Красный Октябрь в Эквестрии
Пролог. Свет на конце штыка
Эквестрия. 1065 год от изгнания Найтмер Мун.
19:17
Величественное солнце Селестии клонилось к закату, окрашивая крыши домов в тёплый янтарный свет. Я шла по главной улице Зари — деревни, которой не должно было быть. Которая не значилась ни на одной карте Эквестрии, но существовала здесь, на краю равнины, уже почти семьдесят лет.
— Доброе утро, старейшина! — крикнул молодой пегас, пролетая мимо с ведром яблок.
— Доброе, — кивнула я. — И я больше не старейшина, сколько раз говорить?
— А вы для нас всегда ею будете! — донеслось уже издалека.
Я усмехнулась. Семьдесят лет. Целая жизнь. Здесь, в этом теле, я прожила дольше, чем в той, первой или же прошлой жизни. И каждый день из этих семидесяти лет я вставала до рассвета, чтобы убедиться: амбары полны, крыши не текут, дети сыты.
Два года назад я передала свои полномочия Шторму. Надёжный жеребец, хоть и молодой. Вырос у меня на глазах, как и все они. Как и все двести тридцать семь пони, что называли и называют это место домом. Семью я так и не завёла. Не сложилось как то. Да и не искала любви и романтики, если честно, это осталось в прошлом мире. Да и к тому же работа занимала у меня всё время. Но сейчас, глядя на пробегающую мимо малышню, я поймала себя на мысли: они все — мои дети. Каждый, кто родился здесь, вырос, нашёл своё дело. Каждый, кому я когда-то помогла найти себя.
Вот кузнец. Был неуверенным жеребёнком с меткой в виде наковальни, но которого никто не брал в подмастерья — слишком мелкий, говорили. А теперь посмотрите на него, без его подков и поделок не обходится ни одна ярмарка от Понивиля до самого Мэйнхэттена и даже Кантерлота. А вон та пожилая земнопони, что поливает цветы у крыльца — встретила её примерно сорок лет назад, сбежала от мужа-тирана. Боялась, что найдёт. Не нашёл. А теперь она лучший садовод на всю округу.
— Тетя! Тетя Старлайт, — я уже давно привыкла к своему новому имени — смотри, что я нарисовала! — Ко мне подбежала крошечная единорожка с гривой цвета утренней зари и сунула под нос корявый рисунок. Там было солнце, дом и фигурка пони с седой гривой и в смешном цилиндре, день подготовки перед Ночью Кошмаров.
— Очень похоже, Искра, — серьёзно сказала я. — Особенно шляпа. Ты настоящий художник.
Кобылка довольно засмеялась и умчалась обратно к подружкам. Я вошла в свой дом. Маленький, скромный, с резными подоконниками, которые когда-то сделал для меня мой старый друг, первый плотник Зари. Я зашла в свой кабинет, села за стол.
На нем лежала толстая тетрадь в кожаном переплёте. Моя автобиография. Я начала писать её, когда сложила полномочия старосты. Решила, что должна оставить после себя не только стены и поля, но и слова. Осторожно открыла первую страницу. Провёла копытом по высохшим чернилам. Тогда, два года назад, когда я только начала писать было немного тяжело беспрерывно использовать телекинез. но теперь привыкла. Я немного откашлялась и начал читать вслух. Для себя. Для тишины. Для памяти.
«Меня звали… Впрочем, какая разница, как меня звали? Имена — это ярлыки. Важно то, что я сделал. И то, откуда я пришёл. А пришёл я из очень далёкого места. Из другого мира. Из другого времени. Из другого тела. Из штурма, который должен был изменить всё, но в итоге изменил только меня…»
Петроград. 25 октября 1917 года.
21:23
«…Октябрь 1917 года. Петроград. Я сидел на ящике из-под патронов и курил. Руки слегка дрожали — то ли от холода, то ли от ожидания.»
— Долго ещё? — спросил Ванек, пристраиваясь рядом. Помню видел его во время последней речи товарища Ленина, а теперь он вот в моем отряде готовится писать историю, как и я впрочем.
— Сколько надо, столько и будем ждать, — ответил я, хотя сам смотрел на часы каждые пять минут. — Теоретически мы должны быть готовы ко всему. Практически — к половине девятого.
— Теоретически, практически… — хмыкнул Петрович, передергивая затвор винтовки. Петрович был старым служакой, успел побить немецких солдат, а теперь собирается бить русских буржуев. — Ты бы лучше сказал, что потом делать будем. Когда возьмём этот чёртов дворец.
