Пухляши
До
Пеббл Пай с невозмутимым выражением лица наблюдала за своей тетей Пинки Пай, которая смотрелась в зеркало. Розовая кобыла на мгновение надулась, сделав глубокий вдох, а затем сдулась с неприличным звуком, как сдавленный воздушный шарик. Она попыталась разгладить свои буйные розовые кудри, но потом сдалась, когда кудри дали понять, что у них свои планы:
— Спасибо за попытку, а теперь, пожалуйста, уходите. — Когда Пинки убрала копыто, один локон вытянулся и отвесил ей прощальный шлепок.
— Клянусь, Пеббл, с возрастом он становится всё суетливее, — сказала Пинки Пай, а потом снова вздохнула. Протянув ногу, она коснулась зеркала, постучала по нему раз, два, а потом, прежде чем копыто стукнуло по нему в третий раз, отстранилась, покачав головой. Кудряшки на ее голове теперь казались еще больше, чем раньше, возможно, потому, что их испугал стук по зеркалу.
— Сегодня я должна пойти на ужин и в кино с Твайлайт и Севильей. — Пинки снова вздохнула, и на этот раз, когда она выдохнула, несколько ее локонов сдулись. Они повисли неподвижно, выглядя усталыми, и Пинки нахмурилась, глядя на собственное отражение. — Раньше я никогда не заботилась о том, чтобы выглядеть красиво, но я хочу выглядеть красиво, Пеббл… но посмотри на меня. Моя грива в беспорядке, и… — она протянула вниз оба передних копыта и сжала их на животе, — … вот это. Верный признак того, что я съела слишком много помадки, и теперь у меня есть пудинг, и я не могу сдвинуться с места.
В знак солидарности Пеббл кивнула, а потом потянулась вниз и ущипнула себя за живот через платье. Он был значительным, или так показалось, когда она зажала его между двумя передними копытами и подтянула. На короткую секунду лицо Пеббл исказилось от досады, она слишком хорошо понимала, что проигрывает важную битву в своей жизни, но, скривившись и сузив глаза, вернулась к своему обычному бесстрастному выражению.
У Пеббл тоже было назначено свидание на сегодня, но она не хотела идти. Нет, в данный момент ей хотелось спрятаться где-нибудь в темной комнате и съесть целый галлон ирисового мороженого "Тройная капля". Это казалось единственным вариантом, правда. Раз уж она не могла победить это чувство, можно было поддаться ему и обнять свое будущее "я".
— Я не знаю, что случилось, — сказала Пинки своему отражению в зеркале. — Раньше я могла уплетать целые торты, пироги, пирожные, газировку и все сладкие лакомства, какие только захочу. Конечно, я всегда была немного пухленькой, но с этим можно было смириться. А теперь посмотри на себя, — она сделала паузу, чтобы нахмуриться на собственное отражение, — когда ты садишься на пол, твой пупок касается пола. И я даже не могу вспомнить, когда в последний раз видела собственные соски, когда заглядывала себе между ног. Нет, теперь мне приходится подниматься и откидываться назад перед зеркалом, если я хочу увидеть своих старых друзей. Они даже не пишут писем, они просто встали и ушли от меня.
— Письма? — спросила Пеббл у своей тети. — Я даже не могу увидеть свою собственную почтовую ячейку, если не подойду к зеркалу и не подниму хвост.
— О, это плохо, Пеббл, это плохо. — Пинки Пай начала кивать, и в её ярко-голубых глазах появилось выражение тревоги.
— Я хочу обновить свой почтовый ящик, чтобы доставлять посылки, но я чувствую себя такой толстой и противной.
— Пеббл… эм… — Пинки скривилась и уставилась на отражение Пеббл в зеркале.
— Может ли кобылка быть слишком толстой, чтобы трахаться?
— Пеббл… — Пинки отвернулась от зеркала, и Пеббл подняла голову, а ее тетя посмотрела на нее сверху вниз. — Ооо, Пеббл, зачем ты это сказала? Теперь у меня в голове совершенно новые заботы, и это ужасно!
— Страдания любят компанию, — съязвила Пеббл.
Тетя, казалось, растерялась, и, хотя Пеббл этого не показала, ей было не по себе от того, что она так себя ведет. Иногда… иногда она чувствовала себя лучше только тогда, когда все пони были такими же несчастными, как она, что делало ее анти-тетей Пинки. Когда-то давно Пеббл заметила, что ее тетя Пинки чувствует себя лучше всего, когда она делает всех пони такими же счастливыми, как она сама.
— Не унывай, Пеббл. — Протянув копыто, Пинки легонько, ободряюще коснулась подбородка Пеббл, а затем постаралась убедительно улыбнуться. — Мы должны верить, что те, кто заботится о нас и любит нас, имеют в виду то, что говорят. Может быть, они видят нас не такими, какими видим мы…
— Я уже слышала это раньше.
