Оживший кошмар

17. Верный клятве

Аликорн приземлился на опушке Вечно Дикого леса, вдавливая копыта в влажную, усыпанную мхом почву. В нескольких десятках шагов от него несколько ночных гвардейцев, облачённых в тёмную броню, двигались чётким, бесстрастным строем, таща между собой тяжёлую конструкцию. Это было зеркало — огромное, с поблёскивающим, почерневшим серебром, поцарапанным стеклом, с выщербленным, но всё ещё величественным орнаментом по краю. Они волокли его по земле, будто не чувствуя веса, и не реагируя ни на звуки, ни на взгляды — словно автоматы. Глаза каждого светились ровным, тусклым голубым светом.

Муншэдоу, прижавшись к холодному стволу дерева, осторожно следила из зарослей, вжимая уши и чувствуя, как шерсть на загривке поднимается от напряжения.

— За кем следим? — прошептали у неё за спиной.

Она вздрогнула всем телом, резко обернулась, вскинув крылья, чуть не выпрыгнув из своей шкуры.

— Не делай так больше! — взвизгнула она. — У меня чуть сердце не остановилось!

Тень, материализовавшаяся за её спиной, чуть наклонила голову. Из полумрака проступили очертания знакомой фигуры — Грей Шторм, но будто менее плотный, больше похожий на дым, чем на пони.

— Прости, — усмехнулся он. — Ты была так увлечена зрелищем, что я решил не мешать.

— Что они вообще тут делают? — Муншэдоу всё ещё дышала неровно. — Что ночная гвардия вообще забыла в Вечно Диком лесу? У нас что, война?

— Не совсем, — мягко ответил он, подходя ближе, словно растворяя вокруг себя воздух. — Они... помощники. Под моими чарами. Когда закончим — они ничего не вспомнят. Ни тебя, ни зеркало, ни этот лес.

Муншэдоу нахмурилась, прикусив губу.

— Я вообще-то мечтала о чём-то... нормальном, — пробормотала она, отводя взгляд. — О доме. Маленьком, тихом. Может, у моря. Или у реки. Где можно читать книги, целыми днями. Где никто не дёргает. Где нет интриг, зеркал, магии и тебя, вдруг возникающего у меня за спиной. Я даже деньги копила... — Она хмыкнула. — Всё это теперь кажется каким-то дурацким сном.

Грей с лёгкой усмешкой откинулся в воздухе, словно его совершенно не касались законы гравитации.

— Мы недолго здесь, — сказал он спокойно. — Через несколько дней всё закончится. До начала Гранд Галоппинг Гала. Мне нужно забрать кое-что у принцессы Каденс... А потом — мы уйдём. В место, где не будет больше тревоги.

— Прямо как сказка, — пробурчала она, но уже без язвительности. — Только вот... не очень-то верится.

— Я не прошу верить, — он склонился ближе. — Я прошу попробовать.

Муншэдоу на секунду задумалась, а потом хмыкнула.

— И чем же я тут вообще должна заниматься, кроме как смотреть, как твои слуги тащат зеркало?

— Тренироваться, — сказал он, выходя на открытую поляну между деревьями, где мягкий мох и осыпавшиеся листья служили единственным покрытием. — На случай, если что-то пойдёт не так. Чтобы ты могла защитить себя. Сама. Без меня.

Из воздуха, словно из ниоткуда, он вытянул сферический шлем и кинул его ей. Муншэдоу поймала его копытами, едва не потеряв равновесие, и недовольно фыркнула.

— Ну это, конечно, всё круто, но... обязательно? — спросила она, качнув ушами, слабо улыбаясь, словно надеясь на пощаду.

Он посмотрел на неё. В этом взгляде не было ни раздражения, ни снисхождения — только спокойная, мрачная уверенность.

— Да, — сказал он. — Это вопрос жизни и смерти. Если ты хочешь какое-то подобие счастья в этом мире — его нужно завоёвывать. Иначе его у тебя просто отнимут.

Муншэдоу тяжело выдохнула. Она всё ещё не привыкла к тяжести доспехов: латные наплечники, шлем, что давил на уши, нагрудник, что стягивал грудную клетку. Всё это было явно с чужого плеча. Но в нём было что-то... правильное. Забытое. Слишком родное, чтобы спорить.

— Готова принять любой вызов... наверное, — пробормотала она, защёлкивая последний ремешок.

Он кивнул — и в ту же секунду ближайший ночной гвардеец, не проронив ни слова, сорвался с места. Через пару секунд он уже врезался в неё плечом, опрокидывая в траву. Доспех звякнул, как пустой котёл, воздух выбило из лёгких.

— Что за...?! — выругалась она, пытаясь встать. — Почему так внезапно?!

Грей Шторм не пошевелился. Только слегка наклонил голову.

— Потому что в бою никто не даст тебе второго шанса. Никто не подождёт, пока ты соберёшься. Не успеешь — очнёшься на Луне. Или не очнёшься вовсе.

Она сжала зубы, поднимаясь на ноги. Доспех давил, мешал дышать, но что-то внутри зажглось. Что-то, похожее на злость.