Я затянулся. Вопрос был хороший. Мы все об этом думали, но вслух говорили редко.
— Потом, Петрович, будем строить. Самое сложное — не взять власть, а удержать. И построить то, ради чего всё это. Чтобы у каждого был кусок хлеба. Чтобы дети не мёрзли в подвалах. Чтобы земля — досталась тем, кто на ней работает. Чтобы...
Договорить я не успел.
БУМ.
Глухой, тяжёлый выстрел, от которого, кажется, дрогнул сам воздух. Это была «Аврора».
— Пора! — крикнул я, вскидывая винтовку. — За мной, товарищи! За мир! За землю! За наше будущее!
Мы рванули вперёд, и ночь взорвалась криками, выстрелами, топотом сапог по брусчатке. Дворец вырастал из темноты, огромный, тёмный, враждебный. Окна плевались огнём. Кто-то упал слева, кто-то справа — я не смотрел. Нельзя смотреть. Надо двигаться вперёд.
Лестницы. Коридоры. Бесконечные залы с зеркалами, в которых мелькали тени, наших и чужих. Были слышны испуганные возгласы. Выстрелы. Крики «Ура!». Крики «Сдавайтесь!». Хлопки юнкерских винтовок. Мы продвигались. Медленно, но верно. Я перебегал от колонны к колонне, стрелял на звук, перезаряжался на бегу. Рядом были Ванек, Петрович, ещё десяток ребят из нашего отряда.
— Чисто! — крикнул кто-то из-за угла. Я вышел в очередной зал. Высокие потолки, позолота, хрустальные люстры, которые жалобно звенели от каждого выстрела. И вдруг — тишина. Секундная, обманчивая и невероятно коварная.
— Берегись!
Я резко обернулся. В дверях, откуда мы только что пришли, мелькнул силуэт в юнкерской форме. Винтовка была направлена прямо на меня. Но в ту же секунду Ванек, оказавшийся ближе всех, бросился вперёд, заслоняя меня собой.
Выстрел.
Ванек дёрнулся и начал оседать. А я почувствовал толчок в спину. Резкий, горячий, обжигающий. Пуля прошла навылет? Или это другая? Я не понял. Колени подкосились. Я упал, и последнее, что увидел — лицо Петровича, склонившееся надо мной, и его губы, беззвучно шепчущие моё имя.
— Держись! — кричал он, но голос доносился будто сквозь толщу воды. — Держись, слышишь? Мы взяли! Мы взяли этот чертов дворец! Мы победили!
Я попытался улыбнуться. Хотел сказать: «Ну вот, Петрович, теперь строить...», но вместо этого увидел только темноту, которая пришла быстрее, чем я успел закончить мысль.
Неизвестно где...
Неизвестно когда...
Первое, что я ощутил — отсутствие боли. Это было странно. После той вспышки в спине я ожидал чего угодно, но только не этого. Второе — я совершенно не чувствовал тела. Вообще. Ни рук, ни ног, ни даже собственного дыхания. Я просто... был, существовал. Но ощущение пространство было странным. Будто плаваешь в болотной тине, но при этом остаёшься совершенно сухим. Липко, плотно, но не мокро.
«Значит, вот она какая, смерть» — подумал я. Ни черта не видно, ни черта не слышно, и только какое-то странное ощущение, что ты всё ещё существуешь, назло физике и здравому смыслу.
— Не совсем — раздался голос. Я дёрнулся. Мысленно, потому что дёргаться физически было нечем.
— Кто здесь?
— А сам как думаешь? — Голос был спокойный, даже будничный. Никакой торжественности, никакого гула небесных труб. Просто голос. Немного усталый. Немного насмешливый. Очень знакомый, но я не мог понять, откуда я его знал.
— Чёрт его знает где, — честно ответил я. — может кома? Может галлюцинация предсмертная? Или же вовсе Суд сознания?
— Ближе всего третье, но ты все же не угадал.
— Тогда сам скажи. Ты же у нас тут главный, раз говоришь.
Голос усмехнулся. Я почувствовал эту усмешку, хотя не слышал звука.
— Можно сказать, главный. Можно сказать, создатель. Можно сказать — тот, кто тебя сюда позвал.
Я помолчал, переваривая. Я атеист до мозга костей, всю свою жизнь доказывавший, что бога нет. Что всё это — поповские сказки для недалеких крестьян. А теперь...
— Слушай, — сказал я осторожно. — Ты, конечно, извини. Но я в бога не верю. Ни в какого. Хоть в громовержца, хоть в милосердного, хоть в такого, как ты. И даже смерть этого не изменит.