— Я знаю, и, возможно, тебе нужно услышать это сейчас. Может быть, мне нужно это услышать. Твайлайт и Севилья очень дороги мне. Я все еще разбираюсь в своих чувствах и не знаю, к чему все это приведет, и не знаю, чем все это закончится. Я знаю только одно: мне нужно доверять тому, что они говорят и что чувствуют по отношению ко мне. Но это трудно, потому что есть все эти сомнения, и, скажем прямо, пони в зеркале не совсем мой друг, и мы просто терпим друг друга, но я просто держусь за доверие, которое у меня есть к моим друзьям.
Вздохнув, Пеббл обдумала слова тети и постаралась принять их близко к сердцу. Она ткнула передним копытом себя в живот, снова вздохнула, а затем ее захлестнул поток глубокого и неизбывного стыда:
— Я даже не могу дотянуться до заднего кармана, чтобы растереть его, не делая при этом скручиваний, от которых у меня сводит живот, а бока сводит ужасными судорогами и становится невозможно дышать.
— Пеббл…
— Когда я была маленькой, мне было так трудно общаться с тобой, мы с тобой не очень ладили, и я делала много вещей, которые осложняли наши отношения, и я до сих пор чувствую себя виноватой, потому что сейчас я чувствую себя ближе к тебе, чем к собственной матери. Иногда я даже обижаюсь на свою мать, потому что она действительно может есть все, что хочет, и никогда не набирает ни одного лишнего килограмма. Моя мама — та кобыла, которой я хотела бы быть, но ты, ты… Я могу говорить с тобой о том, о чем не могу рассказать своей матери, потому что ты знаешь, каково это.
Вдохнув с содроганием, Пеббл собиралась сказать еще что-то, выложить все, но ее прервали внезапные, сокрушительные объятия. Никто не мог обнять другого пони так, как Пинки Пай. Никто не мог сделать сладкие, сокрушительные объятия верной смерти такими приятными и желанными. Можно даже сказать, что у Пинки Пай было тело, созданное для объятий, и в нем ощущалось восхитительное хлюпанье.
К изумлению Пеббл, объятия действительно улучшили ситуацию, и она надеялась, что они не закончатся в ближайшее время. Обмякнув, она повисла, словно набитая тряпичная кукла, и позволила тете выжать из себя все гнилые чувства. Плотно закрыв глаза, Пеббл подумала, что если ее тетя Пинки может обнимать идеально, то, может быть, и она сможет. Это было небольшим, но желанным утешением, и уголки рта Пеббл дернулись вверх, а щеки подтянулись.
— На днях я обнаружила не один, а два седых волоска. — Голос Пинки был хриплым от напряжения, и она сжала ноги еще крепче, настолько крепко, что у Пеббл выпучились глаза. — Я такая глупая пони… Я сломалась и проплакала около часа, размышляя о том, что я не только пухлая, жирная пони, но еще и старая. Это очень беспокоило меня, это причиняло мне боль, и все, о чем я могла думать, это о том, что если у Твайлайт, Севильи и меня ничего не получится? В мире полно кобыл и так мало жеребцов, и я действительно начала беспокоиться. Кому нужна пухлая кобыла с седой гривой, когда можно найти пони помоложе, постройнее и не седую? Это меня напугало и привело в бешенство, и я практически опустошила холодильник, а потом еще поплакала, потому что мне было так стыдно за то, что я так много съела, а потом съела еще больше, чтобы подбодрить себя, и, думаю, ты знаешь, чем это кончилось.
— На днях мне подали тыквенное мороженое — тыкву, наполненную мороженым… Сначала я съела мороженое, а потом — тыкву. Слай смотрел, как я это делаю, и мне было не по себе, но мне было все равно. Тыквенные семечки были поджаренными, солеными и вкусными, а тыква — холодной и сливочной… ммм, ммм. — В позвоночнике Пеббл что-то хрустнуло, и на лице кобылки появилось выражение, близкое к экстазу, когда Пинки продолжала давить все сильнее и сильнее.
— О, это звучит здорово, мы должны купить что-то подобное, и разделить это…
— Возьми себе собственное, — сказала Пеббл голосом, который был слишком теплым и эмоциональным, чтобы быть невозмутимым. На самом деле, это была скорее… как всеобъемлющая жизнь, наполненная привязанностью и чувствами.
— Нет, нет, мы должны делиться, — настаивала Пинки Пай, уткнувшись мордочкой в гриву племянницы. Шоколадно-коричневая кобылка в её объятиях просто висела, обмякнув, не делая почти ничего, но в её глазах был блеск, и этого было достаточно, чтобы побудить Пинки продолжать сжимать её.
