Автор рисунка: Noben
Глава шестая Глава восьмая

Глава седьмая

Сталин никогда не ощущал чувства привязанности к флоту. Тысячу раз признавая почти божественное могущество артиллерии, несокрушимость бронетехники, стойкость пехоты и коварство авиации, он, будучи хозяином огромной континентальной империи, к кораблям всегда относился с толикой оскорбительного безразличия. Он, писавший книгу самой разрушительной войны в истории человечества строками огненных сполохов по перекопанной снарядами земле, привык считать боевые корабли скорее статусными игрушками живущих вчерашним днем империй Старого и Нового Света, чем действенным инструментом. Впрочем, флот никогда не мог пожаловаться на пренебрежение со стороны товарища Сталина. Закладывались и проектировались новые корабли, совершенствовалось вооружение, принимались смелые прожекты… Но любимым детищем товарища Сталина он никогда не был.

Однако, когда за облаками показались зыбкие контуры брониносца «Пони темный», Сталин на мгновенье даже ощутил подобие восхищения – столько в этом гиганте было величественной силы и той особой дремлющей энергии, которая свойственна только боевым кораблям. Брониносец шел вперед малым ходом, как объяснила Рэйнбоу Дэш, и со стороны, в мешанине густых кучевых облаков, казался огромным небесным островом, густо поросшим деревьями. По мере приближения становились видны детали, выступающие из туманного небытия – «Пони темный» словно проявлялся в реальном мире из какого-то пугающего измерения грез, на глазах обретая хищный металлический окрас.

 — Курс наперерез! – скомандовал Сталин.

 — Так точно, товарищ-капитан-адмирал Сталион! – закричала Пинки Пай, резко перебрасывая штурвал. Органы управления воздушным шаром были далеки от идеальных, корзину ощутимо тряхнуло. Но это было единственное средство воздушного транспорта в их распоряжении. Рэйнбоу Дэш, оценив высоту, на которой шел «Пони темный», сразу сказала, что даже пара выносливых пегасов не сможет поднять товарища Сталиона на брониносец. Оставалось воспользоваться воздушным шаром Пинки Пай, который, по счастью, был заправлен и готов ко взлету.

Вблизи «Пони темный» производил еще более грозное впечатление. Сталину отчего-то вспомнился линкор «Севастополь», такой же стальной зверь, кажущийся неуклюжим, но неуклюжестью не травоядного животного, а дремлющего на солнышке матерого волкодава. Только «Пони темный» дал бы, пожалуй, старенькому «Севастополю» сто очков форы. Три огромные трубы лениво курились дымом, но не ядовито-черным, как от скверного антрацита, а едва ли не белоснежным. Тысячетонный корпус с размещенной в центральной части приземистой боевой рубкой, был окрашен не в привычный серо-оливковый цвет боевых кораблей, а в темно-голубой с металлическим отливом. Цвет, казалось бы, мягкий и спокойный, но отчего-то кажущийся опасным. Как будто намекавший на то, как быстро спокойное летнее небо может обратиться кипящей грозой.

И выглядеть опасным у «Пони темного» были все основания. Сталин оценил бортовые батареи, расположившиеся по всему корпусу брониносца. Иные были размером с крепостную башню – сотни тонн закаленной стали, расчехленные орудия смотрят куда-то в зенит. Спаренные зенитные автоматы по сравнению с ними казались скромными пехотинцами рядом с закованным в сталь рыцарями. Но Сталин, ни разу не видев «Пони темного» в бою, мог представить, какую плотность огня могут они создать, прикрывая корпус от гибельного огня легких кораблей или пегасов-торпедоносцев. Орудия главного калибра впечатляли еще больше. Если Сталина не подводило зрение, в их огромные дула мог бы поместиться целиком воздушный шар Пинки Пай.

И весь этот утыканный орудиями металлический остров, весящий, должно быть, тысячи тонн, уверенно полз вперед, оставляя за собой узкий дымный хвост. Никаких крыльев, никаких несущих винтов, никаких реактивных двигателей.