— Используй магию. Ты — аликорн. У тебя почти бездонный источник силы. И ты вдобавок можешь летать.

Муншэдоу закрыла глаза, глубоко вдохнула. Уши откинулись назад. В груди закипела искра, расползаясь по рогу на лбу. Она заняла боевую стойку, как он учил: крылья расправлены, копыта на ширине плеч, рог слегка наклонён вперёд.

Гвардеец снова бросился. В этот раз она встретила его — не телом, а вспышкой ярко-синего, почти белого магического шквала. Поток света ударил в землю перед ним, вспарывая мох, но гвардеец увернулся, двинулся по спирали, достиг её за три рывка и ткнул тренировочным мечом в бок.

— А-а...! — Муншэдоу зашипела, но не отступила.

Наоборот. В ней что-то щёлкнуло.

Она сжала зубы — и, поддавшись неведомому импульсу, развернулась, вскинула крылья и рванула вперёд всей своей массой. Она врезалась в гвардейца грудью, сбивая его с ног, и оба покатились по поляне, в траву и сухие листья.

Он рухнул под ней, и впервые в его стеклянных, зачарованных глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление.

Муншэдоу стояла над ним, тяжело дыша, уши прижаты, рог дымится. Она чувствовала, как дрожит земля под её копытами. Или это она дрожала?

Он усмехнулся. Легко. Почти с насмешкой.

— Всё ещё очень и очень слабо, — произнёс, глядя на неё, как на ребёнка, впервые взявшего в копыта меч. — По сравнению с тем, что ты можешь.

Муншэдоу, тяжело дыша, стянула шлем и потёрла вспотевший лоб. Грива свалялась, губы дрожали от напряжения. Она вскинула на него испепеляющий взгляд.

— Слабо?! — выплюнула она. — Я буквально смела его с поляны!

— Пинать безвольных марионеток, — нехотя пожал плечами он, глядя, как гвардеец послушно возвращается на место. — Много ума не надо. Меня, например… — он чуть склонил голову, — ты никогда не одолеешь.

Он даже не смотрел на неё — и это бесило сильнее всего.

Удар молнии прошёлся по её позвоночнику. Что-то внутри сорвалось с цепи. Лопнуло. Разорвалось. В груди, в горле, в голове. Она зарычала, как зверь.

— Ах, вот как?! — прохрипела она. — После всего, что я сделала? После всего, что я тебе отдала?!

Она сорвалась с места — уже не думая, и даже не пытаясь сдерживать свои эмоции. В её теле бурлила магия, в глазах плясал странный огонь. Как будто кто-то другой шептал ей слова в ухо.

Она влетела в него, и он не успел раствориться в тени. Или не стал. Они столкнулись, сцепившись, и кубарем покатились по склону, вниз, в бурелом, вглубь леса.

— Ты! — кричала она, вцепившись ему в гриву, прижимая его к земле, дыхание срывалось в крик и всхлипы. — Ты относился ко мне как к вещи! Просто игрушке! Ты! Ты!..

Он ответил спокойно. Почти холодно. В голосе не было жалости.

— Потому что ты буквально воплощение слабости. Потому что ты даже не понимаешь, кем являешься. И твоё мнение — не имеет значения.

Она всхлипнула. Что-то захрустело — ветка? Его броня? Она вцепилась в него клыками, приглушённо рыча, будто зверь, которого ранили. Он не сопротивлялся. Просто перенёс вес — и за одно мгновение, перевернув её, прижал к земле.

— Всё закончится, — прошептал он. — Скоро. Для тебя. Для меня. Для всех.

Муншэдоу замерла. Горло под его копытом слабо пульсировало. В ней всё дрожало — от злости, от унижения, от боли, от себя самой. Он смотрел на неё с тем же лицом, что и тогда, в первый вечер когда они встретились. Как будто он видел не её, а что-то запертое внутри.

— Скажи, — прошептал он, совсем рядом. — Готова ли ты разделить со мной свою бессмертную жизнь?

Она не ответила.

Рык сорвался с её груди. Словно что-то внутри — больше не принадлежало ей.

Мгновением позже её магия вспыхнула ослепительным светом. Словно чужое сердце билось в её груди.

Сбросив его с себя, она вскочила — и волосы её заструились по воздуху, не подчиняясь ветру. Грива и хвост трепетали, звенели, принимая звёздную, эфирную форму — как у Луны.

Ноги подогнулись, но она не упала. Напротив — выпрямилась. Вся суть её существа натянулась, как тетива.

И тогда она закричала.

Этот крик был лишён слов. Это был крик существа, потерявшего всё. Крик зверя, которому некуда бежать.

Мир вокруг мгновенно откликнулся.

Небо содрогнулось. Солнце — дрогнуло, словно испуганное дитя, — и покатилось за горизонт. Мир окутала мгновенная, невозможная тьма.

На небе взошла луна.

Пронзительный лунный свет осветил лес. Воздух замер. Даже деревья отпрянули в своих корнях.

