Красный Октябрь в Эквестрии
Часть 1. Будущее начинается сегодня
Домик на дереве.
09:18
Я сидел на том же месте, где очнулся, наверное прошёл уже час. А может, десять минут — время здесь текло иначе или я его еще не мог нормально воспринимать. Голова больше не раскалывалась, но в висках всё ещё пульсировала глухая боль.
«Какого хрена?» — этот вопрос застрял в мозгу, словно заевшая пластинкой.
Я снова посмотрел на копыта. Фиолетовые. Маленькие. Чужие. Поднёс одно к носу — пахло деревом и ещё чем-то детским, незнакомым.
Ладно. Спокойно. Давай по порядку. Я закрыл глаза и заставил себя дышать ровно. Этому меня научила партийная школа — в любой непонятной ситуации сначала приведи в порядок голову и мысли, а затем всё остальное.
Пункт первый: я умер. Это факт. Пуля в спину, лицо Петровича надо мной, затем темнота. Смерть была настоящей, я её ощутил.
Пункт второй: после смерти был... разговор. С тем, кто назвал себя создателем. Мой внутренний атеист всё ещё корчился от одного этого слова, но факт оставался фактом — я не исчез. Меня не стало, но я все же остался.
«Можно не верить в богов, — сказал он. — Но нужно верить в веру».
Я тогда не до конца понял. Сейчас, в этой деревянной коробке на дереве, с этими дурацкими копытами, слова стали немного обретать смысл. Вера в себя. Вера в других. Вера в то, что ты делаешь. Без этого действительно нельзя. Даже самый убеждённый материалист или ученый верит — в науку, в прогресс, в справедливость.
Пункт третий: я в чужом теле. В теле ребёнка, или как его назвать? Жеребёнка? Судя по обстановке и отсутствию электричества — я где то в деревне. Не то чтобы это что то координально меняло, все равно я в другом мире.
И что мне теперь делать?
Революция там, в моём мире, осталась без меня. Петрович, Ванек, все, с кем мы штурмовали этот проклятый дворец... Они либо погибли, либо победили. А я здесь.
Я открыл глаза и уставился в потолок. Мысли потекли в другую сторону. А если это шанс? Если тот голос не просто так отправил меня сюда? Если это возможность построить всё заново? Не с кровью и штыками, а с... чем?
В голове завертелись старые лекции, споры в прокуренных комнатах, листовки, которые мы писали по ночам. «Земля — крестьянам, заводы — рабочим, мир — народам». Здесь, судя по всему, ни заводов, ни крестьян в привычном смысле нет. Есть пони. Свои законы и правители.
Придётся импровизировать.
Я усмехнулся своим мыслям. Импровизировать в теле фиолетового пони. Бред же.
Но где-то глубоко внутри, под слоем паники и отрицания, начало разгораться что-то другое. То самое, о чём говорил голос. Вера. Пока слабая, крошечная, но все же живая.
Ладно. Посмотрим, что этот мир может мне предложить. И что я могу предложить ему в ответ. Я попытался встать. На этот раз получилось лучше — ноги (копыта, твою дивизию!) держали почти уверенно. Сделал шаг. Ещё один. Дошёл до окна.
Ветки. Лес. Вдали, кажется, просвет — может быть, поля или луг.
И тут в голову хлынуло что-то совершенно новое.
Деревня Сир-Холлоу.
7:57
Внизу, в маленьком домике у подножия холма, Файерлайт Глиммер сходил с ума. Он уже в сотый раз подходил к окну и всматривался в тропинку, ведущую к лесу. Пусто. Только ветер гонял по земле сухие листья.
«Она просто гуляет, — убеждал он себя. — Она всегда гуляет. Любит эти свои рощи, этот дурацкий домик на дереве. Вернётся к семи».
Семь было час назад. Файерлайт сел за стол, сжал голову копытами. Грива — когда-то аккуратно подстриженная, теперь торчала в разные стороны. Он не спал всю ночь. С тех пор как обнаружил, что дочь не вернулась.
«Она сильная. Она умная. С ней всё в порядке».
