Сад идеологии

Глава 4

---

Костяной мусор. Нат левитировал обломки костей и прищурился через монокль, чтобы лучше рассмотреть их. Кость была исцарапана мелкими твердыми зубами. У троллей были зубы, причем из дерева, отличавшегося удивительной твердостью и плотностью. Ремесленники делали вещи из зубов троллей, и Нат находил эту практику довольно отвратительной, но не мог отрицать, что самовосстанавливающиеся твердые породы дерева и тому подобное имеют определенную привлекательность.

Некоторые зубы троллей были тверже стали, а их магия позволяла троллям прогрызать камень. Но, судя по всему, эти зубы были не такими уж страшными. Некоторые кости были расколоты, чтобы можно было извлечь костный мозг. Зубы, которые это сделали, были крошечными, совсем крошечными, они могли нанести неприятный укус, но не представляли особой опасности. Только некоторые кости были вскрыты — тонкие, более хрупкие кусочки и участки. Очевидно, это свидетельствовало о слабом укусе.

Осмотрев костный помет, Нат принялся исследовать почву, надеясь найти гранулы тролля, хотя и не знал, что именно искать. Крупные тролли оставляли после себя большие, заметные гранулы, которые делали почву удивительно плодородной. Отходы троллей содержали всевозможные питательные вещества и почвенные удобрения, которые благотворно влияли на любую экосистему, в которую попадали. Логично, что крошечные тролли, если он действительно имел дело с крошечными троллями, тоже будут оказывать благотворное влияние на окружающую среду.

Нат обнаружил, что его весьма беспокоит такое совместное поведение. Тролли размножались с помощью насилия, отрывая друг другу конечности и обмениваясь соком. Из отрубленных кусков троллей, пропитанных соком нескольких троллей, вырастали новые тролли, в которых потенциально могли быть лучшие стороны и черты каждого тролля, участвовавшего в обмене, а их могло быть несколько. Это было очень увлекательно, ведь сок тролля — любопытная жидкость, служащая и кровью, и репродуктивной жидкостью.

Кроме того, сок троллей был экстремально огнеопасен, а значит, имел множество практических применений.

Нат, хмурясь и морщась, переложил костный мусор в небольшой стеклянный контейнер. Его нужно было изучить, детально проанализировать, чтобы извлечь все возможные знания. Нат закрыл стеклянный контейнер и с помощью магии герметично запечатал его, чтобы образцы сохранились.

Повернув голову, Нат с запечатанным стеклянным контейнером переместился к своим вещам и спрятал его под блокнотом. Опустив взгляд вниз, он принялся изучать почву. Неважно, что он находил, лишь бы это было интересно. Немного костного мусора, отпечатки ног, мертвый мотылек с отсутствующим крылом, но ничего похожего на гранулы тролля, которые обычно представляли собой комки липкой черной грязи с вкраплениями.

Его послали сюда, чтобы выяснить, есть ли здесь что-то, заслуживающее дальнейшего изучения; так оно и было. Убедительных доказательств и так было более чем достаточно, и он был почти уверен, что сделанные им фотографии окажутся удачными. Если бы он захотел, то смог бы выдернуть из земли образец и получить множество фотодоказательств. Образцы были хороши, но на самом деле все, что ему было нужно, — это убедительное “да” или окончательное “нет”.

Так почему же он медлил?

А он медлил.

Строго говоря, он мог уйти сегодня и быть довольным хорошо выполненной работой.

Стоило ли здешнее странное явление затрат на команду, чтобы провести исследование?

Да, да, стоило.

Раз уж он получил ответ, то что он здесь делает?

Тролли были очаровательны, и он любил их.

Нет, это было не совсем так.

Это было не настолько правдивое утверждение, как ему хотелось бы.

