Оживший кошмар

15. Разорванная тень

Тема Найтмер из флешбека: https://youtu.be/qJJRrMsQBSk?si=kmLvF6CuBJ_uc29U

Муншэдоу летела.

Под пологом вечной, чёрной, бездонной ночи, где звёзды не давали света, только вспоминались, будто были чем-то давно утерянным. Тени скользили под её крыльями. Она не знала, как управлять ими — не чувствовала мышц, не понимала, как вообще движется, но это не имело значения. Полёт был естественен, как дыхание.

Midnight

The darkness covering the light...

Песнь гремела, как хор тысячи голосов. Она не пела её — песнь пела её. Наполняла изнутри. Напоминала. О чём — она не знала. Только чувствовала: это правильно. Это — о ней.

Full moon

She is returning soon

To avenge the curse, the crime...

Под ней горел мир.

Огромный, смутный, дрожащий от зноя и огня. Пони бегали по узким улицам, в панике бросали знамёна, прятались под рухнувшими сводами храмов. А другие — стояли в чётком строю, с чёрными доспехами и знамёнами, на которых полумесяц пылал багряным. Глаза у них светились голубым холодом, как и у неё.

Она не знала их, но чувствовала власть. Их трепет — её кислород.

Eternal black she brings

In her wings...

Когда она опустилась, тяжело ударившись копытами о землю, перед ней мгновенно пал в колени пони в броне.

— Повелительница.

Он не поднимал взгляда. Она повернула голову — вокруг войско, тысячи, все кланяются, молча. Только ветер, играющий с пламенем на обугленных щитах.

— Ты действительно оказался гораздо... эффективнее, чем я полагала, — сказала она, глядя в его затылок. — Благодаря тебе мы продолжаем побеждать.

— Это честь для меня, — коротко ответил он, не двигаясь.

Она усмехнулась — коротко, беззвучно.

— Так и есть. Ты не достоин и стоять рядом со мной. Но польза, — она наклонилась к нему ближе, — кое-какая от тебя есть.

Он поднял голову. Свет от пламени отразился в его глазах — они были багровые. А затем — кивнул, не говоря ни слова, и пошёл рядом, сопровождая её в шатёр.

Там она впервые увидела его лицо — шлем полетел на пол. Чёрная грива, хищный разрез глаз.

— Твои игры утомляют, — сказал он, оглядывая шатёр.

— Неужели корчить из себя моего верного раба — так трудно? — лениво спросила она, снимая шлем. Прядь её звёздной гривы соскользнула по шее.

Он вздохнул, прошёлся по шатру, не глядя на неё.

— Я не вижу в этом смысла.

Она повернулась к нему, разглядывая его в тусклом свете фонаря.

— Если бы они узнали, что я способна испытывать настолько... низменные чувства, к кому-то вроде тебя, — она усмехнулась, — мой авторитет рухнул бы в одно мгновение.

Он фыркнул, подошёл ближе, и потянулся губами к её щеке.

— А что постыдного в том что бы желать тепла?

Резкий удар по копытам остановил его.

— Не забывайся, — сказала она спокойно. — Твоя влюбленность — всего лишь побочный эффект моей метки. Не более.

Он медленно опустил копыта, глядя на неё снизу вверх.

— Не похоже, чтобы тебе это не приносило удовольствия.

Она хмыкнула, не двигаясь. Потом, небрежно, улеглась на кровать, раскинув крылья, как будто заняла трон.

— Я предпочитаю не повторять свои ошибки. Когда я была Луной, я... верила тебе. Теперь, ты мой личный наложник — и останешься на поводке.

Он подошёл ближе, но не коснулся.

— Луна стёрла мне память, — сказал он. — Тебя же... я полюбил искренне.

Ты не врёшь себе, и не прячешь свою сущность за маской лицемерия. И это... роднит нас больше, чем любые метки и любые твои приказные ласки. Похоже, мы оба попросту прокляты.

Она вздохнула — не устало, а как будто стёрла с себя остатки голоса — и жестом, почти равнодушным, подозвала его ближе.

— И всё же... тебе повезло, — сказала она, когда он приблизился. — Что-то от Луны всё ещё во мне осталось.

Например... потребность, в ком-то близком.

Он молча начал снимать доспех: застёжки глухо звякали, скользили, металл падал с глухим грохотом на землю. Массивная броня тяжело съехала с его тела, оставив тёмную, гладкую шерсть и крепкие очертания мышц. Он улёгся рядом, касаясь её копытом.

— Ты всё ещё хочешь идти до конца?

Она не сразу ответила. Уткнулась взглядом в полог шатра, где сквозь ткань мерцало отражение пламени.

— А какие есть варианты? — наконец сказала она. — Селестия меня не простит. И я её — тоже.

— Я не про Селестию, — отозвался он. — Ты всё ещё хочешь уничтожить мир?

Она усмехнулась, не глядя.

— И с чего бы этому поменяться?

— Потому что за тобой идут тысячи тех, кто любит тебя и готов отдать свою жизнь.

А ещё — у тебя есть я.

Молчание. Ткань шатра чуть вздрогнула от ветра. Она не шевелилась.

— Ты хочешь сказать, что... я могу свернуть? — она чуть наклонила голову. — Что, может быть, ты предложишь мне... править вместе, после победы? Как король и королева?

