поесть и записать наблюдения.

Но вскоре ночевать стало сложнее. Если поначалу они могли за день миновать три-четыре деревни, то теперь хорошо если встречали одну. Твайлайт настаивала на том, чтобы идти исключительно днём, прячась от Весперитона по ночам. Но монах протестовал: твердил, что нельзя прекращать исследования, пока есть такая уникальная возможность.

Ожоги зудели под шерстью, особенно за ушами и на холке. Однажды, когда дорога потянулась вверх по пологому каменистому склону, жеребец вдруг остановился. Он посмотрел на Твайлайт покрасневшими глазами и негромко произнёс:

— Я готов обсудить варварство.

Твайлайт не нужно было уточнять о чём идёт речь.

Несколько винтов вышли из гнёзд, и линзовый блок отделился от искателя, зависнув в фиолетовой ауре. Виджил издал короткий звук, подозрительно похожий на подавленный всхлип. Оправы чародейка выгнула из металлических полос, снятых с бортов телеги.

Первые готовые очки она надела Виджилу сама, осторожно поправив ремешок за воспалённым ухом. Монах несколько раз моргнул, недоверчиво задрал голову прямо к сиянию звезды — и замер. Затем огляделся по сторонам.

— Ох, — выдохнул он. — Какая же я упрямая скотина.

— Самокритично.

— Надо было соглашаться в первый же раз. Это великолепно! Звезда больше не выжигает мне мозг!

Твайлайт сделала очки и для себя. Мир сквозь затемнённое стекло сразу стал терпимее. Известняковые скалы перестали резать зрение, тени сохранили свою чёрную глубину, а чужеродный купол над головой наконец-то можно было рассматривать без боли.

Виджил снова впрягся в оглобли, оглянулся на неё и вдруг расплылся в улыбке.

— У очков есть плюсы и минусы.

Твайлайт подождала. Монах продолжал улыбаться. Она вопросительно изогнула бровь:

— И?

— Что «и»?

— Какие плюсы и минусы?

— Ну, у очков, — он довольно хмыкнул. — Плюсы и минусы.

Твайлайт ещё несколько секунд смотрела на него, ожидая пояснений, но Виджил лишь подмигнул сквозь линзы и рассмеялся, явно чрезвычайно довольный своей шуткой.

На ближайшем привале в книге появилась новая запись: «День девятый. Изготовлены защитные очки из линз малого искателя. Потеря трагична, польза неоспорима. Старкейв утверждает, что я драматизирую. Старкейв недооценивает культурную значимость артефактов».

ᛣᛣᛣ

К исходу десятого дня они вышли к озеру. Дорога долго петляла между холмами и вдруг рассыпалась на несколько троп, спустившись к широкой пологой низине, где под одиноким раскидистым ясенем можно было наконец сделать привал. Виджилу требовалось дать отдых натруженным ногам, а Твайлайт — перевести дух: всё это время ей приходилось без конца подталкивать повозку магией, помогая жеребцу одолевать бесконечные подъёмы.

Место казалось почти идеальным. Дерево стояло на небольшом пригорке у самой воды, ветви создавали плотный навес, а вокруг скопилось достаточно валежника для костра, хотя разжигать его сейчас казалось чем-то избыточным и даже глупым.

Сквозь листву пробивались вездесущие лучи гиперновой, превращая крону в кружево из льда и блеклого малахита. Небо за эти дни налилось зеленоватым оттенком, похожим на свечение химического раствора в стеклянной колбе. Оба учёных единогласно списали этот феномен на запредельный уровень ионизации в стратосфере.

У озера было тихо. Птицы не пели, не квакали лягушки в камышах, не шуршали мелкие зверьки, даже насекомых не было видно. Всё живое попряталось. Виджил остановил телегу под ясенем, осторожно потёр шею и какое-то время стоял прислушиваясь. Твайлайт не спрашивая помогла снять с него упряжь и часть одежды, проверила ожоги и только потом позволила себе отойти к воде, чтобы умыться.