А как насчет предубеждений? Эта тема не давала ему покоя. Не были ли его догадки предвзятыми предположениями, сдобренными порцией подтверждения предвзятости? Не имея почти никаких данных, он подозревал, что это тролли. Да, здесь была большая доля предвзятости. Блау Виола Соланум, безусловно, подтвердила многие его предубеждения относительно сельских эквестрийцев, а вот ее муж, Гикори, — не очень. На самом деле Гикори не поддавался стереотипам, из которых складываются предубеждения. Или, может, все было наоборот, и предубеждения были составными частями стереотипов, он так и не смог определить.

Это было что-то вроде загадки про курицу или яйцо, но простым ответом здесь должна была быть курица; в конце концов, когда эта идиома была в ходу, когда в последний раз кто-нибудь из пони говорил: “Что появилось первым, яйцо или курица?” Если поменять их местами, то получится нелепость, поэтому самым простым и прямым ответом будет — курица, хотя бы для того, чтобы показаться здравомыслящим, разумным, рациональным существом.

Что само по себе являлось формой предвзятости.

Задумавшись, Нат сделал паузу, чтобы разобраться в своих мыслях.

— Естественный отбор, — сказал он себе, почти бормоча. — Выживает сильнейший. Только самые лучшие предубеждения выживают в первобытных джунглях когнитивной рациональности. Альфа-предубеждения. Высшие предубеждения. Некоторые из них господствовали на протяжении веков. Единороги — снобы. Пегасы — грубияны. Земные пони — тупицы. Эти предубеждения каким-то образом выживают, потому что мы считаем их правдой, они самоочевидны… как знает любой пони, который видел пегаса, демонстрирующего своё оперение в птичьей купальне.

Предвзятость, оставленная без контроля, — это сорняки, которые уничтожают сад идеологии. Прекрасная вера может превратиться в губительную для души религию, если садовники станут небрежными и неаккуратными. В том, что земные пони были самыми лучшими садовниками, была определенная ирония, но в этом поселении земных пони сад был заросшим сорняками.

Мало того, он был потенциально заражен троллями, выдававшими себя за безобидные овощи.

— Естественный отбор, — снова пробормотал он. — Говорят, что Кантерлот — город, основанный на естественном отборе. Лучшие и самые яркие поднялись на вершину. Они занимают свой возвышенный город, и я не уверен, что Кантерлот менее застойный, чем это место. — Опустив голову, он на мгновение пожевал губу: ему совсем не нравились его мысли, но, подобно нежелательным мухам, он не мог от них избавиться.

Разве не для этого он покинул дом? Чтобы жить по собственному разумению? Если бы то, что говорили, было правдой, если бы единороги Кантерлота были самыми лучшими и яркими из всех, кого мог предложить мир, то ему не составило бы труда подняться на вершину. И все же он стоял в каком-то забытом аликорнами сельском захолустье, бедный и рассуждал сам с собой о достоинствах естественного отбора.

Как пресный хлеб, он почти не поднимался.

Он выживал исключительно за счет случайных подработок.

Спустившись с заоблачных высот Кантерлота, он обнаружил мир, который совсем не походил на тот, который он ожидал увидеть, на мир, о котором он узнал в школе. Выбравшись из своей естественной экосистемы, Нат обнаружил, что мир устроен не как он хотел. Шансы на выживание были явно не в его пользу. Жизнь в качестве простолюдина стала для него чем-то вроде открытия, образования. Как это называли крестьяне? Школа тяжелых испытаний?

То, что он вообще выжил, объясняется его благородным воспитанием, которое дало ему все преимущества. Образование, недоступное обычному простолюдину. Обширная оружейная и боевая подготовка в Школе Принцессы Селестии для Несоразмерных Ответчиков. Хорошие Манеры Делают Пони, — гласил старый школьный девиз, выведенный плавными буквами.

Нат был пони, созданным из предубеждений, и, пытаясь избавиться от них, он поставил под угрозу само свое существование. Распутав все нити предубеждений, Нат подозревал, что от них ничего не останется — только пони-образный контейнер, предназначенный для хранения предубеждений. Уход из дома был похож на распутывание тонкого твидового жилета, и теперь, когда все его убранство исчезло, он был обнажен.