Она стояла на вершине холма, вся из огня и тьмы, тяжело дыша, едва не сходя с ума от неожиданного прилива силы. Ноги дрожали. В глазах металась буря. Она не понимала, где кончается она — и начинается что-то иное.

И в этот момент…

Тьма оплела её мягко. Почти ласково. Тень возникла из ничего, как дыхание ветра, обвивая её тело, обнимая грудь и горло, прошептала:

— Тссс… Тише. Тихо. Успокойся. Это… привлекает внимание.

Она дёрнулась, сражаясь с холодом. Её разум рвался, как ткань. Всё внутри было ледяным.

Но потом…

Колени подогнулись, и её сила дрогнула.

Ночь на небе дрогнула, и — как будто извиняясь — попятилась. Луна исчезла. Солнце вновь взошло, лес вновь задышал, а мир вокруг словно ожил.

Он подошёл, медленно, осторожно, и сел рядом, не касаясь.

— Ну? — спросил тихо, почти ласково. — Каково оно, двигать светила?

Она всхлипнула. Без звука. Просто обмякла, словно внутри её что-то оборвалось.

— Как… сон, — прохрипела она, наконец. — Как будто… меня нет. Только… оно.

Он посмотрел на неё — долго, пристально, будто впервые увидел по-настоящему.

— Значит, ты всё же начинаешь вспоминать, — сказал он почти шёпотом.

Она всхлипнула, тихо, почти беззвучно, всё ещё лежа на боку, запутавшись в собственной эфирной гриве, не способная вернуть себе форму.

— Что… это было?.. — прошептала она. — Мне было… так больно. И… так одиноко… Я… я видела только мир, который должен… уснуть. И всё казалось… таким… бессмысленным.

— Как… с этим справиться?.. С таким одиночеством… со страданием?..

— Чем большую ты обретаешь силу… — медленно проговорил он, глядя куда-то сквозь листву, — тем тяжелее будет противиться зову.

— Рождённым из одиночества и страдания не найти лучшего исхода.

Она лежала, не отводя взгляда от его силуэта, тонкие звёздные пряди её гривы слабо мерцали, переливаясь в его копытах.

— О чём ты?.. — прошептала она.

Он вздохнул. Глубоко.

— Я расскажу…

— Но… — он замялся, — у нас мало времени.

— Мне… жаль. За то, как я с тобой обращался.

— Возможно, я… торопился.

— И вдобавок… — он усмехнулся сам себе, криво, почти болезненно, — мой разум… слегка так… поломан.

Он на секунду замолчал, словно выбирая: говорить ли вслух? Но потом… дотронулся копытом до светящейся метки на боку — та вспыхнула, как ожог, и на лице его на секунду отразилась боль.

Она, всё ещё лежа, приподнялась немного, взглянув на него снизу вверх — с неожиданным интересом. Почти… живым.

— Это связано с тем, что… один из твоих глаз… как у меня? — спросила она тихо.

Он усмехнулся вновь. Коротко. Печально.

— Да.

— Моё сознание подчинили чужой воле. Очень давно.

— С тех пор… я способен думать только об одной. Всегда.

— И всё это давно стало для меня… как один, бесконечный, сюрреалистичный сон, — он замер на секунду. — Который… никогда не закончится.

Он говорил ровно, но в голосе дрожала едва ощутимая искра — не страха, нет… пустоты. Дереализация. Всё было неважным, и всё казалось сном.

Он провёл копытом по её щеке — странно осторожно, как будто боялся проснуться.

— Но… — произнёс он после паузы. — Во всём этом ты… осталась единственной константой.

Он опустил взгляд, качнув головой.

— И… мне жаль.

— Что у меня не было ни времени… ни, честно говоря, большого желания…

— Сделать всё правильно. С ухаживаниями… и всем подобным.

— А что будет с Голден Фезер? Она… единственная, — добавила она уже тише, — кто, кажется, искренне любила меня.

Он слегка кивнул, не отводя взгляда от горизонта.

— Пегаска сможет прожить жизнь так, как посчитает нужным.

— Либо… воссоединиться со своей создательницей.

— Возможно, тогда и она… очнётся.

— Получается… её и правда… создала Селестия?

Он снова кивнул, коротко:

— Чтобы приглядывать за тобой.

Она вздохнула, тяжело, будто всё это стало слишком предсказуемым.

— Похоже, я и правда привлекаю слишком много внимания…

Некоторое время они молчали. Потом она, не поднимая головы, спросила тихо, почти детским голосом:

— Ты… не солгал тогда? Когда говорил… что любишь меня? Что возьмёшь в жёны?

Он хмыкнул. И ответил без насмешки:

— Если честно?

— Учитывая, кто мы вообще такие…

— Вряд ли нас ждёт что-то… вроде брака.

— Но… да. Я люблю тебя. Искренне.

— Или… — он чуть усмехнулся, — мне хотелось бы так думать.

— Ты мог просто сказать "да", — слабо фыркнула она, чуть прижимаясь к нему.

— Я старался.