Озеро лежало перед ней неподвижной ртутной гладью. Чародейка остановилась у самого берега, сняла шляпу и ополоснула мордочку. Холод оказался неожиданно настоящим и отрезвляющим. В тёмном зеркале воды отразился её силуэт, ставший под мёртвыми лучами почти синим — усталая кобыла со сдвинутыми на лоб очками и серебряными нитями в чёлке.

Она смотрела в озеро и чувствовала, как старая, давно затоптанная память поднимается со дна сознания. Были кошмары, которые не старели. Миры исчезали, имена стирались, лица превращались в размытые пятна, целые десятилетия осыпались сухой пылью. Но некоторые видения держались крепко, будто прибитые к внутренней стороне черепа ржавыми гвоздями. Обугленный дом. Голоса, зовущие из-под завалов. Лик Старсвирла, проступающий из пучины. Единорожка всегда видела его во тьме подобных глубин. Она знала, что это всего лишь её фантазия, но знание редко спасает от образов, пустивших глубокие корни.

Быть может, подумала она вдруг, всё это — тоже кошмар. Быть может, она до сих пор лежит где-то под обломками цитадели Сомбры, или томится в безмагическом мире вместе с его мерзким Чёрным кристаллом или вовсе захлебывается в грязной воде кантерлотской канализации, а вся нынешняя жизнь — только предсмертный сон длиной в вечность.

— Старкейв?

Она вздрогнула, и тут же разозлилась на себя за эту слабость. Видимо, мысли слишком надолго взяли над ней верх. Капля упала с подбородка, разбив отражение на поверхности воды. Твайлайт выпрямилась и несколько секунд не оборачивалась, приводя чувства в порядок. Затем вернула на место очки со шляпой и зашагала обратно.

Виджил стоял у повозки. Он смотрел на неё не с тревогой даже, а с осторожной заботой, которую она уже научилась распознавать. Жеребец кивнул на дерево, честно признавшись, что сильно вымотался и было бы неплохо заночевать прямо здесь. Впереди на многие километры толкового укрытия не просматривалось, и Твайлайт согласилась.

Совместными усилиями они опрокинули телегу, соорудив подобие навеса, но этого было мало. Твайлайт обошла её кругом, прикинула размеры и устало вздохнула. На кончике рога яростно затрещали бирюзовые разряды. Одна искра сорвалась, ударила в металлическую полосу на борту и с треском рассыпалась бледными огоньками. Заклинание давалось тяжелее, чем должно было. Твайлайт пришлось прерваться, закрыть глаза и выстроить в голове его структуру заново.

Дерево и металл начали расширяться, сохраняя текстуру, плотность, все царапины и сколы. Воздух вокруг неё гудел от напряжения. Искры сыпались с рога всё чаще, застревали в гриве, перебегали по кольчуге и с сухим треском исчезали в траве. Когда заклинание наконец стабилизировалось, перед ними была уже не повозка, а просторное укрытие, под которым можно было не только лежать, но и свободно сидеть. В глазах внезапно потемнело, но Твайлайт устояла.

Виджил подошёл ближе. Осторожно коснулся доски, провёл копытом по знакомой царапине, которая теперь стала длиной почти с его ногу, а затем постучал по металлу:

— Слушай, если ты способна вот так запросто менять размеры вещей, то где вообще предел? А могла бы ты раздуть эту колымагу, ну не знаю… до размеров целой горы?

Твайлайт устало опустилась на выпирающий корень. В висках ещё звенело от напряжения. Она посмотрела на озеро, где белая дорожка Весперитона недвижимо лежала на поверхности, и только потом ответила:

— Теоретически — да. Практически — нет. Это требует колоссальной концентрации. Конформное масштабирование считается высшим пилотажем магии моего мира. Безопасно я могу изменить масштаб, скажем, раз в пять. Ну, может, чуть сильнее, если ситуация безвыходная и я согласна пролежать пластом пару суток. Но эффект сохраняется, пока заклинатель рядом. В теории объект можно раздуть хоть до размеров луны, но удержать такую структуру ментально невозможно. Даже величайшие маги Эквестрии сошли бы с ума пытаясь провернуть подобное.

Виджил примостился рядышком.

— А если в обратную сторону, как с телескопом?