Пеббл, уже не маленькая, а скорее большая кобылка, еще немного и она станет не меньше своей тети. Хотя она никогда не призналась бы в этом, она дорожила этими моментами, этими восхитительными отвлечениями, и знала, что, когда она вырастет, все изменится так, как она даже не могла себе представить. Взросление — это, конечно, отстой, но в одном Пеббл была уверена: ей всегда будет с кем поговорить — с тетей Пинки.
— Знаешь что, — прошептала Пинки на ухо Пеббл, отчего та вздрогнула. — Я не думаю, что мне нужно что-то делать, чтобы подготовиться. Я уверена, что со мной всё в порядке, и я также уверена, что с тобой тоже всё в порядке, и что всё будет хорошо для нас обеих.
Эгоистичная пони, которая хотела — и требовала — внимания, Пеббл не хотела, чтобы этот момент заканчивался. Она хотела, чтобы тетя была предоставлена только ей, она хотела быть жадной, она хотела потакать своему эгоизму, погрязнуть в нем, как свинья в хлеву. Но она также хотела, чтобы ее тетя была счастлива, и две противоположные силы начали бороться друг с другом. Издав противоречивый вздох — вздох, который выражал всю сущность Пеббл и мог быть выражен только в таких сильных вздохах, — она пришла к выводу, что ей нужно делать.
— Как ты думаешь, мы с Сумаком могли бы пойти с тобой, Твайлайт и Севильей?
— Э-э…
— Не вместе, а просто рядом. Чтобы мы могли одаривать друг друга поддерживающими взглядами с другого конца комнаты.
Все еще держа племянницу за одну переднюю ногу, Пинки подняла другую и стала тереть подбородок, размышляя над глубокомысленным предложением Пеббл. Когда Пеббл не получила ответа, она поняла, что должна поднять ставки, чтобы добиться компромисса, которого она так жаждала.
— Если мы с Сумаком останемся одни, то, скорее всего, будем просто целоваться, и кто знает, к чему это может привести. А ты знаешь, какой Сумак…
— Пеббл, я знаю, какая ты, и мне неприятно это говорить, но в этом вопросе я доверяю Сумаку больше, чем тебе. Я все еще помню горячие источники и твой хитрый план. — С суровым выражением лица (во всяком случае, для нее) Пинки опустила племянницу на землю, развернула ее к себе и посмотрела ей в глаза. — В итоге я обвинила Сумака и так же как и Эпплджек, и мне до сих пор очень стыдно за это.
Выслушав все, что сказала тетя, Пеббл почувствовала, что начинает дуться. В конце концов, она была Невероятной Дурилкой, склонной к приступам дури. Все, что ей нужно было сделать, это стать гормональной — таков был ее секрет, а как кобылка, находящаяся на пороге опасного полового созревания, она всегда была гормональной. Мышцы напряглись, вены вздулись под платьем, и она почувствовала, как на нее надвигается приступ тоски. В горячечном поту вдохновения Октавия написала музыку, посвященную маленьким эпизодам с Пеббл: "Weltschmerz Waltz". Как ни странно, это была идеальная музыка для того, чтобы дуться.
— Ты можешь идти с нами, — сказала Пинки с полуулыбкой-полуухмылкой, от которой уголки ее глаз сморщились. — Но ты должна держаться на почтительном расстоянии. Я не знаю, как к этому отнесутся Твайлайт и Севилья. Договорились?
— Договорились. — Потянувшись, Пеббл протянула копыто и предложила его тете.
С настороженно суженными глазами Пинки ударила копытом о копыто своей племянницы, чтобы скрепить сделку. Несмотря на то что эти двое были такими разными, на мгновение их объединило поразительное сходство. Обе были пони на пороге чего-то нового, обе стояли на пороге перемен, на краю пропасти, которая приведет к новому этапу жизни.
Пеббл была на пороге превращения в молодую кобылу, а Пинки Пай — в зрелую. Уже не юная, но и не старая, Пинки Пай достигла зрелости в полном соответствии со своими возможностями. Хотя она и не осознавала этого, но получилась очень похожей на своего кумира, миссис Кейк, — кобыла, полная бодрости, сил и жажды жизни.
— Итак, позже вечером мы соберемся вместе и проверим друг друга? — спросила Пеббл, и в ее глазах мелькнула надежда.
— Конечно, Пеббл, — ответила ее тетя с веселым кивком. — А теперь пошли повеселимся с теми, кто любит нас такими, какие мы есть…
После
Миллион, миллиард звезд мерцали над головой, превращая небо в успокаивающий оттенок королевского пурпура с облаками более светлых оттенков. Под ними сидели две пони. Розовая выделялась, словно светилась собственным внутренним светом, ее розовость оставалась яркой вопреки темноте. Шоколадно-коричневая — почти кофейно-коричневая — была почти невидима в темноте, чем она часто пользовалась в своих корыстных целях.
