Вскормленная

Только одна, извините

Широко раскрыв глаза, Хоннисакл с восторженным обожанием смотрела на маму, а потом стала тереться щекой о мамину ногу. На рынке она держалась поближе к ней, потому что рынок был опасен для маленьких жеребят. На нее могли наступить, об нее могли споткнуться, ее могли переехать, или, что еще хуже, их могли разлучить. Разлука — это плохо.

Сегодня на рынке она была в облике пегаса, потому что ей нравилось быть пегасом. Быть пегасом было очень весело, и она могла летать, если мама разрешала. Ей не разрешалось летать в помещениях или в общественных местах, и уж точно ей не разрешалось летать внутри замка принцессы Твайлайт Спаркл, какими бы большими ни были его комнаты. Нет, этого просто нельзя было делать.

Она надеялась, что, может быть, сегодня у нее будет возможность полетать, возможно, в парке.

Выбрать маскировку на этот день было непросто из-за правил. Надев ее, она должна была не снимать ее весь день и не менять. Особенно на публике. Если она сменит маскировку на публике, некоторые пони могут расстроиться. Расстроенные пони были плохими, и иногда расстроенные пони источали гадости, которые Хоннисакл не нравились. Хуже того, это сердило ее маму, а ей не нравилось видеть маму сердитой, потому что сердитая мама была страшной мамой.

— Хоннисакл, у кого мы должны купить яблоки?

Подняв голову и идя рядом с мамой, Хоннисакл огляделась в поисках ответа. Прошло всего мгновение, и жеребенок ответил:

— Эпплджек!

— Очень хорошо.

Эпплджек была хорошей пони и всегда милой. Хоннисакл последовала за мамой к большой повозке, из которой Эпплджек продавала товар, и слегка вздохнула, глядя на все эти сладкие, сочные, ароматные, сахарные яблоки. Хоннисакл нужно было много сахара, чтобы оставаться здоровой.

Ну, сахара и любви.

— Привет, Рокки Блоссом, — сказала Эпплджек, когда они подошли ближе. — И Хоннисакл тоже… А ты сегодня просто прелесть, маленькая пегаска. Надеешься немного полетать в парке?

Услышав хихиканье матери, Хоннисакл кивнула.

— Что тебе нужно, Хони?

— Дюжину яблок. — Хоннисакл посмотрела на добрую оранжевую земную кобылу, пока та отвечала, а затем, охваченная теплыми чувствами, крепко обняла Эпплджек за ногу, и та ответила ей тем же. Она потерлась мордочкой о твердую мускулистую плоть и удовлетворенно вздохнула.

— А теперь скажи мне, сколько яблок в дюжине?

Хоннисакл не была к этому готова. Все еще сжимая ногу Эпплджек, она замерла и попыталась придумать неуловимый ответ. Она умела считать до четырех, потому что у нее было четыре ноги. Она несколько раз моргнула и так сосредоточилась, что по ее телу на короткую секунду пронеслось мерцание зеленой магии.

Рокки Блоссом издала слабое, обеспокоенный клекот.

— Не волнуйся, — сказала Эпплджек земной кобыле рядом с собой. — Это была всего лишь небольшая оплошность, не стоит так переживать. — Ободряюще улыбнувшись, она посмотрела на жеребенка, державшегося за ее ногу. — Сахарок, дюжина — это двенадцать. Постарайся запомнить это, хорошо?

— Хорошо! — ответила Хоннисакл, когда ее мать начала копаться в седельных сумках в поисках необходимых бит. — Двенадцать. Дюжина — это двенадцать. Двенадцать яблок.

— Понятно. — Как только Эпплджек произнесла эти слова, Хоннисакл начала брыкаться и хлопать крыльями, а оранжевая земная кобыла посмотрела на Рокки Блоссом. — Знаешь, с каждым днем она становится все милее.

— Очень мило с вашей стороны так говорить, — ответила Рокки Блоссом.

— Я знаю, что это был нелегкий путь. — Эпплджек подняла голову и откинула шляпу, отчего часть ее гривы рассыпалась. — Я думаю, ты поступила мудро, учитывая, сколько проблем было между… нами… и… ими. Только, похоже, больше не может быть никаких "мы" и "они".

— Хотелось бы, чтобы кто-нибудь из пони разъяснил это некоторым другим пони, — негромко сказала Рокки Блоссом Эпплджек.

