Оживший кошмар

16. Лишний аликорн

Мягкое кресло у окна слегка поскрипывало под телами. Его высокая спинка, покрытая потёртым бархатом, скрывала их от света, льющегося с хрустальной лампы — приглушённого, едва заметного. Тяжёлые занавесы были сомкнуты, воздух в комнате стоял густой, пропитанный мускусным запахом пота, магии и чего-то упрямо-животного.

Она сидела на коленях, спиной к нему, всё ещё в половинчатой форме служанки — юбка откинута, нижняя рубашка задрана, узкий чёрный передник свисал набок, завязки сбились в одну сторону. Грудь её подрагивала от дыхания, одна пуговица на рубашке вылетела — она ощущала, как ткань тянет плечо и слегка давит под мышкой. Колени вжимались в мягкий край сиденья, спина выгнута вперёд, как будто она пыталась прижаться грудью к подлокотнику.

Он стоял на коленях позади, копыта твёрдо обхватывали её бёдра, двигаясь в тяжёлом но уверенном ритме. С каждым толчком она чуть соскальзывала вперёд, подбородок уже касался тёплой, бархатной обивки.

Её хвост он закинул через плечо, и теперь он мешал ей дышать — каждый вдох цеплялся за его тёплую тяжесть.

Она не стонала. Она молчала.

Стиснутые зубы, сухие глаза, дыхание рваное — между телом и разумом зияла пропасть. Внутри неё всё горело, в груди отдавало чем-то почти сладким, и в то же время отвратительно унизительным. Это происходило не в первый раз. И от этого было только хуже.

— Глубже, — выдохнул он, и толчок пробил её насквозь, заставляя выгнуться. Её губы разомкнулись, и на этот раз стон всё-таки вырвался, даже с хрипотцой.

Он был тёплый. Цепкий. Рот уткнулся в её шею, губы влажно скользнули по коже, как бы между прочим, и острые клыки — не больно, но ощутимо — прижались к холке. Она вздрогнула. Это было не больно. Даже приятно. Почти.

"Я просто..." — пыталась она думать. — "Я просто хочу, чтобы он... если не любил, то хотя бы не игрался мной."

Но он не говорил ничего. Лишь дышал ей в ухо, прижимаясь телом. Он двигался ритмично, чуть ускоряясь, и с каждым толчком её бедра царапали край кресла, с каждым разом чуть глубже уходя под его вес. Она чувствовала, как дрожит ткань под передними копытами, слышала каждый его выдох, каждый удар сердца, каждый стон, что он сдерживал.

Её собственное тело предавало её: горячее между ног, покалывание вдоль позвоночника, рог вибрировал на самой грани выброса магии. И всё это — смешанное с чувством вины, тревоги и невыносимого стыда.

Она шептала сквозь дыхание:

— Пожалуйста… ты же... ведь... ты не любишь меня.

Он, кажется, даже не услышал. Или не захотел. А может — услышал и молча прижался ещё ближе, копытами обняв за живот. Его ритм стал медленнее.

— Моя, — прозвучало у самой шеи. — Ты только моя.

Её разрядка была удивительно тихой. Он кончил вслед за ней, крепко прижимая, как будто хотел запечатать её в себе.

Она лежала, как сломанная кукла: крылья поникли, одно чуть подворачивалось под весом тела, как будто вывернуто. Живот мягко подрагивал от неустойчивого дыхания, копыта были прижаты к груди, платье частично на ней — только юбка, задравшаяся и вцепившаяся в бёдра складками. Всё остальное валялось в хаосе рядом.

Муншэдоу медленно приподнялась, морщась, ощущая между задними ногами нечто горячее и тяжёлое. В груди пульсировала тупая слабость, в висках звенел гул. Она дотянулась до ткани, натянула платье вверх, закрываясь — скорее для себя, чем от него.

Он стоял у зеркала.

Грей Шторм, с трудом влазил в свои доспехи. Грудной нагрудник, налокотники, серебряные пряжки — всё одевалось с вырученной ловкостью. Его лицо было спокойным, ровным. Как будто ничего не произошло. Ни одного взгляда.

Её голос прозвучал хрипло, но сдержанно:

— Зачем ты это делаешь?

Он застегнул последнюю пряжку на боку, проверяя посадку шлема, прежде чем ответить.

— Потому что люблю тебя.

Тон её ответа был совсем другой — острый, как рваный край стекла:

— Врёшь.

Он повернулся к ней. Долго смотрел, глаз под повязкой светилился слабым фиолетовым отсветом, едва заметным в полумраке комнаты. Словно и он, и его тень — всё было живым.

— Ты… — она сжалась, понизив голос, — ты просто испортил меня. Взял. Пользуешься, когда хочется. Я ведь… просто служанка. Кто мне поверит?

Её грудь сотрясалась, она всё ещё держала платье руками, как будто оно могло скрыть стыд под кожей. Крылья дрожали — не от холода, от слабости.

— Я была одна… я просто… хотела хоть что-то. Хоть что-то, что будет моим. А не быть... — она отвела взгляд, — чьей-то племенной кобылой.

Он подошёл. Не рывком, спокойно. И посмотрел ей в лицо. Без гнева. Без жалости.

