Чудо в перьях. Заметки ксенофила

Знакомство. Дурочка с переулочка.

Я собирался свалить и пойти пить пиво. Но тут в магазин зашла девушка.

С чего начать-то? Пожалуй, с запаха.

Ненавижу запахи, ненавижу. Хуже только музыка.

Музыка выжила меня из «Седьмого Континента». Там я тоже стоял за прилавкам, разбавляя своими финно-угорским лицом стайку узбечек. Они были отличные, эти узбечки: им всё по барабану. Даже музыка. Не знаю, кто её ставил. Всё время одну и ту же. Такая мелодия – «ту – ри – пам – пу – пу – ру, дзынь-ба-бам, дзынь-ба-бам». Оно выедала мне мозг, это «дзынь-ба-бам». И сделать с этим было ничего нельзя, потому что продавец работает в том числе и ушами. Нет, не так: любой работающий — работает ушами. Уши ему даны, чтобы слышать, что ему говорят. Я был хорошим продавцом. Но «дзынь-ба-бам» победило, и я свалил.

Меня взяли сюда, потому что предыдущий продавец уволился. Наверное, из-за запаха.

Да, пора бы представиться. Меня зовут Серж. Для близких – Серёжа. За «Сирожу» или «Сер — гея» могу засветить в хохотальник, но чаще просто перестаю общаться. Моя фамилия неинтересна вам, а отчество неинтересно мне. Папаша у меня был, как говорили в прежние времена, скотиной. Так что на его похороны я не ездил. Мама была хорошей женщиной, её я сам схоронил. Кстати, умерли они в один день с интервалом в год. Хотя много лет не общались и знать друг друга не хотели. И тем не менее.

Это было самым мистическим и загадочным событием в моей жизни – до десятого ноября этого года, когда со мной произошло кое-что поинтереснее.

Я работал на 17-й Парковой, на углу, в магазине «Лариска». На вывеске у нас мышь белая. Внутри, точнее внизу – мы в полуподвале – мрачная комната с высоченными стеллажами, пропитанная запахом кормов. Для собак, для кошек, для птиц, для крыс. Да-да, для крыс. Есть такие граждане, что разводят у себя дома крыс. Декоративных, но я большой разницы не вижу. Как-то раз к нам пришёл какой-то хипстер, у которого крысак сидел в капюшоне куртки. Натуральный серый крысак, здоровенный такой. Муся – это наша вторая продавщица – крыс боится до одури. Как у неё хватило духу не завизжать, не знаю. Обслуживать крысолюба пришлось мне. Хипстер ещё и выпендривался: ему, видите ли,  нужен был бельгийский «раттенфуттер классик». Который вообще-то сняли с производства, но вот его крысак, оказывается, любит именно это. У нас он, как на грех, был, но пришлось лезть на самый верх стеллажа. Я вообще-то боюсь высоты, а лесенки у нас хлипкие. И чуть не навернулся, пока доставал эту упаковку. Которая и стоила-то всего триста пятьдесят рублей, но парень развонялся, что, дескать, в интернете дешевле. Я спорить не стал. Но понадеялся, что его крыса хоть иногда использует этот капюшон в качестве туалета. Представьте, угадал. Этот придурок пришёл к нам через два дня, в той же куртке, но без крысы и капюшона. И предъявил претензии, что от нашего корма у его крысы случился продристон. Я позвал нашего главного, он человек ушлый. Тот с хипстером поговорил и продал ему кучу всяких лекарств для крысака. А я просто тихо поржал в углу.

Кстати, к корму крысиному я нормально. Он хотя бы не так воняет, как кошачий. Или собачья хавка для мелких пород. Не знаю, из какого дерьма её делают, но для меня это настоящий ад. Когда мне приходится идти в тот угол, где у нас пакеты с роял-канином для йоркширов, меня реально подташнивает. Хотя был ещё такой корм для попугайчиков, не помню чей – украинский, кажется. Вот он смердел страшно, даже клиенты мне говорили. Я напел в уши главному, и он  в конце концов это дерьмище куда-то дел. Теперь у нас для попугаев итальянский, нормально упакованный и не пахнет. Ну, почти.