И вот теперь, обнаженный, он стоял на далекой сельской ферме, далеко-далеко от цивилизации, и бормотал про себя.

Разве он не был вершиной того, что мог предложить Кантерлот?

— Мистер Нат, вы в порядке?

Он узнал голос Татер Блоссом. Она звучала расстроенной, и он определенно не хотел, чтобы она видела его в таком состоянии. Его манера поведения сразу же изменилась, он вернул себе накрахмаленную осанку и быстро привел себя в порядок. Обернувшись, он увидел ее, и она плакала. Это было так очевидно, что она плакала, что он удивился, почему она ничего не сделала, чтобы скрыть это. Молодые кобылы тщательно следили за своей внешностью; сопливые носы и красные глаза носили наедине, но никогда не появлялись с ними на публике.

— Мисс Блоссом, то же самое можно спросить и у вас.

— Ты так смешно говоришь, — сказала она.

Для слуха Ната это прозвучало так, словно она сказала — “горишь”, что почему-то показалось ему очень милым. Все в ней вызывало умиление. И окрас, и прямая грива, и нахальная, грубоватая манера поведения. Она была вся в траве, ветках и листьях. На спине и боках виднелись яркие зеленые пятна.

— Я оставил тебе завтрак, — сказал он.

— Это очень мило с твоей стороны. — Она почти улыбнулась. — Мистер Нат, не поймите меня неправильно, но, похоже, вы нуждаетесь в завтраке больше, чем я. Я уверена, что мои ноги толще, чем твоя шея.

Не успел он подумать о том, что говорит, как проговорился:

— Я выживаю на крендельках и пинтах пива из паба. После оплаты университета у меня очень мало карманных денег.

— Я никогда не нуждалась в еде, — сказала Татер Блоссом, ее круглое, пухлое лицо стало задумчивым. — Из всех вещей, которые мама мне устраивала, оставить меня голодной — не одна из них. Я думала о том, за что я должна быть благодарна, как Пинки Пай. Это есть в ее книге. Она называет ее — “Подсчет причин для улыбки”.

— Эта книга явно много для тебя значит.

— Без этого я бы уже сошла с ума. У мамы есть ее Пути Всемогущей Селестии, а у меня, как я считаю, есть моя Пинки Пай. Я не могу в этом разобраться, но мне кажется, что в этом есть какой-то смысл.

— Воистину.

— Ну вы и сказанули, мистер Нат.

— Я стремлюсь к красноречию.

Татер Блоссом сделала шаг ближе и вышла из тени колодца. Затем, залитая солнечным светом, она остановилась:

— Я слышала, как мама и две мои сестры говорили о тебе. Мама считает, что тебе должны нравиться другие жеребцы, а может, и жеребята, раз уж мне удалось продержаться всю ночь не тронутой. Мама говорит, что я слишком красива, чтобы оставаться одна, а я не знаю, как к этому относиться. Она назвала тебя фруктом, а моя сестра — ореховым фруктовым кексом. Потом они все трое смеялись.

— Вот как? — Сам того не осознавая, он приподнял бровь и принял довольно драматическую позу. — Она ошибается, знаете ли. Мне нравятся зонтики.

— Вот видишь, я так и думала, что ты это скажешь. — На ее мордочке расплылась широкая зубастая улыбка, а в красные глаза вернулось немного хорошего настроения.

Хотя он и не говорил этого, ему показалось удивительным, что Татер Блоссом смогла так подкрасться к матери и сестрам. Она была хитрой, юная мисс Блоссом, и это было не так уж плохо. Там, где другие видели проблемы, Нат видел потенциал. Он стоял и смотрел, не заботясь об этом, любуясь мисс Блоссом, которая не была ни кобылкой, ни кобылой. Она застряла в этом непонятном пространстве между ними. Слишком взрослая, чтобы быть жеребенком, но слишком юная, чтобы быть взрослой.