— Послушай, Рокки, все, что нужно сделать, не делается легко. Мы с тобой земные пони и, думаю, понимаем это лучше многих. — Эпплджек подождала мгновение и была вознаграждена кивком согласия. — Это новый рубеж, Рокки… совершенно новый рубеж, который еще мало исследован. Мы, земные пони, должны первыми идти вперед… мы должны прокладывать новые пути… мы должны проделать тяжелую работу и разобраться со всеми проблемами, чтобы "мягкотелые" могли последовать за нами и почувствовать, что они чего-то добились.

Роки Блоссом нервно, полусерьезно хихикнула и кивнула, соглашаясь.

— Я знаю, что это было трудно, но ты делаешь работу аликорнов, — продолжила Эпплджек.

Повернувшись, Эпплджек начала доставать яблоки из своей повозки и складывать их в кучу. Всего она вытащила тринадцать штук, взяла биты у Рокки Блоссом, а затем начала загружать яблоки в седельные сумки Рокки, не сводя глаз с Хоннисакл, которая все еще беспокойно хлопала крыльями.

Закрывая клапан на седельной сумке Рокки, Эпплджек заметила:

— Интересно, кем она решит стать завтра…

— Мама, почему я не могу надеть костюм аликорна? — спросила Хоннисакл, шагая рядом с матерью, помня о ее более крупных, чем обычно, копытах и о том, как близко она рысит. Она не хотела стать оладьей, размазанной по земле.

Рокки Блоссом, которая была крепкой даже по меркам земных пони, не смотрела на свою дочь, когда та ответила:

— Потому что, когда ты так делаешь, у пони начинаются проблемы. Им легче принять тебя, если ты земная пони, пегас или единорог.

— Почему? — спросил жеребенок.

— Так уж вышло. — Рокки Блоссом устало вздохнула и посмотрела вперед полуприкрытым, почти сонным взглядом.

— Но почему…

— Больше никаких "почему".

Хоннисакл, выпятив нижнюю губу, не сдавалась. Если она не может спросить, почему, значит, ей придется продолжать задавать вопросы. Другие вопросы:

— Могу ли я стать грифоном? Я попробовала перед зеркалом.

— Посмотрим… Как думаешь, сможешь продержаться весь день? — На этот раз Рокки посмотрела на жеребенка, который рысил рядом с ее правым передним копытом.

— Не знаю. — Хоннисакл на ходу пожала плечами. — Можно я буду алмазной собакой?

— Будет лучше, если ты этого не сделаешь, — ответила Рокки Блоссом. — Они все еще сильно пугают пони. А испуганные пони не бывают дружелюбными. Запомни это, Хоннисакл. Страх делает пони глупыми. Помни о правилах.

— Я знаю правила…

— А какое самое важное правило? — спросила Рокки Блоссом.

— Никогда не бери сладости или еду у незнакомцев, — ответила Хоннисакл, и ее лицо погрустнело.

— И почему же, милая?

— Потому что незнакомец может дать мне что-то со шмелиным желе, и тогда мне станет плохо. — Жеребенок не совсем понимал, в чем опасность, но она знала, что ее мама и папа живут в постоянном страхе, что это случится. Если она съест шмелиное желе, даже самую малость, она уже не будет Хоннисалкл — она станет кем-то другим, нехорошим.

Было страшно осознавать, что ты можешь превратиться в монстра. Очень страшно. И на свете было много нехороших пони, а также других нехороших вещей. На свете было много страшных вещей, но это не страшно, ведь у нее есть мама и папа. Вспомнив об отце, она почувствовала себя немного раздраженной и не могла дождаться, когда он вернется домой. Она ненавидела, когда работа отнимала у него время.

По крайней мере, мама оставалась с ней дома.

Парк был огромным, великолепным, чудесным. Здесь был игровой фонтан со струями воды, которые обрызгивали вас, когда вы меньше всего этого ожидали, горка, карусель, которую нужно было толкать, качели и другие веселые игрушки, например шарики на привязи. В центре парка стояли две статуи: принцесса Твайлайт Спаркл и дракон Спайк.

Принцесса Твайлайт встала в героическую позу, расправив крылья, а Спайк выглядел так, словно в любой момент готов был выдохнуть огонь. Он не был большим, но дракон Спайк был известен своей свирепостью и мог стать очень большим, если на него наложить какое-нибудь заклинание роста.