Он покачал головой, опускаясь ближе к её груди.

— Я не хочу власти.

Я прожил всю свою жизнь без неё. И уйду, так же, без неё. Если нужно — буду твоим рабом, наложником, воином, кем пожелаешь. Но ты хочешь уничтожить всё.

— Не всё, — выдохнула она. — Я хочу вечную ночь.

А вместе с ней — вечный сон.

Спокойный. Чистый.

Мир не исчезнет — он просто... заснёт.

— Но ты ведь можешь иначе, — его голос звучал тихо, мягко. — Ты можешь поступить не так, как от тебя ждут.

Собрать тех, кто предан тебе. И уйти.

На север. За горы. За океан.

Построить своё царство. Без войны.

— Ты не понимаешь, — её голос стал чуть резче. — Я — не Луна. Я не могу притвориться, что всё это — ошибка. Что я могу начать заново. Это... против моей природы.

Он отстранился.

Тень прошла по ткани — и вдруг его тело растворилось, сгустилось дымом, и материализовалось у края кровати. Он смотрел на неё сверху вниз, спокойный, но холодный.

— Я принял тебя, — сказал он, — не из-за метки. Ты же, можешь сколько угодно врать себе.

Она приподнялась на локтях, молча, зарычала чуть слышно.

— Вернись.

Я требую, как твоя королева!

Удовлетвори мою нужду.

Дай мне то, что я хочу. Сейчас же.

Он вздохнул.

— Той, кто хочет окутать мир вечным холодом, — не нужно тепло, — бросил он.

Повернулся, тяжело ступая по ковру, и исчез за пологом шатра.

— Вернись! — крикнула она, едва не свалившись с ложа. — Ты ничтожество! Ты не имеешь права отворачиваться от меня!

Пустота.

— Я прикажу тебя пытать! Я сожгу твою плоть! Я вырву тебе сердце!

Но он не вернулся.

Полог колыхнулся. Тишина.

Она замерла. Грудь тяжело поднималась и опускалась. В ушах звенело. В глазах — колкая, едва ощутимая боль. Крошечные капли предательски заблестели в уголках глаз.

— Ты... ничего не понимаешь, — выдохнула она, дрожа. — Ты не знаешь...

Я не могу.

У меня нет выбора. Так же, как и у тебя.

Она прижала копыта к лицу, зарычав, скрежеща зубами, а затем... затихла. Долго молчала. Плакать — не позволяла. Но трещина пошла глубже.

Взгляд скользнул по шатру — и зацепился за зеркало. Высокое, стоящее у противоположной стены, покрытое чёрной тканью.

В голове, глухо, как отголосок собственного голоса, начали повторяться её слова. «Я не могу начать заново. Это не моя природа». Но они уже звучали иначе — как вызов.

---

Муншэдоу открыла глаза медленно, будто через толщу воды. Боль откликнулась первой — глухая, тянущая, между бёдер и внизу живота. Что-то влажное, липкое тянуло простынь к телу. Она вздрогнула. Дыхание сбилось, когда она попыталась пошевелиться.

Всё болело.

Пелена сна растворялась, открывая правду. Она лежала на животе, как и уснула — или как её оставили — в смятом платье, которое теперь жалось к телу, липло к бедру. В зубах всё ещё была подушка, в которую она бессознательно вцепилась, как в спасение, приглушая стоны. Подушка была влажной от слюны, смятой, пропитанной её дыханием.

Ткань под ней... пятна.

Она обернулась через плечо. Простыня под хвостом — испачкана следами её крови.

Губы задрожали. Она не сразу поняла, что сдерживает дыхание, будто от этого всё можно было повернуть назад.

На внутренней стороне бедра — засохшие пятна. На груди — синяки от копыт. На шее — след зубов, яркий, почти воспалённый. По бокам — пятна, словно его грудь давила её к постели. Даже на крыльях — вмятины, рваные черные перья. Одно вообще — валялось у подушки, оторванное. Она не помнила, когда он схватил её за крыло. Только то, как она пыталась не заплакать и не закричать, когда стало слишком... слишком.

Она свернулась в клубок и заплакала. Тихо, в подушку, сжимаемую копытами.

Когда она поднялась, ноги подогнулись. Тело было чужим, не подчинялось. В голове гудело.

Она добрела до ванной, спотыкаясь. Деревянная дверь скрипнула. Внутри — камень, бронзовый кран, старый бойлер. Она включила воду, позволив себе скатиться на пол, пока пар не наполнил пространство.

Потом — встала. Стала тереть себя. Мочалкой. Грубо. Зверски. Словно грязь была не на коже, а глубоко в плоти. Между рёбрами. Под кожей.

— Пожалуйста, Селестия... — прошептала она. — Пожалуйста, пусть я не забеременею...

Слова прозвучали тихо. Почти без веры. Она схватила новое мыло — вымыла пах, как могла, вжимая губы, снова дрожа от боли. Затем — грудь, живот, бока. Снова и снова. Под хвостом — дольше всего. И всё равно — не стало легче.

Потом — крылья. Аккуратней, но с тем же отчаянием, промывала перо за пером. Словно он оставил на них что-то, что нельзя смыть водой.