«И это только флагман четвертого Эквестрийского флота, — подумал Сталин, ощущая, как холодеют копыта с каждой минутой приближения к гиганту. — Можно представить, на что способна хотя бы одна ударная эскадра… Вот на чем держится истинная сила Принцессы Селестии. Надо думать, несколько машин такого класса, зависнув над мятежным городом, быстро заставляют его обитателей вспомнить все правила дружбомагии…»

Но было и нечто, наполнившее его сердце теплой уверенностью и сознанием собственной правоты. Высоко над «Пони темным» трепыхалось крошечное пятнышко, хорошо различимое даже с большого расстояния. И ему не требовалось обладать зоркостью грифона, чтобы определить в нем развивающийся на флагштоке кусок ткани. Кумачево-красного цвета.

 — Хорош, да? – Рэйнбоу Дэш выскочила из облаков на стремительном вираже и, мгновенно сбросив скорость, пристроилась параллельным курсом к воздушному шару, так, чтоб можно было разговаривать.

 — Впечатляет, — лаконично отозвался Сталин.

 — Конечно, впечатляет! – голубая пегаска даже тряхнула радужной гривой. — Ты еще не видел его в деле, усатый! Когда он стреляет, звезды дрожат на небе! Просто крутость крутости!

Но у него не было времени на восхищение. И без того уже потеряно множество драгоценных его крупинок.

 — Какова ситуация на борту?

 — Доставила твое сообщение в тамошний ревком. Они очень обрадовались. Правда, они не знают, что нас всего трое!

 — Все, что в наших силах.

 — Ты мог бы позвать Принцессу Луну!

 — Слишком много времени требуется, чтоб связаться с ней. А времени как раз и нет. Кроме того, она – наше секретное оружие, которое не стоит демонстрировать сегодня. А что до численности, товарищ Рэйнбоу, не забывайте, что наша цель – не вступать в драку, а помощь революционному экипажу увести корабль в безопасное место.

Рэйнбоу Дэш хрюкнула от смеха и даже поперхнулась небольшим облаком.

 — Попробуй увести такую громадину! Даже если бы она шла полным ходом…

 — На наше счастье, мятеж на «Пони темном» вызвал замешательство в Кантерлоте. Принцесса наверняка даже подумать не могла о таком развитии событий. Флагман, основа монархической власти, незыблемый оплот… Кроме того, она слишком привыкла полагаться на пегасов. Не представляя, насколько в действительности ваша агитация умела успех среди них.

 — И пегасы еще вставят ей перо в причинное место, усатый!.. – с готовностью кивнула Рэйнбоу Дэш. — Дай только время!

 — Сейчас в Кантерлоте лихорадочно решают, что делать, и снаряжают погоню. «Пони темного» спасла только решительность. Подняв красный флаг, он сразу же покинул клаудсдейловские верфи. Значит, у нас есть какой-то запас времени… Очень небольшой, как мне кажется…

 — Посадка! – оглушительно закричала Пинки Пай. — Посадка! Пожалуйста, пристегните ремни! Экипаж благодарит вас за то, что вы воспользовались услугами компании «Аэро-Кексик»! Посадка!

Воздушный шар устремился вниз, как падающий камень. Окрашенная в серый цвет бронированная палуба стала приближаться так быстро, что Сталин едва не раздавил зубами мундштук трубки. Мелькнули стекла иллюминаторов, изогнутые шипы антенн, тросы, разноцветные вымпелы, фигурки экипажа, брезентовые чехлы спасательных бочек. «Пони темный» был настоящим летающим городом, и тысячи его деталей пронеслись перед глазами, быстро смазавшись в круговерть тысячи оттенков.

«Мы сидим в быстро падающей соломенной коробке с большим розовым пузырем, — подумал Сталин, и мысли эти заскакали холодными острыми камешками. — Стоит сейчас одному зенитному автомату повернуться и…»

Но ни один автомат на повернулся в их сторону. Огромные пушки остались в неподвижности.

Когда до палубы оставалось немногим более двух метров, Пинки ловко дернула какой-то трос, и падение прекратилось. Так резко, что ком в горле, который ощутил Сталин от внезапного рывка, вполне мог оказаться его собственной трубкой.

 — Я спущусь вниз, товарищ Пинки, — сказал он, берясь за ограждение корзины. — А вы в воздушном шаре займите позицию над кораблем и контролируйте воздушное пространство. Нам как никогда нужен хороший наблюдатель. В случае тревоги, немедленно подавайте сигнал.