Но, тем не менее, ожидалось, что она станет взрослой.

— Пинки Пай пишет в своей книге, что ее жизнь полностью изменилась, когда в Понивилле появилась эта чудная напыщенная единорожка. Она говорила не так, как они, вела себя не так, как они, и не совсем подходила к жителям Понивилля. Она приехала из Кантерлота, и Пинки поняла, что жизнь уже никогда не будет прежней. — Татер Блоссом ударила копытом по земле и немного покачалась на месте. — Ты, ты — единорог, который пришел во Вдовий Лес, и все не может вернуться к прежнему.

Нат почувствовал, что его переполняют эмоции, хотя внешне это никак не проявлялось. Он сглотнул, обрел голос и сказал:

— Спасибо вам, юная мисс. Это, пожалуй, самое лестное, что когда-либо было сказано обо мне.

— Мистер Нат, то, как вы говорите…

— Что такого в том, как я говорю? — спросил он.

— Я хочу говорить, как ты, — без колебаний ответила она. Ее глаза сузились, расширились, сузились еще раз, снова расширились, а затем ее голова наклонилась влево. — Мне надоело говорить как деревенщина. И не надо говорить мне, что я не такая. Я не тупая. Может, я и деревенщина, но не тупая. Я знаю, что пони думают о провинциалах. Я знаю, что моя мама говорит о провинциалах, и о чурбанах, и о мужланах, и обо всех остальных, и эта кобыла настолько тупа, что говорит всю эту чушь, ни разу не подумав о том, что она сама провинциалка. Все плохое, что она говорит о провинциалах, относится и ко мне. К ней. К нам. Все эти разговоры о деревенщинах, женящяхся на своих кузинах.

Нат постарался не дрогнуть лицом. Женитьба на кузине была обычным делом в его семье. Стандартом. Это была устоявшаяся норма. И все же, действительно, существовали некоторые предубеждения и стереотипы относительно браков между кузенами, и он узнал о них только после того, как покинул дом. Всю свою жизнь он был полностью огражден от этих взглядов, и, узнав, что некоторые пони считают брак между двоюродными братьями и сестрами недопустимым, он был шокирован.

Это было нечто такое, что несколько нарушило его мировоззрение.

Представляем вам, леди и джентльмены: благородные деревенщины Кантерлота!

---

Последнее, что было сказано:

— Мама не положила в чай ни сахара, ни сливок, и ее нужно отшлепать по ее глупой голове. — Затем наступила тишина. Татер Блоссом с удовольствием съела свой завтрак, устроилась поудобнее, а затем принялась читать записи Ната. Ему пришло в голову, что она хочет читать, а не завтракать, и он поразился тому, как бережно она относится к книгам.

Это была пони, которая любила книги.

Пока она молча читала, Нат внутренне рассуждал о том, не поймать ли живой экземпляр для изучения. Внимательного изучения. У него были свои выводы, более или менее. Эти существа требовали дальнейшего изучения полноценной полевой группой. Конечно, прибытие такой команды могло бы создать реальные проблемы для пони Вдовьего Леса, или, возможно, Нат вообразил себе проблемы, которых не существует. Может быть, в город прибудет команда ученых, и все будет хорошо. Нормально. А может, его собственная предвзятость заставляла его верить, что может возникнуть напряженность и проявиться проблемы.

Нат знал, что сейчас середина утра, потому что проверил свои часы — часы, которые никогда не нужно было заводить. Диковинная вещь, они работали от кристалла и показывали идеальное время благодаря тому, что этот кристалл с точностью часового механизма испускал всплески тауматургической энергии. Диковинный предмет, служивший обыденной цели. Он проверял их снова и снова, и каждый раз, открывая их, смотрел на родителей, которые ждали его внутри.

— Мистер Нат, что это у вас с Галлопагосскими островами?