Хоннисакл он очень нравился, и она попробовала стать драконом перед зеркалом. Это было трудно, но не невозможно. Ее мать остановилась у скамейки в парке, сняла седельные сумки и села, устало вздохнув, отчего ее щеки порозовели. Хоннисакл считала, что у ее матери самое смешное из смешных лиц, особенно когда она уставала или изнемогала и становилась косоглазой. Папе нравилось рассказывать о всех маминых смешных лицах, и он дразнил ее. Иногда он обещал заставить маму корчить смешные рожицы позже, когда они останутся одни и Хоннисакл будет уложена спать.

Это всегда вызывало смех.

— Ладно, Хоннисакл, иди и играй. Не уходи слишком далеко, а если возникнут проблемы, ты ведь знаешь, что делать, правда? — Роки посмотрела на дочь усталым материнским взглядом, в котором смешались в равной степени усталость и привязанность.

— Я прибегу сюда, к скамейке, или позову на помощь. — Дочь, прижав уши, с надеждой посмотрела на мать. — Можно я попробую полетать позже? Не прямо сейчас, а позже?

— Да, позже, — вздохнула Рокки Блоссом. — Я буду гоняться за тобой по парку, и ты сможешь влететь во все, что только пожелает твое сердце.

— Ура! — И Хоннисакл с безумной, восторженной ухмылкой бросилась прочь.

Пруд с золотыми рыбками был похож на большой почковидную фасолину, и Хоннисакл любила наблюдать за рыбками, когда они плавали. Ей нравилось плавать, потому что она не тонула, а плавала. Если ванна была наполнена водой, она могла плавать и там, не то чтобы ей нужна была ванна, чтобы помыться. У Хоннисакл были свои средства ухода, которые она все еще пыталась применить на практике.

Порой, когда она пыталась себя вычистить, то прожигала дырки в полу. Упс!

Рыбы в пруду сегодня были активны, некоторые из них даже подплывали и выпрыгивали из воды, отчего Хоннисакл хотелось хлопать копытцами. В некоторые дни она так и делала, а в некоторые — нет. Вокруг лилий и цветов летали пчелы — маленькие занятые пчелки, за которыми Хоннисакл любила наблюдать, когда они выполняли свои пчелиные поручения.

Ей никогда не приходилось беспокоиться о том, что ее ужалят пчелы, как это делали другие пони.

Вокруг пруда водились и другие насекомые, а в пруду плавали букашки, но их съедали рыбы, если они вылезали на поверхность. В изобилии водились гусеницы, жуки и муравьи. Хоннисакл любила муравьев, они были аккуратными, организованными и сообща решали свои проблемы, как земные пони.

— Эй, я тебя знаю!

Голос заставил Хоннисакл поднять голову и оглядеться: ей не понравилось ни звучание голоса, ни внезапно нахлынувшие неприятные эмоции. Ненависть жалила, возможно, как пчела жалит, но она не знала. К ним приближался крупный жеребенок с двумя жеребятами поменьше на буксире. Вздохнув, кобылка поняла, что пора возвращаться к матери, пока не начались неприятности.

— Моя мама говорит, что ты грязная букашка! — кричал жеребенок.

Ненависть, прозвучавшая в этих словах, ужалила ее как ничто другое, и Хоннисакл издала болезненное хныканье, когда ее внутренности свело судорогой. Сколько бы раз это ни происходило, она так и не смогла привыкнуть к этому, и смириться с этим не стало легче.

— Я потерял дядю из-за тебя и тебе подобных! Ты грязный, ужасный жук!

Жеребенок приближался, и его ненависть была так сильна, что у Хоннисакл закружилась голова. Она чуть не упала, прямо в пруд, и с каждой секундой ее ужасная боль в животе становилась все сильнее. Ненависть исходила от жеребенка волнами, и для Хоннисакл они были подобны физической силе, обрушившейся на нее.

— Зачем ты вообще здесь? Никому не нужны такие, как ты!

— Эй! Почему бы тебе не поиздеваться над пони своего размера!

Что-то большое плюхнулось перед Хоннисакл, и она так испугалась, что на этот раз упала в пруд, или упала бы, если бы кто-то из пони не схватил ее. Она почувствовала теплое покалывание магии вокруг себя, которая подняла ее и поставила обратно на ее маленькие изящные копытца.

— Мне так жаль жеребенка, который задирает других жеребят!

Хоннисакл внимательно посмотрела на своего спасителя и ужаснулась. Перед ней стояло огромное существо, похожее на кошку, с огромными крыльями, как у летучей мыши. Она была вся из когтей, шерсти и мускулов, к тому же огромная. Три жеребенка, столкнувшись с реальной угрозой, бросились бежать так быстро, как только могли, и Хоннисакл почувствовала их страх — ужасный, горький и неприятный.