— То место… куда мы направляемся… — снова тишина, только ветер в кронах. — Какое оно?

Он чуть пожал плечами:

— Не знаю.

— Но уверен, мы… сможем сориентироваться.

Она обняла его крепче, склонив голову.

— Я не хочу быть одинокой.

— Кажется… я была на это обречена. Сколько себя помню…

— Парадокс в том, — медленно ответил он, — что ни ты… ни я… никогда не имели выбора.

Она на мгновение замолчала, а потом улыбнулась — немного виновато:

— Я хочу… много книг.

— Читать целыми ночами…

— А днём, точнее в перерывах… купаться.

— Я люблю ночь. Больше, чем день.

— Она красивее. Тише.

— Это… наверное… и есть то самое счастье, о котором я мечтаю.

Она опустила взгляд, прошептав:

— Хотя, похоже, моя фантазия оставляет желать лучшего.

— Кажется, эту жизнь… можно было прожить и лучше.

Он повторил её слова едва слышно, но с удивительной теплотой:

— …можно было прожить и лучше.

А затем… наклонился к ней, и, не дожидаясь новых слов, просто поцеловал.

Как хорошо, что ещё не всё потеряно.

Она поднялась молча. Осторожно стряхнула с себя остатки травы, сняла шлем и, не оборачиваясь, пошла в сторону реки. Там, меж густых ив и теней от склонённых деревьев, вода текла тихо, почти без звука.

Наклонившись, Муншэдоу посмотрела на своё отражение.

Вода колыхалась, но всё равно в ней ясно отражались её вытянутые зрачки, резкие черты, чуть оголённые клыки, всё ещё мерцающая в ночи эфирная грива. Она медленно оскалилась, как будто пробуя улыбнуться, но вместо этого прошипела:

— Забавно…

— Я рада, что есть хоть кто-то… кто готов быть с кем-то вроде меня.

Голос отозвался позади, ленивый и вкрадчивый, он даже не пошевелился:

— Я и сам… не многим лучше.

— Иным судьба даёт выбор.

— А иные… просто должны уйти.

— Потому что для них… в этом мире… нет места.

Она не обернулась. Только посмотрела в воду — и внезапно отпрянула.

Её отражение — уже не было её. Оно расширилось, вытянулось, стало глубже и выше, искажив лицо, изуродовав его величественным, безумным блеском. На неё смотрел… не кто-то иной, а взрослая, жуткая версия самой себя.

Аликорн, сошедший с ума.

Муншэдоу застыла. Вдохнула резко… но не отшатнулась. Даже не моргнула.

За спиной — зашевелилась тень. Мягко, почти ласково, как будто касаясь любимой игрушки. Она оплела её плечи, шею, коснулась щёки и шепнула ей прямо в ухо:

— То, что ты видишь… лишь последствия чужих ошибок. Но я обещаю тебе… Боли больше не будет. Ни для тебя. Ни для меня.

Она не ответила. Только тихо выдохнула, и, сев к самому берегу, осторожно опустила передние копыта в воду. Она плеснула чуть прохладой, и от неё прошла дрожь. Муншэдоу закачалась, закрыла глаза.

И начала петь. Тихо, почти беззвучно:

Когда глаза застелет

Туман…

И зацветёт могильный

Курган…

Тень продолжала обвивать её. Она не сопротивлялась. Только пела, глядя в воду:

Тебе не заблудиться

Со мной…

В долине сонной ждёт нас

Покой…

Простором греют эти

Края…

Где песней я зову тебя…

Когда-нибудь и солнце взойдёт...

Оскалится улыбкой восход...

Но прогоню его я

Как сон

И спрячу нас под тенью крон...

Её голос растворился в ветре. Он не касался её сейчас — только слушал, тихо, как будто боясь спугнуть её.

Он не сразу заговорил. Только смотрел на воду, в которой отражались не звёзды — а лица, которых уже не было. Его силуэт дрожал в темноте, то проявляясь, то вновь сливаясь с тенями. И только когда её голос затих, он, медленно выдохнув, сделал шаг вперёд.

Из-под копыта вдруг поднялся тихий звон.

На чёрной земле что-то вспыхнуло — зелёным, багровым, хрустальным светом.

Кристаллы начали прорастать перед ними. Сначала — острые, тёмные шпили, потом — изгибы, плавные формы.

Он смотрел, как они разрастаются, и говорил, не глядя на неё:

— Эта сила...

— Я унаследовал её от того, кем… никогда не был.

— С кем меня почти ничего не связывает. Ни воспоминаний, ни желаний. Только имя. Только… тень.

Муншэдоу молча смотрела, как вспыхивающие ростки обретают форму — и в изломанных линиях тьмы, искажённой красоты, начинают складываться в полумесяц.

Он поднял его телекинезом, осторожно, как будто боялся, что он рассыплется.

Подошёл к ней и вложил в копыто.

— Пусть…

— Это будет напоминанием.

— Что я когда-то… был с тобой.

— Если я облажаюсь…

— Если… всё провалится…

— Вряд ли мы ещё встретимся.

