История рыцаря

VIII

Рыцари сразу поняли, что пересекли границу родных земель: те встретили своих блудных сынов снежными объятиями, а с каждым шагом, приближавшим отряд к Городу, становилось все холодней.

Когда вдали замаячили стены и башенки какого-то небольшого замка, среди рыцарей разгорелась яростная дискуссия. Некоторые (и Нобл Харт был из их числа) утверждали, что незнакомые строения следует из соображений безопасности обходить десятой дорогой; мало ли кто может поджидать там, внутри! Но, поскольку припасы были на исходе, в метели нетрудно было сбиться с пути, а ночи становились все холодней, было решено рискнуть и сделать в этом замке небольшую остановку.

В тепло натопленной гостиной в окружении сонма слуг и домочадцев их встретила сама хозяйка замка – статная единорожка в дорогом бархатном платье, представившаяся леди Морганой. Переговоры с нею, как наиболее опытному в светских беседах, доверили Лав Чейзеру.

— Мы – рыцари на службе короны Ее Высочества принцессы Платины. Так как вы единорог, миледи, то, стало быть, мы и к вашим услугам тоже, — проникновенно заговорил вышеупомянутый сэр. — У вас же мы всего лишь смиренно просим дозволения подкрепить наши иссякшие силы пищей и вином да провести ночь в тепле.

— Что же, жеребцы вы сильные и крепкие, — голосом тягучим и сладким, как дикий мед, протянула кобыла, задумчиво разглядывая отряд в целом и каждого рыцаря – в отдельности. — Может быть, вы и правда сослужите мне хорошую службу. Однако об этом после. Как говорится, утро вечера мудренее.

Хозяйка милостиво позволила гостям распоряжаться замком по своему усмотрению, попросив их лишь о том, чтобы они не спускались в подвалы, после чего велела слугам принести требуемое. Напоследок она пристально всмотрелась в глаза каждому из рыцарей, подавая им копыто для поцелуя, и удалилась, пожелав единорогам спокойной ночи.

Сытые, разомлевшие от вина и тепла рыцари с радостью скинули доспехи и расположились в большом зале у ревущего в очаге огня. Все их разговоры касались только неслыханной удачи, ниспосланной им, вероятно, самим Провидением, да непосредственно – гостеприимства прекрасной леди Морганы.

Нобл Харт единственный не разделял всеобщей радости. Сладкие речи хозяйки не вызвали у него доверия; более того, им овладело неприятное, липкое чувство, словно все они, подобно мухам, попали в гигантскую паутину.

Вскоре разговоры стихли; усталые рыцари один за другим погрузились в крепкий сон. Уснул, вдоволь поворочавшись на жесткой подстилке, и Нобл Харт. Но проспал он недолго – в путаном, рваном сне явилась ему его любимая. Леди Найтингейл смотрела на него, словно сквозь толщу воды; прекрасные глаза ее были печальны.

— Не спи, мой рыцарь! Опасность вокруг! Проснись! — воскликнула она слабым, далеким голосом, и Нобл Харт тут же распахнул глаза. Стены зала сотрясались от храпа дюжины жеребцов, и рыцарь подивился тому, что вообще смог уснуть при таком шуме. Он встал и осторожно выглянул в коридор; никого, пустота и тишина. Крадучись, буквально на мысках копыт, беспрепятственно дошел он до запретной двери и отворил ее.

Осторожно переставляя копыта со ступеньки на ступеньку, спустился он в сырой и мрачный подвал, тьму в котором разгоняли лишь несколько факелов. Но даже скудного этого освещения оказалось достаточно, чтобы Нобл Харт увидел…

Пони. Множество пони, заключенных во что-то… что-то вроде прозрачных коконов. Кое-где из них торчали наружу копыта, рога… Лица несчастных были искажены ужасом.

Потрясенный Нобл Харт попятился; готов он был к чему угодно, но только не к подобному. Стало быть, он был прав, и все здесь не так просто, как кажется на первый взгляд. Кем бы не являлась их хозяйка и ее слуги, они каким-то непостижимым уму образом украли обличья настоящих жителей замка и заточили их здесь, в подземелье, сами же разгуливают по захваченному замку в чужих одеждах, поджидая доверчивых путников.

Обо всем этом рыцарь размышлял уже на ходу, когда стремглав, перепрыгивая через несколько ступеней, несся вверх по лестнице.

Ворвавшись в зал, где они заночевали, Нобл Харт с трудом растолкал лежавшего с краю Лав Чейзера:

— Нам нужно бежать, да поживей! Леди Моргана… не знаю, что это за существо, но она явно не та, за кого себя выдает! ... — И Нобл Харт принялся торопливо надевать на себя доспехи и шлем, готовый, если нужно, с боем прорываться наружу.

— Да ты никак рехнулся, безрогий?! Я за леди Моргану жизнь готов отдать! — поднимаясь на ноги, пылко воскликнул Лав Чейзер.

— Коли так, я ухожу один!

— Куда-то торопишься, доблестный рыцарь?

Нобл Харт вздрогнул и медленно обернулся на голос. Напротив него стояла леди Моргана; глаза ее мерцали болотными огнями, губы приоткрылись в усмешке, обнажая заострившиеся клыки.

— Не уходи, останься с нами. Здесь тепло и сытно, — и она провела по губам раздвоенным, как у змеи, языком.

Нобл Харт попятился в сторону выхода, но Лав Чейзер и еще несколько единорогов заступили ему дорогу. В глазах их светилась та же болотная прозелень, что и у леди Морганы.

Рог Лав Чейзера замерцал, с него готово было сорваться атакующее заклинание. Не дожидаясь этого, Нобл Харт, перекатившись по полу, сбил единорога с ног, оттолкнул с дороги другого своего товарища, воспользовался третьим, как щитом, когда его чуть не настигла магия четвертого…

Нобл Харт распахнул дверь, и в лицо ему дохнуло стужей зимы; снаружи не разглядеть было что-либо за пеленой метели. Рыцарь решительно бросился в снежную круговерть.
Один из слуг уже занес копыто, желая переступить порог и кинуться в погоню за беглецом, когда его остановил ровный голос леди Морганы, в котором больше не было певучих ноток:

— Нам не следует высовывать носа наружу. Холод крайне вреден нашему племени. Пусть идет. Ему все равно не выжить в такую метель. А пищи нам пока что хватит и здесь. Хотя, конечно, мне и хотелось бы узнать, какова та, кого он любит столь крепкою любовью, что даже мои чары оказались бессильны, — пробормотала она себе под нос и магией захлопнула дверь.

Опасаясь за собою погони, Нобл Харт штурмом брал сугробы, по грудь увязая в снегу; за собою он, подобно шлейфу, волок чувство долга. Все-таки единороги, которых он покинул, убегая, были не самыми плохими пони, хоть и поддразнивали его иногда; но каким-то глубинным чутьем он знал – их уже не спасти.

Меж тем он заметил, что деревья растут реже – их стволы не казались уже сплошной стеной; вероятно, он находился совсем близко к выходу из жуткого леса. Однако и без того скудные силы его стремительно шли на убыль. Он помнил, что нельзя останавливаться, нельзя доверять сомнительной мягкости снежной перины, и из последних сил брел вперед, увязая в снегу, пока не упал, не в силах шевельнуть и копытом. В уши ему плеснул знакомый серебряный смех. Последняя его мысль была о том, что замерзать насмерть, оказывается, не так уж и страшно.