Большой крылатый кот обернулся, и Хоннисакл увидела лицо своего спасителя. Кошка-пони? Она была большой, шоколадно-коричневой, со свирепым прикусом, двумя большими клыками и рыжим ирокезом. Крылья, похожие на крылья летучей мыши, сложились у нее на боках, и большая кошка-пони бросила последний взгляд через плечо на трех убегающих хулиганов.

— Эй, ты в порядке? — Большая шоколадно-коричневая кошечка улыбнулась, и это было действительно ужасно. — Меня зовут Мегара. Не хочу тебя пугать, если что.

После нескольких неудачных попыток Хоннисакл вновь обрела голос:

— Спасибо.

Присев, Мегара протянула лапу с втянутыми длинными изогнутыми когтями и ударила Хоннисакл прямо по ее твердому хитиновому носу:

— Знаешь, может, тебе стоит снова замаскироваться?

Смутившись, кобылка поняла, что она голая, и опустила взгляд на свое блестящее, матово-черное тело. О, это было плохо. Она начала сосредотачиваться, понимая, что ей нужно успеть изменить облик до того, как…

— Хоннисакл!

И снова ее спасительница встала между ней и матерью. Подняв голову, Хоннисакл услышала, как Мегара говорит:

— Эй, все в порядке, все хорошо. Просто мне пришлось прогнать нескольких хулиганов, и она испугалась. Думаю, я напугала ее больше, чем хулиганы.

— Я видела все, что произошло. — Рокки Блоссом просто стояла, широко раскрыв глаза, и смотрела на Мегару. — Я знаю тебя… ну, я знаю твоего отца и твою мать. Спасибо за то, что ты сделала.

— Эти двое — Слай и Альто. — Мегара жестом указала на двух жеребят, первого — единорога, второго — пегаса. — Они мои братья. Я нянчусь с ними. Слай Пай, Альто Клеф, поздоровайтесь с…

— Меня зовут Рокки Блоссом, — представилась земная кобыла. — Мою кобылку зовут Хоннисакл.

Вернув маскировку на место, Хоннисакл помахала копытом и улыбнулась.

— Привет, — сказал Слай, немного стесняясь. — Я не дал тебе упасть в пруд.

— Спасибо. — Хоннисакл тепло улыбнулась жеребенку, чего она не могла сделать без своей маскировки. Она также помахала ему ногой, а затем посмотрела на жеребенка-пегаса, который оставался на некотором расстоянии. Подняв копыто, она тоже помахала ему.

— Альто немного стесняется. — Мегара сделала жест лапой, чтобы маленький застенчивый жеребенок подошел, и после некоторого колебания Альто, хлопая крыльями, бросился к ней. — Над ним тоже издеваются, потому что он заикается. — Обхватив передней лапой гораздо более мелкого жеребенка-пегаса, Мегара высунула свой шершавый кошачий язык и ласково лизнула его, вызвав у него стон отвращения.

Прошло несколько минут, но Хоннисакл поняла, что Альто и Слай примерно ее возраста, или, по крайней мере, примерно ее размера. Они казались достаточно дружелюбными, и когда она посмотрела на свою мать, то почувствовала что-то… что-то сильное и хорошее. Различать эмоции было делом непростым, но Хоннисакл смогла это понять. Надежда.

Ее мать, Рокки Блоссом, надеялась.

— Знаешь, я могла бы присмотреть и за твоим жеребенком, — предложила Мегара. — Слай — несносный паршивец…

— Неправда!

— А заикание Альто мешает ему заводить друзей. — На лице Мегары появилось проницательное выражение. — А ты похожа на Октавию, когда она целый день безвылазно сидит с ними обоими.

— Она просто полна энергии, — промурлыкала Рокки Блоссом, виляя хвостом туда-сюда. — Мы весь день бегаем по делам, а она даже не устала. Любовь вокруг нее заряжает ее энергией.

Хоннисакл опустилась на землю у края пруда и посмотрела на Слая, который сорвал одуванчик и рассматривал его. Альто прижался к Мегаре и, казалось, был немного потрясен всем, что только что произошло. Маленькая кобылка, снова ставшая пегасом, грелась в любви, которую разделяли два брата и их сестра. Это было похоже на лекарство от боли в животе, и от этого боль внутри нее утихала.