— Так пусть хотя бы это…

— Хоть немного загладит мою вину.

Она ничего не сказала.

Только глубоко вдохнула.

Посмотрела на кристалл.

Потом — на своё отражение в воде.

Оно всё ещё смотрело на неё.

Но теперь — сквозь толщу тени.

Черты расплывались. Сливались с водой. С её глазами.

И когда тьма в воде сомкнулась над лицом — она позволила.

Просто… позволила.

Пусть оно утонет.

Пусть она — исчезнет.

Пусть всё останется здесь.

---

Муншэдоу медленно шагала по старому каменному коридору, тускло озарённому бледным лунным светом, пробивавшимся сквозь разбитые окна замка двух сестёр. Камни были покрыты мхом, где-то проступала плесень, а в воздухе висел тот приторный, плотный запах заброшенности, что пробирается под кожу. По бокам шли двое ночных гвардейцев — с пустыми глазами, со следами ожогов на доспехах, точно ожившие мумии из чьей-то памяти. Их шаг был неслышен, но от этого — только тревожнее.

— Обязательно ли этот… почётный караул? — спросила она, слегка дрожащим голосом, стараясь говорить не слишком громко, чтобы не потревожить собственное эхо.

Рядом, с потолка, медленно сползла тень — будто вязкая капля из ночного неба. Из неё вновь вылепился силуэт жеребца.

— Ты ведь не думаешь, что я только ради красоты владею контролем разума, — его голос был всё тем же: ленивым, слегка насмешливым, будто ему нравилось, как она реагирует. — Скажем так, ты вполне заслуживаешь... подобающего обращения.

Он замолчал на миг и, повернувшись, жестом показал на одну из массивных дверей впереди.

— Мы почти пришли.

— Мне не по себе, — прошептала Муншэдоу, опустив уши. — Этот замок… он не просто заброшен. В голове что-то гудит. Словно… зовёт. Или предостерегает.

— Это... ожидаемо, — ответил он, не замедляя шага. — Ты здесь не в первый раз. Вернее, не совсем ты.

Он остановился у тяжёлой двери из потемневшего дерева. Дверная ручка была украшена полумесяцем.

— Открой, — мягко сказал он.

Муншэдоу вздохнула, обернувшись на стражу, и потянула дверь. Она открылась с протяжным скрипом. Комната внутри была просторной, удивительно чистой и сохранившейся, как будто кто-то заботился о ней всё это время. Посреди — огромная мягкая кровать с балдахином, покрытая пыльно-синими тканями. Свет луны, преломляясь через трещины в стекле, складывался на полу в узоры, похожие на глифы.

Он тут же материализовался на краю кровати, сев так, словно ему принадлежала вся эта сцена.

— Здесь ты проведёшь... оставшееся время, — тихо сказал он, не глядя на неё. — Я постараюсь уделить тебе столько внимания, сколько смогу. Но увы — ближайшие дни мне придётся быть в Кантерлоте.

Муншэдоу подошла ближе и села рядом. В её взгляде было что-то неуловимое — смесь тоски и замешательства. Она потрогала висок, словно пытаясь унять пульсацию.

— Шум в голове… он становится сильнее. И ещё… какие-то видения. Или, может, воспоминания. Я не знаю. Я в них… как будто я это — не я.

Он повернул голову к ней, в глазах ни удивления, ни волнения — только лёгкая, ироничная улыбка.

— Как часто видишь их?

— Почти постоянно, — выдохнула она. — И… всегда... насилие. Я… я лишала жизни тысячи. Столько крови. Столько боли. Я чувствую это. Слышу. Их крики. Своё безразличие. Я будто... чудовище.

Муншэдоу сидела на краю кровати, сгорбленная, всё ещё держась за висок — будто пыталась выжать из себя остатки ощущения, избыточного и гудящего, как давящая буря в голове.

— Как я вообще могу видеть… воспоминания, которых никогда не было? — прошептала она, почти в пространство. — И почему… почему у всех пони рядом со мной в этих видениях были глаза, как у меня. Как у тебя…

Он смотрел на неё долго. Потом медленно отвёл взгляд, словно пытаясь отложить разговор.

— Может, это подождёт? — спросил он с какой-то вялой мягкостью, не в мольбе — в усталости.

Но она резко повернулась к нему.

— Нет. — Голос был неожиданно резким. Властным. — Я не прошу. Я требую. Это приказ.

Он взглянул на неё внимательно, молча. Тяжело, будто что-то внутри качнулось. Плечи его опустились, как у того, кто знал — момент, которого он пытался избежать, настал.

— Твоя истинная сущность пробуждается слишком быстро, — тихо сказал он, почти шепотом. — Слишком рано…

— Не смей юлить, — она встала. Голос дрожал, но был решительным. — Я дала тебе слишком многое. Терпела твою замкнутость, твоё пренебрежение и твою жуткую привычку ничего не говорить. Но не тогда, когда это касается моей памяти.

Он вздохнул. Медленно. Как тот, кто наконец принял неизбежное.