В их глазах отражение звезд сверкало, как море, полное бриллиантов, а лунный свет ласкал их серебристым мерцанием. Искры, мерцание, блеск, сияние, переливы — вот что очень нравилось пони, чем дорожили маленькие пушистые четвероногие. И хотя не все из них могли быть богатыми или обладать бесконечным благополучием, у каждого из них могли быть искрящиеся глаза или роскошные гривы, хвосты и шерстка. Это были существа, которые ценили красоту, где бы они ее ни находили, дорожили ею и называли себя так, чтобы напоминать себе об этом.
— Как ты думаешь, что там вокруг? — спросила Пеббл свою тетю, глядя на звезды.
— Сомнительно, — ответила тетя, пожав плечами.
— Странный ответ. — Вздохнув, Пеббл не стала больше поднимать этот вопрос. Когда Пинки предпочитала быть загадочной, она такой и оставалась, и даже веление аликорнов не могло заставить ее выложить все начистоту. — Фильм был очень грустный.
— Конечно, был! — Пинки оторвала взгляд от звезд и посмотрела на Пеббл. — А мне понравилось!
— Ты выглядишь счастливой.
— Я счастлива! — Пинки Пай несколько раз моргнула, ее глаза словно засветились собственным внутренним светом, а уголки рта растянулись в широкой ухмылке. — Ты счастлива, Пеббл?
— Наверное, да. — Пеббл на мгновение задумалась над вопросом и ответом. — Я счастлива, а еще мне немного противно.
— Противно? — Улыбка Пинки стала натянутой, а кончики ее пушистых ушей подрагивали маленькими узкими кружочками.
— Когда я целовалась с Сумаком, я пыталась лизнуть эту штучку в задней части горла, и его чуть не стошнило в наше ведерко с попкорном. — Если у Пеббл и были какие-то чувства по этому поводу, она никак их не проявила, ни в малейшей степени. — Я почувствовала, как его горло сжалось вокруг моего языка, и мне стало очень противно.
— О. — Уши Пинки раздвинулись в разные стороны, и хотя ее улыбка осталась, теперь она была недоуменной. — Пеббл, я не знаю, что сказать. И даже если бы я знала, что сказать, я не знаю, стала бы я говорить это при тебе. Я просто не знаю, что сказать. — Сделав глубокий вдох, Пинки вздохнула и опустилась.
— И Сумак тоже.
При этих словах Пинки Пай начала хихикать, и все ее тело стало покачиваться. Призрак улыбки появился на лице Пеббл вместе с призраком веселья. Пеббл очень дорожила недоуменным выражением лица своей тети, потому что не все пони смеялись, когда она пыталась шутить. Но Пинки… иногда Пинки смеялась, и по какой-то причине Пеббл становилось легче от этого. Приятно, подумала Пеббл, что Элемент Смеха находит тебя комичным.
— Тетя Пинки… — Пеббл увидела, как ее тетя затаила дыхание, чтобы сдержать смех и послушать, что именно она собирается сказать. Поколебавшись, Пеббл начала жевать губу, размышляя, готова ли она к этой теме, но у нее был момент, когда она хотела попробовать стать взрослой. — Тетя Пинки, а ты влюблена?
— Я не знаю, Пеббл! — промурлыкала Пинки, а потом сложила передние ноги на груди, обнимая себя. — Я хочу, чтобы это было так, я думаю? Но я так долго принимала нелепые решения и пыталась удержать недостижимое, что это причинило мне боль, и теперь я не знаю, доверяю ли я себе, в том что знаю, что для меня правильно… и даже если это любовь, она очень смущает, потому что я никогда не чувствовала ничего подобного. Это пугает меня, и сколько бы я ни пыталась над этим хихикать, страх не проходит, так что мне приходится смириться с этим, а это очень трудно!
Возможно, из солидарности, а возможно, чтобы показать, что она слушает, Пеббл кивнула:
— Я тоже не понимаю любви, и это меня пугает. Любовь к тебе, к моим родителям, любовь к братьям и сестрам и, конечно, к Сумаку… — В темноте щеки Пеббл стали румяными и темно-коричневыми.
— Я даже не знаю, люблю ли я Твайлайт в этом смысле, и это меня пугает, потому что я не хочу причинить ей боль, когда-либо, но у меня есть эти сомнения, и они противоречат моим желаниям, потому что я хочу быть с Твайлайт и Севильей… Я хочу… идея провести остаток жизни с двумя моими лучшими друзьями звучит замечательно — это было бы похоже на вечеринку, которая никогда не кончается.