— Я прошёл через многое, — сказал он. — Я терял не только друзей. Я терял… себя. Любовь, которую я чувствую — не пустая. Я не просто взял тебя, мы были повязаны изначально. Я не брошу, не предам. Никогда не отпущу. Ты — моя.

Его голос был бесцветным, как высохшая кровь на броне.

Она посмотрела в ответ — широко, с растерянностью. В груди — ни доверия, ни ненависти.

— А я ничего не хотела, — прошептала она. — Ни любви. Ни семьи. Просто… не быть одной.

Он тяжело выдохнул. Положил копыту на рукоять меча, не глядя на неё:

— Приведи себя в порядок. Убери здесь. До того, как кто-то заметит… то, чего замечать не надо.

В следующее мгновение его тело сорвалось в тень. Волна темноты проскользнула по полу, вздрогнула у подоконника и исчезла.

Она осталась одна.

Схватилась за край стола, встала, шатаясь. Её крылья дрожали, подкашивались, как ноги. Под ней — пятно на обивке кресла, оборванная пряжка от платья, и лёгкий запах его кожи, магии, и чего-то… слишком личного.

Она наклонилась, начала собирать. Складывать. Подгибать. Заплетать гриву — дрожащими, мокрыми копытами.

Платье — слишком тугое.

Лямки — давят.

Запах — всё ещё не ушёл с тела.

Муншэдоу поспешно натянула его до самого горла, копыта дрожали, когда она заправляла края, разглаживала подол и закрывала пятна, которые слишком явно проступали на фоне чёрной шерсти. Её бок саднил, между крыльев горело, а в ушах звенел голос Грея — "убери, пока не заметили".

Раздался стук.

Она вздрогнула, выпрямилась, закрываясь изнутри, как дверью. Подошла, судорожно пригладила гриву и только потом повернула ручку, почти прошептав с досадой:

— Ну кого ещё принесло...

Дверь открылась — и в проёме, с ослепительной улыбкой и развевающимся шарфом, стояла Твайлайт Спаркл.

— Муншэдоу! — воскликнула она и тут же заключила кобылу в объятия.

Муншэдоу замерла на долю секунды — потом, как по команде, обняла в ответ, чуть сжавшись от боли, которая пронзила бока при движении крыльев. Но на лице её была радость — натянутая, почти театральная, но милая.

— Тётя Твайлайт... вы... — она прижалась к ней, пряча взгляд. — Я рада вас видеть, но почему вы так редко приходите?

— Поверь, я бы была с тобой каждый день, если бы могла, — Твайлайт чуть отстранилась, нежно поглаживая её по щеке. — Но с тех пор как… — она замялась, — как Селестия ушла… мне просто не хватает времени. Но я думала о тебе, всегда.

В этот момент сзади раздалось сдержанное, раздражённое покашливание.

Муншэдоу вздрогнула, как будто её поймали. И вот, за спиной Твайлайт, появилась вторая фигура. Луна смотрела на неё с холодом, в котором не было ни капли родства. Только раздражение.

Муншэдоу тут же опустила голову, поклонившись низко:

— Принцесса Луна. Добрый день.

— Сомневаюсь, — тихо пробормотала Луна, — что он добрый.

Твайлайт, как будто ничего не заметив, улыбнулась чуть шире — уже с искусственной лёгкостью — и мягко повернулась к Муншэдоу. В её взгляде скользнуло внимание — к глазам, затем к крыльям.

— Ты ведь... — Твайлайт проговорила с теплом, но осторожностью, — узнала о себе много нового, не так ли?

Муншэдоу повела ухом, на секунду сжавшись, словно от порыва ветра. Потом произнесла негромко:

— Вы, это по поводу того, что я... аликорн.

Твайлайт слегка удивилась — в глазах мелькнуло что-то тёплое, но растерянное:

— Это... тебя не удивляет?

Муншэдоу только криво улыбнулась, отведя взгляд:

— Поначалу — да. Немного.

Она бросила взгляд в сторону Луны.

— Но... если честно, я всегда что-то подозревала.

— Понимаю, — Твайлайт выдохнула, мягко. — Я знаю, как всё это может... выглядеть. Не слишком хорошо…

— Что именно? — Муншэдоу оборвала её. Голос не повышался, но в нём появилась нервная дрожь. — То, что Фларри Харт живёт в роскоши, как настоящая принцесса, а я с детства — служанка, в замке, где каждый второй считает, что моё место — у помойки?

Твайлайт застыла.

— Или то, — продолжила Муншэдоу, — что меня заставляли носить эти мерзкие линзы с самого рождения, чтобы никто не видел моих… глаз? Или, может, то, что всё это время мне врали? Или то, что… — она оборвала себя, но глаза метнулись к Луне. — Что она хотела бросить меня в темницу, просто за то, что я существую?

Луна прищурилась. На её лице проступило почти презрение:

— Ты ничего не понимаешь, — процедила она. — Если я решила, что твоё место в изоляции — значит, на то были причины. И не тебе обсуждать мои решения.

— Не мне? — вскинулась Муншэдоу. — А кому?! Уж точно не тем, кто годами делал вид, что я — ничто!

Твайлайт вскинула копыто, пытаясь остановить нарастающее напряжение:

— Пожалуйста. Я знаю, это трудно. Никто не хотел, чтобы всё пошло так. Просто... давай немного иначе. Я должна спросить: ты чувствовала... ещё какие-то изменения? Не только физические. В настроении, поведении? Может быть, что-то вспомнилось?

