Зарисовки

(Без названия)

— Наконец, — подумал единорог, вставая на небольшой холм.

Перед его глазами встал отталкивающий пейзаж. На отвесной скале стоял заброшенный, старый, наполовину разрушенный замок в готическом стиле. Лучи восходящего Солнца проходили сквозь арки и разбитые витражи. Игра света и тени заворожила единорога, и только через несколько минут он вернулся в реальность. Сконцентрировав внимание на входе в замок, он использовал магию телепортации и через несколько секунд уже стоял перед открытыми дверями.

Зайдя внутрь, единорог не обращал внимания на изящную архитектуру замка, а искал глазами то, зачем пришёл. Он искал оружие, о котором слагали легенды. Он искал последний серебряный меч. Пройдя в центр замка, единорог увидел не высокую статую короля, который погиб в первые дни гражданской войны. На его ремне висел каменный меч. Сломав его, единорог увидел отделение, в котором лежал настоящий. Меч блестел от попадающих на лезвие солнечных лучей, но тут из–за угла вышел старый пегас.

— Ты готов взять на себя эту ношу?

— Да, — ответил единорог, перерезая ему горло.

Тот упал, а лезвие как будто стало блестеть ещё больше. Жеребец вышел из замка и огляделся вокруг. Рассветало. Солнце уже встало над горизонтом. Пришло время вернуться к этой войне…

Поджёг

Смерть – это только начало. Таковы были мои последние слова. Затем меня сожгли заживо. Это было решение народа, а не власти. Меня обвинили в убийстве одной кобылы, но я его не совершал. Разве можно убедить в этом разъярённую толпу? Меня привязали к дереву, облили керосином и спросили:

— Твои последние слова?

— Смерть — это только начало.

Какое — то время спустя…

— Принцесса! К нам начали поступать странные письма…

— И о чём же в них говорится? – спросила Принцесса Селестия влетевшего в её покои стражника.

—  О тлеющем трупе, который ходит по ночным улицам Понивиля… и смеётся.

Суд

— Пинкамина Диана Пай! – прокричал судья в попытках привлечь внимание зала и присяжных, — Вы обвиняетесь  в убийстве Рейнбоу Дэш и, по неподтверждённым данным, около двадцати пони. Присяжные, огласите свой вердикт.

— Она виновна, — в один голос прокричали они.

— Казните её!!! – кричали некоторые пони из зала.

Всё это время, пока зал наполняли яростные крики, Пинкамина сидела, молча склонив голову. Потом, несколько стражников схватили её за плечи и потащили в подземелье. Бросив её за решётку, один из стражников сказал:

— Конвой прибудет завтра утром и отвезёт тебя в Тартар.

Решётка закрылась. Один заключённый обратил внимание на новую сокамерницу.

— Смотрите ребята! Кобылок подвезли, — сказал он, подходя к Пинкамине.

Вдруг она набросилась на него с криком, от которого кровь стынет в жилах. Пинкамина перегрызла ему горло и, проглотив кусок  мяса, сказала другим заключённым:

— Не меня с вами закрыли, а вас со мной.

Капли свежей крови капали на бездыханное тело жеребца, который ещё секунду назад был жив.

Старый рояль

Мы уже давно запланировали переезд, но копыта дошли только сейчас. Весь дом был забит коробками со всяким хламом: посудой, одеждой, подарками и книгами. Моя жена – Дэка, пегаска цвета летнего заката с тёмно-зелёной гривой, паковала вещи в коробки, а я, выставлял их на крыльцо. Иногда я встречал наших соседей и рассказывал что мол, да, переезжаем. Они желали нам удачи и говорили, как им жаль терять таких хороших соседей так, будто их это на самом деле волновало. Не важно, через двадцать минут должны прибыть две кареты. Она для вещей, а вторая для нас. Путь от Кантерлота в Понивиль займёт где — то  день, от силы два.

— Дорогой, — позвала меня Дэка, — остался только чердак.

— Не волнуйся, я сам там разберусь, — сказал я, поцеловав  её в щёку.

Она засмущалась и молча кивнула. Поднявшись по винтовой лестнице, я оказался на чердаке. Ничего особенного здесь не было. Уже стояли заготовленные коробки. Ещё более не нужный хлам. Открыв первую попавшуюся мне на глаза, я был приятно удивлён. В ней лежали плакаты, которые зазывали прийти на моё выступление в Кантерлотском замке.