— Это было бы очень мило с твоей стороны. — Рокки Блоссом улыбнулась Мегаре, а потом села в траву. — Я бы хотела, чтобы у Хоннисакл были друзья, но никто не хочет играть с ней, а оставлять ее в яслях я не имею права.

Еще раз взглянув на Слая, Хоннисакл увидела стебель одуванчика, торчащий у него между губами. В бледно-кремовой гриве жеребенка виднелась полоска ярко-розового цвета. Как она ни старалась, ее внимание привлекла эта розовая полоска, и ей стало очень трудно смотреть жеребенку в глаза. Второй одуванчик был сорван, а затем съеден, что заставило Хоннисакл хихикнуть.

— Это было очень тяжело, — сказала Рокки тихим, напряженным голосом, и на ее лице появились первые признаки глубоких переживаний. — Мы переехали сюда, в Понивилль, потому что считалось, что это такой толерантный город. В Филлидельфии были проблемы, большие проблемы, но там были такие же, как она. Мы приехали сюда, чтобы уехать от большого города и всех его проблем, и мы… — Слова замерли у нее на губах, и она покачала головой.

Альто, не желая больше цепляться за ногу Мегары, взобрался на свою гораздо более крупную сестру, хлопая маленькими крылышками, и устроился на ее спине, между ее крыльями, положив свой маленький подбородок ей на голову. Слай перебрался поближе к Хоннисакл и продолжил есть зелень. Глядя на маму, Хоннисакл чувствовала ее грусть.

— Понивилль — самый толерантный город в Эквестрии, а она здесь единственная в своем роде, — сказала Рокки, с трудом выговаривая слова и разочарованно покачивая одним копытом. — Я понимаю… Я понимаю… Правда, понимаю. Я знаю, что случились очень плохие вещи. Но Хоннисакл ничего такого не делала. Она хорошенький маленький жеребенок, единственная ее вина в том, что она немного прожорлива на сладости, но она ничего не может с этим поделать.

— Понивилль должен быть прекрасным, толерантным городом, и по большей части так оно и есть. Но быть мантикорским отродьем тяжело. Пони, похоже, думают, что я собираюсь съесть их жеребят. К моему отцу и матери наверняка придут родители тех хулиганов и расскажут о том, как я пыталась загрызть этих трех малышей, и в какой-то момент кто-то из пони выйдет из себя. В Понивилле много чего есть, но он не идеален.

— Да, — ответила Рокки, — наверное, не идеален.

— Зато в Понивилле много любви. — Хоннисакл повернулась, чтобы еще раз посмотреть на Слая, и издала испуганный писк, обнаружив, что он стоит рядом с ней. В его глазах был безумный блеск, и кобылка откинула голову назад, подальше от жеребенка.

— Ты действительно не против присмотреть за Хоннисалкл? — спросила Рокки с легкой, нерешительной заминкой в словах. — Я не могу найти ни одного пони, который согласился бы это делать. Мне пришлось бросить работу, и теперь мы едва можем позволить себе платить за дом.

— Я не против помогать время от времени. — Мегара улыбнулась, показав улыбку, похожую на медвежий капкан. С клыками. — Но у меня учеба, и время от времени мне приходится спасать Понивилль от таких вещей, как грязевые монстры или гигантские параспрайты-убийцы.

Моргнув несколько раз, Рокки Блоссом улыбнулась:

— Я была бы очень признательна.

С пугающей внезапностью Слай потянулся, коснулся носа Хоннисакл и воскликнул:

— Теперь ты водишь! — Затем он помчался быстрым галопом, его розовая прядь подпрыгивала над лицом, а сам он хохотал как псих.

Хоннисакл просто сидела, никогда прежде не испытывая ничего подобного. Она смотрела на свою мать, ее широкие мерцающие глаза вопросительно смотрели на этот момент и думали, что делать дальше. Через несколько секунд Хоннисакл услышала, как мама говорит:

— Не сиди просто так, глупышка, беги за ним! Ты должна прикоснуться к нему, чтобы он снова стал водить. Давай, беги!

Хоннисакл, хлопая крыльями, побежала за Слаем, ничего не зная о правилах этой странной, новой игры. Мегара бросилась прочь, прижавшийся к шее Альто; маленький жеребенок-пегас испустил беззвучный крик паники, подпрыгивая на спине сестры. После нескольких минут колебаний Рокки Блоссом присоединилась к импровизированной игре в пятнашки — это была первая игра ее кобылки с жеребятами ее возраста, — и она счастливо рассмеялась, радуясь, что ее дочь нашла друзей.

Такова жизнь в Понивилле.