Да, у меня хорошее обоняние. Впрочем, это как сказать. Знавал я одного перца, он парфюмер-любитель, делает авторские ароматы. Вот у него – да, обоняние. Он может по запаху определить, сколько ты выпил вчера и чего. Я так не могу. У меня обоняние просто хорошее. К сожалению, я живу в Москве, а это не самое благоуханное место на свете. Хотя благоуханные места ещё хуже. В ЦУМе на первом этаже у меня сразу начинает болеть голова. А ещё было дело, приятель затащил меня в «Иль де-Ботэ» — выбирал парфюм любимой маме. Меня там чуть не стошнило от мешанины запахов. В этом смысле корма всё-таки получше: к середине дня я обычно принюхиваюсь и на вонь почти не реагирую. Если только не завезут чего-нибудь новенького, конечно. Тогда я страдаю два-три дня, пока не привыкну. Но это всё-таки лучше, чем «дзынь-ба-бам».

Ещё одна беда – почему-то считается, что к нам можно с животными. В обычный магазин баба с мопсиком не сунется: знает, что выгонят. А к нам типа только в путь. Одна бабища повадилась покупать у нас чаппи для своего кабыздоха, и всегда притаскивала его с собой. Не было случая, чтобы тварь не опрокинула что-нибудь или не попыталась что-то стащить. Однажды кабыздох вёл себя подозрительно смирно. После бабкиного ухода я обнаружил под стеллажом свежую какаху. Вот радости-то было.

Да, вы угадали, я не люблю животных. Хотя это тоже как посмотреть. Некоторых я так просто обожаю. Поросяток, овечек. Даже коровёшек и коровяточек. Но я готов их любить только по частям. В тарелке. С кетчупом я их люблю. Или хотя бы с горчицей.

А живых – увольте. Живность – это грязь, шерсть и вонь. Извините, опять про это, но что поделать? Тот же запах кошачьей мочи — для меня это как пенопластом по стеклу тереть. Я просто не могу находиться в квартире, где живёт кошка. Потому что, как бы там не старались хозяева, вонь кошачьего туалета пропитывает в квартире всё. Вообще всё. И её нельзя ничем вывести. Собаки в этом отношении получше – они хотя бы делают это на улице. Но у них есть шерсть, голос и зубы. Они всегда норовят облаять, а то и укусить. Не было случая, чтобы самая милая, самая добренькая собачка на меня не ощерилась и не обгавкала. Я особо не в обиде: они чуют, что я им не друг. Да, я им не друг. Хотя не настолько, чтобы по вечерам разбрасывать вокруг дома отраву. Я знаю ребят, которые этим занимаются. Несколько раз я им давал полезные советы, но сам ничего такого не делал. Во-первых, это бессмысленно – травить собак. Сдохнет одна – появится другая. Во-вторых, по-настоящему неприятные собаки отраву чуют, а вот какой-нибудь глупый йоркшир её действительно сожрёт. И помрёт на руках у маленькой девочки, которая потом всю жизнь будет меня заочно ненавидеть. Я не хочу, чтобы меня ненавидели всю жизнь, даже заочно.

Ну и вообще: нарушать правила – это не с моим счастьем. Сколько себя помню, в любом сомнительном деле я всегда оказывался крайним. Все, все как-то вылезали сухими из воды, а я платил за всех, с процентами. Так было с детского садика, когда детишки могли измываться надо мной сколько угодно, но стоило мне схватить лопатку и броситься на обидчика, как невесть откуда выскакивала воспиталка. В школе та же фигня: стоило мне не выучить или не подготовиться, как меня вызывали к доске. Выкручиваться я не умел, и получал заслуженную двойку. С тех пор я понял, что мироздание меня не любит. И никогда ни в чём не надеялся на удачу.

Вот о чём-то таком я и думал в тот ноябрьский вечерок. И ещё о том, как бы уйти пораньше.

Была пятница, и у меня на эту пятницу запланировано сладостное свидание. В баре «Чертовка» меня дожидались – я на это очень, очень  надеялся – две подружки, блондиночка и шатеночка. То есть кружечка светленького Бланш де Брюссель и кружечка тёмненького Бургунь де Фландр. Это коричневое бельгийское пиво, которое отчасти примиряет меня с жизнью. По своим тогдашним доходам я мог позволить себе две кружки того и другого и чего-нибудь перекусить. После этого я заходил в «Перекрёсток» и брал ещё две-три бутылочки Бургуни, а также маленькую водку и какой-нибудь хавчик. А дома меня уже дожидался свежескаченный с ру-трекера фильмец.