Да, хорошие были времена. Вдруг, сильный порыв ветра распахнул круглое окно. Повернувшись, я увидел колышущийся на ветру кусок ткани, который прятал его. Мой старый рояль. Я чуть было не забыл что он здесь. Подняв крышку и сдув пыль с клавиш, я начал играть свою первую песню. Из-за того, что рояль был расстроен, звук был страшным, зловещим.

— Почему ты перестал играть? – спросил меня до боли знакомый голос.

Это была не Дэка. Со мной говорил тёмный силуэт, появившийся из пустоты.

— Из-за тебя, — ответил я, захлопнув крышку.

— Но разве ты не хотел славы, когда заключал сделку со мной?

— Не такой. Меня до сих пор боятся, считают чернокнижником, продавшим душу. Все! Соседи, почтальон, жеребята, мои старые друзья, – чуть ли не кричал я.

— Не все. Дэка так не считает и тем более ты сам этого хотел.

— Милый, ты закончил? – крикнула снизу Дэка.

— Да, кареты прибыли?

— Ждём только тебя.

Когда я спускался по лестнице, силуэт прошептал мне вслед:

— Ты не убежишь от меня, никогда.

Я пропустил это мимо ушей. Загрузив карету, мы тронулись.

— А почему ты не взял… — начала было Дэка, но я её перебил.

— Это в прошлом. Теперь есть только ты и я.

Она улыбнулась и мы обнялись. Наверное, она жалела о том, что я прекратил играть, но это было не самым важным для неё. Я посмотрел в окно. Прощай, наш старый дом. Прощайте, ненавистные соседи.  Вдруг мою голову как будто сжали в тиски, а перед глазами встал серый призрак с красной гривой. В ней красовалась одинокая седая прядь.

— Цикл продолжается, – сказал он моими губами.

(Без названия)

От работы дохнут кони,

А от скуки чахнут пони.

Такая надпись была аккуратно вырезана на деревянном столе в Общественной библиотеке Кантерлота. Её оставил земной пони около студенческого возраста. В данный момент он сидел чуть правее своего поэтического творения, ожидая следующую «жертву». Студент развлекался довольно необычно. Двустишье было написано несколько дней назад, в очередном приступе скуки. Жеребцу захотелось поиздеваться над посетителями библиотеки. Чаще всего, кобылки прочитавшие надпись возмущенно вздыхали и  отсаживались, оставляя земного пони в гордом одиночестве. Жеребец горел желанием провоцировать и быть провокатором. Иногда, он мог часами стоять перед зеркалом и спрашивать себя: «Чем я лучше других?».  Внешность отпадала сразу, ничего примечательного в ней не было. Такая же, как у всех грива и окрас шкуры. Талант? Тем более. Студент ещё в детстве смирился с бездарностью своего умения – стихосложения. Но нельзя отрицать, что эта способность, помогла ему веселить друзей и быть в центре внимания. Шли годы, и многое изменилось, а детское желание быть увиденным и услышанным – осталось, из-за чего у жеребца часто возникали проблемы с преподавателями. Он нередко прибегал к обидным строчкам, придуманным на ходу, когда считал, что его друзей обидели.

За окнами стоял холодный апрельский день. Несмотря на начало календарной весны, небо все ещё затянуто серыми, густыми облаками. То ли у пегасов возникли проблемы с контролем погоды, то ли произошло что-то ещё. На земле ещё лежал снег, потихоньку превращаясь из белоснежного покрывала, в комья коричневой грязи.

Жеребец пустым взглядом смотрел в окно, пока в его поле зрения не попала она. Кобылка рыжего окраса, напоминала ему свет солнца, прятавшегося среди тёмных туч. Пегаска как будто светилась изнутри, согревая душевные раны окружающих. Взяв медицинский словарь с нижней полки ближайшего к входу книжного шкафа, кобылка окинула взглядом необычно забитый читальный зал, и приметила пустое место рядом с вышеупомянутым земным пони. Он не вызвал в ней никакой неприязни, и пегаска подсела к нему. Наоборот, он даже заинтересовал её, но кобылка не могла понять почему. В эту секунду жеребец вспомнил о надписи. Его залило краской и студенту пришлось отвернуться к окну. Он боялся реакции кобылки. Ему хотелось греться в лучах её солнца. Все сомнения были развеяны смешком. Жеребец резко повернулся, и увидел улыбку на мордочке пегаски. Затем она открыла словарь и углубилась в чтение.

Через час пегаска ушла, а земной пони продолжал сидеть и смотреть в книгу с названием «Смысл жизни». Он не различал слов, полностью погрузившись в свои мысли. В тот день на столе появилась ещё одно двустишье:

Ты прекрасна как свет,

Но увы, скажешь нет…