История рыцаря

VII

Отряд Нобл Харта продвигался на юг. Путь их лежал по взгорьям и равнинам; рыцари шагали наезженными трактами и проселочными дорогами, пробирались через глухие нехоженые леса и топкие болота и, в конце концов, пересекли поистине бескрайний, выжженный солнцем луг, который, как позже выяснилось, местные жители именовали саванной.

Я не стану отнимать у читателя драгоценного времени, описывая чужеземные диковинки – куда лучше меня с этим справились другие авторы, такие, как, например, прославленный Марко Поно; кроме того, история моя все же не об этом. Упомяну я лишь несколько эпизодов, ибо полагаю их особенно важными для истории Нобл Харта.

Однажды рыцарям довелось спасти от верной смерти в когтях мантикоры представителя удивительного племени. Племя это, если не считать шкур, расписанных причудливыми полосами, во многом походило на пони и именовало себя зебрами, а потому будем и мы впредь так называть этот народ. Зебры оказались миролюбивы и гостеприимны и милостиво разрешили усталым своим нежданным гостям остановиться в их поселении, дабы восстановить силы перед обратной дорогой.

У зебр бытовал поистине причудливый обычай: помимо привычных нам всем кьютимарок, они щеголяли всяческими рисунками и узорами, которые наносили на свои тела сами, при помощи чернил и острых резцов. По словам зебр, рисунки эти под названием татуировка призваны были охранять от злых духов, приносить удачу, а в случае, если перед вами был воин, по ним, как в открытой книге, можно было прочесть о героических поступках, которые он совершил.

Рыцари отнеслись к этому обычаю по-разному: кто-то осуждающе качал головою, снисходительно объясняя подобное варварское отношение к собственной шкуре низким уровнем развития племени в целом, кто-то разглядывал чернильные узоры с истинным восторгом и даже некоторой завистью, жалея, что сам не может решиться на подобное. И один лишь Нобл Харт, движимый ему самому непонятным побуждением, явился однажды вечером в хижину местного художника с просьбой изобразить кое-что на его боках. Поначалу художник отказывался тратить отпущенный богами на его долю талант на чужеземца и рисунок, значения которого он не понимал, но Нобл Харту наконец удалось убедить его в том, что не существует в природе оберега более сильного, чем кьютимарка особенной пони.

Сначала он наивно полагал, что пара часов – и все будет кончено; увы, татуировка наносилась не сразу, а в несколько этапов, но зато и держалась, по словам зебр, до самой смерти. Потому несколько вечеров провел он на плетеной из трав лежанке, в то время как острый резец терзал его горящие бока. Но, сказать по правде, боль эта казалась не столь уж сильной по сравнению с сердечной мукой разлуки с возлюбленной, которая стала Нобл Харту уже привычной, как дыхание. Зато отныне его дама сердца была с ним всюду, куда бы не забросила его судьба.

Накануне ухода гостей племя устроило для них прощальный ужин; в самый разгар празднества один из рыцарей, сэр Лав Чейзер, которому уже изрядно ударил в голову крепкий местный хмель, гаркнул Нобл Харту прямо в ухо:

— Ты еще не был у гадалки, сэр Безродный?

Земнопони спокойно покачал головою; к своему слегка презрительному прозвищу он успел уже привыкнуть и не обижался на него – тем более что обижаться на правду было бы по меньшей мере глупо.

— Сходи, прелюбопытнейшая, доложу я тебе, штука! Мне, к примеру, предрекли – если я верно все понял – погибель через любовь, — сэр Лав Чейзер гулко хохотнул, а Нобл Харт бледно улыбнулся: любовные похождения сего пони известны были всем. — Ну что за вздор! Разве только кто-нибудь из тех, кому я наставил дополнительные рога, придет свести со мною счеты!

Та, кого Лав Чейзер окрестил «гадалкой», звалась Мфити* и почиталась племенем как великая шаманка. Никто в племени не осмеливался так или иначе перейти ей дорогу или хотя бы пренебрежительно отозваться о ней: зебрам было доподлинно известно, что та общается с духами так же легко, как мы с вами – друг с другом; навлечь на себя их гнев не хотелось никому.
Нобл Харт откинул полог, закрывающий вход в жилище шаманки, и ступил внутрь.

Посередине хижины горел костер. Мфити жестом передней ноги велела рыцарю стоять там, где он стоит, так, чтобы их разделяло пламя. Зебра пристально вгляделась в своего гостя сквозь языки огня; глаза ее остекленели, и она заговорила нараспев низким, грудным голосом:

Да, вижу я героя пред собою,
С рождения отмечен он судьбою.

У избранных судьбой – нелегкий путь,
С которого уже им не свернуть.

Он косвенно изменит жизни многих,
Смирив вражду рогатых и безрогих,

Которые друг друга ненавидят…
Но сына своего он не увидит.

Нобл Харт потребовал было разъяснений (все представители племени, от мала до велика, изъяснялись подобным стихотворным образом, что делало общение с ними делом непростым), но Мфити лишь молча смотрела на него непроницаемым взглядом своих миндалевидных глаз; пони понял, что шаманка сказала все, что считала нужным, и большего он от нее не добьётся.

«Бред сивого мерина! И верит же кто-то этим россказням!» ¬– успокаивал себя рыцарь. Но холодок, поселившийся где-то под сердцем, все не исчезал.

* Если верить интернету, "мфити" на языке хауса означает «колдунья».