 — Так точно, товарищ Сталион! – отрапортовала Пинки, хватаясь за балластный мешок.

Поборов искушение закрыть глаза, Сталин оттолкнулся от корзины и прыгнул вниз, на плывущую под ними бронированную палубу. Прыжок оказался лишен изящества. Коснувшись копытами металла, Сталин заскользил – сказался резкий порыв бокового ветра. Он потерял равновесие и наверняка бы упал, уронив заодно и репутацию Поннивильской коммунистической ячейки, если бы рослый серый пони не пришел ему на помощь, мягко схватив зубами за хвост и вовремя удержав.

 — Приятной посадки, товарищ Сталион! Как ощущения?

 — Интересные, — заметил Сталин, с опаской поглядывая на качающуюся под копытами палубу. — Когда я организовывал десант кавалерийских частей, я меньше всегда думал о том, каково лошадям, когда их скидывают с неба на землю…

 — Простите?

 — Не обращайте внимания. Я лишь хотел сказать, что рад ступить копытом на территорию первого в Эквестрии революционного корабля, поднявшего красный флаг!

Удержавший его от падения пони был достаточно примечателен. Рослый, необыкновенно статный, скромной пегой масти, с коротко подстриженной гривой, короткими же усами и изображением двух скрещенных пушечных банников на крупе, он производил впечатление настоящего «воздушного волка» — при том, что пегасом не был.

 — Разрешите представиться, — он козырнул, приложив копыто ко франтовато заломленной бескозырке. — Олкфед, старший канонир «Пони темного». И глава революционного комитета.

 — Значит, вы главный на борту, товарищ Олкфед?

 — Так точно. Точнее, я тот, кто пытается навести относительный порядок на этом летающем курятнике. Офицеров-то, по сути, и не осталось. Кто сразу сбежал, кого в облака покидали, как началось… Нет многих штурманов, мичманов, лоцманов, навигаторов… Осталось душ сто пятьдесят поней да пегасов. Чудо, что нам удалось запустить двигатель да отчалить, пока адмиралы-единороги зубами щелкали…

 — Значит, быстрее ваш корабль не разогнать?

 — Разве что если выдать экипажу все наличные запасы гороха, — старший канонир товарищ Олкфед развел могучими ногами, покрытыми густым слоем татуировок. — Тут ведь дело не в команде. Движители получают энергию от громовых облаков, которые пегасы стаскивают в специальные казематы. Сейчас запас почти на нуле. Мы ведь стояли на ремонте, когда… Словом, когда все началось. Пришлось отваливать как были.

Несмотря на не очень оптимистичный настрой Олкфеда, экипаж «Пони темного» не производил пораженческого впечатления. Фигуры на палубах двигались собранно и ловко, с грациозностью цирковых пони, которым ничего не стоит запрыгнуть в узкое кольцо или прогарцевать на передних ногах. Бездельников здесь не было, каждый член экипажа был занят своим делом. Несмотря на подавляющее количество пегасов, встречались здесь и обычные пони, которые ничем не выказывали своего страха перед воздушной стихией. Сталин обратил внимание на две фигуры, стоящие за спиной Олкфеда и словно бы ждущие своей очереди вступить в разговор.

 — Это наш ревком, — пояснил Олкфед, поймав взгляд Сталина. — Сейчас представлю. Боцман Овеног и старшина второй статьи Урт.

Эта парочка была непохожа друг на друга в той же мере, в какой сам Сталин был не похож на главу здешнего ревкома. Боцман со странным именем Овеног оказался юной пони, возраст который Сталин навскидку оценил бы лет в десять. Даже не юная кобыла, а сущий жеребенок, пусть и носящий свою бескозырку с не очень скрываемой гордостью. Серая шерстка и почти белая грива дополняли образ, но не «воздушного волка», а, скорее, юного гардемарина, впервые оказавшегося на палубе боевого корабля. Или вовсе застенчивой гимназистки. При виде Сталина боцман Овеног смущенно потупилась, хлопая длинными ресницами. И Сталину наверняка бы еще долго пришлось терзаться разгадкой этого странного назначения, если бы не случай.