Он был совершенно не готов к этому вопросу, его мысли были заняты другим. Не в силах сразу ответить, он сел, встал, снова сел и подумал, не проверить ли часы, потому что ему нужно было заручиться поддержкой родителей. Как он мог объясниться? С чего ему начать? Это был не простой вопрос, но, пожалуй, именно вопрос.

— Никто там не был, — сказал он наконец. — Никто не может туда попасть. Магия слишком сильна. Галлопагосские острова на самом деле находятся не в море, а в небе. Огромные массивы земли парят в воздухе, и никто не знает, почему. Вода течет и вверх, и в стороны, и вниз, и ничто там не имеет смысла. Вы, наверное, спросите: если никто там не был, откуда это известно?

— Я отвечу вам: пони бывали поблизости. Странные явления наблюдались на расстоянии. Магия мутирует и изменяет виды, которые можно встретить в этой местности, и эволюция происходит быстро. Некоторые виды никогда не смогут покинуть эту область, они зависят от высокомагической среды, чтобы выжить, но некоторые виды все же покидают ее. Мы получаем морских чудовищ и летающих существ, и по мере того как они удаляются, они меняются, как меняется фоновое магическое излучение. Там так много всего, что только и ждет, чтобы его изучили.

— Но если ты не можешь туда отправиться, как ты туда отправишься? — спросила она.

— Ядовитая шутка, — ответил он. — Существует чай, заваренный из ядовитой шутки, который может помочь пони перенести опасное магическое излучение. Я уверен, что этот чай можно превратить в лекарство, — он поднял копыто, продолжая, — … лекарство в концентрированном виде. Я уверен, что эквестрийская изобретательность позволит мне посетить острова. Нужно только найти способ. Его губы на мгновение сжались, и он покачал головой. — Возможно, изобретательность зебр. Где-то есть средство. Способ. Но я хочу исследовать те острова, где не ступала нога моего вида. Я хочу изучать существ, как они меняются и эволюционируют. Я хочу увидеть, как жизнь приспособилась к островам, к магии и к совершенно уникальной среде летающих островов, не подчиняющихся гравитации. У них есть секреты, и я хочу их узнать.

Татер Блоссом начала что-то говорить, она глубоко вдохнула, ее рот приоткрылся, чтобы показать оранжевый язык, а в глазах блеснуло понимание. Но слова не шли. Через некоторое время ее рот закрылся, а губы сложились в плотно сжатую тонкую линию задумчивой сосредоточенности.

Когда же она наконец нашла слова, то их смысл оказался весьма глубоким.

— Мистер Нат, если вы пойдете туда, что если вы эволюционируете? Что, если ядовитая шутка не защитит вас? Что если вы… что если вы перестанете быть пони и станете кем-то другим? Если животные меняются в одночасье, то что насчет вас? Что станет с вами? Разве мысль о том, чтобы стать кем-то другим, не беспокоит тебя? Не пугает?

То, что он сказал в ответ, было не менее глубоким.

— Я почти уверен, что одна только подготовка к путешествию изменит меня как пони. Придется приспосабливаться. Возможно, мне придется изменить свою форму с помощью алхимии или других средств. Пони, который отправится на Галлопагосы, не будет тем пони, который сейчас обсуждает с вами эту тему. А что касается пони, который вернется домой… кто сказал, что я вернусь? Я не знаю будущего. Такие радикальные изменения вполне могут сделать невозможным мое возвращение домой. Я знаю, где мне нужно быть, но у меня нет видения будущего, которое наступит после.

— Всемогущая Селестия, ты должен быть смелым, Нат. Моя мама, сколько бы она ни говорила о непоколебимой вере во Всемогущую, никогда не говорила ничего с такой убежденностью, как ты. Мне нужна такая вера. Моя вера кажется пустышкой.