Твайлайт криво усмехнулась.

— Уменьшить куда проще. Кстати, если сжать вещество, количество атомов не изменится. Представь нашу повозку, спрессованную в точку меньше песчинки. Давление на почву станет таким колоссальным, что она мгновенно прошьёт грунт и провалится прямиком к ядру планеты. Правда, до такого предела лучше не доходить. И нет — уменьшить живое я не могу.

Некоторое время Виджил молчал. Потом медленно снял очки, протёр линзы краем шарфа, хотя те вовсе не запылились, и снова надел. Тень уже забралась под навес и расположилась на дальней стенке, явно одобрив новое убежище.

— Знаешь, — сказал наконец единорог, — я всё больше убеждаюсь, что физика на самом деле не лежит дохлая в канаве.

Твайлайт вопросительно посмотрела на него.

— Да-да, — продолжил он. — Она там вполне живая. Просто притворяется мёртвой, чтобы ты её больше не трогала.

Твайлайт рассмеялась, затаскивая под телегу их скромные пожитки.

Под раздутым деревянным кузовом было на удивление просторно. Не слишком уютно, но после тяжёлой дороги любое место в тени, где можно было вытянуть копыта, казалось почти роскошью. Снаружи сквозь щели всё ещё просачивался свет звезды. Он ложился на траву тонкими полосами, пробегал по краям плащей и цеплялся за золотую вышивку на шляпе Старсвирла, которую Твайлайт сняла наконец с головы и бережно положила рядом.

— Я понимаю, — заговорил Виджил, устраиваясь удобнее на сложенном бурнусе, — что после фокусов с масштабом, ожившей тени и надругательства над причинностью, задавать вопросы об одежде уже немного поздновато. Но всё-таки… что это за шляпа?

Твайлайт бросила возиться с тугим узлом на мешке хурмы. Взгляд скользнул к щели между досками, за которой дрожал кусок зеленоватого неба. Опустился на копыта. И только потом она посмотрела на древний, потрёпанный конус.

— Артефакт из моего мира, — сказала она. — Принадлежал одному очень могущественному волшебнику, как и этот плащ.

Твайлайт провела копытом по полям. Золотая звезда на кончике тихо качнулась.

Виджил сдвинул очки на лоб, развязал мешок, достал хурму и откусил кусочек. Проживал, и спросил:

— Ты с ней не расстаёшься. Она ценная?

— Ценнее всего. Она собирает свет ночных светил и преобразует в магическую энергию. А ещё умеет вытягивать её из других артефактов. Без неё у меня нет и шанса вернуться в Эквестрию.

Чародейка едва заметно усмехнулась, но почти сразу помрачнела. Шляпа пережила слишком много её решений, чтобы считаться просто вещью. Она напоминала о длинной цепи поступков, за каждый из которых рано или поздно придется заплатить. Если, конечно, во Вселенной вообще есть кому предъявлять эти счета.

— Вот почему ты похитила корону…

— Я была вынуждена. Звёзды заряжают её слишком долго. Мне нужно всё, что содержит пригодную энергию. Иногда получается договориться. Иногда — украсть. А иногда приходится отнимать с боем.

В её голосе не было ни капли раскаяния. Виджил сглотнул и решил не заострять на этом внимания, слегка сменив тему:

— Ты уже не первый раз говоришь «мой мир». Ты правда пришла откуда-то ещё? Не из другой страны. Не из-за океана. А… с другой планеты?

Твайлайт, словно уходя от ответа, тоже взяла сушёный плод. Откусила, жевала долго. Ей пришлось сделать усилие, чтобы наконец проглотить вязкий, вставший комом кусок. Едва рот освободился, она тихо произнесла:

— Из другого измерения.

Короткий ответ. Но под телегой сразу стало теснее, будто в укрытие вошли сотни невидимых призраков.

— Ты не шутишь? — прошептал Виджил. — Они правда существуют?

— Существуют.

— И ты путешествуешь между ними.

— Плыву, — поправила она. — Это точнее.

Виджил моргнул:

— Плывёшь?