Один из пробегающих с деловитым видом пегасов оступился, наступив на швартовочный трос, подвернул ногу и, не успев воспользоваться крыльями, растянулся на палубе, рассыпав целый ящик деталей, который держал в зубах.

В одно мгновенье Овеног преобразилась.

 — Ну ты, курица безногая! – рявкнула она так, что с бедного пегаса слетела бескозырка, а Сталин от неожиданности едва не отпрянул. — Ты, кляча столетняя, сейчас у меня парить будешь! А ну не лежать! Вперед! Колбаса лошадиная! Ощипаю и в суп брошу! Встать! Живо! Падаль дурная! Желудок скотский! А ну встать, так тебя растак через шканцы двадцать раз! Плети отведаешь!

Только сейчас Сталин заметил, что, несмотря на юный возраст, боцман Овеног является обладателем кьюти-марки. И даже не удивился, увидев изображение маленького и изящного девятихвостого кнута. Когда испуганный пегас испарился, боцман Овеног снова стала застенчивым жеребенком, смущенно ковыряющим копытцем палубу.

Старшина второй статьи Урт производил более благообразное впечатление, возможно, благодаря очкам, делавшим его лицо почти интеллигентным, или гривы, которая, будучи немного длиннее заведенных на клаудсдейлском флоте фасонов, придавала своему обладателю некоторый оттенок вольнодумия и либеральности. В остальном же старшина Урт был вполне обычным ультрамариновым пегасом средней комплекции, с бутылкой яблочного сидра на крупе.

 — Нас троих в ревком выбрали, стало быть, — канонир Олкфед закурил папиросу, от едкого дыма которой у Сталина начали слезиться глаза. — Нам, значит, и отвечать за эту братию…

 — Четкого плана мятежа, насколько я понимаю, не было?

 — Какой там план… Только когда капитана и старших офицеров в облака выкинули, до самих дошло, что натворили. Какая там революционная сознательность… А мятеж начался из-за яблок. На борт яблоки червивые доставили. Экипаж отказался их есть. Тогда капитан построил всех и приказал всыпать по десять плетей каждому отказавшемуся. Ну и тут словно черти в нас вселились… Все припомнили проклятым прихвостням Принцессы. И как голодом морили, пока офицеры ананасами объедались, и плети незаслуженные, и ругань, и обиды… Все припомнили.

 — Нижние чины встали под революционные знамена почти в полном составе. — доложил Урт. — И младшие офицеры – в значительном количестве. У нас агитационная работа давно ведется. Я – секретарь подпольной партийной ячейки на «Пони темном». Агитировали, даже газету подпольную, «Краснокрылый пегас», распространяли… Но даже не мечтали, что сам товарищ Сталион ступит копытом на освобожденную от капиталистического отребья палубу!

 — Теперь мы вместе, товарищи! – сказал Сталин. — И встанем плечом к плечу в этом бою, в котором коммунизм переломает своим стальным кулаком хлипкий хребет кантерлотской монархии. В этот день красный флаг, который, подобно цветку, распустился над палубой вашего корабля, станет символом нашего единства, выкованного во многовековом горниле пролетарской борьбы.

 — Ишь как ладно излагает, каналья, — уважительно пробормотала боцман Овеног, немного краснея. — Сразу видно, что грамотный товарищ, не чета нам, клячам грязножопым. Учитесь, черти непарнокопытные!..

Сталин ощущал, что его присутствие и в самом деле ощутимо подняло боевой дух команды. Даже бунт бессмысленный и беспощадный должен иметь перед собой какую-то цель, иначе он становится подобен плаванью корабля в кромешном тумане, лишенном маяков. Боевого запала экипажа «Пони темного» хватило на то, чтобы сорвать с себя натерший шею рабский хомут, но мало кто из них представлял, что делать после этого. Не было ни подготовки, ни плана действий, ни каких бы то ни было долгосрочных перспектив. Так крестьянская кобыла лягает дерзкого обидчика, совершенно не задумываясь о том, что будет делать дальше.

«Наивны и молоды, — саркастично отметил «внутренний секретарь», всегда бесстрастный. — Их спасало только замешательство Кантерлота. Никто не ожидал такой дерзости. Но эти пони даже не представляют, с чем им придется иметь дело. Весь королевский флот отправится за ними в погоню, как только во дворце осознают истинный размах происходящего».