— Знаешь, Пинки, ты можешь быть с Твайлайт, не будучи на самом деле с ней. Просто подумай о моих родителях. Обо всех. Они вместе, но порознь. — Пеббл подумала, что ей есть что сказать по этому поводу, но слова на её языке исчезли, как птица сорвавшись на крылья. Она задумалась о своих потаенных желаниях, о том, чего хочет ее сердце, и начала сомневаться, что именно она должна давать тете советы. У Пеббл были свои собственные искренние признания, которые нужно было озвучить.
Вздохнув, Пинки Пай перевернулась на спину и, покачиваясь на влажной траве, задорно захихикала. В какой-то момент послышалось отчетливое "ойк", но Пинки продолжала безрассудно и с ликованием. Пеббл наблюдала за тетей и довольствовалась моментом — всего лишь одним моментом из многих, что были у нее за ночь. Некоторые из них были неплохими, другие — исключительными, а некоторые, как сейчас, просто приятными.
Беспокоясь за состояние своего платья, Пеббл не последовала примеру тети, но ей очень хотелось сделать это. Она хотела быть обнаженной и свободной под звездами, хотела чувствовать прохладную влажную траву на своей шерстке. Иногда было приятно побыть бездумной пони, даже если эти моменты никогда не казались достаточно долгими. Бремя сознания иногда очень мешало.
— Знаешь, Пеббл, — сказала Пинки Пай, потираясь пышным животиком о траву и виляя хвостом, чтобы разогнать напряжение, — было бы очень по-твайлайтски заключить прочный союз, основанный только на дружбе. Церемония скрепления дружбы навеки? Я даже не знаю, но звучит неплохо. Мне еще столько всего нужно уладить, но сегодня, сегодня все было волшебно. Просто идеально. Просто три друга, которые проводят время вместе.
Сидя на крупе, Пеббл наблюдала за тем, как ее тетя неподвижно лежит в траве. То, как поднималась и опускалась грудь Пинки, когда она дышала, почти гипнотически действовало на Пеббл — это был видимый признак того, что любимая розовая пони живет и дышит. Над ней по небу пронеслась незамеченная падающая звезда, и если бы Пеббл увидела ее, то, возможно, задумалась бы о том, что падающая звезда олицетворяет жизнь в целом.
— Как только Твайлайт и Севилья перестали нервничать и стесняться, все стало так естественно. — Пинки Пай вздохнула, произнося эти слова, и при этом погладила свой пухлый животик. — Знаешь, Пеббл, это забавно. Ты так спешишь вырасти и стать взрослой… ты так торопишься оставить жеребячье детство позади, чтобы стать взрослой… а я… я делала всё наоборот. Я отказывалась взрослеть и вела себя по-жеребячьи до тех пор, пока мне это сходило с копыт. Наверное, я и сейчас пытаюсь выкрутиться, потому что быть взрослой меня пугает, но теперь, когда в моей гриве появились седые волоски, пришло время посмотреть правде в глаза. Мое жеребячье детство закончилось.
— Это не обязательно так, — ответила Пеббл, проявив удивительную мягкость, теплоту и понимание. — Будь как Сумак и иди на дно вместе с кораблем. Никогда не сдавайся. Никогда не уступай. Если нужно, иди на дно.
— Пеббл?
— Выслушай меня. — Пеббл на мгновение собралась с мыслями и подняла голову к небу, чтобы еще раз взглянуть на звезды. Ее губы сжались в напряженную морщинку — необычное для нее выражение лица, а уши прижались к голове. — Как только ты поймешь, чего хочешь, просто стань земной пони и живи с этим. Делай то, что делаем мы. Может быть, у тебя будут жеребята, Пинки, и тогда у тебя появятся товарищи по играм, и тебе не придется сталкиваться с трудностями взросления. А может, и придется, но это будет не так уж плохо, если у тебя будет кто-то, с кем ты сможешь оставаться молодой.
— Знаешь, сколько седых волос я подарила своей маме? — Пинки спросила тихим голосом, в котором, казалось, таился смешок или два.
Пожав плечами, Пеббл смогла придумать, что ответить:
— Это риск, на который ты должна пойти.
— Будущее такое страшное и неопределенное. Происходят плохие вещи. Очень плохие. Твайлайт уходит и исчезает на несколько дней — недель! Недели за неделей. Мне трудно с этим справиться сейчас, и еще труднее будет, если мы поселимся все вместе. Это все, о чем я могу думать. Я много знаю о том, что происходит, потому что Твайлайт разговаривает со мной, и ей нужно, чтобы я подбадривала ее и поддерживала ее надежды, но иногда, иногда мне нужно, чтобы кто-то поделился со мной маленькой надеждой.
Пеббл снова ответила:
— Это риск, на который ты должна пойти.
Если ночное небо — это сверкающее, бесконечное море, то луна должна быть прекрасной, идеальной жемчужиной, редким и бесценным сокровищем. Или, размышляла Пеббл, ночное небо — это сокровищница принцессы Луны, и она делится всеми богатствами Эквестрии со своими подданными, теми, кто осмеливается выйти на улицу после наступления темноты. Она смотрела на огромный, бесконечный гобелен над собой и пыталась думать о чем-то значимом.