Когда наконец выключила кран — не чувствовала ни ног, ни спины.

Намотала полотенце на тело, второе — на влажную, спутанную гриву. Долго смотрела в зеркало, не узнавая себя. Потом — чуть приоткрыла дверь, прислушалась. В покоях было пусто. Он... не вернулся?

Муншэдоу выскользнула в коридор и прокралась в свою комнату — сердце в горле, будто её ловят за самым ужасным преступлением.

Захлопнула дверь. Прислонилась спиной. Закрыла глаза.

Он... соблазнил её? Или изнасиловал? Ей было плохо — он это знал. Но всё равно... коснулся.

Муншэдоу зажмурилась, сползла вниз по двери, села на пол. Сердце било по рёбрам. Она не знала, хочет ли убежать от него — или встретиться, и бросить ему в лицо: "Что ты сделал со мной?"

Или — наоборот. Притвориться, что ничего не было.

Впрочем, от мыслей её отвлёк стук в дверь.

Муншэдоу вздрогнула, будто её ударили. Резко поднялась на копыта, полотенце на гриве съехало, закрывая глаз. В панике она прижалась к двери.

— К-кто там?

— Это я, — голос был знакомый. — Голден. Голден Фезер. Мне стоило немало труда выяснить, где ты живёшь.

Муншэдоу прижалась к косяку сильнее, закрыв глаза.

— Мне сейчас… не до тебя. Уходи. Пожалуйста.

Пауза. И потом — резкое, почти отрывистое:

— Нет.

— Голден… я не могу. Не сейчас. Не...

— Я совершила слишком много ошибок. Я вела себя эгоистично, я пряталась от тебя, когда ты нуждалась во мне больше всего. Я…

— Я сказала, не сейчас! — голос сорвался на крик, глухой, дрожащий. — Я... не хочу тебя видеть...

Но за дверью Голден не отступала. Её голос стал мягче — тише, но увереннее.

— Я понимаю. Правда. Я понимаю, как страшно... Когда вдруг ты стала аликорном. Когда всю жизнь от тебя что-то скрывали. Когда, возможно... мы и не сёстры вовсе. Когда кажется, что весь мир просто… сговорился.

Тишина. Только дыхание Муншэдоу, быстрое, сбивчивое. Она опустилась на колени прямо у двери, прислонившись лбом к дереву.

— Всё, что казалось чудом, — продолжала Голден, — оказалось кошмаром, от которого хочется проснуться. Правда?

И тогда из Муншэдоу вырвался тихий, рваный всхлип.

— Так и есть, — прошептала она.

На том конце двери раздалось лишь:

— Впусти меня, пожалуйста.

Муншэдоу долго не двигалась. Потом, будто в забытьи, медленно встала. Копыто дрогнуло на замке.

Щелчок.

Дверь приоткрылась.

Голден вошла стремительно. Не сказала ни слова — только шагнула вперёд и обняла её, обняла так крепко, будто боялась снова потерять.

Полотенце соскользнуло с плеча Муншэдоу, но она не пошевелилась. Обмякла в её копытах, как тряпичная кукла.

— Мне... очень жаль, — выдохнула Голден сквозь слёзы, прижимая щёку к её влажной гриве. — Прости меня. Я больше никогда тебя не оставлю. Клянусь всем, что у меня есть, слышишь?

Муншэдоу не отвечала. Просто стояла, тяжело дыша, вцепившись в её плечо. Потом, срывающимся голосом:

— И как мне... верить тебе? Ты сама прогнала меня. Ты сказала, чтобы я исчезла. Как я могу знать, что ты не сделаешь этого снова?

Голден отступила на шаг, посмотрела ей в глаза. Синие, усталые, блестящие.

— Потому что я тоже тогда была сломленной. Я не знала, как жить со своей болью, Мун. Но ты… ты была рядом. И я… сбежала. Я винила весь мир, всех вокруг, но не помогла тебе. Не защитила.

Она опустила взгляд, сжав зубы.

— Я до конца своих дней буду винить себя за это. Ты нуждалась в помощи. Больше, чем кто бы то ни было. Несмотря на всё, что пыталась сделать Селестия... несмотря на слуг, что тебя сторонились... несмотря на Луну и её издёвки... я даже не представляла, как ужасна твоя жизнь на самом деле.

Муншэдоу молчала, глаза уставились в пол, где капли воды с полотенца оставляли мокрые следы.

— И что теперь? — спросила она. Глухо, почти шёпотом. — Что... дальше?

— Хочешь… — Голден отстранилась, проводя по спине Муншэдоу полотенцем, поправляя ей немного сползшую гриву, — снова жить вместе? Как раньше?

Муншэдоу едва заметно качнула головой, затем криво усмехнулась.

— Не думаю. Тут моя комната… как ни странно, получше того, что у нас было. И... жить вдвоём?.. — Она пожала плечами, вытирая мокрые глаза краем полотенца. — Было бы странно. Выглядит как шаг назад.

— Имеет смысл, — хмыкнула Голден, отводя взгляд. — Ну, тогда, может, просто… проводить время вместе? Потренироваться? Я последнее время часто бываю на тренировочных площадках.

При упоминании злосчастных тренировочных площадок, тело Муншэдоу резко дёрнулось. Она будто споткнулась на ровном месте и пошатнулась, зацепившись за стену. Полотенце почти сползло.