Сталин хорошо помнил восстание на броненосце «Потемкин», одну из первых страниц в книге революции, страницу печальную и короткую. Восставший броненосец, бросивший вызов огромной империи, тоже прошел этим путем, подобно комете прочертив ночное небо народного сознания, чтобы, оставив яркий след, испариться в небытии.

Тогда мы были слабы, Коба, напомнил он себе. Мы ничем не могли помочь «Потемкину», лишь наблюдали, как он, преследуемый всем миром, отчаянно мечется, теряя силы и уверенность. Нам пришлось оставаться зрителями в том бою, обреченными смотреть, как тает в ледяном море чадящий революционный огонек. Тогда ты обещал себе, Коба, что такое не повторится. Поклялся именем Карла Маркса, что отныне ни один товарищ не погибнет вот так, лишенный помощи и брошенный всеми. И каждый, кто поднимет красный флаг, сможет почувствовать плечи товарищей, вставших с ним в один ряд.

Брониносец «Пони темный» не повторит печальной судьбы того, другого корабля.

И он — Сталин или Сталион, неважно — сделает все возможное для этого.

 — Что с вооружением? – спросил он резко. — Корабль сможет принять бой, если возникнет такая необходимость?

Канонир Олкфед скривился.

 — Разве что если против баржи. Главный калибр опечатан, там магический замок, который мог открыть только капитан. Так что главного калибра у нас нет, товарищ Сталион. Осталась только вспомогательная крупокалиберная артиллерия.

 — Крупокалиберная?

 — Флотская система вооружений, — подсказал старшина Урт. — К крупокалиберной артиллерии относятся все орудия с калибром ствола более крупа среднего пони. Таковых у нас на борту – четыре батареи по пять орудий. Из них в строю и готовы к бою – одиннадцать.

 — А прочее вооружение?

 — Жопа мохнатая да блохи кусачие – вот наше вооружение! – брякнула боцман Овеног, опять краснея. — Это отродье портовых потаскух, пока мы на ремонте стояли, не погрузило бомбы. Дети мерина и свиноматки! Идем пустые, как мое брюхо! Всего арсенала – полторы сотни снарядов да малый комплект для автоматов.

 — На полчаса боя, — хмуро заметил Олкфед, сплевывая свою папиросу за борт. — И то, если противник будет равным. Возьмутся за нас всерьез – не продержимся и четверти часа. Так что единственный шанс спасти свои хвосты – драпать на той скорости, что есть.

 — Партия разработала план, — сказал Сталин. — Надежда есть, товарищи. Вот карта. Надо достичь этой точки.

 — Горы?

 — Да, товарищ председатель ревкома. В горах подготовлено надежное место. Глубокая долина, в которую можно будет опустить ваш корабль и замаскировать его. Даже если по нашему следу пойдет погоня, ей ничего не найти.

Члены ревкома переглянулись. По их глазам Сталин понял, что не так они представляли себе революцию. Они хотели сражаться, пусть и без шансов на победу. А им предлагали бегство.

Но здравомыслие победило.

 — Дотянем как-нибудь… — вздохнул Олкфед, поглаживая короткие густые усы. — Топлива должно хватить. Боцман Овеног, свистать всех наверх!

 — В… хвост себе свистни! – гневно отозвалась серая пони. — И так идем на предельной! Ты бы, баран толстозадый, не про топливо думал, а про то, что будем делать, если эти ослолюбы за нами пустятся!

 — Успеем, — неуверенно предположил Олкфед. — Они не решатся. Нам бы еще часа четыре ходу – и все. Там уже не достанут…

 — Кто тебе эти часы даст, жопа вислобрюхая? Принцесса Селестия? В любой момент нам на голову насрать могут, чучело ты седогривое! Вот насядет на тебя эскадрилья пегасов с торпедами, посмотрю, куда ты хвост свой засунешь! Или даже «Вандерболты»!

 — Спокойно, товарищи, — рассудительно сказал Сталин. — В этой ситуации нам остается лишь сплотиться перед лицом противника и рассчитывать на свои силы. Помощи ждать неоткуда, значит, мы должны сами позаботиться о своих жизнях.