— Это будет… трудно, — сказал он. — Но… не бойся. Ни того, что ты увидишь. Ни того, что я покажу.

Он закрыл глаза, и с его тела, как старая оболочка, стала сползать серая, уставшая маска. Его шкура потемнела, сгустилась, будто в нём закипала сама ночь. Его грива потяжелела, сделалась дымной. На лбу блеснул рог — изогнутый и покрасневший, будто вырезанный из раскалённого железа. Один глаз засиял алым, другой — излучал болезненный, призрачный свет. Грей Шторм исчез.

— Кто ты такой? — выдохнула она, не сразу узнав голос.

Он поднял глаза. Его взгляд не был злым. Не был хищным. Но и не был добрым.

— Имя, данное мне при рождении, было Сомбра. И имя, которое дали при повторном… пробуждении, — тоже Сомбра. Тот самый тёмный маг, из сказок и легенд. Но… — он усмехнулся, и в усмешке было горькое — …отнюдь не король.

Она отступила на шаг, растерянно моргая.

— Но… как? Тебя… тебя ведь одолели? Тебя уничтожили.

Он пожал плечами.

— От тела осталась пыль. Но душа — это упрямая штука. Часть её… была похищена. Луной.

Муншэдоу замерла.

— Луна?..

— Я не знаю, кем мой предшественник был для неё. Я не помню. Она... вытащила из тени то, что хотела сохранить. Создала заклинание. И воссоздала меня заново. Вылепила… как игрушку. Верного пса. Создание, способное помнить боль, но не истоки. И забрала у меня всё. Всю мою прошлую жизнь. Семью. Память. — Его голос стал тише. — И заставила… убить свою жену.

— Это… — Муншэдоу отступила. — Это… не похоже на Луну. Принцесса Луна не могла…

Он посмотрел на неё долгим, спокойным взглядом.

— Неужели?

Муншэдоу дрогнула. И вдруг всё всплыло: гвоздями в голове — крик. Тьма. Боль в животе. Кандалы. Колени, ободранные до крови от попытки подняться. И голос — голос Луны, холодный, как сама ночь.

И она не ответила.

— Я верю, — сказала она глухо. — Я верю, что она способна на такое.

— Луна… — начал он тихо. — Луна всегда была нестабильной. Эмоциональной. Импульсивной. Бездарной, если уж говорить прямо. Да, у неё было чутьё на магию, и её тень казалась длинной... но только потому, что рядом сияло Солнце.

Он провёл копытом по подоконнику.

— Она была всего лишь отражением. Не примирилась с этим. Страдала. Грызлась. Завидовала… до безумия. Сестра любила её, а она… хотела большего. Хотела быть нужной, значимой, быть хоть для кого-то первым выбором. Хотела, чтобы хоть кто-то сказал ей, что ради неё стоит жить. Даже если этот "кто-то" будет искусственно создан.

Он резко развернулся.

— Её идея создать себе с нуля жизнь — существо, что скрасит вечное одиночество… не вызвала у неё ни капли смущения. Всё шло… по её плану. Пока из-за её собственных действий не погибли невинные. — Его голос стал жёстче. — Пока её сестра не отвернулась. И пока она не поняла, что её тьма больше, чем она может выдержать.

Муншэдоу медленно подняла голову.

— Она…

— Она больше не могла с ней мириться. Её раскаяние, её вина были настоящими, но они ничего не меняли. Только ломали её изнутри. И у неё было решение. То же самое заклинание. Создать новую сущность, вытянуть из себя всё. Всю боль. Всю тьму. Всю эту гниль, что её разъедала. И... похоронить. Замуровать где-то глубоко. С глаз долой, из сердца вон.

Он сделал шаг вперёд. Его голос стал тише, почти задумчивым.

— Я вмешался. Прямо в момент ритуала. Осколок души чувствует другого. Как зов. Мы переплелись… и всё пошло не так. Вместо новой жизни, Луна… стала носителем того, что собиралась изгнать.

Муншэдоу сделала крошечный шаг назад. И только губы дрогнули.

— ...Найтмер Мун? — прошептала она.

— Да. Найтмер Мун. Существо, рождённое не из зла, а из тоски. Движимое одной — одной-единственной — безумной идеей: вечной ночью. Где никто никогда не отвернётся от неё.

— Она подчинила меня себе. Разум, душу, желания. Сделала из меня свою тень, свою игрушку, свою собственность. Я шёл за ней. Без вопросов. Без сомнений. Даже не понимая — люблю ли я её... или просто это было последствие её внушения. Может, я полюбил её потому, что она была полной противоположностью Луны.

Он остановился. Повернулся к Муншэдоу.

— Вместе… мы громили армию Селестии. Одна победа за другой. Один день войны за другим. Это была… лучшая пора в моей жизни. После того как Луна стёрла мою память — это было единственное, что ощущалось таким настоящим.

Муншэдоу сидела, затаив дыхание. Чувство жгло под рёбрами. Не гнев. Не страх. Что-то, похожее на горечь чьей-то чужой судьбы, вдруг оказавшейся твоей собственной.