— Эй! — Голден тут же подхватила её под бок, удерживая. — Прости… Я… я не подумала. Прости.

Муншэдоу не ответила. Просто молча оперлась на неё, сжав губы до боли.

Голден тяжело вздохнула.

— Похоже… у нас вообще не осталось поводов встречаться, да?

— Похоже на то, — глухо отозвалась Муншэдоу, взгляд в пол, в складки ткани под копытами. — Ничего общего.

Наступило тягучее молчание. И только когда Голден уже почти отвернулась, она вдруг оживилась, хлопнув себя по лбу.

— А… знаешь! В следующем месяце — Гранд Галопинг Гала! Может, если у нас будет приглашение, мы могли бы…

— У тебя то оно точно будет, — резко перебила её Муншэдоу, вскинув взгляд. — Ты же теперь подружка самой принцессы Луны, разве нет?

— Я… — Голден замерла, опустив глаза. — Не подружка. Всё… сложно. Я пытаюсь, наоборот, сделать так, чтобы она начала лучше к тебе относиться.

Муншэдоу фыркнула, обернув полотенце плотнее, будто зарываясь в кокон.

— Ага. Конечно.

— Она может… — Голден понизила голос, — …обучить тебя. Ты теперь аликорн, Мун. Она ведь и правда может стать твоей наставницей.

Муншэдоу фыркнула, уже громче:

— Да сразу уж матерью. Зачем мелочиться, правда?

Голден виновато улыбнулась, потупив взгляд.

— Извини. Я… неудачный пример.

Неловкая пауза. Затем она кашлянула, будто меняя тему:

— А тот капитан ночной гвардии… ты ведь его служанка. Он, наверное, мог бы достать для тебя приглашение. Вы ведь, кажется… друзья?

Муншэдоу на миг замерла. Веки дрогнули.

— Мы… — она сглотнула, спина выпрямилась. — Всё сложно.

— Сложно, прямо как у меня?

— Очень, — отрезала она, чуть сильнее, чем следовало бы. — В любом случае, сейчас всё нормально.

Голден кивнула. Мягко. Но в глазах её на миг мелькнуло что-то внимательное, почти тревожное. Её взгляд скользнул по комнате — и вдруг остановился. На кровати, в беспорядке лежало смятое, потемневшее по краям платье. На подоле — одинокие засохшие алые пятна.

— Эм… — Голден замерла, нахмурившись. — Всё точно в порядке?

Муншэдоу обернулась слишком резко, почти вздрогнув.

— Более чем, — отчеканила она. — Спасибо, что извинилась. Ещё встретимся.

— Но—

— До свидания, Голден.

И прежде чем та успела что-то сказать, дверь с хрустом захлопнулась прямо перед её мордой. Замок щёлкнул. И Муншэдоу тяжело осела на пол, спиной к холодному дереву, сжалась в комок, обхватив колени, шепча себе, словно заклинание:

— Всё просто катится в тартар…

Прошло около получаса. Она вымылась до скрипа, натёрла копыта, зачесала гриву, натянула новое, пахнущее мылом платье цвета сливочной мяты — из тех, что надеваются, чтобы притвориться кем-то другим. И теперь шла по коридору, пряча взгляд и аккуратно держа тазик с грязным бельём.

Крылья — стянуты. Под платьем они почти не читались, но несколько взглядов всё равно прилипли к ней. Один жеребец в придворной ливрее даже ухмыльнулся, шепнув соседке:

— Иллюзия? Или новый розыгрыш?

— Да брось, — фыркнула та. — Служанки-аликорны? Это ж даже не смешно.

Муншэдоу опустила глаза и шла дальше, мимо перешёптываний, словно по воде, натянутой пленкой.

Наконец — прачечная. Тёплая, гулкая, с запахом влажного пара и дешёвого порошка.

Она уже собралась вздохнуть с облегчением, как её встретил оглушительный грохот стиральных машин. И — визгливый голос:

— О! Вечно недовольная Муншэдоу пришла!

На самой дальней машине, вольготно раскинув крылья, сидела фестралка — молодая служанка с коротко остриженной чёлкой и непонятно как удерживавшимся на ухе перламутровым перышком. Машины под ней тряслись от центрифуги, а она, кажется, получала от этого даже удовольствие.

— Ты же новая служанка нашего капитана, да? — продолжала она, не дожидаясь ответа. — Ох, он тебя погоняет, предупреждаю. Хотя… если честно, работать на него — не самая скучная работа. Хоть и мрачный тип, но такой красавчик.

Муншэдоу застыла у двери, сжав копыта на ручках таза.

— А ты как, нормально? С крыльями классно получилось. Но, честно? Кожаные бы смотрелись круче. Хотя и эти миленькие. Магия? Или костюм?

Муншэдоу молча поставила тазик и отвернулась, будто бы выбирая свободную машину.

— Эй, не обижайся, я же не со зла! — фестралка слетела с агрегата и подошла ближе, наклоняясь заглянуть в лицо. — Ты, наверное, готовишь костюм к Гранд Галопинг Гала, да? Он будет шикарным! У тебя фигура просто пушка, особенно с этими… — она махнула копытом в воздухе. — Ну, ты поняла.