На это Нат не знал, что ответить. Вера? Он не замечал ее. А раз не замечал… нет, он отказывался думать о слепой вере. Это была вовсе не вера, а что-то другое. Что именно? Явно не вера. Во что он вообще верил? Он верил в путешествие. В то, чтобы добраться отсюда до места. Он был пони науки. Возможно, безумной науки, о которой говорят тихим шепотом, но тем не менее науки. Он не был уверен, что вера и наука могут существовать в одном пони. Одна была рациональной, а другая — ну, назвать ее иррациональной было бы грубовато. Холодная рациональность и логика его устраивали, а вера… она не была ни тем, ни другим.

— Как ты это делаешь, Нат?

Прежде чем он успел спросить, что она имеет в виду, она продолжила:

— Как ты планируешь совершить невозможное? Как пони может планировать такие вещи? Ты выглядишь таким уверенным в себе, таким спокойным. Как будто в этом нет ничего страшного. Ты когда-нибудь прислушивался к себе, Нат? Ты говоришь о том, чтобы отправиться в путь и сделать то-то и то-то, говоришь о том, что можешь умереть, и говоришь все это так, будто ничего страшного не происходит. Как ты можешь быть таким? Я сама себе такого желаю.

Нат, нахмурившись, снял монокль и сунул его в карман своего твидового жилета. Нужно было что-то сказать, он чувствовал себя обязанным объясниться, но как? Какие слова помогут ему? Как он мог объяснить, что всю жизнь ему твердили, что все возможно, пони, которой твердили, что каждая ее идея, каждое ее желание, каждая ее мечта ошибочны? Нет, говорить ей об этом было неправильно, это нужно было показать… но у него не было средств.

Потерпев поражение, он почувствовал, как его сердце опускается в глубины кишок.

Завтра он покинет это место, вернется в Ванхувер и сообщит о своих выводах. Жизнь продолжалась бы. Обучение продолжится. Как только он сможет попасть в приличный, нормальный паб, он сделает все возможное, чтобы забыть это место. Он чувствовал себя глупцом, надеясь заразить наукой мысли юной мисс Блоссом. Своим поступком он нарушал ее жизнь. Внезапно почувствовав неуверенность в себе, он ощутил, как его уверенность в себе, обтянутая твидом, слегка помялась.

Говорят, твидовая уверенность была намного сильнее железной, и чувствовать, как она вдруг помялась, было довольно неприятно. Его юная спутница заслуживала лучшего, но лучшего не было. Многие пони заслуживали лучшего, и он убедился в этом вскоре после того, как покинул Кантерлот. Там, в Кантерлоте, над облаками, он был пони со всеми преимуществами. Здесь, внизу, он был слишком худым бродягой, который избегал состояния крысятничества благодаря сочетанию магии и смекалки.

У нее были веснушки.

Нат заметил их впервые, и это было почти невыносимо.

Легкая пылинка веснушек виднелась на сильных углах ее челюсти, чуть ниже того места, где щеки переходили в приятную пухлость. В мире слишком мало веснушек, решил Нат. Видеть ее улыбку… он оказался в странном месте, где не было ни оптимизма, ни пессимизма. Это… это была именно та причина, по которой он избегал чувств. Этих внезапных приступов иррациональности. Такие моменты, как этот, можно было обойти, если держать свои эмоции под контролем.

— Соберитесь с духом, мисс Блоссом, ведь мы собираемся поймать живой экземпляр.

---

Вооружившись стильным зонтиком по имени Сьюзан, Нат вновь обрел уверенность в себе. Ее тяжесть придавала ему столь необходимую уверенность, и мир становился более разумным, когда он держал ее. От ее красивой ручки из твердого дерева до сверкающей стали и латуни, до изящного платья, сшитого из шелка драконьего мотылька, которое он тщательно смазывал маслом. Полог Сьюзен был шедевром минотавреанской магии стежков, благодаря чему он был самовосстанавливающимся. Полог покрывала тонкая цепная сетка; ему говорили, что вначале это была обычная цепь, которая затем сжалась и превратилась в тонкий панцирь из высокопрочной стали. На эту сетку также были наложены чары — магические швы, выполненные тонкой стальной нитью.