Он отвёл взгляд.

— Но, к своему стыду я совершил ошибку. Я увидел в нас… нечто большее. Подумал, что если сейчас — пока мы сильны — мы уйдём, возьмём тех, кто нам верен… и спрячемся, заживём как пони… — он тяжело выдохнул. — ...что у нас есть шанс на другую жизнь.

Муншэдоу шевельнулась, вспоминая строки из старой пыльной книги, что давно ей попалась. Там, где лунная пони плакала одна на своей звезде, оторванная от мира. И голос её был — как выжженное пеплом эхо.

— После ссоры... — тихо сказала она. — Он покинул её. Оставил одну. А когда пришёл на поле битвы... было уже поздно.

Он посмотрел на неё. Слишком спокойно.

— Я опоздал. На несколько минут. Этого хватило.

Он снова сел рядом.

— Её заточили на Луне. Меня — в Тартар. На тысячу лет. Тысяча лет молчания. И вот теперь… мы снова здесь.

Муншэдоу еле слышно пробормотала:

— Это невозможно...

— Я… не знаю всех деталей, — сказал он, глядя ей в глаза. — Но думаю… заклинание, то самое, в конце концов сработало. Как надо. Оно породило ту, кого и должно было породить. Дало Найтмер Мун… новую жизнь. Новую личность. Новое имя. Муншэдоу.

Его голос звучал мягко. Почти жалеюще. Почти страшно.

Она пошатнулась.

— Это… нет… — начала, но слова захлебнулись. — Это невозможно. Этого не может быть. Я… я не она. Я — не монстр, я не… это бред. Это…

Она осеклась.

— Это значит… я просто… что? Ошибка? Осколок? То чудовище, что едва не уничтожило мир, — её голос надломился, стал почти детским, — всё это время… это была я?

Он кивнул. Плавно, без злорадства.

— Да. Ты — Найтмер Мун. Это твоя истинная сущность. Ты — аликорн ночи и кошмаров. Та, кто владеет моей душой…

Она мотнула головой, как будто пытаясь стряхнуть эти слова.

— Это… это не может быть правдой…

Растерянность, боль, страх.

— Почему… почему именно я? Почему… почему я вообще существую?..

В её голове с грохотом прокручивались сцены — как кто-то, похожий на неё, в эфирной гриве, с чужим голосом, кричит проклятья… сжигает деревни, рвёт в клочья армию Селестии… в её глазах отражалась бессмысленная, хищная, хладная сила. Кровь. Свет. Трупы.

Она вжалась в пол, зажимая уши. Чужие воспоминания не оставляли места для её собственных. Пока…

Пока он не подошёл. Обнял. Молча.

Его губы коснулись её щеки — осторожно, с каким-то невесомым трепетом.

— Тсс… — прошептал он. — Всё в порядке.

Он прижал её к себе.

— Есть выход. Есть. И он устроит всех… или почти всех.

Она дрожала в его объятиях. Не верила, но цеплялась за голос.

Он продолжал, не отрывая от неё взгляда, словно боялся, что если он остановится, всё снова рухнет.

— В прошлой жизни, ты нашла этот выход. Придумала его. Когда уже начала терять саму себя.

Он кивнул в сторону комнаты.

— Зеркало.

Муншэдоу приподнялась, медленно, как во сне. В углу стояло массивное, странно поблёскивающее зеркало.

— В тот момент, когда поражение стало вопросом времени, — продолжал он, — ты начала проект. Создание волшебных зеркал. Официально — для военных нужд, но… на самом деле ты планировала другое. У тебя была память Луны. Ты знала о зеркале Селестии — том самом, что ведёт в иные миры. И ты пришла к выводу: это… врождённое безумие, — оно существуют только в этом мире. Только в этой реальности. Возможно, в другом измерении… где законы работают иначе, ты сможешь быть свободна, от этого зова.

Мы сможем быть свободны.

Он провёл копытом по её щеке.

— Ты мечтала создать настоящее волшебное зеркало. Аналогичное тому, что было у Селестии. Ты верила, что пройдя сквозь него, мы сможем начать новую жизнь. И я до сих пор верю — ты была права.

— То есть, — её голос дрожал, — ты всерьёз говоришь, что я… просто безумное чудовище, из прошлого… а ты мой слуга, и хочешь сбежать со мной в другой мир, потому что только там я не буду хотеть уничтожить мир?

Он лишь кивнул. Не отводя взгляда.

— Всё куда проще, чем тебе кажется. Здесь, если ты останешься… тебя ждёт только страх. Утрата контроля. Боль. — Он вздохнул. — Я не знаю, что там — по ту сторону. Но… уверен, что там хотя бы есть возможность. А здесь — приговор. Я не могу позволить им снова тебя запереть. Или убить. И да, — он тихо добавил, — я бы не ушёл даже если бы мог. Ты… всё, что у меня осталось.

Она села рядом, прижав крылья к бокам, глядя в пол.

— А нельзя… по-другому? Я ведь жила в замке. У меня была… сестра. Тётя Твайлайт. Может, можно хотя бы проститься?..