На почти бесшумных копытах появилась еще одна пони и объявила о своем присутствии глубокой, каменной тишиной, которую мало кто мог услышать. Не отрывая взгляда от драгоценных, прекрасных звезд, Пеббл слушала, как ее мама садится в траву. Когда она услышала шелест ткани, ее уши насторожились, но она продолжала смотреть в небо.
— Вышла ловить Слая? — спросила Пинки Пай.
— Нет, — ответила Мод Пай. — Сейчас очередь Тарниша. Хотя этот маленький вонючка и сказал мне "мип-мип". И у меня был соблазн задать ему хорошую трепку, но я решила, что мне не стоит беспокоиться. Однако у меня был еще один жеребенок, которого мне пришлось найти, когда моя дочь не вернулась домой в назначенное время.
У Пеббл начались жуткие внутренние муки, а ее каменный внешний вид никак не выдавал ее внутренних страданий. С пересохшим ртом и языком, прилипшим к нёбу, она поняла, что забыла сообщить матери об изменении планов на вечер. Прикусив губу, она ничего не сказала, а сосредоточилась на том, чтобы успокоиться. Она ненавидела подобные промахи, потому что они заставляли ее выглядеть по-жеребячьи, а она терпеть не могла выглядеть по-жеребячьи.
— У меня был самый познавательный разговор с Сумаком после того, как я его допросила, — заметила Мод, и Пеббл достаточно хорошо знала голос своей матери, чтобы заметить, что она раздражена. Конечно, она должна была пошутить, ведь на самом деле она не допрашивала Сумака, верно? Это была шутка, чтобы заставить Пеббл вспотеть, и она сработала, потому что под тканью ее платья появилась неприятная влажность.
— Ой-ой… — Судя по звукам, Пинки Пай тоже уловила слабую, почти незаметную дрожь в голосе Мод, и Пеббл задумалась, в какую беду она попала. Когда Пинки Пай произносила "ой-ой", это означало, что неприятности аховые. Пинки знала.
На мгновение Пеббл подумала о том, чтобы подражать Слаю и броситься наутек. Нет, поняла она, это не сработает: ее мать слишком хорошо натренирована ежедневными марафонскими забегами, пытаясь угнаться за Слаем. Ей пришло в голову, что, возможно, именно по этой причине ее мать остается такой идеальной и подтянутой. Возможно, пришло время самой погоняться за Слаем.
— Я обняла его, сказала "привет", и он рассыпался, как карточный домик.
Пеббл поморщилась, не зная, от чего Сумак мог отречься, чтобы успокоить мать.
— Ну что, Пеббл, есть какие-нибудь признания?
Это была опасная игра, потому что Пеббл не знала, что мог выболтать Сумак. Задняя часть ее гривы вспотела вместе со стрелками и, и она задумалась, как далеко она сможет убежать, если начнет прямо сейчас. Больше бегать было бы полезно для ее фигуры. Она все еще была переполнена после ужина и всей той нездоровой пищи, которую съела в кино. Насколько сильно предал ее Сумак? Она не могла его винить, он должен был спасать свою шкуру, как и она свою.
— Эй, Пинки, ты хочешь знать, что Пеббл и Сумак делали в кинотеатре сегодня вечером? — спросила Мод.
На что Пинки ответила:
— Ну, я знаю, что Пеббл пыталась облизать гланды Сумака.
— О. — Что-то в том, как Мод это сказала, охладило кровь Пеббл. Настолько, что ее суставы затекли, и бежать стало невозможно.
Осмелившись взглянуть на мать, Пеббл сглотнула и прислушалась к нетерпеливому дыханию Пинки. На чьей стороне окажется ее тетя? Спасет ли ее Пинки? В отчаянии Пеббл перешла в наступление:
— Ты не просто обняла его и поздоровалась, я это точно знаю.
— Ты права, — ответила Мод, не сбавляя темпа. — Когда я пришла, Твинклшайн и Лемон Хартс уже вовсю обрабатывали его, и они заставили его рассказать мне, чем вы двое занимались. Как выяснилось, Лемон поднялась к нему в комнату, чтобы поговорить с ним о домашнем задании. И хочешь знать, что Лемон нашла?
— Лужицы волшебного крема из жеребят? — ответила Пеббл, рискуя.
Пинки Пай взорвалась от смеха и зажала рот копытами. Она пыталась сдержать смех, но он вырвался наружу в виде маленьких поросячьих фырканий, и она перевернулась на бок, а все ее тело конвульсивно затряслось от хохота и хрюканья. Что ж, выстрел был сделан и попал в молоко. Пришло время встретить неминуемое уничтожение. Глубоко вздохнув, Пеббл приготовилась встретить забвение.