Муншэдоу не моргнув соврала:

— Нет. Всё прекрасно.

Тишина.

Твайлайт чуть сузила глаза, не отрывая взгляда. Несколько секунд — напряжённых, безмолвных. Но потом только кивнула:

— Хорошо... В любом случае, я рада за тебя.

Она помедлила.

— Я слышала, у тебя были… напряжённые отношения с сестрой. Скажи, ты бы хотела что-то изменить? Может быть, что-то не устраивает?

И тогда что-то внутри Муншэдоу сорвалось.

— Забавно, — процедила она. — Как-то раньше, когда у меня не было крыльев, только тётя Селестия вообще интересовалась, как я себя чувствую. А теперь — вдруг всем стало важно.

— Муншэдоу...

— Что? — она резко вскинула голову, шея вытянулась, как у раненой кошки. — Я прекрасно себя чувствую. Правда. Спасибо. Мне не нужна ни ваша жалость ни помощь. Ни чьё-то руководство. Я уже давно взрослая. У меня своя жизнь. И я устрою её сама, понятно?

Она почти кричала, но голос всё ещё был сдержанным. Задыхающимся.

— Момент, когда кто-то мог поиграть в мамочку — уже как много лет упущен.

Твайлайт выдохнула. Но она не осудила. Не возразила. Только наклонила голову, почти с мольбой в голосе:

— Я... просто хотела помочь.

Луна между тем уже развернулась, бросив через плечо:

— Как она вообще смеет так с нами говорить?

Твайлайт мягко, но твёрдо вздохнула:

— Всё в порядке. На самом деле... это была наша с Селестией инициатива. Мы приняли решение — много лет назад — скрыть твою природу. Спрятать твои крылья. Замаскировать суть. Всё... ради безопасности, — продолжила Твайлайт. — Мы не хотели, чтобы кто-то воспользовался тобой, или увидел угрозу.

— Почему-то мне кажется, что я просто была лишней.

Голос стал тише.

— И если бы не случайность, я бы до сих пор ничего не знала.

Твайлайт отвела взгляд, будто пытаясь найти слова. Потом слабо улыбнулась, без радости:

— Это не так. Мы просто... пытались подготовить тебя. Подождать. Это всё сложно, Муншэдоу. Быть аликорном — это не просто. Это ответственность, сила, уязвимость... и одиночество.

Она подошла ближе, тепло, с какой-то искренней заботой:

— Я хотела бы стать твоей наставницей. Когда ты будешь готова. Научить тебя управлять всем этим.

Улыбнулась чуть шире.

— Мы справимся вместе.

Муншэдоу сжала губы, глаза потускнели. Крылья слегка дрогнули.

— При всём уважении... — сказала она, чуть склонив голову. — Пожалуй, откажусь.

Она отвернулась, будто смотрела куда-то мимо.

— У меня нет ни времени, ни желания. Может, как-нибудь потом.

Твайлайт выдохнула. Её глаза чуть опустились.

— Я понимаю, — сказала она тихо. — Тебе нужно время.

Медленно развернулась к двери.

— Я не буду настаивать. Просто знай — ты не одна.

И, уже на пороге:

— Я ещё загляну. Как-нибудь. Хорошо?

Муншэдоу не ответила. Только кивнула, сдавленно.

Твайлайт вышла, и Луна, бросив последний пристальный, тяжёлый взгляд на юную аликорн, последовала за ней. Дверь тихо закрылась.

Коридор был тих, только шаги двух аликорнов глухо отдавались от каменных плит. Ветер с витражей играл в гриве Луны, как будто тоже искал слов.

— Всё как я и говорила, — хрипло произнесла Луна, не скрывая раздражения. — Она нестабильна.

Твайлайт не ответила сразу. Только чуть опустила голову, сдерживая усталый вздох.

— Это... не удивительно. Мы лгали ей всю жизнь. Прятали правду, держали в тени. Конечно, она нестабильна. Это наша ошибка, Луна.

Луна дернулась, но ничего не сказала. Твайлайт продолжила, чуть тише:

— Но при всём этом... Всё ведь не так плохо, как ты описывала. Я не вижу, чтобы в ней пробуждалась Найтмер Мун.

— Потому что ты не хочешь видеть, — резко оборвала Луна.

Она остановилась, разворачиваясь к ней.

— Ты не заметила, как она солгала тебе в лицо? Как в её голосе сквозит презрение? Она обвела тебя — нас — вокруг копыта. А ты гладишь её по голове, как несчастного жеребёнка!

Твайлайт остановилась, взгляд её потемнел. На мгновение она молчала, прежде чем твёрдо ответить:

— Я не слепая.

Она шагнула ближе, голос стал низким.

— При всём уважении, принцесса... Предложение отправить невинную пони в вечное заключение, без шанса на объяснение, без права на выбор... это слишком. И для такого решения нельзя полагаться только на восприятие. Тем более — ваше.

Лицо Луны исказилось — то ли от гнева, то ли от боли.

— Ты даже не представляешь, какую ошибку совершаешь, — выдохнула она, глядя в даль коридора.