Муншэдоу едва удержалась, чтобы не зажмуриться.

— А разве… — осторожно спросила Муншэдоу, опуская тазик на скрипучую плитку, — нас вообще пускают туда?

— Ха! — фестралка подпрыгнула и с грохотом хлопнула дверцей машины. — Ну, обычно нет, конечно. Но если ты как-нибудь прям выделишься — ну там, спасёшь кого-нибудь, или не спасёшь, но все подумают, что спасла — тебе могут в качестве премии влепить приглашение. Это ж как… как отпуск, только с вином, едой и принцессами.

— Принцессами? — переспросила Муншэдоу, моргнув.

— Ага! Ну, одна точно будет — например, Твайлайт Спаркл. Она же, ну, буквально принцесса дружбы! Наверное, с ней прям просто подружиться. Хотя честно — я не до конца понимаю, чем она занимается как принцесса, вроде книжки, речи и какие-то школы? Но её все любят.

Она пожала плечами, как будто дружба — это что-то вроде слабо работающего заклинания. Потом вдруг оживилась:

— А ещё в этом году появится принцесса Каденс со всей своей кристальной бандой! Такое нечасто бывает, обычно-то они в своей Империи сидят.

Муншэдоу сглотнула, пальцы сжались на ободе таза.

— То есть... Фларри Харт... она тоже будет?

Фестралка задумалась, чуть сморщив нос.

— Хм, ну, я сомневаюсь, что её оставят одну. Ну вдруг, этот… как его... Король Сомбра вернётся и сделает с ней всякое... — она понизила голос, сделав круглые глаза. — Ну, ты понимаешь.

Муншэдоу опустила взгляд в тазик.

И тут фестралка остановилась. Замерла. Уставилась.

— А что у тебя… — она приблизилась к тазу. Смятое платье, потемневшее по краям, с алыми пятнами. И запах. Резкий, тяжёлый, уже не мыльный. — О…

Она обернулась к Муншэдоу. Та стояла, не двигаясь. Лицо белое, как потолок. Губы сжаты. Крылья прижаты к бокам так, что, казалось, их можно было сломать одним словом.

— Ты… — фестралка просияла. — Ты, что ли, впервые вкусила, запретный плод, а?

Слова упали, как комья грязи.

— Плохая, очень плохая кобылка, — протянула она с шутливой интонацией, ткнув Муншэдоу в плечо. — Кто это был? Ну неужели он? В смысле, капитан — он, конечно, ого-го, но ты ж для него... ну, совсем девочка. Может, тебе стоило—

Муншэдоу качнулась.

— Слушай, ты только скажи — ты всё сделала правильно, ну, чтоб не… залететь? Прерывание беременности у нас вроде бы законном запрещено. Если нужно, у меня есть знакомая, она знает всякие—

— Хватит.

Фестралка заморгала. Неуверенно. Словно её приостановили, но не остановили по-настоящему.

— Чего?

— Хватит… — повторила Муншэдоу.

Она не повысила голос. Контактные линзы треснули, одна слегка съехала, выдавая голубой отблеск под ресницами.

Фестралка снова открыла рот, но не успела.

Раздался резкий всплеск магии. Воздух вспух, как натянутая плёнка. И прежде чем фестралка успела вскрикнуть, её сжало за горло. Она грохнулась на пол, задыхаясь, задрав копыта.

— Никто. Никогда. Не должен… об этом узнать, — Муншэдоу всё так же говорила тихо. Но воздух стягивался от слов, как в вакууме. — Если поползут сплетни… я тебя найду.

Фестралка, с хрипом, попыталась качнуть головой. Она не могла сказать ничего.

— И сделаю тебе… очень. Очень. Больно. — Муншэдоу наклонилась ближе. — Ты поняла?

Фестралка кивнула судорожно, глаза её округлились, будто собирались вывалиться из орбит. Она заскребла копытами по плитке, отползая от Муншэдоу как от ядовитой змеи — не оборачиваясь, спотыкаясь, почти плача от ужаса.

Муншэдоу позволила ей сбежать. Просто смотрела ей вслед. Ни гнева, ни страха, ни злости.

Но было… кое-что.

Что-то странное. Тёплое. Густое, как липкий сироп. Удовольствие.

Именно оно вызвало в ней первую дрожь. Не от содеянного — от удовольствия, которое она испытала, видя, как другая кобыла давится от паники, срывается в слёзы, почти теряет сознание. Это был не ужас и не вина. Это было… такое приятное ощущение власти.

Муншэдоу резко моргнула, словно стряхивая с себя мысль.

Она повернулась к машине, закинула в барабан скомканное платье, не глядя, как оно падает.

Только тогда осела. Медленно, словно колени сами подломились. Села прямо на пол, прижавшись лбом к коленям, копыта зажав лицо. Тишина машин, вибрация пола под ней — и собственное дыхание, тихое, хриплое.

Что она наделала?

Он ведь и сам может рассказать, всем. Может даже похвастаться. Ему-то что — не каждый день невинная кобыла перепадает.

Не каждый день можно сказать: "Я переспал с новым аликорном".

Муншэдоу тихо всхлипнула, уткнувшись глубже в копыта. Если об этом узнают… если она забеременеет… если хоть кто-то увидит, какой она была глупой...