— Я не выбираю путь. Межмировой ветер тащит меня по слепым течениям вселенной. Однажды я совершила чудовищную ошибку — использовала заклинание, к которому не должна была даже приближаться. Я хотела исправить прошлое. Спасти свой дом. Вернуть тех, кого потеряла. Вместо этого… меня выбросило прочь. Куда-то. Сначала в один чужой мир, затем во второй, в третий…

Она говорила спокойно, но монах уже достаточно хорошо знал её голос, чтобы услышать, насколько это спокойствие натянуто. Твайлайт не поднимала глаз от собственной шляпы, и в свете, бившим сквозь щели, её мордочка казалась высеченной из льда.

— Я ищу дорогу назад. Уже очень давно. Порой мне кажется, что цель приближается. Но чаще — что я застряла в лабиринте кривых зеркал.

— А сейчас? — спросил он, кивнув на головной убор. — Из-за Весперитона она заряжается быстрее?

— Определённо, но это не важно. Энергии уже хватает.

— У тебя есть идеи, как вернуться?

— Нет. Знаю только, как открывать следующий разрыв. Я собираю данные, сверяю магические сигнатуры, изучаю различия между мирами. Но пути домой у меня всё ещё нет.

Снаружи по листьям ясеня прошёл ветер. Лёгкий шелест прокатился над телегой, но птицы по-прежнему безмолвствовали, и от этого даже обычный шум листвы казался чрезмерно громким. Какое-то время они сидели в тишине. Виджил доел хурму.

— Тогда мы будем работать.

Твайлайт посмотрела на него:

— Над чем?

— Будем считать, — он потёр копыта. — Строить модели. Мы что-нибудь придумаем, не завтра, так через месяц. Если существует закономерность, её можно отыскать. Мы вычислим проблему, свяжем её и заставим исчезнуть.

— Ты сейчас угрожаешь мирозданию?

— После встречи с тобой я понял, что с реальностью иначе нельзя.

Твайлайт тихо рассмеялась, но смех быстро иссяк. Под телегой снова зашуршала тишина. Виджил долго собирался с духом, и это было заметно: он то открывал рот, то закрывал, то нервно касался очков на лбу.

— Старкейв…

— М-м?

— А если… — он запнулся, явно жалея о собственной смелости ещё до того, как успел ею воспользоваться. — А если… ты уже нашла его?

— Кого?

— Дом.

Виджил тут же отвёл взгляд.

— Я не говорю, что этот мир — твой прежний. Конечно нет. Здесь нет твоего… Эквестрия, да? Я понимаю. То есть не понимаю, но пытаюсь. Просто… — он окончательно смутился, снял очки и принялся протирать линзы краем шарфа, хотя они были чистыми. — Дом ведь не всегда место, где ты родилась. Иногда он появляется рядом с кем-то… Вдруг ты ищешь не совсем то, что думаешь?

Твайлайт чуть печально улыбнулась:

— Всё возможно.

— Хорошо, — уверенно сказал Виджил, будто большего ответа и не ждал.

Спать улеглись не сразу. Сначала монах долго пытался устроиться так, чтобы не задеть ожоги на шее и не выглядеть при этом существом, потерпевшим поражение от собственного тела. Твайлайт, наблюдавшая за этой борьбой, наконец не выдержала: магией подсунула под его голову свёрнутый плащ, и жеребец затих.

Прямо перед его лицом по борту повозки бесшумно сползла Тень. В ней прорезались два узких глаза, уставившись прямо на Виджила. Монах сглотнул. Клякса тьмы подползла чуть ближе.

Стараясь не делать резких движений, он очень медленно перевернулся на другой бок — и едва не уткнулся носом в Твайлайт. Она лежала совсем рядом. Ближе, чем он ожидал. Её глаза были открыты.

— Не бойся, — тихо сказала она.

— Это, знаешь ли, не так просто на практике.

— Тень не причинит тебе вреда.

— Стараюсь поверить. Но она умеет быть жуткой.

Твайлайт сонно хихикнула:

— Да. Тут ты прав. Что есть, то есть.

Виджил хотел добавить что-то ещё, но чародейка вдруг коснулась губами его щеки и прильнула к нему, спрятав голову у него под подбородком так просто, словно делала это уже много раз.