Твайлайт не ответила. Лишь снова пошла вперёд, медленно. Луна осталась стоять, как забытый силуэт на фоне витражей, в которых Луна и Селестия когда-то побеждали зло — вместе.

---

После ухода Твайлайт, дверь закрылась мягко, почти бесшумно — как будто и не было в комнате никого, кроме неё.

Муншэдоу стояла посреди покоев, сгорбившись, будто всё её тело только сейчас позволило себе осесть, потеряв ту вымученную стойкость, с которой она так старательно улыбалась «тёте Твайлайт».

Её бёдра ныли от давления, покалывали крылья, от долгого удержания в одном положении, а между ног всё ещё оставалась болезненная влажность, напоминавшая и о страсти, и о стыде.

Она тихо выдохнула, почти с дрожью, поправляя сбившееся платье — ткань, слишком тонкая, чтобы что-то скрыть, лишь подчеркивала припухшие участки на чёрной шерсти, свежие следы, оставленные тем, кто говорил, что любит.

Он, конечно, любит. Использовать. Втихаря. Без лишних глаз.

Она машинально подтянула лиф платья, дёрнула пояс на спине, надеясь, что ткань перекроет синяк на боку, и всё-таки подняла тяжёлый таз с бельём. Свежая простыня, скомканная до шарика, пахла его телом. Она бросила её в таз особенно резко, будто хотела выбить из ткани запах.

— Если я сделаю это достаточно быстро, — пробормотала она вслух. — Никто ничего не поймёт. Никто и не должен.

Путь в прачечную занял больше времени, чем обычно. Ноги подгибались. Она чувствовала — не столько физически, сколько кожей — что-то изменилось. И не в ней. А вокруг.

Мимо проходящие придворные — те, кто ещё недавно отпускал фривольные шуточки или с вежливым любопытством кивал при встрече — теперь будто знали что-то, чего не знала она. Пони отводили взгляд. Кто-то отшатнулся, чуть не сбив вазы. Кто-то при виде её крыльев прижал уши и ускорил шаг. А гвардейцы… сверлили глазами.

Когда это началось? Вчера? Неделю назад? Или сразу, с того момента как Селестия… ушла?

Муншэдоу пыталась не встречаться глазами с фестралкой-служанкой, что всё ещё дежурила в прачечной. Но та посмотрела — и будто увидела не пони, а монстра. Панический вскрик. Звон упавшей корзины. И — только хвост мелькнул за дверью.

— Отлично, — пробормотала Муншэдоу, сбрасывая свою поклажу. — И ты туда же.

Таз упал с глухим стуком. Простыни расползлись, одна вывалилась на пол. Она прижала копыто к виску, как будто могла выдавить из головы этот гул.

Я же молчала. Я ничего не сказала. Не выдала себя. Всё, как он хотел. Всё, как… надо.

Но внутри что-то уже шло по швам. Не ревность, не страх — осознание. Что она исключена. Удалена. Больше не своя.

Именно поэтому, схватив простыни и оставив таз с бельём, она резко свернула — не по коридору, ведущему обратно к своим покоям, а по боковой галерее. Старая служебная дорога, почти не используемая — петляющая между техническими лестницами, охапками ковров и старых гобеленов. Путь, где никто не задаёт лишних вопросов.

Она не могла точно сказать, зачем шла к нему.

Может, спросить — что он сделал? Может — почему?

А может… просто увидеть его.

Чтобы понять — действительно ли он теперь на её стороне. Или — как все.

Коридор, ведущий к северному крылу, был тёмным — почти глух к звукам, как и всё в этом замке. Муншэдоу шла по нему в одиночестве, стараясь дышать ровно, когда в груди всё болезненней сжималось что-то странное, плотное.

Тяжесть. Она замедлила шаг, наклонилась, оперлась о стену.

— …только не сейчас, — прошептала, чувствуя тошноту. Перед глазами плыло. Металлический привкус — на языке. Сердце колотилось в груди. — Пожалуйста…

И не заметила шагов. Они появились из пустоты, как и всё плохое в её жизни.

Она даже не вскрикнула, когда телекинез прижал её к стене с такой яростью, что щекой она ударилась о мраморный шов. Воздух выбило из лёгких. Крылья инстинктивно дёрнулись, но не спасли.

Захрипев, она судорожно выдохнула, а потом услышала голос.

— Ты. Мерзкое. Отродье. —

Холодный, острый, как ледяная игла. Принадлежал он, конечно, Луне.

Она подошла к ней — медленно, но в её взгляде горел огонь — злой, и очевидно, бесконтрольный.

— Ты ещё смеешь позорить меня перед Твайлайт? —

Шаг. Ещё один. Муншэдоу задыхалась, позвоночник хрустнул при очередном сжатии. Она чувствовала, как ребро словно треснуло под давлением. Крылья дёргались, как сломанные.

— М-м. Посмотри на себя, — лениво прошипел голос в голове Луны. — Отлично выглядишь. Решила отыграться на девчонке? Какая ты всё-таки лицемерная, Луна.

Но та не отвечала.

Её взгляд был сосредоточен. На лице Муншэдоу — распухшем, искривлённом от боли. Контактная линза выпала, и вытянутый зрачок открылся миру.

— Ты должна была исчезнуть, — прошипела Луна, подходя ближе. Голос — дрожал, но от ярости, не от боли. —

Впитать мою тьму. Раствориться. Сгинуть. А ты… Ты всё ещё здесь.