Но внутри, под шкурой, силу стал набирать липкий страх и боль утраты. Он знал эту боль. Знал, как легко потерять тех, кого любишь. Его жена... Но об этом он старался не думать. Не сейчас.
«Подожду до обеда. Если не вернётся — пойду искать».
Он прождал ещё час.
Потом ещё десят минут. А потом вскочил так резко, что табуретка с грохотом опрокинулась.
— К чёрту!
И выбежал из дома, даже не закрыв за собой дверь.
Домик на дереве.
09:19
Я стоял у окна, смотрел на лес и вдруг понял, что в голове что-то происходит. Будто кто-то открыл кран, и в мозг хлынула новая, чуждая мне "вода".
Картинки. Чувства. Имена.
Санберст.
Рыжий жеребёнок с добрыми глазами. Они сидят вместе на уроке. Они смеются, бегают по полю. Лучший друг. Единственный друг. Кьютимарка. Я (она? Старлайт?) вижу, как на крупе Санберста загорается изображение солнца. Он счастлив. Он кричит:
«У меня получилось! Старлайт смотри! Я буду учиться на настоящего мага!»
Его поздравляют взрослые, говорят, чтобы тот отправился в Кантерлот. Он их послушал, но обещал присылать письма...
А потом — пустота. Холод. Одиночество. Он уехал. Прошел месяц, два, три, а писем все не было. Он бросил меня. Это все из за кьютимарок, они есть у всех, а у меня нет.
Почему у меня нет?
Я почувствовал, как к горлу подступает ком. Это были не мои чувства. Чужие. Но такие острые, такие настоящие, что на глаза навернулись слёзы.
Дальше — бег. Она бежит к домику на дереве. Её убежище. Её место, где можно спрятаться от всего мира.
«Я тоже хочу. Я тоже этого достойна. Я покажу им всем».
Магия. Фиолетовое свечение вокруг рога. Она пытается, пытается, пытается. Раз за разом. Рог искрит, но кьютимарка не появляется.
«Ещё. Ещё немного. Я смогу».
Свечение становится слабее. Дыхание сбивается. Тело начинает дрожать.
«Нет! Я не сдамся! Я не буду одна!»
Последняя вспышка — и темнота. Только тишина и пустота.
Я выдохнул. Руками (копытами!) вцепился в подоконник, чтобы не упасть. Она умерла. Настоящая Старлайт умерла здесь, в этом домике. Сожгла всю свою магию и душу, пытаясь стать достойной. А я... я занял её место.
Мысль была тяжёлой. Я не просил этого. Но выбора мне никто не давал. «Я в тебя верю», — всплыл голос из темноты.
— Спасибо, — прошептал я вслух. — Огромное спасибо. Навязались на мою голову...
И тут снизу донёсся крик.
— СТАРЛАЙТ!
Я дёрнулся. Голос был мужской, взрослый, полный отчаяния и надежды одновременно. Отец. Это отец Старлайт.
Я замер. А в голове уже крутилось свои, личные, намертво въевшееся в память воспоминания.
...Отец. Мой отец. Истинный интеллигент, которым пытался сделать и меня, профессор, член партии с дореволюционным стажем. Он требовал от меня идеальных оценок, идеального поведения, идеальной жизни.
«Ты должен быть лучше, — говорил он. — Ты должен доказать, что мы не зря присоединились к революции».
Я любил его. И ненавидел. Он так и не пришёл на мою первую демонстрацию. Сказал: «Пустое. Учиться надо, а не митинги шатать».
А когда я уходил "писать историю", только кивнул из-за газеты. Сухо. Холодно. Правильно.
Мы так и не поговорили по-настоящему. Ни разу.
— СТАРЛАЙТ, ТЫ ТАМ?!
Я тряхнул головой, отгоняя прошлое. Это не мой отец. Это отец той кобылки, чьё тело я теперь занимаю. И он, судя по голосу, любит её. Очень сильно. Надо выходить.
Я подошёл к двери, толкнул её копытом — получилось неловко, пришлось навалиться плечом. Спустился по лестнице (лестница! в прямом смысле! доски прибитые к стволу дерева!), цепляясь за перекладины, и вывалился наружу.