— Ладно. Ладно. Сидя в кино, мы с Сумаком вместе смотрели один из номеров "Сапфических похождений". У меня были свои причины, и я не думаю, что мы сделали что-то плохое. — Пеббл опустила голову и смерила мать взглядом — первый ход в Большой игре. Изучая свою мать, она пыталась уловить какие-либо признаки, которые могли бы выдать ее реакцию.
Увы, их не было — сегодня Мод была в отличной форме.
— Как ты можешь смотреть порнографический журнал в кинотеатре? — спросила Пинки из-за копыт.
По лицу Пеббл пробежал жаркий румянец:
— У сумаха есть рог.
— Расскажи мне о своих причинах, — сказала Мод таким тоном, что не осталось никакой возможности для отказа.
Когда она отвернулась, Пеббл проиграла Большую игру. Некоторое время она смотрела в траву, потом на звезды, а потом на тетушку Пинки. Каждый сантиметр ее кожи горел страшной лихорадкой, и она вспотела в самых неподходящих местах. Повернув голову, она посмотрела во все стороны, кроме маминой.
— Сумак не сказал, но он велел мне поговорить с тобой и выслушать.
Пеббл с надеждой приподняла уши.
— Так скажи мне, Пеббл, сладкий пирожок из моей собственной печи, почему ты смотрела "Нежное прикосновение Трайбализма" в специальном выпуске "Сапфических похождений"?
Когда Пеббл собралась ответить, получился лишь писк, и поток ненависти к себе почти захлестнул ее:
— Я хотела посмотреть, откликнусь ли я… — Ей не нравилось, как по-жеребячьи звучал ее голос, каким эмоциональным и уязвимым он был. Хуже того, весь смех в Пинки Пай, казалось, умер, и это повергло Пеббл в уныние.
— Рейнбоу Дэш купила его для Сумака, — призналась Пеббл, и эти слова показались ей немного легче. — Он знал о моей проблеме и пытался найти способ помочь, а Рейнбоу Дэш постоянно помогает ему доставать вещи, и мне было очень стыдно из-за этого, слишком стыдно, чтобы говорить об этом с кем-то из пони, даже с Октавией и Винил, и тогда Сумак сказал мне, что Рейнбоу Дэш не сочтет странным, если он попросит что-то такое с лесбиянками.
— О боже… Дэши… — Пинки выдохнула эти слова, а затем ее тяжелое дыхание превратилось в напряженные хрипы.
— У меня есть планы на будущее, и они предполагают большую семью… — Пеббл сглотнула и попыталась сказать что-то еще, но слов больше не находилось. Выражение лица матери было каменным, неподвижным, нечитаемым — и это ужасно пугало Пеббл. В бешенстве она повернулась, чтобы посмотреть на тетю Пинки, и заглянула в эти теплые блестящие голубые глаза, серебристо сверкавшие в лунном свете.
— И вот ты заглянула в журнал, чтобы посмотреть, не разбудит ли он что-нибудь внутри. — Мод моргнула один раз, а затем ее лицо словно застыло.
В ответ Пеббл кивнула, но ее горло было слишком сжато, чтобы сказать что-то в ответ.
— Правда?
— Мод, может, сейчас не…
— Тише, Пинки.
С мучительным выражением лица Пинки Пай замолчала, а Пеббл продолжала смотреть в глаза тете, разделяя ее боль. От этого никуда не деться, и Мод, ее мама, ждала ответа. В этот момент ей казалось, что ее разорвали до самой души, оставив ее обнаженной и голой. Это был, пожалуй, самый неловкий момент в юной жизни Пеббл, и единственное, что удерживало ее на месте, — это Пинки. Их совместный взгляд был сильной, мощной связью, тросом.
Пеббл пожала плечами.
— Ты не знаешь? — спросила Мод.
Пеббл снова пожала плечами и постаралась сделать как можно более честный жест.
— Пеббл Пай, ты тупица… если бы ты просто попросила кого-нибудь…
— Я не могла! — страдальчески прохрипела Пеббл.
— Иди сюда. — Мод сделала жест копытом, пытаясь подманить к себе Пеббл. — Ты не в беде, но ты в беде… иди сюда и позволь мне и моей сестре спасти тебя от тебя самой.
Пеббл не нужно было повторять дважды, и она бросилась на мать. Раздался страшный грохот, как будто две плиты пушистого, приятного на ощупь гранита столкнулись друг с другом. Пеббл почувствовала, как две мощные передние ноги обхватили ее, и стало немного легче. Когда ее обхватили еще одни пухлые передние ноги, Пеббл почувствовала защиту, которой так жаждала, и закрыла глаза, оказавшись в объятиях тех, кому доверяла больше всего.