Муншэдоу дёрнулась, рот раскрыт — воздух не входил. Грудь сдавлена, как будто сама магия выжимала её изнутри.

— Вот и всё, — со смехом сказал голос в голове Луны. — Ты наконец говоришь правду. Какая ты у нас, всё-таки, справедливая принцесса…

— Ты не аликорн, ты — мусор, тень, и просто кукла, которую мои силы случайно породили! Аликорны — это сущности, несущие порядок и гармонию. А ты — паразит. Шрам. Ошибка.

Где-то в теле Муншэдоу что-то хрустнуло — кость, может, или позвоночный сустав. Она уже не чувствовала ног. Только жжение в груди и боль в горле.

— Не переусердствуй, — резко заметил голос Сомбры. — Ты ведь знаешь… если она умрёт — ваши души сольются, и вся её тьма вернётся в тебя. Ты этого хочешь?

— Я не убью тебя, — сквозь зубы прошипела Луна. — Но если тебя нельзя запереть на Луне… тебя можно бросить в Тартар. Где никто даже ни вспомнит о твоём существовании. Никто и не узнает, где ты.

Муншэдоу захрипела. Копыта царапали стену. Мир расплывался. Боль — волнами. Она пыталась закричать, но могла лишь выдохнуть. И тогда…

…её вырвало.

Резко. Жутко. С громким сдавленным всхлипом. Прямо на ковёр у ног Луны. Жёлто-зелёная слизь и слёзы, капающие из глаз, перекошенных от боли.

Луна отшатнулась. Магия исчезла.

Муншэдоу рухнула на пол, скрюченная, задыхаясь.

Крылья дёргались. Она судорожно всхлипывала, прижавшись лбом к полу.

Луна, выпрямившись, глядела на сжавшуюся на полу чёрную фигурку. Её магия отступила, но что-то в лице аликорна оставалось напряжённым — не от вины, нет. От тревоги. Нежданной и совершенно нежданной.

— …что-то тут не так, — прошептала она.

И, медленно склонившись, сосредоточилась, поднеся рог к груди Муншэдоу, сканируя её тело магией.

Следующая секунда застала Луну врасплох. Она резко отшатнулась, как будто кто-то ударил её в лицо.

— Нет… Нет… Это… Это бред! —

Она глядела на неё с ужасающим выражением.

— Этого… быть не может. Когда?!

Лицо её исказилось. Паника. Неуверенность.

Она отступила на шаг, потом на два — будто боясь, что, если останется рядом, начнёт кричать.

— Я… Я должна… срочно…

Слова превратились в обрывки. Взгляд — стеклянный.

— Вызвать капитана ночной гвардии. Немедленно. В мои покои.

Развернувшись, она почти побежала прочь по коридору, шлейф её звёздной гривы скользнул по испачканному ковру.

Оставшись одна, Муншэдоу какое-то время даже не пыталась пошевелиться. Только дыхание — рваное, истеричное. Копыта сжимались в шерсть на груди, спазмы в животе не проходили.

Стыд, боль, унижение, страх.

Она дрожала. Каждая кость, каждое перышко на крыльях — жгло, как будто впитали в себя остатки магии Луны.

— …надо… встать, — прохрипела она, и попыталась сесть. Мгновение — и всё закружилось. Пол уходил из-под копыт. Сердце стучало в ушах.

— Да чтоб тебя, — донёсся вдруг голос сзади.

Зевающая молодая фестралка — служанка в вылинявшем фартуке, с корзиной стиранного белья — застыла у дверного проёма, увидев сцену.

— Только убрали тут… ты чего, совсем? Опять… всё изгадить…

Она сплюнула и с досадой выронила корзину.

— Убирай, живо. Тут теперь весь этаж вонять будет.

Муншэдоу медленно обернулась, дрожащими копытами прикрывая живот, пытаясь хоть немного спрятать запачканное платье. Голос её был слабым:

— Помоги мне… пожалуйста…

Служанка нахмурилась. Только сейчас увидела: взъерошенные крылья, перекошенное лицо, следы рвоты, тёмные пятна на шерсти, чуть дрожащие конечности.

— Эй… ты чего?

— Я в порядке…

— Да ты на себя посмотри. —

— Сказала, что в порядке! — с неожиданной остротой выкрикнула Муншэдоу, но голос тут же надломился. — Просто… просто… Скажи мне… где капитан? Где Грей Шторм?

Фестралка медленно сдвинула брови.

— Не знаю. Думаю… как всегда, понёс отчёт в покои Луны? А что?..

— Отведи меня туда. Сейчас же.

— Тебе бы, может, к врачу… —

— Нет! — почти зарычала Муншэдоу, резко хватаясь за косяк и вставая, дрожащая и грязная. — Я сказала — туда.

Фестралка, ошарашенная, лишь кивнула.

И, поддерживая её, повела через боковые коридоры, к тем самым покоям, где уже собиралась встреча, которой Муншэдоу была точно не приглашена.

---

Тихо, почти беззвучно, опираясь плечом о холодный камень, Муншэдоу подошла к массивной двери. За ней — мягкое свечение факелов, мерцание тишины. И два знакомых голоса.