Морковь немного переместилась. Они были армией, морковь, быстро двигались, имея преимущество в численности. Что касается капусты, то она была примерно там же, где он видел ее вчера, хотя и не в виде аккуратных, упорядоченных рядов, которые пони предпочитают сажать. Из всех огородных троллей капуста была самой агрессивной, хотя картофель, пожалуй, самым странным.

Картофель был настоящим картофельным растением, и во время ночных наблюдений Нат видел, как они охотятся. Несколько клубней, соединенных общим двигателем фотосинтеза. Как бы они ни были связаны, для координации их движения требовался определенный уровень сотрудничества. Это было похоже на то, как если бы два пони были связаны по ногам и должны были работать вместе, чтобы бежать вместе наперегонки.

— В этих картофельных цветах есть что-то особенное.

— Забавно, но в цветении картофеля^[1] вообще есть что-то особенное…

— Эй, мистер, это некрасиво!

— Что ты находишь необычным?

— Что-то не так. Пока не знаю, что именно.

Когда до необычной картошки оставалось около метра, Нат приостановился. Прищурившись через монокль, он рассмотрел цветки картофеля. Он мало что знал о картофельных растениях, но, к счастью, рядом с ним был эксперт. Терпеливо ожидая, пока она скажет что-нибудь, что могло бы прояснить, что именно показалось ей странным.

— Итак, цветы картофеля, когда картофель вырастает, они превращаются в маленькие плоды. Зеленые штуки, похожие на помидоры. Эти цветы картофеля выглядят странно. Не знаю, почему я не замечала этого раньше. Не знаю, что это, но у меня такое чувство тревоги, как будто за мной наблюдают.

— Картофельные глазки^[2] устремлены на тебя…

— Мистер Нат, если вы еще хоть раз неудачно пошутите, вы отправитесь в колодец.

— Хищные животные знают, когда за ними наблюдают. Доверяйте своим чувствам, мисс Блоссом.

— Да… за нами наблюдают. Эти цветы картофеля — глаза. Если долго смотреть, можно увидеть, как они моргают. Смотри!

Не шевелясь, Нат ждал. Он умел ждать. Ждать — это то, чем занимаются натуралисты. Много ждать, долгие периоды сильной скуки, перемежающиеся иррационально буйными моментами бега наперегонки. Захватывающе. И тут он увидел это: лепестки как-то странно зашевелились, и цветок картофеля — замигал. Татер Блоссом, кобылка, а не растение, торжествующе цокнула языком.

И снова он увидел — моргание.

Очаровательно.

Надземные глаза, которые следят за тем, что происходит, пока они находятся под землей. Какая адаптация. У этого картофеля действительно были глаза. Общая стая картофеля — не путать с кучей картофеля — следила за общим двигателем фотосинтеза. Его профессорам было бы трудно в это поверить. Как функционировали глаза? Был ли у них центральный мозг? Как обрабатывается визуальная информация?

Оглядевшись по сторонам, он поискал, что можно бросить, и заметил высушенный на солнце стебель чего-то, который он поднял телекинезом. Выставив вперед монокль, он тщательно прицелился и бросил то, что поднял с земли. Глаза картофельного растения сфокусировались на стебле, растение зашевелилось, и несколько зеленых побегов поднялись вверх, чтобы выхватить стебель из воздуха. Пойманный стебель потащили вниз, к основанию растения, где его утащили под землю.

— Мисс Блоссом, — прошептал он своей спутнице, хотя причина его шепота была неизвестна. Они имели дело с картофелем, а не с кукурузой. — Это очень увлекательно. Готов поспорить, что жуков и тому подобных можно хватать прямо из воздуха, а может, и птиц. Острота зрения для такого действия потребует значительных мозговых усилий. Расстояние, движение, способность отслеживать цель в движении. Это действительно очень необычно.