Жеребец долго не решался пошевелиться. Потом понял, что ведёт себя как дурак, осторожно приподнял копыто и обнял единорожку. Твайлайт выдохнула так, будто слишком долго держала в груди воздух и наконец позволила себе его отпустить.

И только после этого оба наконец закрыли глаза.

ᛣᛣᛣ

Горящий дом, чёрные балки, оседающая крыша и жар, от которого невозможно дышать. В дверном проёме, объятом пламенем, стоял обугленный жеребёнок без глаз — но она всё равно знала, что он смотрит на неё.

Внезапно грохнуло так, что повозка над ними вздрогнула, и Твайлайт резко вынырнула из кошмара. Несколько секунд она не понимала, где находится, пока не почувствовала, что Виджил рядом: тёплый, живой, вздрогнувший во сне, но так и не проснувшийся. Его копыто всё ещё покоилось у неё на спине.

Снаружи по небу прокатилась фиолетовая зарница, на миг превратив щели между досками в тонкие светящиеся раны.

Единорожка лежала неподвижно, слушая, как первые тяжёлые капли начинают стучать по дереву над головой, и не сразу смогла заставить себя снова дышать.

ᛣᛣᛣ

Твайлайт выглянула в щель между бортом и землёй. Над озером висели грозовые тучи, внутри которых бурлили холодные мятно-бирюзовые и ядовито-лимонные переливы. Молнии ветвились по небу тысячами тонких змеящихся капилляров, похожих на кровеносные сосуды. Часть вспышек происходила без грома, и эта неопределённость доставляла дискомфорт.

Почувствовав, что монах проснулся и потягивается под боком, Твайлайт немедленно предупредила его, чтобы не высовывался: молнии выглядят не так, как должны, а всё, что идёт наперекор правилам, имеет привычку становиться проблемой.

Виджил, разумеется, тут же вылез наружу.

Твайлайт, разумеется, последовала за ним.

Когда стена ливня наконец обрушилась на озеро, вода вспыхнула мириадами мелких искр. Каждая капля, падая сквозь лучи звезды и фиолетовые разрывы грозы, на краткий миг становилась крошечной призмой, и потому дождь выглядел как плотная, слепящая завеса из жидкого света.

Они немного понаблюдали за этим сюрреалистическим зрелищем, но стихия быстро набрала силу, заставив вернуться под навес. Твайлайт легла обратно и тут же поняла: переждать непогоду спокойно не получится.

Первые полчаса они ещё упрямо пытались убедить себя, что укрытие выдержит. Сначала это даже казалось правдой: днище повозки сдерживало основной напор воды, вещи и телескоп были сдвинуты к сухой середине а Виджил, окончательно проснувшись, первым делом проверил именно его, чем заслужил от Твайлайт долгий, молчаливый взгляд.

Он заметил этот взгляд и пробормотал, что хороший астроном сперва спасает инструмент, а потом душу. Потому что душу без прибора всё равно нечем будет занять. Твайлайт хотела отметить, что он уже говорил так про свои глаза, но тут же осознала, что хороший астроном готов рассуждать в таком ключе о любой части своего тела, если дело касается телескопа.

Дождь становился всё плотнее. Сначала вода просто темнила траву у края убежища, потом тонкими блестящими змейками поползла между корнями ясеня, затем начала просачиваться внутрь, собираясь в неглубокие лужицы возле подстилок. Мешок с хурмой пришлось подвесить к внутренней скобе каркаса, книгу Виджила — убрать в самую глубь седельной сумки.

Но телескоп оставался в опасности. Твайлайт молча наблюдала, как жеребец отчаянно копает водоотводы вокруг драгоценной трубы.

— Ладно, — сказала она сжалившись. — Попробую щит.

Единорожка устало зажгла рог. Фиолетовое поле распахнулось над навесом, но оказалось почти бесполезным: земля всё равно стремительно пропитывалась влагой. Осознав, что привал окончен, путники принялись угрюмо собираться в путь.