Она втянула носом воздух, резко, как будто глотая воду, и заставила себя выдохнуть.

— Всё. Не думай. Не думай больше об этом.

Она заставила себя встать.

Остаток дня она провела, как в тумане.

Избегала покоев капитана, как будто там был не пони, а голодный зверь. Даже случайно пройденный мимо коридор вызывал холодок под кожей. Потому Муншэдоу забралась в единственное место, где её не потревожат — в библиотеку.

Там было пусто. И тихо.

Она бродила меж полок, пока копыта сами не вывели к дальнему отсеку, где под толстым слоем пыли и забвения стояли забытые тома.

Один из фолиантов оказался особенно древним. Кожа на обложке потрескалась, буквы осыпались золотистой пылью. "Воспоминания о Лунной Пони"

Муншэдоу удивлённо моргнула. Такие книги, насколько она знала, держали в закрытом доступе. Описания времён до изгнания Найтмер Мун редко попадали в открытую секцию.

Она осторожно раскрыла её.

На первых страницах — карта. Примитивная, чёрно-серая, но узнаваемая. Кантерлот и его окрестности, правда самого Кантерлота, на ней кажется не было, лишь пустое место у очередной скалы.

Она села прямо на пол между стеллажами, согнув ноги, расправив платье и крылья, не замечая, как кончики перьев чиркают по пыльному полу.

"Во дни благие и солнечные, когда златые ветви Гармонии ещё не треснули под тяжестью обиды, правили Эквестрией две сестры — и велика была их сила, и не было среди смертных им равных. Но великая тьма, что ползла с краёв мира, не покорила их, пока не родилась тьма в сердце младшей, и стала она зваться не Луна, но Найтмер Мун — жестокая, безумная, беспощадная..."

Муншэдоу провела копытом по строке, чуть дрогнув.

Она перевернула страницу. На тёмном фоне была выгравирована фигура — высокий, угрожающе вытянутый силуэт чёрного аликорна, чья грива струилась, как клубящийся дым, а глаза горели, будто выжигали сквозь пергамент. Улыбка — клыкастая, хищная. Никакого величия. Только безумие. Уродливое, пугающее.

Но почему-то, чем дольше Муншэдоу смотрела, тем отчётливее ощущала: в этой фигуре — боль. Искривлённая, затопленная злобой — но настоящая.

Она перевернула страницу.

"Из замка двух сестёр она исчезла сразу после своего рождения, и бросила призыв по всей земле: тем, кто жаждет истинной справедливости, кто был забыт и отвергнут при солнце. Из густых джунглей юга к ней шли фестралы, рождённые в ночи и обиженные днём. С севера, из гор и степей — тысячи пони, славящие её имя, закованные в тяжёлые доспехи. Из диких земель запада — голодные орды чейнджлингов охотно шли служить ей как наёмники..."

Муншэдоу затаила дыхание. Перед ней открывалась карта, размеченная символами ночных походов. Чёрные стрелы — окружение Кантерлота. Синие — линии разрыва снабжения. Метки битв.

А потом — она увидела его.

Скромный рисунок: пони в тяжёлых доспехах цвета полночного неба. Символ полумесяца на груди. Шлем, закрывающий лицо, лишь глаза — холодные и сосредоточенные. Без подписи. Без имени.

Но...

Где-то она его уже видела.

Этот символ. Этот изгиб нагрудника. Даже осанка — прямая, уверенная, резкая.

Где?..

"Армия Найтмер Мун, созданная из верных ей и воинственных пони, быстро завоевала север и восток страны. В течение полутора лет, в ходе непревзойденных манёвров, она уничтожала подкрепления Эквестрии, идущие со всех концов страны. В конце — безумный аликорн лично возглавила штурм столицы. Это сражение стало её погибелью. Современники сходятся во мнении, что исход для Найтмер Мун мог быть иным, если бы рядом был её капитан, присутствующий во всех прошлых сражениях, и который во многом и ответственен за разгром вспомогательных сил. Однако, согласно фрагментарным показаниям уцелевших пленников, между ними произошла ссора за два дня до последнего наступления, и он так и не явился на поле боя..."

Муншэдоу замерла.

"Короткая ссора"

"Не был рядом"

"Она погибла"

Вздохнув, Муншэдоу откинулась глубже в кресло, прижимая книгу к себе, как будто та могла укрыть её от мыслей.

Страница за страницей… Она пыталась сосредоточиться на выцветших строках, на боевых сводках, на старых названиях деревень, стёртых временем, но мысли разбегались. Всё чаще её взгляд возвращался к иллюстрациям. К изображениям той, кто стала Найтмер Мун.

На одной карикатурной миниатюре — тёмный отблеск шлема, тень распластанных крыльев, глаза буквально горят безумием.

И вдруг — удар, будто кто-то хлопнул изнутри по черепу.

Глаза.

Такие же, как у неё самой.

Нет. Нет, нет. Это всё — чушь. Совпадения.

Может, она и оказалась аликорном. Ну и что? Она не одна такая. Бывает. Не часто, но наверное бывает.

И всё же...

Что её может связывать с этим жутким, полубезумным альтер-эго её, судя по всему, биологической матери?

Слово «мать» в её голове прозвучало, как выстрел в глухой пещере.