— …ваше высочество, — донёсся хрипловатый голос капитана. — Ради чего столь срочный вызов?

Луна не сразу ответила. Внутри была пауза — будто кто-то взвешивал слова.

— Это касается… твоей служанки. Муншэдоу, — медленно выдохнула Луна.

— Та самая, которую вы планировали кинуть в темницу? — в его голосе не прозвучало ни обвинения, ни удивления. Только равнодушное напоминание.

— Та самая, — подтвердила Луна, проходя за его спину, будто обнюхивая его походку и дыхание. — И у меня один вопрос, капитан. Какова причина столь… я бы сказала, навязчивой протекции?

Он стоял неподвижно. Парадный доспех будто сливался с его телом — непроницаемый, как и выражение лица.

— Чувство справедливости. И дружеские отношения.

— Дружеские? — холодно усмехнулась Луна, приближаясь вплотную. — Вот как ты это называешь?

Она встала рядом, в полоборота, заглядывая в непроницаемое лицо, как в зеркало.

— Я требую прямого ответа. Что между вами?

Муншэдоу за дверью, затаив дыхание, прижалась ближе к каменной стене. Крылья дрожали. Знакомый голос — тот самый, который шептал ей ночами… обволакивал, пронзал насквозь, называл её своей…

— Нас ничего не связывает, — отчеканил он.

Мир перед глазами поплыл.

Луна приподняла бровь, с видимым сарказмом.

— Ничего? Интересно… И всё же, у едва достигшей совершеннолетия служанки… внезапно появились очень специфические симптомы.

— Я уверен, вы ошиблись, — всё так же хладнокровно произнёс он. — У меня не было… никаких связей с Муншэдоу. Это как минимум нарушает любые этические нормы.

Муншэдоу закрыла рот копытом, едва не издав стон. Горло сдавило, как будто что-то вязкое и солёное поднималось изнутри.

— Этика? — Луна сдвинула брови. — Допустим, я вполне верю, что ты не стал бы соблазнять обычную единорожку. Но когда у неё появились крылья… когда ты понял, что она, кто она… ты увидел в этом нечто большее?

Он промолчал.

— Психологический портрет в твоём личном деле говорит о признаках антисоциального расстройства. Отсутствие эмпатии, манипулятивность. Ты видел в ней средство. Может инструмент. Игрушку. Возможность самоутверждения.

— Значит, вы беспокоитесь за неё? — хрипло переспросил он. — Не похоже, по тому, как вы с ней обращаетесь.

Луна опустила взгляд, почти не моргая.

— Нет. Но это… осложняет всё. Я не намерена держать при себе таких как ты. Мне не нужны жеребцы, втирающиеся в доверие к нестабильным элементам.

И в ответ — только хриплая, сухая усмешка:

— Какое же счастье, что всё это — лишь слухи. Потому что я более чем уверен: между мной и этой служанкой совершенно ничего нет и никогда не было.

Муншэдоу не услышала конец. Не потому что он говорил тихо, а потому что звук провалился в пустоту.

Она отступила от двери, шатаясь, не разбирая шагов. Мир превратился в вязкий туман, как в тот вечер, когда она впервые поняла, что не чувствует боли — только гул, вибрацию, подступающую к сердцу. Шепот внутри звучал у неё в голове. Он всё солгал. Он забыл. Он не помнит. Он стыдится. Прячется. Он… стёр тебя.

Она не стала ждать, не стала слушать — словно сама мысль о его голосе вызывала у неё тошноту. Муншэдоу просто развернулась и посеменила по коридору, стараясь не встречаться взглядом ни с кем, даже с тенями.

Слёзы застилали глаза, но она не плакала — ещё нет. Это были лишь остатки изнутри, будто кто-то выжимал её. Платье цеплялось за бока, крылья мешали, но она не остановилась. Только когда захлопнула за собой дверь комнаты, позволила себе осесть на пол.

И тогда разревелась.

Беззвучно, почти судорожно, будто из самого центра грудной клетки вырывалось что-то мягкое и горящее. Она прижимала копыта к лицу, хрипела, уткнувшись в колени, как ребёнок, хотя знала, что ребёнком уже не была. Давно. Может, никогда.

Он лгал.

Он смотрел прямо в глаза Луне и произнёс это так… спокойно. Будто она — не живое существо, а случайная деталь интерьера.

Он даже не дрогнул.

Она верила ему. Не с самого начала — нет, она долго боялась, сомневалась, но верила, что он рядом не просто так. Что в его тишине была нежность, в грубости — защита. Что его присутствие делало её хоть как-то реальной.

Но теперь…

Теперь он подтвердил всё, что она и так знала.

Слёзы уже не капали — текли ручьём, пока она, шатаясь, подошла к умывальнику. Глянула на своё отражение: растрёпанные перья, покрасневшие глаза, ссадины на шее от ранней грубости, фиолетовая шерсть сбилась в пятнах от слёз. И эти чёртовы крылья. Они были такими… неправильными.

Она ударила по зеркалу копытом — стекло треснуло, но не разбилось. Второй раз. Сильнее.

С треском зеркало разлетелось, осколки осыпались в раковину, и один из них, мелкий, но острый, остался в копыте. Кровь начала капать на плитку. Она не заметила. Не сразу.

А когда заметила — уставилась на рану с каким-то странным спокойствием.

