История рыцаря

IX

Дорога в глухую деревню у отрогов гор, ставшую местом изгнания бывшей фрейлины, и в лучшие времена не могла не утомить и здорового пони, так что Нэнни с опаской следила за своей любимицей. Однако та переносила все тяготы пути с завидной стойкостью, и за время поездки в тряском обозе ни единой жалобы не сорвалось с ее уст. Так же мужественно сносила она и родовые муки, когда пришел ее срок. Местная повитуха, которую пригласили к роженице, сделала все, что было в ее силах, но за тяжелыми родами последовала горячка, и, мечась в липком бреду на влажных от пота простынях, единорожка все повторяла одно и то же имя, неустанно зовя своего верного рыцаря и моля его вернуться домой…

Наконец, под утро, Найтингейл открыла глаза. Увидав рядом с собою родное лицо, она слабо улыбнулась.

— Нэнни, — прошептала она.

— Я здесь, птичка моя, — поспешно склонилась над изголовьем больной земная пони.

— Ты всегда была мне, как мать. Пообещай мне…Когда он вернется, передай ему, что я буду любить его даже по ту сторону врат вечности.

— Голубушка моя, что такое ты говоришь? — испугалась Нэнни, полагая, что любимица ее снова бредит. Но взгляд Найтингейл был на удивление ясен; пони поняла, что конец мучениям единорожки близок и, дабы облегчить ее уход, со слезами на глазах дала нужное обещание.

— Дай мне в последний раз взглянуть на сына, — едва слышно шепнула Найтингейл; она чувствовала, как предательски холодеют копыта, и холод этот грозным предвестьем конца медленно поднимается по ногам прямиком к сердцу.

Няня покорно подхватила мирно спящего в колыбели туго спелёнатого малыша и поднесла к лицу единорожки, так бережно, что жеребенок даже не проснулся; он продолжал мирно посапывать, и когда старая пони положила малыша матери на грудь.

— Бедное мое дитя, ты остаешься совсем один на этой земле, — прошептала Найтингейл, обнимая сына передними ногами и прижимая к сердцу. — Отец твой, благороднейший из пони, по приказу отца моего отправился в далекие края, мне же и вовсе предстоит путь туда, откуда нет возврата. Едва лишь дав тебе жизнь, вынуждена я навек тебя покинуть. Единственное, что еще я могу дать тебе, – это имя. Айрон Белл. Нарекаю тебя Айрон Белл.

Она поцеловала сына, и в следующее мгновение унылую ее последнюю обитель озарило неземное сиянье; источником его явилась высокая единорожка. Найтингейл почти позабыла ее облик, но, тем не менее, сразу узнала прекрасную свою гостью.

— Дочь моя, — произнесла последняя, ласково улыбаясь, — пойдем со мной. Туда, где нет боли и страданий. Больше мы никогда не расстанемся.

И, повинуясь этому зову, душа бедной фрейлины воспарила над телом и вслед за матерью устремилась в лучший мир.

… Нэнни вздрогнула, когда в дверях комнаты, где она неотлучно находилась подле колыбели, неожиданно, как призрак, возник сэр Стронгхолд. Получив скорбное известие о судьбе своей дочери, тотчас же сорвался он с места и вихрем понесся в далекую деревушку, преодолев немалое расстояние вдвое быстрее обычного. За это время гриву и бороду его, не тронутые временем, беспощадно выбелило горе, из-за чего земная пони даже не сразу узнала своего господина.

— Расскажи мне, как прошли последние дни моей дочери, — велел он. — Ты же все время была при ней?

— У нее были очень тяжелые роды, милорд. Первые, к тому же и жеребенок оказался крупным. Больше суток мучилась бедняжка, — всхлипнула Нэнни. — А после приключилась с нею родильная горячка. В три дня сгорела, как свечка, голубка моя… а будь рядом хороший лекарь, как знать, может, и осталась бы она в живых… — она испуганно умолкла, осознав, что сказала лишнего; в словах ее, словно в открытой книге, можно было прочесть имя того, кто на самом деле был повинен в смерти леди Найтингейл. Но, вопреки ее опасениям, сэр Стронгхолд ни словом не выказал своего гнева; напротив, по воцарившейся тишине можно было понять, что он разделяет горе пожилой пони и в некотором роде принимает свою в нем вину.

— Что ж… кхм… А как себя чувствует жеребенок? — осведомился единорог, нарушая молчание. — С ним-то все в порядке? Кстати, кто это – жеребчик или кобылка?

— Жеребчик, Ваше Благородие, — на измученном лице пожилой пони впервые промелькнуло что-то вроде улыбки. — Здоровый и крепенький.

— Покажи мне моего внука, — велел лорд Стронгхолд.

— Будьте с ним предельно бережны и осторожны, Ваше Благородие, — молила Нэнни, припав к полу в почтительном поклоне, но по-прежнему загораживая собою колыбель. — Они столь нежны в этом возрасте…

— Сам знаю, – буркнул единорог. — Посторонись же!

Не решившись ослушаться приказа, Нэнни нехотя отошла в сторону, подпуская своего господина к святая святых; однако настороженная поза ее выражала готовность по первому писку тотчас же броситься на помощь своему любимцу.

Окутанный облаком магии, потревоженный младенец проснулся, но не заплакал, а, напротив, приветливо загулил, протягивая копытца к незнакомому жеребцу, в котором он не иначе как сердцем чувствовал что-то родное. Сэр Стронгхолд же чудом не выронил внука из своего магического захвата.

Там, где у новорожденного единорога находится крошечный бугорок – зачаток будущего рога, лоб младенца под упрямым тугим завитком челки был гладким, как обкатанный волнами морской камешек.