Твайлайт вернула транспорту нормальный размер, Виджил накинул упряжь, поскользнулся, выругался почти прилично, затем — уже куда менее благопристойно, и поспешно оправдал себя тем, что монастырь определённо не готовил его к подобным испытаниям. Единорожка залезла в кузов. Колёса с чавканьем вырвались из размокшей земли, повозка скрипнула и медленно покатилась прочь от озера, оставляя за собой две глубокие колеи, которые тут же заполнялись дождевой водой.

Фиолетовое поле развернулось над ними неровным зонтом, приняв на себя ливень, и сразу стало видно, насколько противоестественной была эта гроза. Капли ударялись о магическую плёнку, вспыхивали на миг холодными искрами и скатывались вниз светящимися жилками.

Первые минуты под щитом стало почти спокойно. Шум стихии отодвинулся, превратившись в глухое шипение по краям барьера, фиолетовые молнии снаружи казались теперь не такими близкими, а Виджил, задрав голову, даже успел восхищённо объявить: если бы не сырость, ожоги и усталость, он счёл бы этот переход одним из красивейших моментов своей жизни.

Твайлайт не ответила. В обычные времена она могла бы удерживать такое заклинание часами, почти не замечая усилий, но теперь длительное поддержание даже самых простых чар превратилось в пытку. Виджил заметил это раньше, чем ей хотелось бы, и уговорил прекратить насилие над собой.

Ливень тут же принялся за них с таким энтузиазмом, будто только этого и ждал. Через пять минут никакой разницы между укрытием и его отсутствием уже не оставалось. Они промокли насквозь: бурнус Виджила повис на нём тяжёлыми складками, вода бежала по морде, стекала под ворот, напитала обмотки копыт. Даже шляпа Старсвирла, несмотря на всю свою древнюю важность, выглядела теперь так, будто её только что выловили из канавы.

Первые километры после озера они продвигались в глухом безмолвии. Виджил упрямо тянул повозку, но колёса то и дело вязли в размякшем грунте под тяжестью груза, и жеребцу приходилось налегать на оглобли всем телом.

Дождь то усиливался, то будто уставал сам от себя, превращаясь в косую морось. Стоило им поверить, что самое худшее позади, как новая стена воды налетала из-за предгорий, гоня перед собой холодный ветер. Дорога расползалась под копытами, мелкие ручейки пересекали её поперёк, смывая песок и глину в кюветы.

Ближе к вечеру ненастье наконец начало редеть. Где-то далеко за холмами ещё глухо ворчала гроза, но над ними постепенно открывалось больное, зеленовато-синее небо.

Виджил остановился на вершине пологого подъёма, тяжело дыша. Твайлайт сперва решила, что он просто больше не может идти, но потом увидела, куда направлен его взгляд.

Справа тянулась горная гряда, вся в траве и вересковых проплешинах. У её подножия уходил вниз длинный каньон с блестящей ниткой мелкой речушки, отчего весь склон походил на крепостную стену, перед которой природа вырыла ров. Слева раскинулись мягкие холмы, изрезанные тропками; между ними темнели кусты оливы, а замшелые рыжие валуны отливали тусклым золотом. На самом горизонте, под разорванными тучами, угадывалась тонкая кромка моря.

А над всем этим, почти невозможная после целого дня грязи и холода, выгнулась бледная радуга — зелёная по центру, с рваной фиолетовой окантовкой.

В долину они сползли уже почти без сил. Место для лагеря выбрали под старым оливковым кустом, казавшимся скорее маленьким деревом с кривым, раздвоенным стволом. Его ветви низко клонились к траве, а серебристые листья ещё держали на себе капли недавнего ливня.

Виджил, уже слишком уставший, просто уселся на мокрую траву, прислонившись спиной к стволу оливы. Ветви качнулись, обдав Твайлайт холодным душем. Единорожка зыркнула на монаха исподлобья, сняла промокший плащ и резко встряхнула его — но лишь получила в лицо половину собранной воды. Она замерла, оскорбленная такой несправедливостью. На её мордочке отразилось столь неподдельное возмущение, что жеребец не выдержал и коротко рассмеялся.