И тогда началось — словно без слов, без раздумий. Она села на пол, поджав под себя крылья. В этот момент она не чувствовала боли — только основала происходящее. Как будто вдруг всё стало на свои места.

Он предал. Тётя солгала. Луна ненавидит. Селестия в коме. Никто не остановит. Никто не поможет. Никто не придёт.

Она сделает это — последнее, что ещё имеет смысл.

В это же время, совсем в другом конце дворца, Голден Фезер поднималась по лестнице, сжимая корзину с пирожными. Её копыта шуршали по ковру, лицо было сосредоточено.

«Это слишком много…»

Она не в силах признаться даже себе, но с каждым днём внутри росла усталость.

Она — не просто Голден Фезер.

Она — часть Селестии.

И, значит, не имеет права быть слабой.

Каждое утро она видела, как Селестия лежит, как пустая оболочка.

Каждую ночь — слышала от Луны, что Муншэдоу нестабильна.

А внутри… чувствовала. Что не всё так просто.

Она вспомнила, как Селестия держалась при жизни. Не позволяла себе упасть. Не позволяла себе сломаться. Ни разу. Даже когда теряла сестру. Даже когда мир рушился.

«Ты должна. Ты — я. Ты — солнце. Ты — опора.»

Она повторяла это как мантру, поднимаясь всё выше.

«Я люблю её… я должна её любить…» — повторяла про себя Голден, осторожно переступая порог одного из боковых коридоров, ведущих к покоям сестры.

Не то чтобы Голден собиралась делать что-то резкое. Но в последнее время, мысль, что однажды ей придётся… остановить сестру, стала почти привычной. Неестественно привычной.

Она всегда знала. С самого момента, когда открыла глаза в первый раз, услышала голос создательницы, увидела её в зеркале — Селестию, полную света, величия и страха. Она не приказала любить Муншэдоу. Но… как можно было не любить? Она была уязвима. Открыта. Честна и прямолинейная.

Именно поэтому Голден Фезер боялась её.

Боялась привязаться. Боялась поддаться.

Потому что любовь к чудовищу — самый страшный из крестов.

«А если она всё-таки монстр? А если... я не смогу?»

Но Твайлайт сказала, что с ней всё в порядке. Улыбалась. Успокаивала, как всегда.

"Поддержка — это то, что ей сейчас нужнее всего."

«Я справлюсь.» — пробормотала Голден себе, нащупывая уверенность.

Дверь была перед ней. Та самая, простая, с тусклой латунной ручкой. Сестра за ней.

Наверное, спит. Или просто… отдыхает.

Она кашлянула, нервно, и постучала, чуть приоткрывая дверь, тихим голосом:

— Муншэдоу? Это я... Голден. Ты дома?

Никакого ответа.

Голден Фезер фыркнула, стукнула в дверь чуть сильнее. Потом ещё.

— Муншэдоу, ну открой, хватит валяться! — усталость в голосе смешивалась с раздражением.

Она дождалась, прислушалась — и вновь услышала тот самый, неправильный звук.

Гортанный, сиплый, будто чьи-то лёгкие судорожно хватали воздух, а связки бились о глотку.

И... он начал стихать.

Что-то внутри пегаски перевернулось.

— Муншэдоу?.. — позвала она уже тише, почти испуганно. Затем резко развернулась, глянув на балкон: дверь была приоткрыта. И в следующий миг, скинув с себя всё, что мешало, Голден с размаху распахнула створки и одним рывком влетела внутрь.

Комната была погружена в полумрак, отблески солнца цеплялись за затянутые шторы. Тяжёлый воздух. И тут — скрип двери спальни.

Голден толкнула её... и замерла.

На фоне кроваво-бордовой стены, в просвете между шторами, словно подвешенная, висела Муншэдоу.

Её копыта дёргались в судорогах, шея туго перетянута тканью. Крылья с силой хлопали, тщетно, отчаянно — будто весь её вес зависел только от них.

Из горла вырывались сдавленные хрипы, глаза были широко раскрыты, а ресницы слипались от слёз.

— НЕТ! — завопила Голден, и в одно движение врезалась в тело сестры, подхватывая её и принимая на себя вес.

Обе рухнули на пол, и она, не давая себе ни доли секунды на эмоции, дрожащими копытами начала распутывать петлю, впиваясь зубами в ткань, раздирая её.

— Тише, тише, с-с-сестрёнка, дыши… ДЫШИ! Ну пожалуйста… я здесь! Я тебя держу, слышишь меня?

Муншэдоу выкашляла клубок воздуха, обмякла, но не теряла сознание. Тело всё ещё дёргалось от панических конвульсий. Она не хотела больше ничего.

И не могла остановиться.

— Что ты… что ты наделала?.. — выдавила из себя Голден, захлёбываясь всхлипами, прижимая окоченевшее, слабо дышащее тело к себе.

Она трясла Муншэдоу, как бы пытаясь вытрясти из неё ответ, голос, боль — хоть что-то, лишь бы не пустоту в глазах.

— Ради чего?.. Ради кого ты… ЭТО?!

Но Муншэдоу смотрела в потолок, будто через неё.

— Я… я приведу всё в порядок… — Голден судорожно закивала, словно хваталась за мысль, — всё будет хорошо, я сейчас…

Но голос сорвался.