Она замерла.

Луна ведь её ненавидит. Но она никогда, даже не задумывалась, за что?

Мозг отказывался дальше думать, отказывался складывать это в логическую цепь. Она уже хотела захлопнуть книгу, встать и уйти.

— …Простите… — раздалось откуда-то сбоку. — Я не сразу поняла, что вы здесь. Думала, это… — пауза, — принцесса Луна?

Муншэдоу обернулась. Старая библиотекарша в очках, стояла у полки, неловко потирая запястье.

— Я не принцесса Луна, — спокойно, почти бездумно отозвалась Муншэдоу. — Я просто читаю.

— Ах да… конечно. — Пони медленно подошла ближе, с опаской. — Простите, юная леди, а вы уверены, что… это можно читать?

Она указала на книгу.

Муншэдоу нахмурилась.

— Это же просто старая летопись. И... она лежала в открытой секции.

Библиотекарша вскинула брови. Помолчала. Потом сняла очки, как будто это помогло бы ей говорить яснее.

— Правда? — переспросила она. — Это... — она вытянула шею и быстро, неожиданно резво, выдернула у Муншэдоу книгу. — Это не должно было быть тут, похоже, положили по ошибке. Всё что там написано,— ложь и художественный вымысел.

— Эй! — Муншэдоу потянулась, обхватив корешок.

— Её тут не должно было быть, — заговорила пони быстро, будто испугалась собственных слов. — Принцесса Селестия давным-давно подписала указ. Сокрыть любую информацию о Луной пони.

— Этот указ, — Муншэдоу прищурилась, натягивая на себя книгу, — давно не имеет смысла. Найтмер Мун побеждена и не является ни для кого тайной. Значит, и скрывать нечего.

— Побеждена, да, — тихо прошептала та. — Но не забыта. Вся эта книга — ложь. Псевдоистория и чистая выдумка. Чья-то ужасная шутка.

— Ложь? — переспросила Муншэдоу. — Но там слишком много деталей...

— Всё выдумано, — перебила библиотекарша. — Не было никакой войны. Она напала на принцессу Селестию — одна, практически сразу после своего появления. И была ей изгнана. Всё остальное — чистый вымысел.

— Я не верю вам.

И тут — рывок.

Книга — между ними.

Две пары копыт, вцепившиеся в неё, старая и юная, с разной силой, но одинаковым упрямством. Переплёт треснул.

Хруст.

— Нет!! — выкрикнула Муншэдоу, когда разворот оторвался.

Схватив половину книги — с выдранным фрагментом карты, с последним портретом капитана — она, не думая, бросилась прочь. Сквозь зал, мимо служанки, что только вскрикнула ей в спину, сквозь тишину коридоров, сквозь окна, где вечер уже начал окрашивать небо в багрово-синий.

Она неслась, как будто её преследовали. Не видя ничего, кроме клочка бумаги в копытах.

Только когда небо потемнело окончательно, она поняла — больше тянуть нельзя.

Нужно вернуться в покои капитана, при любом раскладе, как минимум что бы было где спать.

Она толкнула дверь, стараясь не шуметь. Тусклый свет, расползающийся от одинокой лампы, выхватывал очертания комнаты и фигуру Грей Шторма, сидящего перед зеркалом.

Он листал книгу. Повязка на глазу, строгий профиль, взгляд, прикованный к страницам. Казался погружённым — настолько, что даже воздух в комнате был наполнен этой безучастной тишиной.

Её шаги скользнули вдоль стены. Он даже не взглянул на неё.

— Где ты была, что приходишь так поздно?

Голос спокойный. Нейтральный. Будто спрашивал не о ней — просто об отсутствии некоего объекта в поле зрения.

Она сглотнула.

— Была... занята. Делами.

Он кивнул. Не повернулся. Не поднял глаз.

— Понятно.

На столе, рядом с его копытом, валялись несколько осколков зеркала. Они отражали свет так, что казались каплями ртути. В одном она увидела своё искажённое лицо — вытянутое, испуганное.

— Послушай... — тихо начала она, сделав шаг ближе. — То, что было…

— Что? — хмыкнул он, перелистывая страницу. — Ты же ответила мне взаимностью. Или я ошибаюсь?

Она застыла.

— Ты... ты просто решил меня взять, и всё? Наверное уже всем рассказал как надругался надо мной. Отличная история для застолья!

Он наконец закрыл книгу.

Медленно. Бесшумно. Поднялся.

Подошёл к ней. Без резкости. Но с той тяжестью шага, которая приучает уступать дорогу.

Копыто коснулось её подбородка — грубее, чем нужно. Заставил поднять глаза.

— Никому я ничего не говорил. Да и зачем? Мне не нужно подтверждать свою состоятельность. Я не лгал тебе. Я сделал, что хотел. Ты не сопротивлялась. Всё было честно.

— А если я…

Он, не отводя взгляда, лишь откинулся назад:

— Тогда я возьму тебя в жёны.

Как будто сказал, что закроет ставни или распорядится подать чай.

— Это такая уж большая проблема?

Муншэдоу замерла. Потом — горький, треснутый смешок.

Шлёп

Он не отшатнулся. Даже не отвёл взгляда.