Растрёпанная, с облепившей щёки мокрой гривой и съехавшей набок шляпой, она растеряла всё величие могущественной чародейки. Перед Виджилом сидела просто злая и насквозь промокшая пони, готовая объявить дождю личную вендетту.

Они отжали одежду, и единорог принялся аккуратно складывать её в стопку. Твайлайт молча следила за его вознёй, а затем отобрала вещи, развесила на сучьях и наложила короткое сушащее заклинание. Завернувшись в подсохшие плащи, они некоторое время просто любовались долиной.

Тень скользнула по траве, обошла оливу кругом, забралась на один из рыжих камней, и застыла там. Виджил, заметив это, непроизвольно коснулся копытом шеи.

— Всё ещё болит? — спросила Твайлайт.

Он наклонился ближе и заговорил почти шёпотом — словно боялся, что Тень услышит, хотя оба прекрасно знали, что она услышит всё равно:

— Прошлой ночью… когда ты заснула. Я готов поклясться, что чувствовал, как что-то смыкается у меня на горле. Не так, чтобы душить. Скорее… проверяло, где проходит граница между предупреждением и убийством.

Он тут же криво усмехнулся, пытаясь обвинить самого себя в глупой мнительности, но вышло натянуто.

Твайлайт бросила взгляд на Тень.

— Она не причинит тебе вреда.

— Да верю я, верю, — зачастил монах. — Наверное, привиделось во сне. От переутомления.

Чародейка хмыкнула, не сводя тяжёлого взгляда с камня. Она чуть подалась вперёд, обращаясь уже не сколько к Виджилу, сколько к замершему на валуне силуэту:

— Я попросила. И она послушается.

Тень медленно сползла с валуна, скрылась в корнях и улеглась там. Виджил проводил её взглядом, невольно сглотнув. Потом осторожно, словно подходил к самому краю пропасти, наклонился и коснулся виска единорожки своим лбом. У него была холодная мокрая шерсть, и Твайлайт вдруг стало до боли спокойно от этого простого прикосновения.

— Я хочу помочь тебе, — прошептал он ей в гриву. — Но не хочу, чтобы ты ушла. Вот в чём мерзость. Хочу поступить правильно и одновременно боюсь этого. А ещё… — Он сглотнул снова, понизив голос до едва различимого шелеста: — Тень читать умеет?

— Нет.

Виджил поднял магией обломок ветки, и вывел на земле:

«Мы придумаем как снять ремень».

Твайлайт резко отстранилась, будто его слова попали в место, куда нельзя было даже целиться. Фиолетовые глаза широко распахнулись, и Виджил впервые увидел в них страх.

— Никогда не произноси этого вслух, — отрезала она.

Силуэт Тени вытянулся, превращаясь в пугающую фигуру за спиной единорожки. Виджил почувствовал, как ледяной холод пробежал у него по позвоночнику.

— Она чудовище. Я не стану делать вид, будто это не так. — Твайлайт опустила взгляд на траву между копытами. На несколько секунд свист ветра и капе́ль с мокрых ветвей словно стали громче. — Но она моё чудовище. Когда-то я думала, что она просто проклятие. А теперь… — Она запнулась, подбирая слово, и сама удивилась тому, как трудно оно даётся. — Теперь она часть моей жизни.

Тень несколько секунд лежала неподвижно, затем медленно потекла по траве и остановилась у копыт Виджила. Он напрягся, но не отпрянул.

Твайлайт прерывисто вздохнула, придвинулась ближе и сама положила копыто ему на грудь — туда, где под сырой шерстью быстро и неровно билось сердце.

— Если ты хочешь любить меня, полюби и мою Тень, — сказала она уже мягче. — Она не третья лишняя. Не болезнь, которую нужно вылечить. Она была рядом, когда не осталось никого. Видела меня такой, какой я сама себя не хотела бы видеть. Спасала, когда я уже не была уверена, что заслуживаю жить. Да, она страшная. Ревнивая. Но она моя.

Чёрная масса осторожно обвила его переднюю ногу, словно поставив на ней невидимое клеймо, а затем вытянулась на земле между ними, приняв форму неровного, слегка кривого сердца.