Он долго молчал. Потом хрипло ответил:

— Твоя сестра, Голден… она не совсем то, кем кажется. Она создана, как инструмент. Она существует, чтобы следить за тобой. И… если ты станешь угрозой — убить. Таков замысел Селестии.

А Твайлайт Спаркл… — его голос стал жёстче, — однажды уже уничтожила тебя. В той жизни. Не по злу, возможно. Но уничтожила. У неё до сих пор есть элементы гармонии. Она слишком опасна. Ты им всем не нужна. Никто из них не станет плакать, если ты исчезнешь.

Муншэдоу молчала, сжав губы. Лёгкий блеск на ресницах.

— Осталось немного. До Гала, — продолжил он. — Мне нужен последний компонент. Кровь аликорна любви, которую я позаимствую у принцессы Каденс. Я… добуду её. Вернусь. Ты завершишь зеркало. И мы уйдём.

— А как ты… собираешься это провернуть?

Он чуть усмехнулся.

— Это уже мои проблемы. Ты… просто будь здесь, и дождись меня.

Он подошёл ближе. В его голосе не было торопливости, но было то, чего она никогда раньше не слышала — мягкость. Забота.

— Проведи со мной эту ночь. Завтра — я вернусь в Кантерлот. Мы увидимся лишь когда будем уходить. Насовсем.

Она посмотрела на него, едва слышно прошептав:

— Неужели… и правда нет другого пути?

— Луна была слаба. И завистлива. Она не знала, что с тобой делать… потому и боялась тебя. А я не боюсь. Забудь её. Забудь всех. Селестию. Голден. Твайлайт.

Ты больше не будешь страдать. Я не позволю.

Она устало развернулась перед ним, опустив глаза, и он потянулся, обхватив конечностями краешек металлической застёжки на её доспехе. Повернул защёлку, освободив плечо. С тихим щелчком пластина сползла вниз.

Она чуть вздрогнула от соприкосновения — холод металла сменился тёплым воздухом, затем — кожей. Кираса соскользнула, чуть задев край груди. Он подхватил её, убрал в сторону. Под ней — влажная от пота шерсть на груди и боках, тёплая, мягкая, с несколькими едва заметными царапинами и одним длинным, старым шрамом на щеке. Он провёл губами по нему, не слишком долго.

Она глубоко вдохнула, положила копыта ему на грудь, подтолкнув — и он лёг на спину. Матрас чуть прогнулся. Она, не спеша, перелезла сверху, упершись коленями по бокам от его бёдер.

Она наклонилась, коснувшись его губ, коротко, потом снова — чуть дольше. Их дыхание стало ровным, медленным, но тяжёлым. Он провёл копытами вдоль её бёдер, через живот к рёбрам, пока тело не вздрогнуло от прикосновения.

Когда она, подаваясь назад, опустилась на него, движения были неловкие — не от стеснения, а от попытки поймать нужный угол. Она чуть приподнялась, поправилась, и только потом села до конца, глубоко, почти беззвучно выдохнув сквозь зубы. Он сжал её бока, чтобы не потерять равновесие, но не мешал.

Её тело двигалось не ритмично, а живо, по ощущениям. Она сначала раскачивалась вперёд-назад, подбирая нужную амплитуду, потом стала плавно опускаться и подниматься. В этот момент в комнате не было ничего, кроме тяжёлого дыхания, тихого поскрипывания пружин и коротких звуков, вырывающихся из её груди при каждом более глубоком движении.

Он подался навстречу, их движения синхронизировались. Она всё чаще упиралась копытами ему в грудь, мышцы спины напрягались, шея выгибалась. Он обхватил её, потянул на себя, и она склонилась к нему, пока ритм не стал коротким, плотным, и наконец достиг пика. Тело дернулось, судорожно вжалось в него, а он — выдохнул резко, сдавленно, как будто внутри что-то оборвалось.

Некоторое время они лежали, не двигаясь. Её голова лежала у него на груди, живот прижат, бёдра всё ещё вокруг. Пот стекал по бокам, шерсть прилипала. Он водил копытом по её позвоночнику, от холки до копчика, не потому что надо, а потому что это был единственный жест, на который осталось сил.

Она уснула первой. Дыхание стало ровным. Он за ней — чуть позже.

Когда комната окончательно погрузилась в тишину, она медленно открыла глаза. Осторожно, на цыпочках, выбралась из-под его копыта, поднялась, накинула на себя накидку и начала собирать доспехи. Их металлические части звенели едва слышно, но всё равно она вздрагивала при каждом шорохе.

Остановившись у двери, она на секунду обернулась. Он спал — лицом в подушку, один локоть под головой. Всё выглядело мирно, спокойно, даже привычно. На секунду ей захотелось вернуться. Но только на секунду.

Потом она вышла в ночной воздух. Было прохладно, чуть влажно. Звёзды над головой мерцали тускло, и ветер шевелил её ещё не до конца зашнурованную броню.

Она шагнула в темноту. И не обернулась.