— Я знаю, — ответил голос. — И я не прошу тебя верить в меня.
— А в кого тогда просишь?
— Ни в кого. Я прошу тебя верить в саму веру.
Это было так неожиданно, что я на секунду потерял дар речи.
— Что ты сказал?
— В веру, — терпеливо повторил голос. — Можно не верить в богов. Это правда. Можно отрицать любые высшие силы, любое колдовство, любую божественную искру. Но нельзя жить без веры. Веры в себя. Веры в других. Веры в то, что ты делаешь. Веры в то, что завтра будет лучше, чем сегодня. Иначе зачем всё? Зачем ты штурмовал этот дворец? Зачем рисковал? Зачем строил планы на будущее?
— Я верил в революцию, — возразил я.
— Вот именно. Верил. Революция — это не бог, но ты в неё верил. И в товарищей своих верил. И в то, что дело правое. Это и есть вера. Ты верил не в иконы, а в идею. Не в рай, а в справедливость. Не в бога, а в человека.
Я молчал. Спорить было трудно. Он (оно? я?) говорил правильные вещи. Те самые, которые я сам много раз думал, но не мог сформулировать.
— Ладно, — сказал я наконец. — Допустим. Но что дальше? Я умер. Для меня всё кончено.
— Не совсем и не до конца, — снова повторил голос. — Для тебя сейчас все только начинается. Так как ты мне нужен.
— Зачем такому как ты, понадобился такой как я?
— Затем, что есть мир, в котором нужны твои идеи. Есть мир, где можно построить то, что вы пытались построить там. С чистого листа. Без крови. Без штыков. Только с верой и надеждой.
— И где же этот мир?
— Ты его увидишь. Очень скоро. А сейчас... тебе пора открывать глаза.
Тишина. А потом, уже на грани исчезновения, я услышал:
— И помни, я верю в тебя.
И темнота взорвалась светом.
Эквестрия. 982 год от изгнания Найтмер Мун.
08:23
Первое, что я смог почувствовать — это головную боль. Такую, будто по черепушке несколько раз долбанули прикладом новенькой винтовки. Второе — тошноту. Третье — жёсткие доски под своим боком. Я открыл глаза. Надо мной был деревянный потолок. Кривоватый, с щелями, сквозь которые пробивался солнечный свет. Пахло деревом, сеном и ещё чем-то сладковатым, незнакомым. Я сел. Резко, и тут же пожалел об этом — голова взорвалась новой вспышкой боли. Пришлось замереть и переждать.
«Где я?» — Первое, что пришло в голову. Дабы ответить на этот важный вопрос я осмотрелся. Небольшая комната. Деревянные стены. Стол. Табурет. На столе — глиняная кружка и свеча в подсвечнике. За маленьким окном — ветки. Много веток. Я был на дереве. В прямом смысле. Дом на дереве.
«Какого...» — Я попытался встать. Тело слушалось плохо, будто я заново учился им управлять. Ноги подкашивались. Я упёрся во что-то передними... конечностями? И тут до меня дошло. Я опустил взгляд. Вместо рук, привычных, мозолистых, с пальцами, которые держали винтовку и писали листовки, я увидел... копыта. Фиолетовые. Маленькие. Детские. Я замер.
Медленно поднёс одно копыто к голове. Прикоснулся. Шерсть. Под шерстью череп — твёрдый, но совсем не такой, как у человека. Другая форма. Другое тело. Другое всё. Отпустил копыто. Посмотрел на него. Посмотрел в окно на ветки. Посмотрел на свои ноги — задние, тоже копыта, тоже фиолетовые. В голове с бешеной скоростью проносились мысли: бред, сон, паленый самогон Петровича, контузия, сумасшедший дом. Но реальность была слишком чёткой, слишком тактильной, слишком реальной, это точно не был сон. Я вспомнил последнюю фразу "создателя": «Я верю в тебя». И этот чёртов дом на дереве. И копыта. КОПЫТА!
Я открыл рот. Язык слушался, но голос, вырвавшийся наружу, был тонким, молодым, абсолютно чужим и явно принадлежащий девушке.
— Какого Хрена?!
Собственный крик показался мне настолько нелепым в этой лесной тишине, что я истерично рассмеялся. Потом смех перешёл в кашель. Потом я просто сидел на полу, смотрел на свои фиолетовые копыта и пытался понять, что, чёрт возьми, только что произошло. А за окном шумели деревья, пахло сеном и утренней росой, и где-то далеко пели птицы — совсем как родные и в тоже время абсолютно чужие.