Да, моя жизнь далека от совершенства. Хотя это опять-таки как посмотреть. Я молодой высокий блондин в самом расцвете сил: дурь уже вся вышла, а тридцатник ещё не стукнул. У меня отличная фигура, плоский живот и, между прочим, замечательная эрекция. Её можно в учебных фильмах для школьников показывать, такая она замечательная. Потому что кому ещё она нужна? Нет, бывает, что и нужна, но именно что бывает.

Также у меня два незаконченных, но всё-таки высших образования и однушка на улице Вилиса Анониса. Понятия не имею, кто это. Кажется, какой-то латышский революционер. А может, литовский. В детстве эту улицу все называли «улица Онанизмуса», а теперь – «Анонимуса». Это совсем рядом с 17-й Парковой и баром «Чертовка». Была ещё машина, маленькая тойотка, я её продал. Не моё это — водить. Да и ехать-то мне особо некуда.

А так у меня всё нормально. Мне не хватает мелочей – нормальной работы, жизненных перспектив и более-менее любимой женщины. Пустяки, в общем-то.

Вы скажете, что молодой высокий блондин в цветущем возрасте должен жить по-другому. Да я согласен, согласен я. Я всеми руками за. Но на мою долю другой жизни почему-то не завезли. Завезли только «чаппи» — и ещё какой-то новый корм для черепашек, который мне нужно где-то разместить, прежде чем я, наконец, пойду на свою свиданку. От которой меня отделяет именно эта груда черепашьей хавки.

Итак, я думал обо всём об этом, когда верхняя дверь хлопнула. Послышался звук шагов –неуверенный, но усиливающийся. Кто-то спускался вниз.

В мои планы это не входило. Я собирался запихнуть куда-нибудь черепашьи обеды и свалить.

 - Закрыто! – проорал я, проклиная себя за то, что не запер вовремя дверь.

 - И-извините пожалуйста, — послышался очень робкий голосок, — н-но у вас там н-написано до д-двадцати н-ноль – ноль… я б-быстренько…

Я поднял голову.

На пороге стояло ужасно тощее, нескладное, нелепое создание.

Сначала я подумал, что это парень. Какой-нибудь нефор, много их сейчас развелось. Потом я заметил жиденькие волосёнки, свисающие из-под розовой шапочки, и огромные глаза. Они, наверное, были бы красивыми, если бы под ними не было таких же огромных синяков на пол-лица. Личико тоже было бы ничего, несмотря на лошадиную нижнюю челюсть, как у Ксюши Собчак. Если бы только оно было не таким унылым и затравленным. Но всё-таки было видно, что это девушка.

Приглядевшись, я приметил, что одета девушка не по погоде. На ней была какая-то нелепая грязно-жёлтая кофта и джинсики. Точно не для наших ноябрей. Ножки, ими обтянутые, были тоненькие и кривенькие. В общем и целом, эти было как раз то самое, что моя покойная мама называла «отворотясь не наглядишься».

Стояла девушка тоже странно – привалившись плечом к железному косяку, холодному даже не вид.

 - П-пожалуйста, — пролепетала она, — мне очень н-нужно…

«Наркоманка, что-ли?» — подумал я, но тут же с собой не согласился. Сидящих на веществах я видал, и это был явно не тот случай. Она была похожа на смирную домашнюю девочку, с которой случилась какая-то беда.

Ну, это бы я понял. Но было в ней ещё что-то такое, что-то неправильное, фальшивое и, как бы это сказать, чреватое. Поэтому сочувствия к бедняжке я не почувствовал. Наоборот, внезапно захотелось развернуть незнакомку на сто восемьдесят градусов и дать ей хорошего пинка под самый копчик. Нет, даже не пинка. Пинчища. Такого, чтобы она взлетела наверх, как птичка, и там бы уже разревелась. А я бы закончил дела, позвонил бы главному, запер двери. Чтобы потом выйти, найди её – скорчившуюся и рыдающую – и угостить несколькими хорошими ударами в бок, вытереть ноги и лицо и кофточку и следующим могучим пинчищем отправить по направлению к ближайшей помойке.

Естественно, ничего такого я не сделал. Вместо этого я убрал взгляд и буркнул что-то вроде «проходите».

 - М-можно? – ещё раз спросила девушка, не делая попыток приблизиться.