— Зачем?.. — тихо выдохнула Муншэдоу. — Разве не будет лучше, если я просто… уйду?

— Что? Нет! Нет, нет, нет, — Голден резко повернулась к ней, — кто… кто тебе вообще это сказал?!

Она схватила Муншэдоу за плечи, вглядываясь в её лицо.

— Ты… ты нужна мне… только мне…

Голос пегаски дрожал, а признание вырвалось прежде, чем она успела его обдумать.

И в эту секунду всё стало кристально ясно.

Даже для Селестии… она была лишь обузой.

В её памяти всплыло: как та смотрела на них — с заботой, да, с терпением, с материнской мудростью… но не более.

Для неё Муншэдоу всегда была чем-то... побочным.

Тенью.

Ошибка, принятая во имя долга, но не из любви.

Найтмер Мун не должна была существовать отдельно. Это был страх, кошмар, древнее искажённое эхо Луны, но уж точно не живое существо. Не личность.

Она — голая боль, разделённая на две души.

Голден почувствовала, как внутри поднимается новая волна слёз — и поглотила её.

— А я… я же часть Селестии… — прошептала она, — но я ведь тоже живое существо. И я люблю тебя. Слышишь? Ты мне нужна, ты — единственная, кто делает мою жизнь хоть сколько-то настоящей…

Щелчок.

Что-то холодное, гладкое — прижалось к горлу.

И в ту же секунду — тень выросла из угла.

— Что ты с ней сделала?

Голос прозвучал, как щелчок клинка в ножнах.

Глухой, чужой, бесцветный.

Грей Шторм.

Его лицо казалось высеченным из камня. Один глаз — прикрыт повязкой, другой сиял мраком. Он не кричал, не тряс — просто стоял над ними, сжимая в телекинезе меч, что касался шеи Голден.

Та застыла.

— Капитан?.. — прохрипела она. — Я…

— Что. Ты. С ней. Сделала?

— Я… — Голден подалась вперёд, осторожно, но Грей уже не смотрел на неё. Его клинок растворился в воздухе, и он опустился на колени перед Муншэдоу, чьё тело всё ещё подрагивало в руках сестры.

— Это не Голди… — прошептала та, с трудом поворачивая голову. — Я… я сама… я пыталась… закончить всё.

— Что ты несёшь… — хрипло выдохнул он, в его голосе промелькнула трещина.

— Ты… солгал… — продолжала она, отводя глаза, будто каждое слово отравляло её изнутри. — Ты говорил, что… любишь меня.

Но я… я всё слышала.

Повисла тишина, тяжёлая, как железо на груди.

Грей Шторм медленно сел на пол, тяжело дыша, словно из него вынули всё.

— Слышала… — его голос дрогнул. — Это… всё усложняет. Он закрыл лицо копытом, потом откинулся назад, глядя в потолок.

— Здесь становится слишком опасно для тебя. Мы… мы уходим. Сегодня. Сейчас.

— Почему? — Муншэдоу шевельнула крыло, будто пытаясь прикрыться им, как от холода. — Зачем тебе это всё?.. Я… я никто. Просто ошибка. Ты же сам…

Он резко убрал повязку с глаза. На неё уставилась радужка темно-синего цвета, с узким вертикальным зрачком, будто вырезанным клинком.

— Вот почему.

Голден вскрикнула и инстинктивно отступила. Но он смотрел не на неё. Только на Муншэдоу.

— Потому что я — не просто капитан. Когда-то… давным-давно… моя душа попала в твои объятия. Я не был свободен с той самой ночи. И с тех пор ты — смысл всего, что осталось. Всё, что ещё имеет значение.

— Кто ты? — прошептала Голден. — Кто ты вообще такой?

Он медленно повернул голову. Его взгляд был спокоен. Слишком спокоен.

— А ты… на чьей стороне, пегаска?

Та взглянула на Муншэдоу. Увидела дрожащую губу, выцветшие глаза, едва заметное движение крыльев — и больше не могла лгать ни себе, ни ему.

— На стороне своей сестры.

Он кивнул.

— В таком случае… ты должна мне помочь вывести её отсюда. Чтобы никто не заметил. Ни Луна, ни стража. Никто.

Он приблизился к Муншэдоу, мягко — словно что бы не спугнуть.

— Посмотри на меня. Прошу.

Она подняла глаза.

— Умоляю, поверь мне. Ещё один единственный раз.

Молчание.

И… аккуратный кивок.

У него дрогнуло веко. Еле ощутимая улыбка — не радостная, но вполне признательная.

— У меня есть подарок. Прежде чем мы уйдём.

Он активировал телекинез, и в воздухе появился запечатанный ящик. Снимая печати с поразительной легкостью, он открыл его, и свет отразился от поверхности:

Доспех аликорна. Чёрно-серебристый металл, с плавными, как живая ткань, линиями. На шлеме — идеальная, гладкая, почти зеркальная сфера с прорезями для глаз.

— Стоило немалых усилий… — усмехнулся он, — но я позаимствовал их из арсенала Луны. Сделанные в единственном экземпляре. Для тебя.

Он протянул ей копыто, пока в глазах медленно разгорался фиолетовый огонь.

— Ну что?..

Ты готова найти спасение для своей души, аликорн ночи?