Передо мной стоял пепельно-серый единорог с растрёпанной гривой и безумными от страха глазами. Увидев меня, он замер. А потом я заметил, как изменилось его лицо. Сначала облегчение. Потом радость. А потом... боль.
Он смотрел на мою морду. На мои щёки. Я не понимал. Провёл копытом по лицу — и почувствовал пальцами (когтями? копыто ничего не чувствует, идиот!) влагу. Сухую корку. Засохшие слёзы.
Это не мои слёзы. Это её. Старлайт. Они остались на морде после того, как она...
— Доченька...
Файерлайт шагнул ко мне и вдруг рухнул на колени, прижимая меня к себе. Крепко. До хруста позвоночника. Так, будто я был единственным, что у него осталось в этом мире.
Я замер. Мои руки (копыта!) беспомощно повисли вдоль тела.
Что делать? Что делают в таких случаях? Мой отец никогда меня так не обнимал. Вообще никогда. Максимум — сухое рукопожатие в день рождения. А этот... этот трясся всем телом и бормотал что-то бессвязное, уткнувшись носом мне в гриву.
— Ты не пропала... ты здесь... дурочка маленькая... я думал... я не знал... прости... прости меня...
И тут что-то во мне дрогнуло. Тот холодный, намороженный за годы комок, который я носил вместо сердца, вдруг дал трещину. Я медленно, неуклюже поднял копыто и положил ему на спину. Погладил. Так, как, наверное, надо гладить, когда кому-то очень страшно и больно.
— Я... я здесь, — сказал я. Голос прозвучал тонко, по-детски, но я постарался вложить в него всю уверенность, на которую был способен. — Я в порядке. Всё хорошо.
Файерлайт поднял голову, посмотрел на меня заплаканными глазами, и вдруг улыбнулся. Такой светлой, такой тёплой улыбкой, что у меня немного защемило в сердце.
— Пойдём домой, — сказал он. — Пойдём домой, дочка.
И я пошёл. Рядом с ним. По тропинке через лес. В дом, который теперь, видимо, станет домом и мне.
Деревня Сир-Холлоу. Дом Старлайт
21:37
Вечером, лёжа в маленькой кроватке (в кроватке! я, взрослый мужик, ветеран партийной жизни, и в кроватке!), я смотрел в потолок и перебирал в голове события дня.
Отец Старлайт... Файерлайт... накормил меня ужином. Говорил мало, но постоянно трогал меня за плечо, будто проверял, что я настоящая и не исчезну. Я молчал. Боялся сказать лишнее. Боялся, что он заметит подмену. Но он ничего не заметил. Или не хотел замечать. Ему было достаточно того, что я жив.
Жив.
Странное слово. Я действительно жив. В каком-то смысле. В чужом теле, в чужом мире, но все таки жив. Я вспомнил разговор с создателем.
Его слова о вере.
Вера.
Я верил в революцию. Верил в товарищей. Верил, что мы строим лучшее будущее. Там, в моём мире, это будущее так и не наступило — по крайней мере, я его не увидел.
А здесь?
Здесь есть этот странный мир. Есть пони, которые, кажется, нуждаются в помощи. Есть отец, который любит свою дочь так, как мой отец никогда не любил меня.
Может быть, это и есть мой шанс? Не повторить старые ошибки? Построить что-то новое? Начать с себя? С этой маленькой фиолетовой пони, в теле которой я застрял?
Я закрыл глаза. Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, как устроен этот мир. Не знаю, смогу ли я здесь что-то изменить. Но я попробую. Потому что если не попробую — значит, зря я всё это получил. Значит, зря тот голос дал мне второй шанс. И значит, что Старлайт напрасна отдала свою жизнь.
Я попробую.
Я верю, что у меня все получится.
Мысли начали путаться, уступая место усталости. Глаза слипались. Где-то вдалеке ухнула сова, и этот звук был таким мирным, таким обычным, что я улыбнулся. Завтра будет новый день. И я встречу его так, как надо.
И Я ВЕРЮ, что он будет лучше сегодняшнего.