 — Ох, жарить мою бабушку, как ты прав, товарищ! – не удержалась боцман Овеног. — Только все это как опилки супротив сена. Перехватят нас на полпути – говно еще три дня сыпаться с неба будет…

Они все – в одной большой ловушке, подумалось Сталину. «Пони темный» оказался вовсе не так грозен, как виделось со стороны. Рано или поздно в Кантерлоте сообразят, что в военном отношении он не является серьезной опасностью. Лучше пусть это случится поздно.

Тревожное чувство кольнуло его изнутри тонкой ледяной иголочкой. Не бывает так, Коба, чтоб брошенные на ветер поводья подхватил счастливый случай. Надежен лишь тот план, каждая деталь которого тобой учтена и расписана. Но сейчас у них нет даже плана, лишь безумная надежда совершить невозможное. В прошлом ему случалось совершать невозможное, но всякий раз ему казалось, что терпение мироздания уже порядком истощено. Нельзя делать невозможно раз за разом и надеяться на то, что пронесет. Рано или поздно должна придти расплата.

Сталин огляделся. Небо вокруг «Темного пони» было укрыто густыми клубами облаков, похожими на безалаберно сделанные детьми украшения из ваты, но явной опасности не таило. Бездонная синь и, где-то бесконечно далеко внизу, аккуратные прямоугольники пашен, изумрудные кляксы лесов и похожие на россыпи леденцов городишки. У него не было причин беспокоиться. Но Сталин ощущал точащее его изнутри беспокойство, возникшее с той секунды, когда он коснулся копытом палубы.

Возможно, в этот раз совершить невозможное будет труднее, чем когда бы то ни было раньше.

К тому моменту, когда он увидел скользящую над палубой голубую комету с радужным оперением, чувство беспокойства уже вызрело в уверенность. Уверенность, оставлявшую на языке горький хинный привкус.

 — Палундра! – опустившаяся на палубу Рэйнбоу Дэш тяжело дышала, даже язык вываливался изо рта. — Уффф… Плохие новости, товарищи. Пинки Пай передает, что видит два корабля позади нас. Идут тем же курсом и быстро нагоняют. У нас есть минут двадцать.

 — Ох, любить меня под телегой кверху лапами! – боцман Овеног присвистнула. — Погоня! Вот и полетали, гуси вы беременные!

 — Уйти никак не успеем?

 — На этом-то корыте, на малом ходу? – Рэйнбоу Дэш фыркнула. — Нас даже мой Танк догонит!

 — Скорость не увеличить, — подтвердил Олкфед уныло. — Да и корпус не выдержит. И так двигатели в раздрай…

Сталин ощутил, что все собравшиеся сейчас смотрят на него. И члены ревкома, и Рэйнбоу Дэш, и замерший на своих местах экипаж. Эти пони и пегасы ждали его слова. В эту решающую минуту они все безмолвно вверили ему свои жизни. Потому что верили.

Верили в пони, который умеет делать невозможное.

 — Товарищи… — получилось хрипло, но Сталин быстро обрел контроль над собственным голосом, заставил его звучать гулко и громко. — Послушайте меня. Вам может показаться, что мы на пороге серьезных неприятностей. Но это не так. Революция не знает неприятностей. Это – испытание на нашем пути. Гидра капитализма тщится показать нам свои острые зубы, еще не зная настоящей коммунистической хватки. Это – испытание для нас, товарищи. Проверка нашего революционного духа, нашей выносливости, нашей решительности в достижении поставленных задач. Это тот момент истории, об который, как алмазы о наковальню, проверяется наша пролетарская сознательность. Если мы, наперекор всему, выстоим, если окажемся не сломлены даже перед лицом превосходящих вражеских сил, если не опустим головы и не дадим вновь забить себя в капиталистические колодки… Значит, мы победим. Значит, выйдем из этого испытания с высоко поднятой головой. А история, товарищи, судит не взирая на счет матча. Это значит…

 — Насовать им горячих каштанов полную жопу!..

 — Почти, товарищ боцман, почти. Товарищ председатель ревкома! Объявляйте боевую тревогу! «Пони темный» как настоящий пролетарий, примет этот бой!

...