 - Да, можно! – злобно рыкнул я и вернулся за прилавок. Пока между полками шарится хотя бы один клиент, надо быть начеку и контролировать дверной проход. Из зоомагазинов тоже иногда пытаются уйти, не расплатившись. А эта конкретная девочка совершенно не внушала мне доверия. С ней было что-то очень не так. Моя интуиция об этом орала.

 - Мне к-корм нужен. Для… — она явно пыталась что-то вспомнить. – Для к-кролика, — наконец, сообразила она. – С-сено.

 - Вон там, — я показал на третий стеллаж вдаль, где стояли упаковки «Моей эко-фермы».

Она осторожно, бочком, прошла мимо меня и быстро юркнула в проход. Я только заметил, что на джинсиках у неё – как раз в том самом месте, куда хотелось пнуть – у неё то ли грязный потёк, то ли след от ботинка. Может, кто-то её и в самом деле отоварил.

Я вздохнул и тут меня как током ударило.

От девушки остался запах. Очень необычный. Это был какой-то странный парфюм, остро-сладкий, но с примесью пахучей кухонной приправы вроде хмелей-сунелей. Сочетание было почти противоестественным, но вот именно что почти. Через секунду я понял, что хочу вдохнуть его ещё раз.

 - Девушка! – позвал я.

Никто не ответил. Хуже того, из-за полок послышался странный звук. Странный и неприятный.

Проклиная себя за доверчивость, я рванул с места и быстро обогнул стеллаж, готовый увидеть что угодно. Но не то, что я увидел на самом деле.

Пачка кроличьего корма была разорвана – скорее даже растерзана – и рассыпана по полу. А девушка склонилась над ней в позе пьющего оленя и поедала эту дрянь.

Буквально поедала. Ртом.

Увидев меня, она тоненько запищала и, не поднимаясь с коленей, шарахнулась так, что вмазалась в стену.

 - Я заплачу! – закричала она. – У меня есть деньги!

Она каким-то очень неловким движением вывернула карман джинсиков. Затрещала ткань. Посыпалась какая-то мелочь, мелкая и грязная.

Но мне было всё равно. Психованная девка устроила безобразие. Это давало мне моральное право выкинуть её на мороз и наградить тем самым пинчищем.

Я схватил её за руки…

Потом я думал, на что же это всё-таки похоже. Пожалуй, на то, как лопается воздушный шарик. Или как будто ты выныриваешь и вдыхаешь воздух. Или как после долгого запутанного вранья тебе, наконец, говорят правду. Нет, всё это будет не то. Пожалуй, больше всего это похоже на пробуждение, только не полное, а частичное. Как будто ты спал, но не весь, а как бы избирательно. Спал по какому-то вопросу, извините за выражение. Но теперь проснулся и видишь, как оно всё на самом деле.

Вот примерно такое чувство возникает, когда лопается аура. И становится видно, что за ней.

Передо мной стояло – на мелко трясущихся ногах – существо, похожее на маленькую лошадку. С жёлтой шёрсткой и розовой гривкой.

Когда я познакомился с ней поближе, то понял, что сходство чисто внешнее. Они совсем не лошади. И даже не пони, хотя мы их так называем. Они вообще ни на кого не похожи. Хотя бы потому, что у них в норме по шесть конечностей. Ну и всё остальное – глаза, кожа, запах. Не знаю, что у них внутри. Но уверен: не то, что у нас. За некоторыми приятными исключениями… гм, ладно, об этом потом, тема скользкая. Во всех смыслах.

Но тогда я ничего об этом не знал. Я видел перед собой маленькую лошадку. Розового цвета. С жёлтой гривой.

Которая смотрела на меня огромными глазами так, будто я собирался её убить. Буквально. Так что мне самому стало страшно.

Нет, я ни на секунду не подумал, что сошёл с ума. Как ни посмотри. Вот этой мысли у меня в голове не появилось ни разу. Я верил своим глазам. И носу. А в нос бил тот самый запах – остро-сладкий с сушёной травой вроде хмелей-сунелей.

Но удивился я, конечно, сильно. Настолько, что сел на попу. Вид у меня был, наверное, дурацкий.

Что самое смешное – лошадка всё продолжала жевать этот чёртов кроличий корм. Как будто она была дико голодная.

И вот только тогда до меня, наконец, дошло. Что она, наверное, и вправду голодная.