Четыре ноты Апокалипсиса

Четыре ноты Апокалипсиса

— Технологии! В этом городе никогда не думали о технологиях!

Вайнд слушал наставника вполуха. Будучи обычно уравновешенным пони, каждый раз, представляя своё очередное «открытие века» (для обычного земного пони, стоит отметить, он создавал иногда действительно фантастически полезные штуки, но любил драматизировать), он включал режим слегка безумного учёного и мог часами размышлять о высоких материях.

— Во всём цивилизованном мире времена года сменяются магически. Даже зебры — зебры! — уже два десятка лет пользуются этим, уже далеко не передовым, проявлением магического гения. Но, как это ни удивительно, сегодня я благодарен Понивиллю за его презренную консервативность в этом вопросе. Тебе никогда не казалась странной моя метка?

Спустя несколько секунд Вайнд неожиданно понял, что это был не риторический вопрос. Он не мог припомнить случая, когда его наставник перед презентацией своих творений о чём-то его спрашивал. Тем более всего через пару минут после того, как начинал свою речь:

— Ну-у, вообще-то да, но ведь не все метки должны трактоваться буквально.

— А имя?

На этот вопрос ответить было проще.

— Семейная традиция?

— Бинго. Хелис — это, если не вдаваться в подробности, подвид лиры. И метка у меня в виде лиры. Чёрт, да даже мою бабушку звали Лира, и её музыку знал последний мул в Эквестрии, — Хелис на пару секунд замолчал. — И в то же время у меня абсолютно нет музыкального слуха! Но, как ты сам сказал, не все метки означают то, чем кажутся на первый взгляд...

С этими словами Хелис сдёрнул ткань со своего последнего творения. Под ней оказалась довольно небольшая, с новорождённого жеребца высотой...

— Я назвал её Лирой Времени.

— И она?..

— Озвучивает время.

Заметив замешательство в глазах Вайнда, Хелис пояснил:

— Вернее, технически, она предсказывает время. Видишь ли, дело в том, что нашу жизнь можно представить в виде железной дороги, всё разветвляющейся и разветвляющейся. И если примерно сказать, где мы окажемся через пару минут ещё вполне реально, чем дальше мы заходим, тем сложнее всё становится.

— И это смог кто-то доказать?

— О, в этом есть некоторая ирония. Это одно из очень немногих открытий, совершённых за последнее столетие в этом городке. Твайлайт Спаркл довольно подробно описывала свои эксперименты. Жаль, я не был с ней знаком — всё-таки это было лет семьдесят назад... — Хелис опять замолчал, задумавшись о чём-то своём.

— Раз так, как далеко эта штука надёжно показывает?

— Звучит, — поправил Хелис. — На самом деле, интересный вопрос. Твайлайт мало изучала музыку времени, но думаю, что для конкретного существа максимум через сутки начнутся слишком сильные помехи. А если ещё и сообщить ему результат... — изобретатель покачал головой.

— Как-то не особо полезно.

— Именно. Но, как я уже сказал, я благодарен Понивиллю. Из-за всех этих глупых традиций здесь очень мало магических шумов. Благодаря чему можно услышать судьбу Места, — последнее слово было произнесено заговорщическим шёпотом. — В нашем случае, Понивилля. Надёжные данные в диапазоне порядка недели! Ладно, давай наконец включим её.

Изобретатель начал подкручивать различные переключатели и рычажки вокруг лиры. Что было довольно нехарактерно для ранних прототипов, к которым приложил копыто Хелис, управление казалось понятным даже простому смертному. По крайней мере, три самых важных показателя: направление (которое сейчас было выставлено на ноль), диапозон (выкручен на максимум) и немного загадочное «шаг»:

— Пожалуй, поставлю его в посуточный режим. Каждая нота будет означать новый день. Это будет довольно интересно, я никогда не записывал больше, чем пару дней.

Ах, вот оно что. Это был уже не ранний прототип.

Хелис дёрнул рубильник. Вайнд довольно смутно представлял себе, как должна звучать нормальная лира, но можно было сказать точно, что эта не была нормальной. И это выражалось не только в неестественности звучания.

Её звук проникал в самую душу. Первый «диньк» был насквозь обыден и даже скучен. Второй был полон торжественности. «Забавно, — подумал Вайнд, — именно завтра будет празднество дня летнего солнцестояния». Но дальше...

Звук, в сравнении с которым скрежет гвоздя о доску покажется музыкальным откровением. И вместе с ним ощущение, будто ты страшно, неизлечимо болен. Ещё нота — тяжёлая, почти ощутимо сшибающая с ног. И чувство, будто прошёл через все войны мира и во всех проиграл. Следующий звук был одновременно самым противно громким и убийственно тихим звуком в истории. Характеристика «опустошающий» ему бы подошла лучше всего.

Можно было подумать, что это были три страшнейших звука во Вселенной. Увы, они, даже вместе взятые, меркли в сравнении с последним. Он не был особо кошмарным или пугающим. Просто он был Последним. Слыша его, вы понимали, что это Конец — причём в самом страшном и неотвратимом смысле этого слова. И потом тишина...

Вайнд обнаружил, что лежит на полу, прикрывая уши копытами и крыльями, страшно болящими от неестественного угла разворота. Возможно, это был первая в истории попытка заткнуть уши крыльями:

—Ч-ч-ч-ч-чт.. чт... ЧТО это было?

Хелис выглядел на удивление спокойным. Вайнд, не будь он в таком шоке, мог бы даже заметить в его глазах мрачное торжество:

— Как вариант, она просто не работает. Или работает неправильно.

Пегас уже слегка пришёл в себя:

— Но вы и сами в это не верите.

— Именно.

— Тогда повторяю свой вопрос.

— Что ж, скажем так: мы увидим конец света с лучших мест первого ряда.