— Ты мерзавец. — Голос дрожал, но слова были чёткими. — Я не знаю, зачем ты так со мной, но однажды... ты ответишь. За это. За всё.

Он не выглядел особенно тронутым пощёчиной. Лишь тихо выдохнул, как будто ожидал чего-то подобного, и прежде чем она успела отвернуться, притянул её к себе и поцеловал. Его губы были тёплыми, настойчивыми.

— У каждого свои изъяны, — прошептал он, снова касаясь её рта.

Она разрыдалась, но не отстранилась. Только мотнула головой, будто пыталась прогнать это всё — воспоминания, вину, путаницу. А вместо этого нырнула в него, прижалась всем телом, сжимая его плечи, словно теряя опору под копытами.

— Всё будет хорошо, — шептал он ей в гриву. — Я люблю тебя... Я хочу, чтобы ты тоже меня любила.

Она, не сказав ни слова, стояла, опустив голову, позволяя себе быть ведомой. Что-то в его голосе было — не агрессия, не жалость, а уверенность, которой ей не хватало.

Он мягко повернул её и повёл вперёд, до ближайшего столика. Она сама, почти машинально, упёрлась передними копытами, грудью в край. Ткань платья натянулась на бёдрах. Он прошёл за спину, закинул её длинный тёмный хвост на бок.

— Я сожалею о прошлом разе, — сказал он, склонившись к её уху. — Тогда... я не сдержался. Но сейчас всё будет иначе.

Он положил грудь на её спину, вдохнул её запах. Его зубы нежно сомкнулись на холке. Она вздрогнула, будто снова вспомнила, как это чувствуется. Он обхватил её переднюю часть тела, копыта обвили рёбра, прижали к себе. Одно скользнуло вверх, забралось под шею, слегка зажав дыхание — не до боли, до напряжения. Она всхлипнула.

— Я не умею... я боюсь... — прошептала она, обернув голову, ища его взгляд.

— Мы пройдём это вместе, — выдохнул он. — Я помогу тебе.

Он держал её плотно, грудью прижавшись к её спине, ощущая, как её хрупкое тело вздрагивает в его копытах. Никаких слов — только глухой выдох в её гриву и короткое, будто машинальное, движение бёдер. Ритмичное, грубое, прямолинейное. Стол под ней поскрипывал, с каждым толчком едва слышно, но настойчиво, словно жаловался. Её бока касались холодного дерева, хвост сбивался в сторону, а платье съехало почти до пояса — небрежно, просто чтобы не мешалось.

Её стоны не были сладкими — прерывистые, почти животные, то сдавленные, то звенящие, то вовсе сменялись всхлипами. Она пыталась что-то сказать, но язык цеплялся за нёбо, и всё, что выходило — это несвязные обрывки.

Он не отвечал. Только рывок. Второй. Глубже. Сильнее. Он знал, где её предел, знал, как она реагирует. Его копыта скользнули по её рёбрам, затем — одно уверенно прижало шею к столешнице, не до удушья, но ровно настолько, чтобы она поняла, кто контролирует всё происходящее.

Её спина выгибалась, ноги дрожали. Он дышал тяжело, но ровно. И всё время оставался в ней — не прерываясь, не ослабляя натиска, как будто только так можно было донести до неё: она его.

Задние ноги то сгибались, то распрямлялись, теряя устойчивость. Она всхлипывала не от боли, а от перенасыщенности. Рог дрожал в воздухе, блестел каплями влаги, он впился в его основание губами, коснулся зубами.

— «Почему ты...» — начала она, задыхаясь, — «Так... со мной...»

Он не остановился. Вдохнул её запах, ощутил солёный пот на шее, сжал ягодицы и двинулся глубже. Дерево под ней застонало громче. Под грудью скапливался пот. Губы шептали что-то, бессвязное, в полголоса:

— «Не знаю как... быть с тобой иначе… кроме как... вот так…»

Она кивнула, не в силах говорить. Только выгнулась, сдавленный стон, всё тело натянулось дугой. Он усилил темп.

— «Слышишь?.. Я…» — Он сбился. — «Люблю тебя…»

Слова не прозвучали возвышенно. Они просто упали. И в тот момент, когда она вскрикнула, выгнувшись, извиваясь, он развернул её голову, поймал губами её рот, захватил, не давая отдышаться — и застыл, весь сжавшись внутри неё, всё тело дёрнулось, спина напряглась дугой, и дрожь прошла от бедра до шеи.

Долгий, ломкий миг.

Её тело осело на стол, дрожа. Он оставался в ней. Просто стоял, медленно выскальзывая, чувствуя, как дрожь по её телу постепенно затихает. Затем медленно опустил голову и поцеловал её в загривок. И не говоря ни слова, поднял её на копыта, легко, как тряпичную куклу. Её тело прилипло к нему влажным боком, голова прижалась к его груди — и осталась там, без сил. Он нёс её по комнате, через гулкий пол, мимо разбросанных вещей, как будто не замечал ничего, кроме её дыхания.

Положил её на кровать. Осторожно, аккуратно. Подложил под голову подушку. Смотрел. Минуту, две.

Она уже не могла держать глаза открытыми. Только что-то прошептала — невнятное, неразборчивое, как детский сонный лепет.

Он нагнулся, и в последний раз за вечер поцеловал её в лоб.