— Знаешь, Пеббл… большинство проблем, которые возникают у вас с Сумаком, происходят потому, что ты не хочешь подойти к взрослому и попросить о помощи, — сказала Мод, когда Пеббл зарылась лицом в мамино платье.
— Мод, если честно, Сумак действительно обратился за помощью… просто мы не были теми взрослыми, к которым он обратился.
— Пинки, ты высказала потрясающую мысль.
— Я делаю это примерно раз в полнолуние или около того. Твайлайт тоже удивляется. И мне. И я. Возможно, сильнее всех.
Все трое Пай сидели и обнимали друг друга под звездами. Пеббл радовалась этому моменту, этому катарсису: обстоятельства сложились так, что все эмоции выплеснулись на поверхность, и произошел восхитительный взрыв. Теперь оставалось только прийти в себя, а с тетушкой Пинки и ее мамой Мод это будет проще.
— Пеббл, ты так торопишься все утрясти и повзрослеть, — начала Мод и в редкий момент испустила тревожный вздох, от которого Пеббл стало не по себе. — Я знаю, какая ты соревновательная. Это не гонка, и взрослая жизнь — это не финишная прямая. Это начало. Не понимаю, почему ты так торопишься.
К Пеббл подкрался жеребячий приступ сопения, и ей пришлось бороться, чтобы сдержать его. Некоторое время она раздумывала над ответом, но в то же время размышляла, не лучше ли промолчать. Однако молчание привело ее к этому моменту, и теперь, похоже, настало время для слов. Если бы только ей было что сказать. Прижавшись к матери, она мучилась, как выразить свои мысли, и вдруг, словно чудом, поняла, как начать.
— Мама, ты сказала, что твоя жизнь началась, когда ты нашла отца и родила меня. — Она фыркнула, оставив дверь открытой, и оставшиеся начало прорываться наружу. — Я хочу, чтобы моя жизнь началась. Я хочу, чтобы она началась сейчас. Мне надоело ждать. Как будто я самая земная пони из всех земных пони, и бывают моменты, когда у меня внутри все болит от непонятных мне потребностей.
— Это правда, я так и сказала. — Пеббл чувствовала сердце матери сквозь ребра, а ее уши напряглись, чтобы услышать голос матери. — Но Пеббл, до этого момента я была одинока. Изолирована. У меня не было ни друзей, ни пони, которые бы меня любили, ни особенного друга. Я была… я была искалечена одиночеством, и когда я нашла твоего отца… когда я нашла Тарниша, я наверстала упущенное время. В тот момент жизнь для меня началась всерьез, и я захотела испытать все то, что пропустила.
— Да, Пеббл… это правда. — Объятия Пинки стали еще крепче, и раздался сочувственный вздох. — Если подумать, у тебя уже есть особенный пони. У тебя есть друзья. Пеббл, у тебя есть всё то, чего не хватало в жизни твоей матери, моей сестре. Тебе не нужно наверстывать упущенное, тебе нужно притормозить и использовать то время, которое у тебя есть.
В голове у Пеббл что-то щелкнуло. Это была не метафора, как можно было бы предположить, но в ушах Пеббл раздался отчетливый мысленный щелчок, когда слова тетушки Пинки встали на место. По мере того как всё больше сопения выходило аккуратным, упорядоченным потоком, Пеббл поняла, что слова тёти были правдой.
— Ты права. Ты абсолютно права. — Вздрогнув, Пеббл прижалась к матери и сказала таившейся внутри Невероятной Дурилке, чтобы та ушла на время, потому что она не прочь немного побыть жеребенком.
— Эй, знаешь что, Пинки?
— Что именно, Мод?
— Я думаю, из тебя получится замечательная мама, Пинки.
— Правда?
— Да. Правда. У тебя было много практики. Близнецы Кейк, нянька вместе с Флаттершай, все то время, что ты проводишь со Слаем и Альто Клефом, и Пеббл… Пинки, ты лучшая сестра, на которую только может надеяться пони, и я думаю, что из тебя получится потрясающая мать.
— Ну и ну, Мод, когда ты так говоришь… я имею в виду… ну, ты знаешь… э-э-э… — Пинки начала заикаться, и Пеббл показалось, что ее тетя с трудом подбирает слова. — У меня были все эти сомнения и все эти аргументы, а теперь их нет. Куда они делись?
— Пинки, постарайся не волноваться об этом. Пока что мы есть друг у друга, и мы должны извлечь из этого максимум пользы. — В голосе Мод, казавшемся бесстрастным, было удивительно много тепла для тех, кто знал, к чему прислушиваться, и Пеббл слышала это, как и была уверена, что ее тетушка Пинки тоже это слышит.
Обнявшись, две сестры смотрели на звёзды, обнимая вместе обеспокоенную кобылку…