— Я только что наблюдала за тем, как какие-то картофелины что-то хватают. — Она покачала головой, потом еще сильнее. — Это будет сниться мне потом. Картофельные щупальца.

— Итак, морковь охотится стаями, капуста — одиночные хищники, а картофель — хищники, которые прячутся в засаде и наблюдают. Кого из них мы должны выкопать, мисс Блоссом?

— Если мы не причиним им вреда, то мне все равно, кого именно. Может быть, капусту. Все они плюются, так что надо быть начеку.

— Да, хотя у каждого из них есть специализация, у них, похоже, есть несколько общих характеристик, — ответил он.

— Многовато слов для простого “да”.

— Действительно, слов в избытке. Простите мою многословность, я страдаю от периодических приступов логореи.

— Что такое логорея — нет, подождите, не говорите мне, это как диарея рта?

— Вы обладаете острым и весьма примечательным интеллектом, мисс Блоссом.

— Спасибо. Наверное. Мы должны поймать капусту.

---

Выставив вперед зонтик, Нат выкорчевал капусту, а затем сотворил простое заклинание барьера, которое, как он надеялся, выдержит. Заглянув за край Сьюзен, он разглядел шипящее, плюющееся, бьющееся вегетаблоидное существо, которое он только что выдернул из земли. У капусты был длинный корень, который и являлся телом. Нат насчитал три ноги, две руки и ровно один циклопический глаз.

Во рту виднелись твердые деревянные зубы, и вульгарная тварь постоянно плевалась. На конце каждой руки виднелись крошечные придатки, похожие на кисти: на правой руке было два когтя, на левой — три. Земля осыпалась и отваливалась от корнеподобного тела, пока не-капуста билась, пытаясь освободиться.

Если не считать капустной формы, она очень походила на тролля. Деревянные зубы выдавали его, как и несимметричное тело. Лишние конечности были не редкостью. Иногда тролль получал серьезную травму, и при регенерации у него образовывались дополнительные конечности. Возможно, эта капуста потеряла ногу из-за кролика или чего-то еще, и у нее выросли две ноги, чтобы можно было заменить утраченную.

— Она сердится.

— Мисс Блоссом, вы бы тоже разозлились, если бы я вдруг выкорчевал вас.

— Думаю, оно знает, что я люблю капустный салат.

— О, без сомнения. — Он усмехнулся ради усмешки, а затем развернулся, чтобы отправиться обратно в свой лагерь и сделать снимки. — Следите за неприятностями, мисс Блоссом, наши действия могут иметь последствия. Надеюсь, мы их не разозлим.

---

К первому стеклянному контейнеру присоединился второй, и Нат был весьма горд своей коллекцией слизи, блестящей, сверкающей и переливающейся. При наличии единственного циклопического глаза капустный тролль прекрасно целился, хотя и с довольно близкого расстояния. Теперь он держал его наперевес и ждал, пока его ассистентка расположится за камерой. Конечно, ему не нужно было, чтобы она делала снимки: он был единорогом, и это было бы достаточно легко сделать самому, но ему нравилось, что она счастлива.

— Скажи — сыр, — обратился он к капусте-троллю, который неприятно зарычал в ответ.

После того как его помощница сделала снимок, он сказал ей:

— Вы только что сделали первую крупную и, надеюсь, подробную фотографию нового вида. Поздравляю, мисс Блоссом. Это прекрасное достижение.

Татер Блоссом покраснела, а затем встала за камерой, шаркая копытами. Она улыбнулась, смутилась еще больше, покраснела еще сильнее, а потом, ухмыляясь от уха до уха, опустила глаза в землю и сказала:

— Вот жеж блин.

— Еще одну, пожалуйста, на этот раз мы запечатлеем его зад, — сказал он, поворачивая капусту-тролля так, чтобы его зад был обращен к камере.

Все еще смущаясь, с румяным лицом, Татер Блоссом сделала еще одну фотографию.